Адский Портной
Голод
Первый симптом симбиоза – отторжение привычной пищи. Второй – принятие новой. Третий – точка невозврата.
– Д-р Арлен.
Слабое, выцветшее утро пробивалось сквозь запыленное слуховое окно, разбитое еще во время первых беспорядков, когда Спрингвейл только захлопнули в стальной кулак Карантина. Лучи света, густые, как бульон, резали темноту чердака, выхватывая из мрака мириады танцующих пылинок. Они кружились в немом балете, медленно оседая на груды хлама, на рваные учебники по анатомии, на пустые банки из-под консервов.
Он лежал на матрасе, сброшенном сюда неизвестно кем и когда, и смотрел, как этот тихий, бесполезный танец разворачивается под потолком. Его легкие, верные свои предатели, с трудом втягивали спертый, пыльный воздух, отвечая на каждый вдох тихим, скрипучим посвистыванием. Астма. Его старый, надоедливый друг. Сегодня она чувствовала себя тише, приглушеннее, будто придавленная чем-то тяжелым и холодным, что поселилось глубоко внутри.
Клиника. Яркий, режущий свет люминесцентных ламп. Запах спирта, перебиваемый чем-то сладковатым и гнилым. Доктор Арлен. Его белый халат. Его глаза – сначала усталые, добрые, а потом… пустые, черные. Костяной серп, взметнувшийся в воздухе. Неестественный хруст. И боль. Белая, абсолютная боль. А потом… тьма. Черные, как деготь, нити, рвущиеся из него самого, из культи, изо рта. Чужой голос, скрежещущий в костях. «Рвано. Соединять.»
Рейн зажмурился, вжимаясь в колючую поверхность матраса. Он сжал кулаки, чувствуя под пальцами грубую, влажную ткань старого армейского одеяла – еще один подарок Дока.
– Кошмар, – прошептал он хрипло, и его голос, сорванный, чуждый, гулко отозвался в пустоте чердака. – Просто кошмар. Страшный, мучительный, но… кошмар. Ты выжил. Ты дома…
«Домом» это место можно было назвать с чудовищной натяжкой. Заброшенная бакалейная лавка «У старика Элдера» на самой окраине Спрингвейла, в районе, который уже давно забыли и патрули Санитаров, и картографы Энклава. Двухэтажное кривое здание, пропитанное запахом тлена и отчаяния. А над ним – этот чердак. Маленькая, заваленная хламом конура, своего рода потайная комната, известная лишь одному человеку. Доктору Арлену. Именно он привел сюда Рейна полгода назад, когда у мальчика начались особенно сильные приступы, а по городу уже вовсю рыскали патрули, отлавливая «потенциально зараженных» для «профилактических осмотров».
Доктор Арлен… Мысль о нем кольнула острее иглы. Рейн сглотнул ком, заставив себя отвести взгляд от глубокой тени в углу, где на мгновение ему померещился знакомый силуэт в белом халате. Док пропал. Сгинул в том хаосе, что сам же и вызвал. А Рейн… Рейн выжил. Чудом. Каким-то непостижимым, ужасным чудом.
Его правая нога, та самая… Он не решался на нее посмотреть, закутанную в грязные, потемневшие от чего-то бинты под штаниной. Она болела. Не так, как болит свежая рана – остро, ярко, с надеждой на заживление. Нет. Это была тупая, ноющая, глубокая боль, исходящая из самого центра кости. Как будто что-то внутри гнило, разъедая плоть изнутри, но было запечатано, законсервировано. Странное ощущение. Он помнил вспышку агонии, белизну, отсеченную конечность… а потом – черные нити, сшивающие его обратно. Слишком быстро. Слишком… прочно.
Он заставил себя подняться. Мир поплыл перед глазами, в висках застучало. В горле стоял ком – то ли от пыли, то ли от непролитых слез, то ли от чего-то другого, более гнетущего. Он нашел свои скудные запасы, заботливо припрятанные в треснувшем ящике из-под инструментов: две банки тушенки с почти стершейся маркировкой, которые Доктор принес еще до ужесточения Карантина, и полбутылки теплой, отдающей пластиком воды.
Разжег крошечную газовую горелку – драгоценность, найденную на свалке. Синий огонек жалобно заплясал, освещая его бледное, осунувшееся лицо с темными кругами под глазами. Он разогрел тушенку. Запах мяса и жира, обычно вызывавший у него волчий аппетит, на этот раз показался тошнотворным, отталкивающим. Его желудок, словно дикий зверь, сжался в комок от одной мысли о еде. Но надо было есть. Силы покидали его.
Он заставил себя проглотить ложку. Потом еще одну. Комки жилистой, безвкусной массы с трудом проходили в горло. И тогда его тело взбунтовалось. Желудок скрутило резким, болезненным спазмом. Рейн едва успел отползти в сторону и наклониться над ржавым ведром с прохудившимся дном, прежде чем его вырвало. Спазмы шли одна за другой, выворачивая наизнанку. Желчь, кусочки непереваренного мяса, слизь. Он ждал, зажмурившись, страшась увидеть в полумраке что-то красное. Или черное. Но нет. Только обычные, жалкие отходы его больного тела.