Навья ночь. Нить, плетённая судьбой
Пролог
919 год, Ярград
Ночной ветер ворвался через приоткрытые ставни, обдав плечи Весты ледяным касанием и приносящий с собой влажный запах ещё не остывшей за день земли и свежей травы. Свинцовые тучи медленно растеклись по небосводу, скрыв мерцание небесных светил и нависнув тяжелой пеленой, предвещающей проливной дождь. Тяжёлые дубовые стены терема едва пошатнулись от грохота грозового ветра. В горнице стоял смолистый аромат старых дубовых балок, а три углиника, подвешенные к матице тяжёлыми цепями, излучали мягкое, тёплое сияние, просачивающееся сквозь резные металлические стенки и отбрасывающее при едва заметном дуновении ветра на полу замысловатые завитки виноградных лоз. В дальнем углу комнаты стояла тяжёлая кровать с массивными ножками, щедро украшенными резными змеями, чьи чешуйчатые тела сплетались в причудливый узор. Боковые стенки и высокое изголовье поднимались почти до свода. Грамоздкий полог из некрашеной плотной шерсти был откинут в сторону. Под ним виднелась лоснящаяся медвежья шкура. На шкуре дремал князь: светловолосый, с густыми локонами чуть ниже плеч, отливавшими в полумраке золотом. Благородная борода, подчёркнутая редкими нитями седины. Широкий лоб, плавно переходящий в чётко очерченные скулы. Под распахнутой рубахой выступал округлый живот, слегка приподнимающий грудную клетку в ритме спокойного сна. Тонкая подпоясанная нить впивалась в мягкие бока князя, стягивая живот, раздутый бесконечными пирами и медовухой.
Княгиня босыми ногами ступала по прохладному деревянному полу в сторону небольшого столика, на котором тлела свечка, стараясь не шуметь, но предательский скрип досок грозился разбудить Святомира. Веста сцепила пальцы вокруг ножки стула, сглотнула сухую слюну и перевела взгляд на полотно, расшитое золотыми рунами.
Она жила, как и полагалось потомкам древнего рода, с почтением к предкам и верой в добрые знамения. Но шли уже пятые лета с тех пор, как она обвенчалась с князем, а в их доме всё так же не скрипела колыбель, не слышался детский плач. У князя всё ещё не было наследника. И всё это заставляло сердце княгини болеть, словно от укола иглы морённой ели. Надежда ещё теплилась в груди, но с каждым годом её жар слабел, уступая место страху, что рос, как бурьян в заброшенном поле. Тонкий, чистый язычок пламени дрожал перед глиняной чашей, наполненной свежим молоком. Веста медленно протянула руку к льняному мешочку, достала три колоска недавно скошенной пшеницы и, склонив голову, начала тихо приговаривать древние слова:
– Матушка Лада… Великая Мать-Сыра Земля… – Веста аккуратно опустила ладони в грубую глиняную чашу, наполненную свежим молоком. Прохладная жидкость обволокла её пальцы, и она медленно вынула руки, изящно поднеся их к мерцающему свечному пламени. – Услышь рабу твою, княгиню Весту. Ты, Жизнь дарующая… благослови кровь мою… дитём… – Слегка обмакнув кончики в молоке, княгиня взяла в руки крошащиеся колосья пшеницы и мягко растёрла их между пальцами. Под пальцами колосья рассыпались на мелкие золотые крупицы, которые осыпались вокруг свечки.
Она закрыла глаза, но мысли, как стая испуганных птиц, метались в её голове.
– Веста, ты всерьёз полагаешь, что боги снизойдут до того, чтобы даровать тебе дитя? Молить Ладу о ребёнке – пустая, ничтожная надежда, – холодно произнёс князь, скрестив руки на груди. – Если не дают боги, значит, это твоё бедствие.
Слова его ударили по её душе, заставив кровь застыть в жилах и сердце сжаться от унижения. Веста вспомнила встречи со знахарками под кривыми липами. Они шептали древние благословения, клали в её руки свёртки из трав и нашёптывали заговоры. В её комнате висели шерстяные верёвки, на которых она аккуратно завязывала узелки. Она лепила куклу из соломы и льняной нити, вплетая в её снопы золотистые колосья. Потом тайно закапывала её в тёплую землю.
Пальцы почти сами собой провели над пламенем. Огонь вздрогнул, вытянулся вверх тонким языком. Воздух загустел, запахло свежескошенной травой, мёдом и зрелой рожью под заревым солнцем. Запах самой жизни. И явилась она. Высокая, статная, волосы цвета спелой пшеницы, перевитые живыми цветами, струились по плечам. Платье, сотканное из лугов. А глаза… Глаза были зелёными, как сама весна.
– Княгиня Веста. Молитва твоя… услышана.
Слёзы, горячие, неудержимые, хлынули по щекам. Ноги подкосились. Она рухнула на колени, чувствуя, как холодный пол принимает её. Голос вырвался хриплым шёпотом, полным слёз и невероятного облегчения:
– Благодарю… Матушка Лада… Благодарю…
– У тебя будет дитя. Даже три: два сына и дочь.
Веста замерла, затаив дыхание. В зелёных глазах Лады мелькнула тень.
– Но знай, княгиня… Дочь твоя… Радана… Судьбой будет отмечена. Дар древний в ней пробудится. Когда час придёт… уйдёт она. Не проклинай путь её. Отпустить должна будешь дитя своё… сколь бы тяжко ни было.
Слёзы катились ручьями, но в них уже текла не только радость, но и ледяной страх. Дочь… ещё не рождённая, а уже обречённая на уход? Веста сглотнула ком, пытаясь вместить невместимое. Она не знала, чего ждёт Радану, но в глубине души, там, где бьётся её материнское сердце, вспыхнуло что-то твёрдое и несгибаемое. Она справится. Она должна.
– Сила в тебе есть, дочь моя Веста из рода Хранил, – Лада словно прочла её мысль. Голос смягчился, стал почти нежным. – Ибо любовь… она – корень жизни. Храни её… пока можешь.
Богиня провела рукой по воздуху. Пространство затянулось золотистой дымкой, и в ней проявился сундучок небольшой, из дерева столь тёмного, что оно впитывало свет. По поверхности струились причудливые узоры из спиралей. Лада протянула его Весте:
– Для дочери твоей. Когда придёт время… отдай его ей. Пусть напоминает… о корнях. О вечном круге.
Открыв его, Веста увидела янтарную подвеску с тремя переплетёнными кольцами. В центре была капля солнечного камня, мерцающая изнутри. – Пусть будет с ней. Смелость даст… на пути её, – произнесла Лада, её очертания растаяли, как утренний туман. Запах луговых трав растаял, уступив место спёртости и запаху гари. Свеча захлебнулась и погасла с тихим шипением.
Глава 1. Там, где заканчиваются сказки
919 год. Дымогорье, Тихий Рощель
Ночь опустилась на Тихий Рощель. Дубы и ели притаились, врастая всё глубже своими корнями в сырую землю. Мгла сгущалась, глухая, как вода в лесных омутах тех краёв. По небосводу лениво расползались звёзды, тускло мерцая на бескрайнем небосводе.
Отец, Калей, отужинав, подозвал сыновей, Левона и Яромира, ближе к теплу. Лик его, обрамлённый сединой бороды, был повёрнут к трепещущему в камине пламени. Узловатые пальцы, грубые от долгого труда, неспешно перебирали чётки, выточенные из дубовых жёлудей, древний обычай, помогающий дум слагать.
– Сказывают, – начал отец, осторожно поглаживая бороду, – что звёзды – ночные странники. Это искры древней магии, остатки той силы, кто правил этим миром задолго до первых людей.
Левон вскинул голову, глаза его сверкнули.
– А ты рассказывал, батюшка, другое! – воскликнул Левон, не в силах сдержать переполняющее его любопытство. – Что звёзды – это души предков, что берегут нас, приглядывают и наставляют на путь правильный. – Он вскинул голову, тряхнув вьющимися чёрными локонами. Нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, будто не мог усидеть от внутреннего жара, он подался ближе к огню, глаза зоркие впились в отца, жадно выискивая в его лице новые ответы.
Калей усмехнулся еле слышно и усадил сына себе на колено.
– И души. И знаки. Порой устанет звезда от выси неоглядной… Падёт наземь, и земля впитывает её силу. Силу несёт с собой дикую, неукротимую. Там лес дышит иначе. Врастает магия в плоть земную. Духи, что в кореньях дремучих спали, пробуждаются. – Калей резко сжал чётки, жёлуди глухо стукнули друг о друга. – А кто сумеет разгадать тайну ночной странницы, тому власть откроется. Такая, что не всякому обуздать суждено.
Огонь в очаге с треском выбросил сноп искр, осветив на миг напряжённые лица. Яромир тихо придвинулся ближе.
– А ты, батюшка, бывал в таком месте, где звезда-странница упала? – спросил старший сын.
– Бывал… Когда был молод, сам тянулся к неведомому. Странница-звезда упала к северному болоту. – Калей откинулся на дубовую спинку лавки и продолжил свой рассказ. – Далеко на севере, за дремучими болотами и редкими избами, земля раскололась от удара упавшей звезды. Пустошь покрылась чёрным папоротником и мхом – отсюда расползлась тёмная энергия, навсегда изменив лес. Искорёженные дубы тянулись ветвями к небу, а серебристые берёзы почернели, обнажив скрученные прутья. Те мавки, что прежде пели под луной и выводили путников на правильную тропу, превратились в коварных духов. Теперь же их голоса заманивают путников в зыбкие топи, где едва заметные руки выныривают из тёмной воды, готовые утопить каждого, кто осмелится ступить на болото. За последнюю тысячу лет подобные падения случались по всему континенту, каждый кратер открывал врата в потустороннее, и магия, вырвавшись наружу, меняла зверей в чудовищ, деревья в сторожей тьмы, а людей – в пленников собственных страхов. Лишь наш Тихий Рощель остался нетронутым. Огороженный сухим чертополохом и выложенной соломенной дорожкой, он не знал удара чужой звезды. Местные знахари сохранили здесь древние обереги – узоры из веника рябины и пучков трав, не пропускающих тьму за пределы рощи. Духи здешнего леса чтят изначальную доброту, и наше предназначение, предназначение рода Лесозоров – сохранить эти места.
– Батюшка! – выпалил младший сын, голос его звенел от возбуждения. – А как они выглядят, те мавки новые? Только ли голосом заманивают, или облик их тоже переменился? И чудовища лесные больше ли волка? Сильнее ли медведя?
Левон хотел было продолжить расспросы, но Калей опустил руку ему на плечо.
– Пора спать, сынок.
Яромир потянул одеяло повыше и прошептал:
– Спокойной ночи, батюшка.
Калей погасил слабый свет в очаге, и комната наполнилась терпким запахом топлёного сала и сушёных трав. Левон и Яромир укрылись тёплым одеялом, их дыхание выровнялось, и они не заметили, как погрузились в сладкий сон.
926 год. Дымогорье, Тихий Рощель
Прошли лета, и Яромир стал высоким, как молодой дуб, плечи его стали шире, словно расправленные листья. По утрам он выходил с отцом на раннюю охоту, когда роса ещё не успевала оседать на иголках можжевельника, и подкрадывался к зверю так бесшумно, что хищник не успевал понять, что уже стал добычей. Он научился читать лес: замечать лёгкое колыхание ветвей, предвещавшее появление кабана; улавливать звон копыт по мховой подстилке; различать крик сокола высоко в небе. Возвращаясь, он гордо нёс на плечах утренний трофей.
С годами Левон стал ещё более чувствительным к миру духов и магии. К западу от Тихого Рощеля возле векового дуба, которого звали Альдо. В свой двенадцатый день рождения, уснув под его корнями, мальчик услышал, как дерево представило себя. С тех пор они стали друзьями: Альдо шептал Левону древние баллады, а ветер разносил их по всему рощелю. Бабушка Гита, матерь вождя Калея, помогла Левону раскрыть свой потенциал и научила общаться с духами. Первые попытки давались мальчику нелегко, но каждый раз, когда Левон радовался, вокруг него распускались ландыши и перуники. Вскоре весь Тихий Рощель покрылся ковром бело-фиолетовых цветов.
И всё же братья не избегали друг друга. Каждый полдень они приходили к мелководному ручью: Яромир босыми ногами вязнул в прохладном иле, сжимал самодельное копьё из крепкой ветви. Левон же устраивался на широком, нагретом солнцем валуне у берега, взгляд терялся в водной ряби, где солнце плескалось бликами.
– Смотри, как солнце играет на водной глади, – сказал Левон.
– Тише, всю рыбу спугнёшь. – Яромир, прищурившись, осторожно ступил к знакомой ямке у коряги: – Смотри внимательно, где самая жирная притаилась? А я уж подберусь.
Левон словно очнулся, машинально махнул рукой в сторону отмели. Яромир замахнулся копьём, замер. Мгновение тишины, только шуршание камыша от пробежавшего ветерка да журчание струй. Резкий взмах руки, иии… Копьё вонзилось в воду с громким плюхом. Через миг Яромир вытащил мерцающую чешуёй щуку.
– Твоя взяла! – усмехнулся он, протягивая добычу брату.
Левон принял щуку, но взгляд его снова ускользнул куда-то за горизонт. Он не спешил вставать.
– О чём задумался? – спросил Яромир, вытирая мокрые руки о порты и присаживаясь рядом на камень, чувствуя его тепло спиной. – Рыбу солить будем или сразу на угли?
Левон вздрогнул, словно вернулся из далёкого путешествия.
– Дуб Альдо… – начал он тихо, поглаживая прохладную чешую щуки. – Вчера под его сенью сидел. Говорил он… – Левон умолк, подбирая слова, глядя на убегающую воду. – Говорил, что к северу, за горами и долами… стоит целый град. Огромный. И люди там… одеваются не в кожу да лён, как мы. У них одеяния, все в расписных узорах, будто весенний луг. А воины… – голос Левона зазвучал с невольным восхищением, – воины щеголяют в железных рубахах! Блестящих. Представляешь?
Яромир нахмурился, сломив сухую тростинку у ноги.
– Железные рубахи? Звучит тяжко и неудобно. А чем тебе наша одежда не угодила? Дышит, не стесняет. Или расписные узоры для ловли щук важнее? – Он ткнул пальцем в сторону добычи Левона.
– Не в этом дело, – отмахнулся Левон, наконец подняв глаза на брата. В них горел незнакомый Яромиру огонёк. – Просто… хочется посмотреть. Хотя бы одним глазком. На этот град, на тех людей… На весь этот огромный мир за лесом и рекой. Разве не любопытно?
Яромир встал, отряхнулся. Он посмотрел на знакомый изгиб ручья, на дуб Альдо, чьи ветви виднелись за спиной, на дальние холмы. Потом твёрдо положил руку на плечо брату.
– Любопытно? Может и так. Но наш дом здесь, Левон. Здесь наши корни, наш долг. Помни, мы сыновья вождя. Будущие вожди. А вожди защищают свой очаг, свою землю. Не гоняются за блеском чужих железных рубах.
Он поднял копьё, его древко было гладким от частого использования. – Неси щуку. Костёр уже разгорелся, пора обедать. – Яромир шагнул вверх по тропинке, оставляя мокрые следы на пыльной земле.
Левон вздохнул, глядя вслед брату. Поднял скользкую, ещё подрагивающую щуку и понёс её на бивак.
***
В самом сердце Тихого Рощеля, на вытоптанной поколениями центральной площади, кипела оживлённая суета. Мужики вкапывали в землю толстые, очищенные от коры балки – высоченные ритуальные стражи. Кузнец Братила, человек, руки которого укрощали огонь и металл, руководил кропотливым процессом. Его простая льняная рубаха навыпуск обнажала грудь, покрытую седой шерстью. Землю под балкой сначала нужно было тщательно вымести и углубить, дабы столб встал ровно и не пошатнулся. Добран и Млад тянули жилистые верёвки, сплетённые из грубого липового лыка, поднимая тяжеленное бревно к ушедшему зениту.
– Левее, Млад! – крикнул Братила. – Чтоб брус стоял ровно, как стрела, и не смел пошатнулся завтра, когда Навьи пляски начнутся! – Тай, не стой, как леший в чаще, помогай! – мальчишка лет двенадцати вскочил на пятки и принялся быстрее закапывать и ровнять землю вокруг столба.
У края поляны, под развесистой липой собрался женский стан. Девушки сидели на разостланных домотканых половиках, плели венки. Горы нежно-фиолетовых перуник лежали перед ними, а их сладковатый запах был здесь особенно силён, смешиваясь с терпким духом полынных пучков, которые юные мастерицы вплетали между цветами. Милана (младшая дочь Братила), с длинной русой косой, перевитой лентой цвета, ловко связывала стебельки. Рядом сидела баба Гита, старейшая в деревне, плела, перебирая нить из конопли, завязывая узелки – обереги для малышей, которые будут спать эту ночь.
– Не спешите, девчата. Каждый стебелёк – тоненькая ниточка к тому миру. Плетите ровно, с доброй думой. Пусть венки будут крепки. Чтобы духи дорогу добрую видели и зла не несли.
По краям деревни, у порогов домов и на подступах к лесу, зажигали костры. В жаркое чрево пламени старики мерно подбрасывали пучки зверобоя, мелиссы и дущицы. Густой дым стелился по самой земле, как река. Он расползался медленной сизой волной, окутывая подворья, плетни, корни деревьев. Вытягивал из щелей, из тенистых углов, из самой почвы невидимую глазу скверну, накопившуюся за лето.
Тут к поляне со стороны речки подошли Левон с Яромиром. На плече Яромира болталась плетёная кужонка, откуда торчали хвосты пары наловленных ершей и карася – улов скромный, но к ужину сгодится. Яромир, бросив быстрый взгляд на девичий стан (на миг задержался на русой косе Миланы), сразу направился к мужскому лагерю у балок. Левон последовал за ним.
Кузнец Братила, закончив проверять надёжность последней подпорки, выпрямился, гулко крякнул и вытер могучие, в чёрных прожилках угля, ладони о кожаный фартук. Он заметил приближающихся сыновей вождя.
– А-а-а, небось с реки пришли? – пробасил Братила, указав на кужонку, когда братья подошли ближе. Яромир шлёпнул кужонку на землю у ног кузнеца, и тот взглянул на улов. – Ну-у, на уху отужинать хватит. – Держи, Братила. Пусть в общий котёл тоже пару голов пойдёт. – Кузнец похлопал по спине старшего сына вождя в знак благодарности.
– А ты случаем батюшку не видел?
Братила хмыкнул, подбирая кужонку.
– Видел-то видел… – проговорил кузнец, понизив голос, будто делясь деревенской тайной. – Да только не тут он, парни. Отец ваш… Весь день, как тот домовой по углам, в избе сидит. – Братила усмехнулся добродушно, но с пониманием. – Вы ж батю своего знаете. Мужик – золото, всей деревне опора, душу за любого вынет. А вот как речь держать перед народом надо… – Кузнец развёл руками, имитируя неловкость. – Волнуется, сердешный… Репетирует, небось, слова подбирает, чтоб ладно да к месту было.
Братила кивнул в сторону отчего дома Калея, его глаза смягчились:
– Идите, парни. Подбодрите старика. Он вас ждет, сердцем чую.
Братья переглянулись. Левон толкнул брата под локоть.
– Пойдем, Ярко. Без батиного слова и Навья Ночь – не праздник.
Они оставили шум площади и направились к крепкому срубу на отшибе. Сквозь затянутое бычьим пузырем окно пробивался неровный свет лучины. Тихо отворив тяжёлую дубовую дверь, братья ступили в тепло и знакомый полумрак родной избы. У стола, спиной к двери, сидел Калей. Широкие плечи вождя, обычно такие непоколебимые, сейчас были чуть ссутулены. Перед ним на грубо сколоченном столе лежала потрёпанная берестяная грамота, испещрённая черточками-зарубками. Он вздрогнул, услышав скрип двери, и резко обернулся. В его глазах, глубоких и усталых, мелькнули сначала растерянность, а потом облегчение и тёплый свет при виде сыновей.
– Батю… – тихо начал Яромир, делая шаг вперёд. Он видел тень волнения на отцовском лице, знакомую с детства, когда тот собирался говорить на Вече.
– Вернулись… – пробормотал Калей, пытаясь придать голосу твёрдость, но сдавленный комок в горле выдавал его.
– Ерши, батя. На уху.
Калей вздохнул, тяжело, по-медвежьи, глядя на свои зарубки.
– Слова… Слова, сынки, не идут. Как будто ветер их разметал. Волнуюсь… Как мальчишка перед первым походом.
Яромир присел на корточки рядом с отцом, положил свою сильную, загорелую руку поверх отцовской, лежащей на столе.
– Батюшка, – сказал он твердо, глядя отцу прямо в глаза. – Ты – наш вождь. Твой голос – наш закон. Народ тебя любит, верит тебе. Не слова важны, а кто их говорит. Твоё сердце, вот что все слышат, а мы знаем, что оно у тебя доброе.
Левон прислонился к притолоке, улыбаясь:
– Прав Ярко. Ты для всех как дуб Альдо. Крепкий, надёжный. Скажешь «Встречаем Навью!» и все встретят. Скажешь «Храним очаг!» и все будут хранить. Просто скажи, как чувствуешь. От души. Как нам.
Калей смотрел то на одного сына, то на другого. Напряжение медленно спадало с его плеч. Глубокая морщина между бровей разгладилась. Уголки его губ дрогнули, а потом вождь расплылся в широкой, тёплой, по-настоящему отцовской улыбке. В его глазах блеснули едва заметные две капельки.
– Эх вы… – прохрипел он, голос его наконец обрёл привычную мощь и мягкость. Он встал, могучий, как медведь, потянулся. Одной большой, шершавой ладонью он вдруг взъерошил густые светлые волосы Яромиру, заставив того недовольно скривиться. Другой рукой так же нежно и сильно «причесал» тёмные вихры Левона.
– Спасибо, соколики мои… – прощебетал Калей. – Сердце отлегло. Идите спать. Завтра ночь долгая, сил понадобится. А мне… – он бросил взгляд на берестяную грамоту и вдруг сгрёб её со стола, кинув в камин, – мне теперь слова найдутся. Самые нужные.
Братья, обменявшись довольными улыбками, послушно двинулись вглубь избы. За их спиной Калей подошёл к окну, расправил могучие плечи и посмотрел на зарево костров над Рощелем, на темнеющее небо, где вот-вот должны были заиграть Навьи огни.
Глава 2. Дева со златыми нитями
926 год. Дымогорье, Тихий Рощель
Ночь медленной волной текла над Рощелем. Из густых кустарников, из-под листьев папоротника и дальних уголков на краю леса – отовсюду доносилось нескончаемое стрекотание кузнечиков, окутывая спящие подворья. А в густеющих сумерках зажигались и гасли крошечные маячки. То плыли светляки, хранившие на своих крошечных пузиках частичку света. Они двигались неторопливо, будто несли свой драгоценный груз в самые темные закоулки, храня сон деревни от глухой тьмы.
Каждая изба, каждый амбар, каждый заваленный дровами закуток – всё было погружено в бездонный колодец сна. Кузнец Братила ворочался на широкой лавке, во сне хмурил лоб и сжимал кулаки (небось горячее железо ковал или балку непокорную ставил). Баба Гита, свернувшись калачиком у тёплой печурки, тихо посапывала, и на её морщинистых губах дрожала чуть заметная улыбка, снились ей, наверное, давние хороводы под цветущей липой. Даже пёстрый кот Велес, бродивший по деревне сам по себе, свернувшийся клубком на завалинке, вздрагивал усами и подёргивал лапой, гоняясь за сонными мышами в иных мирах.
Левон с Яромиром лежали рядышком на дубовом настиле в горнице отчего дома, отдавшись всеобщему потоку сновидений. Яромир, распластав мощные плечи, глуховато похрапывал (неудивительно: в свои шестнадцать зим парнишка любил махать кулаками на опушке леса за деревней. Они давно стали бойницей для таких же сорванцов, которые выясняли отношения не красочными речами, а весом костяшек, ну или для забавы потренироваться, у кого рука тяжелее.) Редко парнишка возвращался без свежего синяка под глазом или разбитой губы, зато там же и научился держать удар. Левон же спал на спине, дыша полной грудью, одна рука бессильно свисала с края настила, ладонью к темному полу.
Очнулись братья на давно знакомой обоим площади. Каждый видел свой сон и одновременно был частью чужого. В центре площади на большом валуне сидела дева. Лён её одежды светился в лунном свете, сплетённый с золотыми нитями, а волосы, белые, как молоко, струились к земле, среди которых извивались тени змей. Глаза её горели златом.
Оглядевшись, Левон и Яромир заметили, место было не совсем их домом. Камни под ногами были иссечены глубокими трещинами. Избы были полуразрушенные, деревья – иссохшие, оставившие на себе почерневшие листья. Воздух обжигал легкие горьковатым дымом паленой травы. Сделав шаг вперёд, Яромир почувствовал, как к коже прикоснулось что-то липкое. Тончайшие нити, златые и холодные, как паутина, оплетали пространство меж ветвями. Они цеплялись за лица, руки, впивались в кожу крошечными жгучими коготками. Больше одного шага сделать просто не получилось, нити резали плоть и сдерживали братьев.
На коленях у той девы покоился золотой клубок. Длинные бледные пальцы с бесконечной медлительностью вытягивали из него нити. Нити взмывали вверх, в багровое небо, сплетаясь со звёздами. И братья с леденящим ужасом увидели: две из них, туго натянутые и зловеще мерцающие, тянутся к ним.
– Вы пришли… – прозвучал её голос. Негромкий, тёплый, как летний ветерок, и от этого в тысячу раз ужаснее. – Судьба сплела вас вместе. Путь уже проложен.
Левон и Яромир рванулись вперёд, пытаясь разорвать невидимые путы, делая себе только больнее.
– Кто ты?! Чего хочешь от нас?! – яростно воскликнул старший брат.
Дева подняла ледяные очи. Взгляд её упал на Левона, и ему показалось: земля уходит из-под ног.
– Не мне нужно… – прошептала она, и на безжизненных губах дрогнуло подобие улыбки. – Это вы нужны миру. И ниточки судьбы уже затянуты.
Левон сорвался с нар, как будто подброшенный. Плечо с глухим стуком пришлось о прохладную, шершавую стену сруба, но он почти не почувствовал боли, только тупой удар тела о дерево раздался в горнице. Затем пришло новое чувство: он был весь мокрый. Грубый лён ночной рубахи насквозь пропитался чем-то солоноватым и кислым, мерзко лип к спине и груди.
– Ярко, ты спишь? – его собственный голос прозвучал непривычно. Он сглотнул ком в горле, пытаясь собрать мысли в одно предложение. – Ты… это видел?
Яромир в то время лежал на спине, уставившись на кров, где в щели между брёвнами застревал тусклый заревый свет. Услышав, как Левон сорвался с нар, Яромир медленно повернул голову на скрипнувшем лежаке.
– Видел, – ответил Яромир. Он слегка приподнялся на локте, и в бледном свете, пробивавшемся сквозь щели, обнажился мощный торс. Грудь широкая и покрытая лёгкой испариной.
Яромир всегда спал без рубахи, даже в лютые морозы. Не верил он в злых духов, которые могли сломить на хворь. «Тело дышать должно, а не преть в тряпках», – ворчал он обычно. Сейчас же холодный утренний воздух заставил его кожу покрыться мурашками, но, казалось, он этого даже не замечал. – Всё видел, – повторил он, оскалив резцы. – И женщину эту… и нити её златые… и руки, что из тьмы лезут… – Он провел ладонью по лицу, словно пытаясь смахнуть те паучьи нити.
– Мы-ы видели… одно и то же? – заикнулся Левон.
Младший брат бессознательно провёл рукой по груди, ожидая найти на коже красные полосы от впивавшихся нитей, но под пальцами было лишь липкое от холодного пота чистое тело.
– Голос её… – начал Левон, вспоминая кошмар. – Он был… тёплым. Таким живым. И от этого ещё страшнее, так как вокруг Рощель был весь в руинах.
– Знаю, – коротко бросил Яромир, снова проводя ладонью по лицу, будто стирая остатки видения. – Она что-то сказала о судьбе… Что путь проложен. Я не сильно понял, о чём речь. Может, Навья ночь так влияет? – Яромир с раздражением почесал затылок, спуская с нар босые ноги на холодные дубовые половицы.
Левон покачал головой.
– Нет, Ярко. Это что-то другое.
За стенами сруба уже вовсю щебетали птицы. Яромир, не глядя, нащупал на лавке скомканную выходную рубаху и натянул её на себя.
– На, – он сорвал с гвоздя у двери выцветший рушник и швырнул его в сторону брата. – Пошли умываться, мелкий. С лица сны смыть надо.
Левон, всё ещё сидевший на нарах, лишь свёл брови в недовольной гримасе. Полотенце шлёпнулось ему на колени. Не говоря ни слова, он схватил его и резким движением кинул обратно в спину Яромиру, уже направлявшемуся к выходу. Тот, будто почувствовав летящую ткань за спиной, в последний миг резко увернулся. Рушник шлёпнулся о стену и бесшумно сполз на пол.
– Промахнулся, – усмехнулся Яромир, уже приоткрывая скрипучую дверь.
Братья вышли на улицу, щурясь от непривычно яркого утреннего солнца и ступая ногами по мокрой от росы траве. Прохладная влага щекотала ступни, пробуждая окончательно. Они обогнули угол избы, где в тени стояла высокая деревянная бочка, наполненная до краёв дождевой водой. Яромир, не раздумывая, зачерпнул пригоршню и с силой плеснул её в лицо. Вода была бодрящей. Он фыркнул, отряхиваясь, и отошёл, давая место брату. Левон же, чтоб до конца смыть тот кошмар, окунул всю голову в воду, задержался на несколько секунд и вынырнул. С теперь уже мокрых угольных прядей капали на землю и стекали по щекам и затылку капли. Утренний Рощель гудел, как улей. Мужики достраивали и украшали последние балки, женщины сновали между домами с корзинами, полными яств, детишки с визгом носились под ногами, распугивая кур.
Решив чутка развеяться, ребята пошли в сторону главной улицы, мимо крепких изб, подпёртых мощными плахами. Крыши, крытые дранкой и соломой, золотились на солнце. У каждого подворья был свой порядок: у кого дровница аккуратно сложена, у кого горшочки с цветами стоят. Запахи менялись через каждые десять шагов: вот пахнет свежим хлебом из печи, вот – дымком от коптильни, вот – терпким духом крапивы, которую хозяйка рубит на щи.
К братьям, запыхавшийся, подбежал Добран, а следом, чуть поотстав, неспешной богатырской походкой шёл Млад. Оба были года на два старше Левона и Яромира, коренастые, широкоплечие, с добродушными, давно знакомыми лицами.
– А вы где вчера были весь день? – налетел Добран, привычно ткнув Яромира в плечо. – Мы у камня собирались, думали на речку сходить, окунуться перед ночью.
– Дела были, – уклончиво буркнул Яромир, отбив Добрану плечо в ответ.
– Ваши дела всегда найдутся, – вступил Млад, его низкий голос звучал лениво-насмешливо. – А вода тёплая, говорят. Как раз на речку идём. Составляйте компанию.
Левон с Яромиром переглянулись.
– Давайте, – кивнул Левон. – Только позавтракаем сперва.
– Ладно, – согласился Добран. – Встречаемся в полдень у большого камня.
Они собирались уже уходить, как взгляд Яромира выхватил в толпе знакомый силуэт. Милана, дочь кузнеца, шла по противоположной стороне улицы, неся на плече коромысло с двумя деревянными вёдрами. Солнце играло в её русых волнах, заплетённых в тугую косу.
Всё внутри Яромира вдруг съёжилось и застучало. Сердце забилось чаще, ладони стали влажными. Он чувствовал, как кровь ударила в лицо, и отчаянно надеялся, что этого не видно.
– Вы идите… Я… Я догоню, – бросил он брату и, не глядя на товарищей, заспешил через улицу.
– Милана! Подожди!
Девушка обернулась. Увидев его, замедлила шаг. Глаза её, светлые и ясные, смотрели прямо и чуть удивлённо.
– Яромир. Здрав будь.
– Здрав будь, – он сглотнул, пытаясь вернуть своему уверенность. Он чувствовал, как горит лицо, и ненавидел себя за эту слабость. – Помочь донести?
– Что ты, что ты. Справлюсь, – она покачала головой, но остановилась. – Что-то нужно?
– Да так… – Яромир отчаянно рылся в мыслях, пытаясь найти повод для разговора. – Красиво сегодня… Луга цветут.
Милана улыбнулась, и у него перехватило дыхание.
– Цветут. К Навьей ночи всегда так. Природа радуется. А я тебя вчера видела, – добавила она неожиданно. – Вернее, не тебя. Голубку. Такую белую, нежную. Редко таких увидишь. Прямо над твоей избой кружила, а потом полетела в сторону Заречья. Так красиво летела. Добрый знак, наверное.
– В сторону Заречья? – переспросил Яромир.
– Ага. Я долго смотрела ей вслед. Жаль, Тай позвал, а то бы досмотрела, куда она села.
– Да… жаль, – пробормотал Яромир, не в силах отделаться от странного чувства.
– Ну, мне пора, – Милана поправила коромысло на плече. – Батюшка ждёт воды для кузницы. До праздника, – поклонилась девушка и пошла дальше по дороге.
– До праздника, – кивнул Яромир и, постояв ещё мгновение, наблюдая, как она уходит, медленно побрёл назад к брату.
Левон ждал его, прислонившись к столбу навеса.
– Ну что, поговорил со своей кузнечихой? – спросил он.
– Она видела голубку, – воодушевлённо сказал Яромир, не обращая внимания на подначку. – Белую.
– Эй, соколики! Чертом в землю вросли?
К ним, опираясь на клюку, подходила баба Гита. Её сгорбленная фигура казалась ещё меньше под грубым платком, но глаза, как две чёрные бусины, глядели остро и зорко.
– Здрав будь, бабушка, – хором сказали братья.
– Здравы будьте, здравы, – пробурчала она, остановившись перед ними и внимательно оглядев обоих с ног до головы. – А видок-то у вас, как у совы, на солнце глядевшей. Плохо спали?
Братья переглянулись.
– Сны странные снились, бабушка, – осторожно начал Левон.
– В Навью ночь кому не снятся странные сны? – отмахнулась она. – Духи шалят. Вот, держите, – она порылась в складках своей одежды и вытащила два маленьких, неказистых узелка, туго перевязанных конопляной нитью. – Берите. Сегодня под рубахой, на груди носить. Чтобы никакая навья сила к сердцу не подобралась.
– Спасибо, бабушка, – поклонились братья бабушке Гите.
– Не благодарите, берегитесь, – строго сказала она. – Ночь нынче особенная. Всякое может привидится. А вы уж, я гляжу, ко всему сердцем привыкли прикладывать. Носите. И к речке идите, омойтесь. Вода смоет лишние думы.
Развернулась и, напевая что-то себе под нос, заковыляла дальше. Братья положили узелки за пазуху. От них исходил лёгкий, горьковатый запах, который, как ни странно, действовал успокаивающе. В полдень, как и договорились, они встретили Добрана и Млада у большого валуна на окраине деревни. Солнце уже припекало вовсю.
– Ну наконец-то! – крикнул Добран. – Уж думал, вы опять в кулачки с кем-то играться ушли!
– С тобой бы поиграли, – огрызнулся Яромир, уже вернувший себе большую часть своего обычного настроения. – Только жалко, что матушка твоя расстроится, как увидит, что я тебя в лепёшку сложил.
– Ох, какой страшный! – засмеялся Млад. – Да я тебя, Ярка, одной левой!
– Попробуй только, – добродушно проворчал Яромир, но глаза его уже весело смеялись.
Глава 3. Навьи пляски
926 год. Дымогорье, Тихий Рощель
Дорога на речку шла мимо пастбища, где мирно щипали траву упитанные коровы, и дальше, вниз по склону, через дубовую рощицу. Парни шли, перебрасываясь привычными шутками и подначками. Добран, не унимаясь, продолжал дразнить Яромира Миланой, а тот в ответ с упоением вспоминал, как Добран в прошлое лето, перебрав медовухи, с громким плеском угодил в самую середину грязной лужи посреди праздничной площади.
– Ладно, ладно, – отмахивался Добран с ухмылкой на лице. – Зато я хоть не краснею, как рак, когда кузнечиха мимо проходит!
– Молчи уж лучше, – буркнул Яромир, но беззлобно.
– Ой, да что с вами спорить, – вздохнул Добран с преувеличенной обречённостью. – Всё равно скоро вам на реке покажу, кто тут самый сильный.
– Утонешь только, как мешок с костями, – фыркнул Млад, идущий чуть позади с Левоном. – Лучше наперегонки до той ольхи доплывём, – он кивнул на одинокое кривое дерево на противоположном берегу.
– Идёт! – сразу оживился Яромир. – На что спорим?
– На то, что проигравший тащит на себе выигравшего обратно до деревни! – с вызовом предложил Добран.
– Тебя что, чёрт попутал? – засмеялся Левон. – Ты Млада-то видел? Он тебя, как поросёнка, под мышку и потащит.
– Ничего, – невозмутимо сказал Млад. – Я не против.
Добран, фыркнув, скинул рубаху и первым вошёл в воду, застыв на миг от резкого холода. Вскоре вся четвёрка уже вовсю дурачилась на отмели. Как и планировали, затеяли «перевалы» – Млад и Добран, стоя по кушак в воде, приняли на свои крепкие шеи Левона и Яромира.
Млад, могучий и непоколебимый, даже не дрогнул под тяжестью Яромира. Тот для устойчивости вцепился пальцами босых ног в его скользкие от воды бока. Напротив, Добран, пошатываясь и смеясь, пытался удержать на своих плечах Левона. Паренёк, как егоза, не мог сбалансировать на шее Добрана, неуверенно раскинул руки, сжал бёдра покрепче, чтоб не упасть в воду раньше положенного. Без лишних слов началась борьба. Млад, как як, пошёл в таран, его ступни поднимали с илистого дна облака мути. Яромир, наклонив корпус, пытался дотянуться до Левона. Их пальцы схлестнулись на мгновение – скользкие, цепкие. Добран, под грузом Левона, неуверенно отступил, его ноги скользили по мшистым камням. Не удержав равновесия, он с громким всплеском рухнул на бок, увлекая за собой Левона. Они исчезли под водой, оставив на поверхности лишь клубящиеся пузыри и круги.
Вынырнули уже вместе, отплёвываясь наглотавшейся речной воды и смеясь. На берегу встревоженные криками птицы сорвались с ветки ольхи и умчались прочь.
– Эх, хорошо-то как, – протянул Добран, закинув руки за голову. – Жаль, старики наши сказки про русалок да утопленниц портят. А то бы купались тут с утра до ночи.
– А зря не боишься, – серьезно сказал Левон, глядя на бегущую воду. – Не просто так они говорят.
Водяная тишь стала чуть глубже. Все вспомнили Анку. Девку с глазами цвета речного омута и смехом, что был слышен на весь Рощель.
– Лет семь уже будет, – кивнул Млад, на его обычно невозмутимом лице тень легла. – Как сквозь землю провалилась. Шла с сенокоса, да так и не дошла. Платок её потом ниже по течению нашли, на коряге.
– Говорили, будто её русалки утащили, – тихо добавил Яромир. – Или водяной. С тех пор, поди, ни одну в этих омутах не видели. Хорошая была девчонка.
Наступило молчание. Даже Добран не шутил. Река, ещё минуту назад казавшаяся безобидной и дружелюбной, заставила парней покосится. Вскоре Добран и Млад, согретые солнцем и убаюканные стрекотом кузнечиков, растянулись на песке и задремали. Левон посидел рядом, глядя на воду, потом поднялся.
– Я ненадолго, – тихо сказал он Яромиру. – К Альдо хочу сходить. Перед ночью поговорить надобно.
Яромир лишь отмахнулся и разлёгся под ольхой. Пока его взгляд не упал на выбеленную солнцем и водой причудливо изогнутую корягу. Он достал из ножен на поясе небольшой, но острый нож с рукоятью из берёзового капа.
Пальцы сами нашли удобный хват. Лезвие уверенно и бережно скользнуло по древесине, снимая длинные тонкие стружки. Яромир не торопился, вглядываясь в природные линии дерева, угадывая в них форму. Он вырезал сначала округлую грудку, затем маленькую головку и тоненькую шею. Это была голубка. Та самая, что видела Милана.
Левон отошёл от речки и вышел к тропинке, которая была ему знакома до последнего корня, выпирающего из земли на пути к дубу Альдо. Вскоре через несколько перевалов и пригорок его взгляд упал на Альдо. Великан стоял всё так же на своём месте, как и всегда, но что-то было не так. Левон замедлил шаг, вглядываясь. И увидел: макушка дуба, обычно густая и тёмно-зелёная даже в зной, сейчас отливала странным, неестественным золотом. Отдельные листья на самой вершине, будто тронутые ранней осенью, жёлтые и хрупкие, печально шелестели навстречу ветру, резко контрастируя с сочной зеленью остальной кроны.
Он подошёл вплотную, задрал голову, пытаясь разглядеть верхушку, но она терялась в вышине. Тогда он обнял грубый, испещрённый глубокими морщинами-трещинами ствол и прислонился к нему челом. Древесина была такой тёплой от солнца, что согрела после воды щеку юноши.
– Альдо… – прошептал Левон, зажмурившись, впиваясь пальцами в шершавую кору.
Он говорил тихо, сокровенно, выкладывая старому дубу все свои страхи и сомнения, и жуткий сон, и златые нити, и леденящий ужас в глазах той Девы. Он просил совета, помощи, надеялся услышать в шелесте листьев знакомый мудрый голос, хоть намёк, хоть знак.
Но Альдо молчал. Глухо и неподвижно. Ни один листок не дрогнул в ответ на его слова. В конце концов, Левон сдался. С горечью опустив голову, он отошёл на пару шагов и опустился на землю под сенью великана, прислонившись спиной к его могучему корню. Глаза его были полны разочарования. Он всегда находил здесь утешение, а сейчас ощущал лишь пустоту и холодное безмолвие. Он сидел так, уйдя в себя, не замечая ничего вокруг. И сначала не придал значения сладковатому, едва уловимому аромату, что вдруг повеял в воздухе. Потом его взгляд, блуждавший по земле, зацепился за крошечный зелёный росток, пробивавшийся сквозь сухую хвою прямо у его ноги. Левон замер, наблюдая. Росток тянулся вверх, на его кончике набухала и распускалась маленькая фиолетовая чашечка. Затем другой. И ещё. Он оторопело повёл глазами по земле. Вся небольшая поляна под кроной Альдо, ещё мгновение назад зелённая и унылая, теперь дышала красками. Из-под земли прорастали десятки нежных стебельков, увенчанных мелкими, но яркими фиолетовыми цветками. Они слегка колыхались, образуя живой ковёр. Воздух наполнился их густым, пьянящим запахом.
Сердце Левона ёкнуло. Он затаил дыхание, ожидая, вот-вот, сейчас… Знак. Ответ. Но не успела надежда по-настоящему разгореться в его груди, как цветы начали увядать. Стремительно и безвозвратно, их лепестки сморщились, потемнели и осыпались, как будто их коснулась рука Авсеня. Стебельки поникли и истончились, превратившись в бурые ниточки. Всё это заняло несколько вздохов. Ещё миг – и поляна снова была голой, лишь несколько тёмных пятен на земле напоминали о мимолётном чуде.
Левон медленно поднялся, в последний раз глянул на молчаливого великана с пожелтевшей вершиной, на безжизненную теперь землю у его корней и пошёл в сторону речки, обратно к ребятам.
909 год. Дымогорье, Глухие леса
Юный Калей, ещё не познавший тяжести вождевого венца, шёл по звериному следу. Два дня погони сжигали в жилах кровь. Два дня он шёл по следу сломанных веток, примятой травы, тёмных крупиц земли на мшистом валуне. Великий олень, призрак с ветвистыми рогами, увёл его далеко от знакомых троп, в сердцевину древней чащобы, где воздух густел до черноты, а стволы деревьев смыкались в частокол. Уже смеркалось, и силуэты елей становились плоскими и зловещими. Калей уже почти чувствовал звериный пот, слышал частое дыхание уставшей добычи где-то впереди. Он натянул тетиву, готовясь к последнему рывку.
И неожиданно небо озарил дневной свет. То была не молния, та бьёт с неба. Это свет родился из самой гущи леса, слева от него. Ярко-белый, беззвучный, он пронёсся меж стволов ослепительной кометой, заставив глаза слепнуть от яркой вспышки, и угас в стороне одинокого вечнозелёного дуба-великана, что стоял на пригорке. Рука Калея отпустила тетиву. Инстинкт охотника вынудил повернуть тело, и юный богатырь бросился вперёд, сквозь кустарник, навстречу чуду. Ветки хлестали его по лицу, оставляя на коже тонкие, горящие полосы. Через какое-то время, получив несколько от дерева по лицу, Калей вывалился на поляну, задыхаясь, с кровью на щеках. И застыл.
Под сенью дуба, в ямке, сплетённой из его корней, лежала девушка. Совершенно нагая. Кожа её светилась в сгущающихся сумерках мерцающим светом. Длинные, цвета спелой пшеницы волосы скрывали часть лица и струились по высоким грудям, почти касаясь земли.
– Девонька! – хрипло получилось от резкой пробежки выкрикнуть Калею, не решаясь подойти ближе. Поняв, что девушка без сознания, он сделал шаг в сторону дуба. Потом другой. Подошёл вплотную, опустился на колени. Она была жива – грудь чуть заметно вздымалась.
Калей сдёрнул с себя посконную охотничью рубаху, грубую, пропахшую дымом костра, потом и лесом. Коснулся её плеча – кожа была холодной, как металл его клинка, который охотник носил на поясе. Он с усилием перевернул её на бок, затем на спину, заворачивая в ткан. Рубахи едва хватило, чтобы укрыть её до колен. Взяв её на руки, он ахнул. Дева была почти невесомой. Он понёс её, не разбирая дороги, прямо сквозь чащу, назад к людям. В просветах между ветвями зажигались звёзды, и, дойдя до Рощеля, Калей направился в сторону своего дома. Он уложил девушку на свою постель, укрыл овчиной. Калей сел на лавку напротив, не в силах оторвать взгляда от этого бледного, неземного лица. Кто она? Дитя леса? Заблудившаяся душа? Весть от богов?
926 год. Дымогорье, Тихий Рощель
На центральной площади Рощеля кипели пляски и хороводы. Яркие очищающие костры, сложенные из особых пород дерева–осины, берёзы и дуба, уже пылали, отгоняя своим жарким дыханием ползучий мрак. Дым, густой и ароматный от брошенных в огонь пучков полыни и пижмы, поднимался высоко в небо, сливаясь с темнеющей пеленой ночи. В центре, у подножия самого высокого ритуального столба, грубо сколоченная скамья прогибалась под тяжестью кузнеца Братилы. Он сидел, откинувшись на спинку, и не спеша прихлёбывал из деревянной чаши густую, тёмную медовуху, наблюдая за народом испытующим, хозяйским взглядом. А вокруг действительно началось веселье, девушки в своих самых ярких понёвах и вышитых сорочках, схватившись за руки, заводили хоровод. Их голоса, чистые и высокие, сливались в древнюю, протяжную песню о любви, урожае и милости духов. Парни же, стараясь казаться развязными, сбивались в кучки, перешучивались, бросали на танцующих полные интереса взгляды.
Яромир с азартом влился в хоровод, стараясь держаться рядом с Миланой. Его мощные плечи и привыкшие к работе руки плохо слушались в тонком деле пляски, но он от души притоптывал и подпевал, вызывая сдержанные улыбки у более умелых подруг и сдержанные усмешки друзей, наблюдавших за ним с краю. После нескольких кругов, разгорячённый и вспотевший, он с облегчением отступил от танцующих, почувствовав, как в горле пересохло от песен и пыли. Он направился к большому дубовому бочонку с разливной медовухой, что стоял под навесом. Зачерпнул деревянным ковшом уже третью за вечер порцию густого напитка и залпом опрокинул её в себя, чувствуя, как сладкий хмель разливается по жилам, придавая уверенности и сил. Левон же стоял чуть поодаль, прислонившись к столбу, и наблюдал за братом с лёгкой ухмылкой.
Их отец, Калей, стоял в тени у края площади, опираясь на резной посох. Он наблюдал, как сыновья отдыхают и как Яромир, от души налегая на хмельной мёд, терял свою обычную собранность. Сдвинув с места, Калей медленно пересек детинец и тихо, но твёрдо сказал на ухо расходившемуся сыну:
– Хватит, Яромир. Уважай ночь. Твоя голова должна быть ясной.
Яромир, встретив серьёзный взгляд отца, мгновенно сник, кивнул и отступил от бочонка. Калей же, не задерживаясь, направился к большому ритуальному камню, что лежал в самом центре Рощеля. Народ, видя его движение, стих. Песни смолкли, хороводы распались. Все взоры обратились к вождю.
Калей взошёл на камень, выпрямился во весь свой немалый рост. Пламя костров играло на его суровом, иссечённом морщинами лице, делая его похожим на лик древнего идола.
– Родные! – голос его прозвучал мощно, как и положено вождю, разносясь над притихшей площадью. – Наступает время, когда миры сближаются. Время, когда мы чествуем тех, кто ушёл, и просим милости у тех, кто правит незримым. Мы молим духов леса, воды и неба даровать нам их благословение! Пусть эта ночь будет ночью единства, ибо так заповедано нам предками! Пусть наши сердца горят так же ярко, как эти очищающие огни!
Он говорил долго, и слова его находили отклик. Люди внимали, кивали. Но по мере его речи небо, уже и так тёмное, стало сгущаться до черноты. Звёзды одна за другой начали гаснуть, будто их задувал невидимый ветер. А потом и луна, полная и круглая, начала менять свой цвет. Её холодный серебряный свет налился багровым, алым, как свежая кровь на снегу. Кроваво-красный свет залил площадь, исказив до неузнаваемости знакомые лица, прервав празднество.
И плясавшие со всеми духи, переливающиеся всеми цветами радуги, приняли более тёмные тона, от болотно-зелёного до мрачно-красного, под стать луне. Начался животный ужас, подпитываемый переругом. Люди с криком бросились врассыпную, смешавшись в беспорядочную, обезумевшую толпу. Два озлобленных духа, крупнее и цепче остальных, метнулись к ритуальному камню, в сторону Калея. Братила, сидевший неподалёку, движением, отточенным в кузнечном деле, метнул ему навстречу свой тяжёлый костяной топор. Вождь на лету поймал рукоять и, размахнувшись, успел отбить первый наскок, рассекая со свистом воздух. Но второй дух, изогнувшись неестественным образом, проскользнул под, впился ему в ногу. Вождь с подавленным стоном рухнул на колено. В тот же миг второй дух, воспользовавшись моментом, с когтистым подобием лапы рассёк ему грудь. На теле остались кровоточащие глубокие полосы, от которых сочился морозный, оскверняющий пар. Духи замерли над ним, готовясь добить, чтобы насытиться его отчаянием и угасающей силой.
Но тут из ниоткуда, сплетаясь в сложный, сияющий узор, явились те самые златые нити из сна братьев. Они опутали тварей, сжимаясь, как живые удавы. Духи завизжали от бессильной ярости, пытаясь разорвать сияющие путы, но нити лишь впивались всё глубже.
И тогда в центре этого хаоса, меж костров и мечущихся в ужасе людей, явилась Она. Та самая златая Дева. Лицо её было чем-то опечаленным, она посмотрела на братьев. В это мгновение Левон и Яромир, словно повинуясь одному порыву, ринулись вперёд, не обращая внимания на кружащих духов. Они подхватили под руки ослабевшего отца. Яромир прижал ладонь к чёрной ране на груди отца, пытаясь остановить источаемый ею леденящий холод.
– Не вы виновны в пробуждении этой ярости, – голос её был тих, но отчётливо слышен каждому, заглушая вой духов и крики людей. – Но ваше бытие, ваши судьбы, вплетённые в великое полотно мирозданья, стали тем ключом, что открыли запретные двери, хранящие древнее, забытое зло. Оно дремало в самых тёмных уголках. Оно жаждет лишь одного: обратить всё сущее в прах и хаос.
Левон и Яромир не сводили с неё глаз.
– Кто же ты такая? – вырвалось у Яромира, и его рука инстинктивно сжала рукоять ножа.
Дева медленно парила над землёй, приближаясь к братьям.
– Можете звать меня Макошь. Хранительницей судьбы. Той, что видит нити, сплетающие прошлое, настоящее и грядущее в единый узор. Но ныне тёмная сила рвёт эти нити, отравляет саму жизнь.
– Как спасти наш дом и отца? – сказал Левон, шагнув вперёд.
– Путь есть. Он ведёт туда, откуда пришла эта скверна. В самое сердце континента.
Братья переглянулись.
– Время истекает, вы точно готовы к такому испытанию? – голос её стал тише, но оттого лишь весомее. – Тропа, что вам предстоит, будет тёмной. Но если дрогнут ваши сердца – мир, что вы знаете, сгинет во тьме безвозвратно.
Она простёрла руку, и из её ладони вырвался поток сияющих серебряных искр. Они коснулись золотых нитей, сковывающих тёмных духов, и те ослабли на мгновение, словно давая братьям последний шанс передумать.
– Мы сделаем то, что должны, – отчеканил Яромир.
– Так тому и быть! Но помните: магия яви и нави – две чаши одних весов. Падение одной увлечёт за собой другую. Вера ваша должна быть крепка.
С этими словами её образ стал растворяться в воздухе, как туман над утреннем солнце.
Братила поднялся на опрокинутую бочку и мощным басом прорвал всеобщий стон и плач.
– Всем по домам! – прогремел он, никто не смел противиться. – Запереть ставни, не гасить огни в печах до самого утра! Кто может – берите раненых, несите в избы!
Он спрыгнул и подошёл к братьям, которые держали на ногах ослабевшего Калея. Взгляд кузнеца скользнул по чёрным ранам на теле друга, и его лицо исказилось от гнева и боли.
– Донесёте? – коротко спросил он, и его огромная рука легла на плечо Яромира, поддерживая. – Баба Гита уже идёт, с травами и обережными заговорами. Она знает, что делать с такой… скверной.
Они почти на руках довели Калея до отцовской горницы и уложили на лавку. Вскоре пришла старуха, её пальцы уже готовили в ступке какие-то тёмные, дурно пахнущие коренья. Братила, бросивший последний оценивающий взгляд, кивнул и вышел, чтобы навести порядок в охваченной паникой деревне. Калей, стиснув зубы от боли, махнул рукой, чтобы сыновья отпустили знахарку к его ногам. Он приподнялся на локте, его глаза, помутневшие от страдания.
– Слушайте… и запомните, – хриплым голосом произнёс отец. – Когда все разойдутся… вам надо уходить. Тихо. Не привлекая внимания.
– Но твои раны… – начал Левон.
– Гита сделает своё дело, а ваше – другое! – кашлянул Калей, и на лбу у него выступила испарина. – Искать ответ надо там, откуда пришла эта погань. Духи такие злые не родятся просто так… их кто-то выпустил. Ступайте в сторону Костяного леса. За Заречьем, на запад.
Он замолчал, переводя дух. Баба Гита, не поднимая глаз, накладывала ему на грудь тёмную, дымящуюся пасту, бормоча что-то под нос. Братья переглянулись. Путь был страшен, но ясен. Они попрощались с отцом – крепко, по-мужски, сжимая плечи, – и с бабушкой Гитой, которая лишь мрачно хмыкнула в ответ, сунув им в руки по маленькому, тёплому на ощупь мешочку с хлебом и солью. За полночь, когда последние огни в избах погасли и Рощель погрузился в тревожный, вымученный сон, они вышли из своего дома. Сумки из телячьей кожи с припасами были накинуты на плечи, ножи – приторочены к поясам. Они уже подходили к воротам, ведущим из деревни в лес, когда Яромир резко остановился.
– Подожди тут, – бросил он Левону и, не объясняя, метнулся обратно, вглубь спящих подворий.
Он бесшумно подкрался к дому кузнеца, к низкому окошку, за которым спала Милана. Сердце его бешено колотилось. Он достал из-за пазухи ту самую деревянную голубку, которую вырезал днём. Она была гладкой и тёплой в его руке. Рядом с ней он положил на подоконник единственный подснежник, что успел найти в темноте. Постоял мгновение, глядя на лицо девушки.
На следующее утро Милана, бледная и не выспавшаяся после ужасов прошедшей ночи, подошла к окну. Там лежала чуть грубоватая, вырезанная мужской рукой деревянная голубка. А рядом с ней – хрупкий, уже поникающий лесной ландыш.
Девушка осторожно, словно боясь спугнуть, взяла птичку в руки. Пальцы её почувствовали лёгкую шероховатость древесины, тепло, оставленное чьей-то ладонью, и что-то ещё… что-то такое, от чего по щекам её сами собой покатились тихие, необъяснимые слёзы. Она сжала голубку в кулаке, прижала к груди и посмотрела в сторону леса, на запад.