Несовершенная

Глава 1. Ася

Это все же случилось – моя тридцатилетняя японка встала на трассе.

Сколько раз, отправляясь в дальнюю дорогу, я боялась этого момента. И он настиг меня. В самое, мать его, неподходящее время! Машина дернулась, пошел странный звук во время хода, и я на автомате сбросила скорость. Осторожно съехала на обочину и заглушила двигатель.

Несколько секунд просто сидела, вцепившись пальцами в руль и уткнувшись в него лбом. Не было ни паники, ни злости, только вязкая усталость и понимание, что помощи ждать неоткуда. Позвонить некому. Никого рядом. Лишь я и эта бесконечная дорога.

Медленно выдохнув, щелкнула рычажок капота и выбралась наружу. Теплый воздух пропах пылью, асфальтом и молодыми травами. Я неловко приподняла тяжелый капот и растерянно оглядела открывшуюся картину, ничего не понимая.

Но тут заметила, что машина стоит как-то странно, будто завалившись на один бок, и облегченно выдохнула – просто спущенное колесо. Это не казалось мне такой уж критичной проблемой, другое дело, что я мало что знала о том, как его менять.

Растерянно оглядела пустую трассу. Если бы я ехала по федеральной дороге или к туристическим местам, проблем бы не было. Там, в огромном потоке машин, всегда кто-то останавливается, помогает. А здесь… пусто. Я достала телефон, но и тут разочарование: интернета тоже нет. Придется разбираться методом «тыка».

Пока рылась в багажнике, пытаясь отыскать подходящий ключ, домкрат и достать «запаску», мимо все же проехали три машины, но ни одна не остановилась помочь.

Если бы на мне была юбка и выглядела я прилично, возможно, что-то бы изменилось. Но на мне была старая футболка на шесть размеров больше и рваные джинсы. Вот так и выходит: все говорят – главное душа, а помочь на дороге останавливаются только если ты выглядишь как с обложки.

Впрочем, рефлексировала я на эту тему недолго, потому что вскоре меня полностью захватила война с баллонным ключом и гайками. Они не поддавались. Совсем. Я наваливалась на ключ всем телом, издавая отчаянные звуки, краснела от напряжения, но ни одна чертова гайка даже не шелохнулась. От усилия у меня дрожали руки, глаза начало щипать от слез бессилия.

Эта ситуация добила окончательно. Стала последней каплей, переполнившей чашу моего самообладания, которое я сохраняла много месяцев.

– Только не реви, Ася, – прошептала сама себе, пытаясь глубоко дышать, но ком в горле уже нещадно душил.

Я тихо всхлипнула и утерла нос.

Эта чертова гайка вдруг стала олицетворением моей жизни. Я делала все, прикладывала все силы, сжав зубы, но изменить ситуацию не могла. Никакого прогресса. Только ссадины на пальцах, дрожащие руки и злость, жгущая грудь.

Я так увлеченно боролась с гайкой и упивалась аналогиями, что не услышала, как рядом остановилась машина. И когда надо мной раздался мужской голос, я едва не подпрыгнула от испуга.

– Эй, Карина, помощь нужна?

Я подвисла на мгновение, не понимая, почему «Карина»? Перепутал с кем-то?

– Я открутить не могу, – всхлипнув, пробормотала я, стараясь не поднимать глаз на незнакомца. Он застал меня в расплох в самом разгаре самобичевания и жалости к себе. Поспешно встала и вытерла слезы пыльной рукой, наверняка размазывая грязь по лицу. От этого осознания к горлу подкатил очередной болезненный ком вместе с отвращением к себе.

Господи, как стыдно!

Мужчина окинул меня внимательным взглядом, но не стал комментировать ни слезы, ни внешний вид.

– Сейчас открутим, – спокойно сказал он и, окинув взглядом разбросанные по обочине инструменты, взялся за дело, не дожидаясь приглашения.

Он перевернул кепку козырьком назад, чтобы не мешалась, и я невольно задержала взгляд на его лице: у мужчины были удивительно светлые и яркие глаза, серебристые, почти прозрачные. Они особенно выделялись на его загорелом лице.

Я просто стояла и смотрела, как он, приложив усилия, отчего вены на его руках вздулись, ослабил гайки и поднял машину домкратом. В его движениях присутствовали спокойствие и размеренность. Он снял колесо и внимательно его осмотрел.

Наблюдая за его методичными действиями, я понемногу успокаивалась: горло перестало сжимать от спазмов, слезы иссякли, отчего я тихо удивилась и порадовалась. Обычно, если я начинала плакать, то это надолго. Мне тяжело давалось просто успокоиться и вылезти из водоворота разрушительных мыслей.

– Тут можно ремнабором обойтись, – сказал он, мельком взглянув на меня.

– У меня нет, – хрипло произнесла я, сглатывая вязкую слюну. – Поставьте «запаску», пожалуйста.

Он сделал мне знак подождать и направился к своей машине. Я только сейчас обратила внимание на огромный пикап и удивленно выдохнула. «Додж Рам» во всем великолепии стоял припаркованный прямо за моей приземистой машиной, крыша «тойоты» едва ли была выше его колес.

С губ невольно слетел смешок, когда я, наконец, поняла, почему он назвал меня «Кариной». Он имел в виду модель моей машины.

Мужчина вскоре вернулся с ремнабором и приступил к починке. А я продолжала стоять столбом, после слез поймав какое-то странное опустошение. В голове не осталось мыслей, только рваные образы настоящего: его руки, движения, как будто в замедленной съемке. Я смотрела, как он чинит колесо – сосредоточенно, умеюче, не проронив ни слова, что меня тоже радовало. Я наблюдала как под его пальцами жгут вошел в резину с легким скрипом, клей блеснул в солнечном свете, разнося резкий специфический запах, лезвие ножа отсекло лишнее.

У него были красивые руки, крепкие, с отчетливыми жилами и шершавыми мозолями на пальцах. Никаких браслетов, колец, только «яблочные» часы последней модели на запястье, как чужеродный штрих в его простом образе.

На щеках проступала небрежная, но уютная щетина. Волосы были коротко острижены, стрижку почти полностью скрывала кепка. Он словно не стремился производить впечатление, но все равно производил, излучая спокойную уверенность, которая невольно ощущалась рядом с ним.

– Ну все, Карина, – проговорил он, поднимаясь. – Проедешь до ближайшей шиномонтажки без проблем. Она в селе, километров через семьдесят. Правда, сегодня воскресенье, мужики могли уже разойтись.

Пока он сообщал мне то, что я уже знала, успел ловко уложить разбросанные мной инструменты и «запаску» обратно в багажник. Снова без спешки и лишних движений, будто в его распоряжении все время мира, для помощи одиноким заплаканным женщинам на пустынных трассах. Он не торопился от меня поскорее сбежать, и я испытывала к нему благодарность еще и за это.

– Но ты не переживай. На таком колесе еще долго проездишь. В ста километрах есть еще одно село – Сосново, райцентр, это если дальше поедешь. Там могут сделать и сегодня.

Я рассеянно кивнула. Ехала я не в Сосново. Когда он захлопнул багажник, на секунду задержал взгляд на мне, словно пытался разглядеть, требуется ли его помощь теперь уже мне, а не машине.

– Все нормально? Дальше-то ехать сможешь?

– Спасибо вам, – наконец пробормотала я, отмирая, и поспешно отступила к двери. Рывком открыла ее, нырнула в салон, нащупала кошелек. Достав тысячу, я протянула ему купюру дрожащей рукой. – Возьмите, пожалуйста. За помощь.

Он посмотрел на меня с легкой усмешкой и мотнул головой:

– Ты че, совсем? – в голосе не было ни упрека, ни раздражения, только легкое веселье от такой глупости. – На дороге не для этого помогают, Карина.

Проигнорировав купюру в моей руке, он повернул кепку, снова надвинул ее на лоб и на мгновение замер, рассматривая меня, как будто что-то хотел сказать или отмечал про себя что-то.

– Ладно, – пробормотала я себе под нос. – Спасибо… еще раз.

Он махнул мне рукой и небрежно улыбнулся. Его улыбка трогала глаза, отчего казалась особенно теплой.

– Передай другому.

Он пошел к своей машине, завел взревевший мотор и очень быстро скрылся из виду, оставив меня растерянно стоять на трассе, глядя ему в след и сжимая деньги в кулаке. Я простояла так еще несколько минут, приходя в себя, а потом села за руль и поехала дальше.

Уже перевалило за полдень, и солнце стояло высоко, припекая через стекла. В салоне стало жарко, и я открыла окна. Небо успокаивало синевой, а ветер залетал внутрь, принося с собой запахи дороги, свежей травы и молодых цветов. Волосы от его игр спутались окончательно, но мне было все равно, ведь так приятно ощущать прохладные порывы на разгоряченной солнцем коже.

Я чувствовала, как внутри прорастает робкое облегчение. Как будто что-то отпустило. Стало легче дышать. Может, мне давно стоило поплакать? Или отправиться в дальнюю дорогу? Это всегда было своего рода терапией.

Но дорога для меня была закрыта больше года, а плакать я себе не позволяла.

Я до сих пор не знала, правильно ли сделала, уехав. Пусть в городе меня ничего не держало, но и там, куда я ехала, ничего не ждало. Я лишь знала, что мне нужна передышка, иначе я не удержусь на поверхности.

И делать пит-стоп необходимо было подальше от места, которое меня сломало.

***

В Луговском я не была три года. И за это время деревня продолжила свое стремительное умирание.

Всего три года, а брошенных домов стало еще больше. Еще больше разрухи и безнадежности, веявших от заколоченных окон, ржавых ворот и заросших сорняками дворов.

Стоило уйти человеку, как из домов ускользала душа. Простоявшие не один десяток лет, теперь они начинали умирать: медленно, не сразу, но неотвратимо. Оседали крыши, ссыхались ставни, краска отслаивалась, будто старая кожа. Разруха дышала из каждой щели.

На краткий миг показалось, что здесь вообще не осталось людей. Но не могли же за три года разъехаться почти двести человек?

Я приехала за тишиной, но не в гробницу же. Жить среди скелетов домов, слушать, как ветер воет в их пустых стенах, я бы не смогла.

Медленно проезжая дальше, я облегченно выдохнула, заметив ухоженные дворы и сельчан, что под вечер, когда спадала жара, выползали из своих домов и без устали копошились в земле. Чуть дальше после въезда в деревню дело обстояло лучше. Где-то сушилось белье, пахло свежей краской от заборов, а по дороге привычно гуляли куры с гусями.

Жизнь здесь все же была. Тихая, но цепкая.

Я подъехала к дому, в котором довелось вырасти, и остановилась рядом с покосившимся грязно-желтым забором. Дом выглядел заброшенным, как и почти такой же слева. Напротив, по диагонали и справа жили хозяева, что меня немного порадовало. Дальше, куда хватал взгляд, стояли оставленные дома.

Я сжала руль до побелевших костяшек и медленно, глубоко вдохнула. Три года назад я пообещала себе никогда больше сюда не возвращаться. После того как похоронила своих, оборвала с этим местом последние связи. В детских воспоминаниях осталось мало хорошего. Бабушку я любила, но, пожалуй, на этом оно и заканчивалось.

Все, что я хотела в юности, – сбежать. Вырваться отсюда, вдохнуть воздух, не пропитанный злобой и предрассудками, сбросить все ярлыки. Забвение казалось мне победой.

У меня получилось уехать, и жизнь раскрутилась как карусель. Все складывалось даже лучше, чем я могла рассчитывать.

Но потом рухнуло.

И вот спустя восемь лет я вернулась сюда, на порог этого дома, полного воспоминаний и боли. Уже не как гость, заглянувший на пару дней, а как хозяйка.

Но больше мне спрятаться негде. У меня ничего не осталось, только этот дом, это гиблое место и желание вернуть себе себя.

Я вздрогнула, заметив, что меня в упор рассматривает тучная старушка в грязном халате. Сначала я ее не узнала, слишком сильно постарела Тамара Васильевна, соседка. Она, прищурившись, слеповато, но пристально смотрела на мою машину, а я тем временем вытащила ключ из зажигания.

Как быстро мне напомнило это место, какие бестактные бывают деревенские люди. Вот уж где не забудут напомнить, кто ты и откуда, сколько не лепи себя за пределами этого места. Я заставила себя улыбнуться и повысила голос:

– Здравствуйте!

В ответ со мной не поздоровались, что по местным меркам казалось едва ли не прямым оскорблением. Соседка только еще более недобро прищурилась, опираясь на грабли.

– Это я, Ася. Не признали?

– Батюшки! – всплеснула руками Тамара Васильевна, ее лицо удивленно вытянулось, но затем снова сморщилось, приняв оценивающее выражение и долю упрека. – Здравствуй-здравствуй, Ася. Да ты чего, как кочегар, чумазая-то? Не признала, конечно. Думала, очередная мошенница. Я тут их гоняю.

– Мошенников?

– Ну да, – хмыкнула Тамара Васильевна, сдвигая густые брови. – Цыгане да всякие ушлые. Лазают, шарят да ищут, чем поживиться. Знаешь, сколько их тут развелось?

– Не представляю, – ответила я и шагнула ближе.

– О-о, – соседка смачно цокнула языком. – Один раз вон прямо под окнами у вас ковырялись. Думают, раз старуха, так не вижу их прохиндеев. А я, вон, Звонка к вам во двор посадила. Он у меня брешет, как черт. Только кто подойдет и сразу вой на всю улицу. Вот и не добрались до вашего добра. Скажи спасибо, что я еще живая. А то бы растащили все, приехала бы сейчас к голым стенам.

– Спасибо, Тамара Васильевна, – искренне поблагодарила я и огляделась. – Так Звонка теперь можно убрать со двора, раз я приехала?

– А тебе что, скотина мешает? – фыркнула она. – Он до двери не дотягивается. Пущай сидит, охраняет.

– Ну, пущай, так пущай, – пробормотала я, скрывая усталую усмешку.

– А ты чего вернулась, Аська?

Ну конечно, куда без самого главного вопроса. Я устало выдохнула.

– Да погостить просто.

– Надолго?

– Может, лето поживу…

Тамара Васильевна понимающе покивала, а я вернулась к машине и достала с заднего сиденья несколько сумок, сколько могла унести за раз. Нащупала в кармане ключ и пошла во двор. Звонок разрывался, игнорируя хозяйкино «место, паскуда». Соседка продолжала вещать, перекрикивая собаку:

– Да заросло у вас тут все, Аська. Некому убирать. Мой в том году косил траву, да разве ей что станет? Она и к нам уже вон от вас лезет.

– Я прополю, – заверила я соседку.

– Ты это… если тебе молоко или яйца нужны будут – не стесняйся. У меня куры несутся, а молоко вон у соседки корова дает хорошее, жирное.

– Хорошо, спасибо.

Я подошла к двери и словно в вакуум погрузилась. В груди такой тоской защемило, что аж дышать тяжело стало. Я провалилась вглубь себя, перестав слышать соседку. Дом стоял притихшим, замершим существом. Краска облупилась, а над крыльцом осы свили гнездо. Но не это заставило слезы вновь подкатить к горлу. Скорее, физически осязаемое чувство невосполнимой потери и пустоты.

Раньше я всегда приезжала к открытым дверям, видела бабушкину тень в окне. Из дома пахло вкусной выпечкой и стираным бельем. Здесь звучали голоса. Никогда прежде я не утыкалась в закрытую дверь.

Ключ со скрипом вошел в проржавевший замок и туго щелкнул, заставив вздрогнуть. Я толкнула дверь, и на меня пахнуло сыростью и затхлостью, а еще одиночеством и забвением – неизменными спутниками оставленных хозяевами домов. В этом запахе всегда есть что-то от горя и обиды.

Бросила у порога в сенях сумки и пошла за остальными в машину. Вещей было немного. Всю свою жизнь я увезла в этой машине. Все, что еще имело значение или осталось мне от прошлой жизни, теперь вмещалось в старую японку.

Пока я перетаскивала вещи, Тамара Васильевна, все так же опираясь на тяпку, продолжала посвящать меня в дела села. Трещала без умолку, радуясь свободным ушам, ей не обязательно было вести диалог, достаточно получать редкие междометия, подтверждающие, что я слушаю.

Так я узнала, что уже давно закрыли ФАП и единственный магазин, и теперь за продуктами ездят в Сосново, райцентр за сорок километров. Или в ближайшие села, коих тут много, но все равно путь минимум десять километров, а зимой дороги заметает, и чистят их спустя три дня. Но колхоз, по словам Тамары Васильевны, продали какому-то бизнесмену с югов, и новый председатель обещал позаботиться об оставшихся сельчанах.

Когда я, наконец, закрыла за собой дверь, в доме будто стало темнее. Я выдохнула и осмотрелась. Старую мебель покрывал толстый слой пыли, повсюду висела паутина, по шкафам и на столе виднелся помет грызунов, валялись дохлые мухи, попавшие в ловушку пустого дома.

Я не позволила себе провалиться в воспоминания. Вместо этого переоделась и сразу приступила к наведению порядка. Спустилась в погреб и, как на автомате, по старой памяти, нашла вентиль и повернула. Вода с хрипом забурлила в трубах, и из крана хлынул ржавый поток с металлическим запахом.

Следующие несколько часов, до самого вечера, я убиралась и вымывала накопившуюся грязь. К тому моменту, как стемнело, маленький пятистенок не стал пока сильно уютнее, но зато лишился пыли, грязи, пауков и двухвосток, что прятались под старыми половиками, которые я выкинула пока в хоздвор. После первой, самой тяжелой уборки в доме стало легче дышать, будто он, как и я, начал приходить в себя после долгой спячки.

Я проверила технику и облегченно выдохнула, когда поняла, что старенький холодильник, дернувшись странно пару раз, загудел, начав морозить. Вот бабушкину стиральную машинку, кажется, кто-то вынес, и я взгрустнула от того, что у меня не хватило моральных сил три года назад завершить все дела как надо. Зато в кладовке я отыскала старую «Малютку», пыльную и пожелтевшую от времени, но рабочую.

Мыться пришлось в тазике, согрев себе немного воды, так как сил на проверку состояния бани и тем более на ее топку у меня не осталось. Я заранее купила пакет продуктов, опасаясь, что магазина уже нет: еще три года назад поговаривали о его закрытии.

Приготовила себе легкий ужин на походной плиточке, решив, что либо надо купить электрическую, либо запастись газовыми баллонами – бабушкина плита тоже куда-то испарилась.

Взяв бокал с чаем, я вышла на крыльцо и присела на ступеньку, слушая тишину. Такой тишины в городе не сыщешь. Она буквально звенела, давила с непривычки на нервную систему, но я надеялась найти в ней исцеление. Только это мне сейчас и нужно – немного тишины. Воздух был влажным и слегка пах дымом. Весной всегда так: то трава горит, то люди палят мусор, рискуя нарваться на штраф. Но участкового здесь тоже давно не было, так что все делали, как привыкли.

Ночь подкрадывалась, темнота плотно окутала дома – уличные фонари почему-то не светили – и с непривычки для городского человека казалась густой и вязкой. Где-то вдалеке лаяли собаки и тонко кричали совы, рядом со мной важно прополз ежик, активировав Звонка, и пес еще некоторое время рычал и лаял в темноту.

Ночи в начале мая холодные, поэтому мои влажные волосы быстро остыли, и я, подмерзнув, вернулась в дом, отметив, что и здесь достаточно зябко. Пока тело было разгоряченным после уборки, сырость не чувствовалась, но сейчас казалась липкой и неуютной. Неудивительно: бывало, мы раньше топили печку и в июне, иначе от двухвосток не избавишься.

Допив чай, я решила все же протопить печь несколькими поленьями – так и спать будет приятнее, и сразу станет уютнее от тепла и запаха дров. Чтобы пройти в дровник, Звонка пришлось обходить по широкой дуге, пес меня пока не особо признавал.

Вернувшись в дом, я заложила поленья и подожгла щепки и бумагу – огонь с неохотой занялся. Но тут меня ждал сюрприз: печка начала дымить, и весь дым повалил в дом так сильно, что я даже растерялась. Кинулась к двери во вторую комнату и поспешно ее закрыла, а двери в сени и на улицу, наоборот, распахнула. Взявшись за полотенце, я с остервенением выгоняла дым, злясь на печку – вот уж всегда в самый неподходящий момент такие сюрпризы.

Когда во время остервенелого махания полотенцем в проеме вдруг показался силуэт мужчины, я вскрикнула от страха. Звонок лаял, конечно, но я не обратила на него внимания: за вечер он показался мне тем еще брехуном.

– Карина? – удивленно произнес мужчина, и я опустила руки, узнав своего спасителя с обочины. Он тут же осмотрел комнату и остановил взгляд на печке. – Я думал, проводка замкнула или хулиганы дом подожгли. Пожарку вызвал, а это ты тут фаер-шоу устроила.

Я открыла было рот, чтобы ответить ему что-нибудь, но он поднял руку, давая знак подождать, и приложил телефон к уху.

– Серега? Да, отбой, – сказал он кому-то по телефону. – Нет, ничего серьезного. Сам справлюсь. Давай.

Надо же, какой, однако, супермен. И дамам на дороге помогает, и в горящие избы бросается. Может, он сумасшедший? Я метнула быстрый взгляд на нож, пытаясь прикинуть, успею ли я его схватить, если возникнет необходимость.

– Ты заслонку открыла? – спросил он без церемоний, как будто был тут не раз, и, пройдя к печке, дернул железную пластину на себя. Та едва не вывалилась из гнезда, скрипнув в знак протеста.

– Я что, по-вашему, совсем дура? – не удержалась от резкости. – Открыла, конечно. А она все равно…

– Тащи железный таз, – коротко бросил он, не заметив моего возмущения.

Я почему-то беспрекословно бросилась выполнять указание, торопливо выскочив в сени, а затем в кладовую, помня, что у нас был такой и не один. Притащила первый попавшийся – старенький, с вмятиной сбоку, – и, протянув ему, молча наблюдала, как супермен кочергой уверенно вытаскивал из печки горячие головешки в таз, а потом, осторожно, чтобы не рассыпать угли, вынес его на улицу.

Я решила не контролировать его. Он, вероятно, знал, что делает, и не стал бы ставить таз туда, где что-то может загореться.

Наконец из печки перестал валить дым, и я снова заработала полотенцем, уже гораздо эффективнее рассеивая марево. Но его едкий запах плотно въелся в ноздри, одежду и волосы. Супермен снова показался на пороге, и я опять опустила полотенце.

– Наверное, дымоход забился, – вынес он вердикт. – Когда чистили в последний раз?

– Не знаю, – честно призналась я, растерянно оглядев печку, словно она сама должна была дать ответ. – Три года тут никто не жил, а до этого… не знаю.

Он пристально, изучающе посмотрел на меня и кивнул.

– Тогда не топи ее больше, пока дымоход не прочистят. Лучше обогревателем пока.

– Здесь проводка слабая, не выдержит обогреватель, – зачем-то пробормотала я, будто ему вообще было дело до моих бытовых проблем.

– Хм, – он задумчиво потер подбородок и кивнул. – У тебя есть, кто может помочь с печкой, или мне мужиков собрать на это дело?

Вот еще! Конечно, у меня есть. Я сама у себя есть.

– Не надо.

– Ну как знаешь, – он еще раз внимательно посмотрел на меня, видимо сомневаясь в моей способности решить эту проблему. Но лезть не стал, небрежно окинул взглядом комнату, где в пакетах и сумках стояли неразобранные вещи, и бросил: – Ладно, Карина, не буду мешать. Только не спали мне село, давай.

Я аж задохнулась от возмущения. Ишь, хозяин сыскался! Да кто он вообще такой? Я в этом селе жила, когда он о нем, наверняка, и не слыхал даже. Но вместо того, чтобы огрызнуться, я лишь раздраженно поправила его:

– Меня Ася зовут.

– А меня Тим. Вот и познакомились, – бросил он, улыбнувшись, и эта улыбка обезоружила меня и одновременно возмутила своей очаровательностью и открытостью, а потом махнул: – До встречи, Карина.

И был таков. А я осталась стоять одна, сжимая в руках полотенце с диким желанием хорошенько хлестануть им новоявленного односельчанина.

Глава 2. Ася

Я еще долго не могла уснуть: старый дом скрипел, кряхтел, словно нашептывал свои жалобы. Мне мерещились шаги в темноте, да еще и ночью пожаловали крысы. Их я не боялась, но противное шуршание со стороны кухни не добавляло спокойствия. В конце концов усталость взяла свое, и я крепко проспала до утра, закутавшись в одеяло по самый нос.

Проснулась от надоедливого лая Звонка и нежного щебетания птиц, которые устроили себе привал на дереве под окном. Старые остекленные окна не чета пластиковым, о шумоизоляции и мечтать не стоило. Золотые рассветные лучи пробивались сквозь старые кружевные тюли, и я отметила про себя, что их надо снять и постирать, там наверняка тонна пыли.

По привычке я сразу потянулась к телефону и с досадой поняла, что связи нет. В этих краях нужна другая симка. Досадливо вздохнув, я решила не разлеживаться, потому что дел в планах было невпроворот. День выдался солнечный, яркий, и завтракала я, усевшись прямо на ступенях крыльца, наслаждаясь свежим воздухом и звуками просыпающейся деревни. И даже на фоне этого вокруг было удивительно тихо. Совсем не так, как в городе, где утро начинается с гудков машин, сирен, хлопанья дверей и криков соседей.

Умяв кофе с бутербродом, заметила, что Звонок печально замер у своей будки, щуря глаза и внюхиваясь в воздух. У собаки не было ни воды, ни еды. Интересно, Тамара Васильевна про него не забыла? Но, судя по худобе пса, она не часто про него вспоминала.

Звонок был маленькой черной собачкой с грустными карими глазами, худенький до остроты костей и нервный от постоянной жизни на цепи. Понадеявшись, что он не воспримет меня как угрозу, я осторожно поставила перед ним миску с водой и тарелку с хлебом и ломтиком колбасы. Звонок вцепился в еду с такой поспешностью, что у меня кольнуло сердце. Ну как же так можно с собакой?

После этого я привела себя в порядок, завела машину и поехала по делам. Райцентр был полон людей, почти как в городе. Здесь жило больше десяти тысяч человек, и множество людей днем сосредотачивались в центре, где стояли все основные магазины и административные здания.

За три часа я успела заехать на шиномонтаж и привести в порядок колесо, купить новую симку, закупиться продуктами, кормом для Звонка и бытовыми принадлежностями, найти печников, которые пообещали приехать после обеда, но заломили такую цену, ссылаясь на дальность и плохую дорогу, что я едва не отказалась. Но перспектива мерзнуть в холодном доме давила сильнее скупости, и я нехотя согласилась.

На самом деле я в теории знала, как чистить дымоход, но никогда не делала этого сама. Ладно, на крышу я могла залезть, прочистить трубу тоже, но вот после этого в дымоходе нужно было разбирать часть кирпичной кладки, и я боялась, что напортачу и сделаю только хуже.

Также успела заехать в магазин техники и купить себе небольшую электрическую плиточку, рассудив, что так будет экономичнее и экологичнее, чем постоянно менять туристические баллоны, которых хватает ненадолго. Работать с вторсырьем здесь пока никто не научился.

Залив напоследок полный бак, я купила на заправке отвратительный кофе и отправилась назад. Дорога проходила меж полей и лесопосадочных защитных полос, которые набирали зелень и подсвечивались под еще невысоким солнцем. Очень живописно вилась лента асфальта, но вот его качество действительно оставляло желать лучшего. Особенно близ деревни, где начиналась гравийка и виднелись опасные ямы, в которые я попадала, морщась при этом, как от боли, каждый раз, когда в машине жалобно стучала подвеска.

У забора меня снова ждала Тамара Васильевна. Стояла, вскинув руку козырьком, чтобы ничего не упустить. Я припарковалась, вылезла из машины и поздоровалась, и она тут же нашла тему для разговора:

– А ты на субботник-то завтра пойдешь? – спросила она без прелюдий, как будто продолжала незаконченный разговор.

– Какой субботник? – мимоходом поинтересовалась я, перетаскивая из машины во двор покупки.

– Памятник убирать будут, девятое мая ж на носу. В группе написали всем прийти, кто сможет.

– У вас даже сельская группа есть? – удивилась я, утирая пот со лба, припекало.

– Конечно, – с гордостью кивнула соседка. – Все новости там, туда же председатель важные сообщения присылает. Удобно, знаешь ли.

– А-а, – протянула я, закрывая машину и подходя к Тамаре Васильевне. За ее спиной я заметила деда Колю, ее мужа, который выкапывал одуванчики. Я поздоровалась с ним и снова обратилась к соседке: – А меня туда добавите?

– Кто ж знает, – прищурилась соседка. – Но я спрошу у Ленки. Учительница твоя, помнишь ее?

– Елена Александровна?

– Ну да. Она у нас продвинутая, всех нас научила телефонами пользоваться. Чуть что, мы к ней идем. Внуков-то пока дождешься… Приезжают раз в полгода. А я, бывает, как нажму куда, сама не понимаю, чего сделала… – покачала она головой, поправляя платок и посмотрев мне за спину, указала торопливо: – О, Аська, гляди-гляди, наш новый председатель! Видала?

Я обернулась и увидела, как из-за небольшого подъема главной улицы неторопливо выкатил огромный белый «додж» моего супермена. Я обомлела, не отводя взгляда от машины. Твою ж мать, так это он председатель? Он тут теперь главный? Вчерашнее его «не спали мне деревню» заиграло новыми красками.

Охренеть можно!

Пока мы беззастенчиво пялились на машину, она поравнялась с нами. Тим кивнул нам в знак приветствия и, не останавливаясь, проехал дальше. Очевидно, к конторе, откуда и шло все управление колхозом сколько я себя помнила.

– Сколько колхоз уже ходит из рук в руки… последние лет пять точно, – с тяжелым вздохом сказала соседка, и ее лицо при этих словах отразило ностальгическую грусть.

Даже я помнила Луговское до начала его умирания, это было невероятное место с почти тысячей жителей. А она знала его и того больше, когда еще сама работала, жертвуя свое здоровье и жизнь на благо общества.

– Этот вот вроде купил и серьезно взялся за поля, работу дал всем, кто захотел, технику пригнал… Поедешь на озеро, глянь, сколько стоит. Контору отремонтировал, да и столовую тоже, людей привез еще своих, вкладывается в село. Пообещал после посевной дорогу отсыпать и магазин старикам вернуть. Представляешь?

– Не представляю, – пробормотала я, глядя вслед машине, пока она не скрылась за изгибом улицы. Моргнула, сбрасывая наваждение, ну прям реально супермен. Да только не верила я в них уже давно: явно свое на уме у мужика.

Если так посудить, ну зачем ему вкладываться в почти мертвое село, в котором осталось… сколько? Я даже не знала точно. Около пары сотен жителей, семьдесят процентов которых старики. Купил поля, выжмет из них все и передаст следующему. Так было принято, видимо, в этом бизнесе. Только вот старики всему верят, их жалко.

– Ладно, Тамара Васильевна, надо идти дела делать. А на субботник, конечно, приду. Во сколько он?

– Да к десяти будут собираться, как всегда, – она одобрительно покивала. – Молодец, Аська, сходи, с людьми хоть поздороваешься, а то вечно особняком держишься, – похвалила меня соседка и, развернувшись, грузно, хромая, двинулась к мужу, чтобы указать на одуванчики, которые он пропустил.

За всеми бытовыми делами и сельскими новостями я настолько сильно отвлеклась, что появилось четкое ощущение, будто я приехала сюда уже давно. Не вчера, а как будто прошла целая неделя. Покачав головой, я перенесла сумки в дом, его прохлада в середине дня показалась мне благословением.

Активировав вторую сим-карту, я включила интернет, и на меня посыпались сообщения и уведомления, заставив телефон некоторое время издавать беспрерывное жалобное звяканье и жужжание.

Такой град сообщений немного удивил: события последних месяцев оставили меня почти в одиночестве.

Ну что ж, двадцать сообщений было от Леры, моей подруги. Ее-то муж и помогал мне в долгом судебном процессе. Они поддержали меня, когда я шла ко дну. И последние пару месяцев я жила у них, собираясь с силами для последнего рывка, который бы окончательно отрезал меня от прошлой жизни, где я все сделала не так.

Почти все сообщения Лерки состояли из вопросов, где я и как, а под конец превратились в угрозы, что, если я не выйду на связь через пару часов, она выезжает в мою сторону. Улыбаясь, я быстро начала набирать ей ответ, но она, увидев меня онлайн, прислала сообщение первой.

Лера:

«Ась, ну наконец-то! Я думала тебя уже убили по дороге».

Я:

«Спокойно, Лерусь. Я в норме. Не было связи».

Лера:

«Ты вчера в таком состоянии уехала, я очень переживала. Так, все, запиши мне 100500 кружочков. Я хочу видеть, как ты устроилась. И жду подробный рассказ обо всем».

В итоге мы решили созвониться, и я показывала Лерке условия моей новой жизни, а она, сидя в своей двухуровневой квартире с дизайнерским ремонтом, пыталась скрыть шок от условий, в которых я оказалась.

– Почему дом такой маленький? – хмурилась она, когда осмотр комнат завершился за пару минут, где я показала ей зал и кухню.

– Потому что это пятистенок, – терпеливо пояснила я. – Прямоугольная коробка, разделенная стеной. Раньше строили такие дома. Он очень старый.

– Я вижу, – кивнула подруга. – И потолки такие низкие.

– Низковаты, да, – согласилась я, подняв руку и легко коснувшись поверхности.

Я показывала Лерке старую мебель, дощатые полы, покрытые, облупившейся местами, коричневой краской. Простое устройство кухни. Потом вышла в сени.

– А здесь кладовая, – я приоткрыла дверь, но заходить туда не стала. – Сени это холодное помещение, потому что сделаны из простых досок и пристроены к основному срубу. Вот, собственно, и все.

– Как это все? – удивилась Лера. – А туалет где?

– А туалет, – я улыбнулась загадочно и вышла на крыльцо, обошла Звонка, попав в хоздвор. Там подошла к деревянному строению и широко открыла дверь, демонстрируя подруге деревенскую уборную. – Вот здесь!

Молчание. Я видела на экране, как она открыла рот, затем закрыла.

– Ты, наверное, шутишь?

– Да какие уж тут шутки, – усмехнулась я, переключая камеру на себя и откровенно веселясь над лицом Лерчика.

– А если среди ночи захочешь в туалет?

– Ну… среди ночи и идешь, – хохотнула я.

– Просто немыслимо! – воскликнула она с округлившимися глазами. – А зимой?

– И зимой.

Лерка помолчала, поджала губы, видимо, сдерживаясь, чтобы не сказать лишнего, и в итоге протянула сдержанное «м-м-м».

Лера, с детства привыкшая к роскоши и достатку, не могла уложить в голове, что можно жить в доме, где даже туалет на улице. У нее было такое лицо, будто она изо всех сил сдерживается, чтобы не броситься меня спасать. В очередной раз.

Я полюбила эту женщину всем сердцем за нашу совсем недолгую дружбу, если бы не она, я бы не справилась. Она появилась в моей жизни и засияла в ней, словно звезда, указывая путь. У нас принято петь оды друзьям детства, но в моей жизни была она, появившаяся гораздо позже, дружбу с которой я считала благословением.

Поэтому, не без труда заверив ее, что у меня все в порядке, и пообещав теперь быть все время на связи, я попрощалась и переключилась на приехавших рабочих, которые должны были прочистить дымоход. На это у них ушло несколько часов, а, завершив работу, они предупредили меня, чтобы я не зажигала печь, пока не просохнет глина, которой они замазали место, где разбирали кирпичи для чистки сажи. Но это я и сама знала. Расплатившись с мужчинами, я проводила их и принялась готовить ужин, параллельно решив проверить остальные чаты.

Видимо, мой отъезд всколыхнул бывший круг общения, слухи разносятся быстро даже в большом городе, и теперь многим хотелось знать подробности. Не открывая чаты, я бегло просмотрела, что писали мне люди, которых когда-то звала друзьями.

Я лишь усмехнулась и покачала головой. Меня все еще задевало то, что пока я заново училась дышать, кто-то считал меня глупой, кто-то жалел, кто-то откровенно осуждал, но почти никто не мог поддержать ни словом, ни делом. Внутри все еще болело при отголосках старой жизни, и я не могла отнестись к этому равнодушно. Видимо, мне нужно еще время. Было бы легче, если бы эти люди не бередили воспоминания, желая потешить свое любопытство.

Затем я проверила рабочие чаты. Там все было как обычно: кипело, спорилось, генерировалось. Я работала в сфере SMM и маркетинга и договорилась о двухнедельном отпуске на время переезда, но настолько привыкла держать все рабочее под контролем, что невольно залезла и прочитала все сообщения команды.

Внесла правки в работу фотографа – «сделай ретушь более естественной, цветокор потеплее, такой не годится для летней коллекции». Поспорила с моделью, которая на своей странице в сети выложила слишком много бэкстейджа. Просмотрела контент-план моей помощницы на неделю и разнесла половину в пух и прах. И еще глубже бы погрузилась в работу, если бы директор бренда не ворвалась в чат.

Злой босс:

«Еще одно сообщение – и я тебя сама из чата вышвырну. Ты в отпуске. Отдыхай, мать твою. Мне нужна твоя свежая голова через две недели».

Я сдалась, замьютила чаты, но отдыхать не пошла: после приготовления ужина меня ждали кладовка и сени, изнывающие от грязи. И во всей этой непростой физической работе было странное удовольствие жить руками. Не в телефоне или в прошлом, а лишь в моменте.

А еще надо было посмотреть, в каком состоянии баня.

***

Следующим утром я вытащила из гаража велосипед, очень старый дедушкин «Урал» с переваренной рамой, облупившейся краской, проржавевший, со спущенными колесами и совершенно сухой скрипящей цепью. Он давно потерял свой естественный цвет, потому что его не раз перекрашивали в совершенно уродскую голубую краску для окон.

Помню, когда я была мелкой, лет в восемь, научилась ездить на нем под рамой, потому что велосипед был для меня слишком высок, а другого, подходящего по росту, мне просто не могли купить – не было денег.

Так и ездила. Сейчас, вспоминая и представляя, как это выглядело со стороны, я лишь мучительно застонала, чувствуя себя тем еще шутом.

Я решила не тратить бензин и в пределах деревни передвигаться на велосипеде, поэтому подкачала колеса, смазала цепь, прикрепила грабли к раме на всякий случай и поехала на субботник.

Он проходил возле конторы, обновленной после ремонта, да еще и с новой кровлей. В последний раз, когда я ее видела, наверху был рассыпающийся шифер, и крыша нещадно протекала. Обновление фасада выглядело впечатляюще и, если честно, немного сюрреалистично на фоне остального пейзажа. Здесь в последние лет десять только все разрушалось, закрывалось, продавалось. А эта контора теперь сияла, как золотая монета. Но я заметила, что и стоявшую рядом столовую тоже начали обшивать – значит, скоро и она засияет. А возле старого магазина я увидела свал строительных материалов, накрытых пленкой.

Может, действительно откроют снова магазин? Внутри поднялось странное чувство, робкий ветерок надежды и веры в лучшее. Если уж это покинутое всеми место так усердно пытается выжить, то и у меня должно получится.

Памятник находился напротив конторы, на большой асфальтированной площади, в окружении старых, беспорядочно разросшихся деревьев, и рядом с ним уже собралось немало народу. Большинство приехали на новых блестящих велосипедах, кто-то на машине. А я на старом перекрашенном дедовском «Урале», который скрипел, как старая калитка, намекая, что он уже слишком стар для всего этого.

Года идут, а ничего не меняется. В этом месте я всегда была аутсайдером, да и теперь наверняка все еще выгляжу в глазах этих людей тотальной неудачницей.

Почти сразу за мной, только с другой стороны улицы, на площадь зарулил и белый «додж». Я спешилась и парковала свою груду железа, пытаясь скрыть робость перед односельчанами, которые бросали на меня кто любопытные, кто косые взгляды, и остро ощущала себя не в своей тарелке. Хотя несколько незнакомых мужчин, стоявших особняком, смотрели вполне нормально – заинтересованно, но без враждебности. Наверное, это новые рабочие, молодые и симпатичные парни, которых привез новый председатель.

Тим в это время хлопнул дверью машины и присвистнул, направляясь ко мне.

– Вот это раритет, Карина, – он беззлобно усмехнулся. – Ты сменила транспорт?

– Только не надо теперь называть меня Уралом, – пробурчала я, даже не поднимая глаз, и начала отцеплять грабли от рамы велосипеда.

– Я тоже на таком гонял, – заметил он, проводя рукой по ржавому местами рулю с уважением. В его голосе слышались ностальгические нотки и доля веселья. – Под рамой, да?

Я замерла, а потом с невольной улыбкой посмотрела на него, встретив немного ироничный и теплый взгляд. Мне пришлось вскинуть голову, Тим был высокий, а его глаза, особенно оттеняемые загаром, снова привлекли мое внимание, потому что казались серебристо-прозрачными. Сегодня его волевой подбородок был гладко выбрит.

– До двенадцати лет, – пожаловалась я, качая головой.

Мне уже начинали нравиться мальчики, а я все еще ездила под рамой – стыдоба.

– А я в десять пересел, – хмыкнул он. – Хорошо вытянулся за одно лето.

Меня это не удивило. Учитывая его рост, похоже, он каждое лето неплохо так вытягивался в детстве.

– Ну что, пошли работать, Карина, – поддразнил он меня.

Я прищурилась, бросив на него недовольный взгляд. Как же бесит это его «Карина». Выдумал, тоже мне, кличку.

Раз уж мы теперь живем в одном селе и, видимо, невольно будем пересекаться, надо это исправлять.

Взяв грабли, я обернулась к собравшимся и чуть не споткнулась, когда увидела презрительные взгляды некоторых женщин. Ревностные и недовольные лица, злой прищур.

– Только приехала, а уже на мужиков вешается. Как была шалавой, так и осталась.

Я охренела.

Не поняла, кто это сказал, они все разом отвернулись. А меня бросило в жар. Слова будто прошили насквозь.

Господи, эти люди не меняются. Но они-то ладно…

Я думала, что меня это уже не тронет, ан нет. Девочка внутри меня трусливо сжалась, едва ноги не подкосились. Да и рядом шел Тим, он вообще обо всех этих сельских драмах ни сном ни духом. Зачем при нем-то так?

Я бросила на него взгляд украдкой, чтобы понять, слышал он что-то или нет, но его лицо осталось спокойным и нечитаемым. Он посмотрел на меня, подмигнул и свернул к небольшой группе мужчин, здороваясь за руки и обсуждая фронт работ.

Каждому нашлось дело, мне дали задание красить забор. Все той же уродской голубой краской, универсальной вонючей жижей, которой мазали вообще все подряд.

Она воняла так, что у меня очень быстро начала болеть голова, но я упорно продолжала красить забор и ни с кем не разговаривала. Впрочем, со мной тоже никто не спешил заговорить. Даже Тимур Валентинович, как я услышала из разговоров его отчество, не обращал на меня внимания. Он был занят спиливанием сухих деревьев и веток, которые давно требовали вмешательства и грозились упасть кому-нибудь на голову. Тимур уверенно орудовал бензопилой, беспощадно кромсая сухостой, и выглядел при этом очень… интересно. Я поймала себя на том, что то и дело возвращаюсь к нему взглядом, и меня это удивило. А еще невольно радовало, что у него очень шумно, и он не слышит гадких перешептываний от стайки женщин с граблями.

Субботник в целом занял всего пару часов: народ прибывал помогать, и дело шло семимильными шагами. Вскоре люди начали расходиться, и я тоже устало побрела к велосипеду, сдав остатки краски завхозу и опустив кисть в воду.

– Да блин, – с досадой протянула я, наклоняясь к переднему колесу, которое оказалось полностью спущенным. Что ж, назад придется идти пешком.

– У тебя какой-то непройденный кармический урок с проколотыми шинами? – весело спросил Тим, проходя мимо с охапкой веток и закидывая их в свой пикап. Затем он подошел ко мне, без слов подхватил велосипед и закинул его туда же.

– Эй, – возмутилась я, – это не мусор, Тимур Валентинович. Верните!

– Тимур Валентинович? – захохотал он и даже не подумал вернуть велосипед. Я покачала головой, удивляясь, ну вот как у него так легко получается смеяться и общаться с незнакомкой. Это создавало ощущение, будто мы хорошие друзья. – Ты чего такая официальная? Садись, подброшу до дома, все равно по пути до свалки.

Я помялась, чувствуя на себе прямые, беззастенчивые взгляды сельчан, которые прожигали нас любопытством. Слухи поползут буквально сразу после нашего отъезда.

Снова слухи…

Господи, я же просто хотела спрятаться. Зачем я вообще пошла на этот субботник? Знала же, какие здесь жестокие люди к тем, кто им не нравится или кто отличается от них. Маленькую Асю они когда-то сделали изгоем. И мне не нравилось, что это так меня задело, разбередило старые раны, которые я думала, стали шрамами, а на самом деле лишь покрылись плотной коркой.

Я обернулась, бросила взгляд на любопытных и шушукающихся зевак, заставив некоторых отвести взгляд и отвернуться, а потом обошла машину и села в нее.

– Они явно не твои фанаты, да? – вдруг спросил Тим, заводя мотор.

Я махнула рукой, давая понять, что это мелочи и говорить об этом не хочу. Но внутри что-то екнуло неприятно от того, что он заметил.

Погружаться в эту тему явно не стоило. Обсуждать ее с новым человеком в деревне – тем более. Но меня вдруг прострелила мысль: если он спросит обо мне у кого-то, ему расскажут. Все расскажут в отвратительных красках, в лучших традициях.

И его мнение обо мне упадет так же быстро, как у всех остальных. Он решит, что зря помогал, зря вообще общался. «Шлюхи недостойны нормального отношения» – это правило я уже успела усвоить.

Меня больно пронзило от этой мысли. Так сильно, что я едва сдержалась, чтобы не выдать своих эмоций. Ну почему далекое прошлое всплывает и портит мое настоящее?

Я сжала кулак, потому что вдруг отчаянно захотела одного, чтобы Тим ничего не узнал, чтобы относился ко мне вот так, с легким налетом фамильярности и добродушия. Я ведь немного прошу, простого человеческого отношения здесь хоть от кого-то. Чтобы я не чувствовала этого выжигающего стыда изнутри, не стремилась оправдаться за то, чего не совершала.

Чертов Тимур! Почему мы встретились именно здесь и сейчас? Он был интересным человеком, отличался от местных. Было приятно вот так перекинуться парой ничего не значащих слов, которые поднимают настроение. И я ужасно боялась увидеть при следующей встрече презрение в его глазах. Нет ничего хуже, чем разочаровываться в том, кто казался тебе нормальным человеком. А это случится неизбежно в его случае.

Доехали мы быстро. Пара минут, и он выгрузил велосипед из пикапа, поставив его передо мной. Присел на корточки, с прищуром осматривая колесо, и сказал:

– Надо просто новую шину купить и поставить, эту клеить нет смысла. Она вся потрескалась. Помочь тебе с этим? – он поднял на меня взгляд, и меня как будто прострелило от его светлых, спокойных глаз, в которых плескалось море уверенности. Он снова предлагал помощь просто так.

Вот! Вот нормальное человеческое отношение, которое потом сменится на стену ледяного презрения, а, возможно, и подтрунивающих злых шуточек. Или еще хуже – действий. Сколько же раз я проходила это.

Я не могу…

– Нет, Тимур Валентинович, мне помощь не нужна, – вырвалось у меня намного резче, чем я планировала. Я нервно выдернула велосипед из его рук и, не дожидаясь еще каких-то слов, не прощаясь, повела его к калитке и бросила Тиму через плечо: – Ни в чем. И точно не от вас. Занимайтесь своим колхозом, а я со своими проблемами сама справлюсь.

– Окей, Ася, – спокойно отреагировал он, но веселые нотки, которые я обычно слышала в его голосе, исчезли.

Считав мое настроение, он тут же стал серьезным, но добавил:

– Если что, обращайся в контору. Ты здесь не одна. Мужики помогут, если понадобится.

Ага, помогут. А потом догонят и еще помогут. Плавали, знаем. Я не ответила и не обернулась, пока не услышала, как его машина покатила дальше, журча мощным мотором.

И мгновенно на меня накатила усталость, заставив сгорбиться и почувствовать себя отвратительно. В душе царил раздрай. Боязнь увидеть презрение в лице человека, который почему-то помогал мне и относился хорошо, была выше потребности в помощи и общении.

Лучше пусть он сразу думает обо мне плохо, чем я в какой-то момент увижу разочарование в его глазах. Лучше пусть вообще не появляется больше. Я сюда приехала, чтобы побыть одна, восстановиться. А этот… супермен… только вносил смуту в мою отстраивающуюся заново жизнь.

Да, лучше держаться от всех новеньких подальше. Так будет безопаснее для всех нас.

И вообще, я не понимала, зачем ему все это нужно? Помощь какая-то… И кому? Совершенно неизвестному человеку. Своих дел, что ли, мало? Или просто увидел новое лицо и стало интересно?

Черт бы его побрал и всех, кого он привез!

Заиграла мелодия, заставив меня вынырнуть из пучины вины, злости, обиды и непонимания. Я облокотила велосипед о стену дома и достала телефон. На экране высветилось – Лера.

– Привет, засоня, – ответила я, принимая входящий видеовызов и наблюдая, как Лерка в красивом шелковом халате цвета топленого молока готовит себе завтрак. Утро у нее было совершенно другим: сначала полный комплект утренней рутины, а затем авокадо на тосте, нежное солнце сквозь шторы и ароматный кофе.

Она приблизилась к экрану, перестав намазывать авокадо на тост. Брови ее сошлись на переносице.

– Так, что случилось? – спросила проницательная подруга, безошибочно считав все с моего лица.

– Ничего, – соврала я, садясь на крыльцо и прячась в тени от палящего майского солнца, уж слишком жаркий выдался этот май. – Только проснулась?

Леру было не провести. Она в молчании отложила нож, отпила кофе и посмотрела так, будто без слов знала все, что у меня внутри.

– Ася, я же вижу. Кто-то обидел? Или снова накатило из-за Леши? Расскажи, пока я не начала собираться в дорогу. У меня есть твой адрес, между прочим.

Я невесело рассмеялась, покачала головой и закусила губу. Потом просто уставилась вдаль, на деревья за оградой. И вдруг… я не выдержала. Слова полились сами, как рвущийся поток. Я захлебывалась этой несправедливостью и болью, которую она за собой несла. Тонула в воспоминаниях, от которых хотелось омыться. Лера не понимала, за что они так, и я впервые в жизни решилась рассказать кому-то об этом.

– Мальчик, который мне нравился, его звали Макс, предложил покататься… – тихо начала я, вспоминая. – Это было очень круто по тем меркам, тем более с ним. И я, как влюбленная дура, села к нему в машину, – закусила губу и покачала головой, скривившись от боли. – Отец давал ему тачку лет с тринадцати, и он был в тусовке популярных мальчиков у нас в деревне. Играл в футбол, стильно одевался, ездил на мотоцикле и машине. Я давно была влюблена в него и не устояла. Мы прокатились до озера, а потом он начал приставать. Не просто обнимашки, поцелуи, понимаешь? Ему нужно было больше. А мне было пятнадцать, и хоть я уже много всего знала про «это», но готовой себя не чувствовала. Да и в старой «шестерке» в первый раз мне это делать совсем не хотелось. Я поотбивалась, и он, хоть и не сразу, но принял отказ. Правда обиделся, стал холодным. Молча отвез меня на окраину деревни, сказал «выметайся из моей тачки» и уехал, – я не подбирала слов, рассказывала как есть, порывисто, эмоционально, словно выпустив наружу ту малышку Асю, которая еще не знала, что тот вечер станет для нее началом кромешного ада, длиной в три года. – Тогда я тоже обиделась, шла задними дворами и плакала от его грубости и от всей этой ситуации. Но пришла домой, успокоилась и легла спать. На следующий день я не понимала подколов окружающих, не знала, о чем они говорят. Макс со мной вообще не разговаривал, лишь демонстративно кривился, а окружающие, будто понимая эту игру, начинали ржать. Одна я не могла понять, что происходит.

Я смотрела в пустоту, но на самом деле вглубь себя и в прошлое. Эти воспоминания несли в себе много безнадежности, в которой я тогда оказалась.

– А потом моя школьная подружка рассказала кое-что. Все видели, что мы уехали вместе, и пацаны начали подкалывать его. Макс сказал им, что мы занимались сексом в его машине и что он был у меня не первый. И за смешками и шуточками предложил признаться, кто же это сделал раньше. Сам того не подозревая, он создал отвратительную игру, которая быстро вышла из-под контроля. Там нашелся и первый, и еще куча тех, кто меня хорошо так попробовал до Макса. И вот, не прошло и недели, я из обычной девчонки превратилась в крайне любвеобильную особу. И хоть они знали насчет себя, что каждый из них врет, насчет других не были так уверены или просто втянулись в эту игру, не знаю, – я покачала головой, презрительно скривившись в отношении тех событий. – Им было весело, а последствия этой гадкой игры разрастались как снежный ком. Я стала изгоем, со мной перестали общаться девочки из школы, ежедневные подколы и издевки делали свое дело. Чем больше про меня говорили, тем больше я задирала нос, огрызалась, презирала их. И им это не нравилось. Я должна была быть жалкой, а не гордой. Впрочем, я и была жалкой, просто им не показывала. Эти слухи и до взрослых дошли, до бабушки и дедушки. Они поверили им. Был ужасный скандал и много обоюдного разочарования. Я тогда чуть не вздернулась.

Лерка аж покраснела от злости.

– Не могу поверить, что такое вообще возможно! Они там все совсем без мозгов?!

– Я мечтала исчезнуть тогда, – прошептала я как признание. – Просто раствориться. Чтобы никто не смотрел на меня так.

– Я уже хочу сжечь эту чертову деревню, – зло пробормотала Лера.

Ее поддержка затопила меня. Она не представляла, что значило то, что она даже не усомнилась в моих словах. Я закрыла глаза, впервые за долгое время позволяя себе просто почувствовать, что кто-то на моей стороне в этой ситуации, ведь такого никогда раньше не случалось. Без каких-либо «но». Безоговорочно.

– И учителя верили, и девчонки местные тоже. Со мной перестали общаться все, с подругой начались проблемы из-за ее родителей. Все смотрели свысока. А в школе однажды при всех в коридоре директор орала на меня, стыдила и заявляла, что такая, как я, обязательно принесет «в подоле» и будет влачить жалкую жизнь. И что мое место на ферме, хвосты коровам крутить, – я вытерла злые слезы и едко добавила: – Я, кстати, не принесла. В отличие от ее дочери.

Мы расхохотались как гиены, позволив себе злорадство. Стало легче. Будто рвущая грудь тяжесть хоть немного спала.

– И сегодня на субботнике было ужасно, они все еще смотрят на меня так же. Как будто ничего не поменялось. А тут еще этот супермен со своей помощью только масла в огонь подлил. Нормальный мужик, интересный, не местный, – продолжала я уже спокойнее. – Я уже представила, как он скривится и посмотрит на меня, когда ему любезно расскажут, кому он помогал.

– Погоди, что за супермен? – не поняла Лерка. – Ты нашла мужика в этом захолустье?

– Он еще и владеет этим захолустьем, – усмехнулась я, и Лера заинтересованно подняла брови. – Да не нашла я его, скорее так, стечение обстоятельств. Помог он мне пару раз. И он какой-то… слишком нормальный, что ли, – я пожала плечами, задумчиво свела брови, вспоминая его. – Короче, странно это.

Лерка выудила из меня все, что могла о Тимуре, и хитро улыбнулась.

– Ася-я-я, – протянула она, наконец приступив к своему тосту. – Ну ты и глупышка. Зачем же ты его оттолкнула? Свои люди в таком месте никогда не лишние.

– Я помню, каково это, слишком хорошо помню, – медленно проговорила я, проходя в дом и начиная тоже готовить себе перекус на обед. Лера так аппетитно жевала, что мне стало нестерпимо голодно. – Я хорошо знаю этот момент. Словно свет в глазах гаснет. Сначала удивление и разочарование, а потом холодность, отчуждение, издевки. Потому что ты уже в глазах этого человека – дно.

– Вы же не подростки. С чего ты взяла, что он вообще в это поверит? Или что ему будет дело до твоего прошлого?

Я промолчала. Потому что есть уроки, которые не забываются, даже если прошло много лет. Потому что каждое разочарованное лицо в прошлом – словно шрам, и я знала: если увижу такое хоть еще один раз, то не выдержу.

– Я сама тут со всем справлюсь, – отмахнулась я, включая чайник.

– Знаю. Но, может быть, это судьба? – Лерка лукаво улыбнулась, а я закатила глаза и фыркнула.

– У меня другие планы, – твердо сказала я.

Лере оставалось только обреченно вздохнуть.

Глава 3. Тим

Выгрузив из пикапа ветки, я поморщился. Незаконная свалка, куда сгружали все ненужное и отжившее, вот куда меня отправили, потому что больше и некуда. Еще один вопрос, который стоило решить, потому что, когда данный факт всплывет, неприятно будет всем. И встал он в конец чуть ли не бесконечного списка дел, которые нужно решить в Луговском.

Я выпрямился и вытер руки о джинсы, к ладоням прилипли древесные опилки. Солнце било в лицо, от раскаленной машины веяло жаром. Погода стояла что надо, пока нам везло. В поле бы отправить тех мужиков, что на субботник вызвались, да никуда не денешься от сельских обязанностей. С этим тоже нужно разобраться.

Эта деревня оказалась гораздо запущеннее, чем я ожидал. Не уверен, что, знай я полную картину, купил бы этот колхоз. Но цена была приятная, и статистика мне нравилась. Многие советовали выжимать все, не вкладываться в село, но я работал по другим принципам. И в долгую. А значит, со всем придется разобраться методично и без суеты.

Я снова взглянул на овраг. Природная складка земли, а превратилась в черную глотку. Внутри торчали кинескопы от старых телевиз�