ЭБНИ
Началось с предательства.
Я спасал мир, и незаметно превратился в его погибель.
Раскаивался ли я? Пожалуй, нет, но вы меня простите.
Карт Истерли
Пролог
Они победили в войне, так и не избавившись от привкуса поражения. Люди, неготовые к переменам, скитались в поисках мира. Население упало до точки невозврата, и Земля, будто ощутив прилив жизненной энергии, буйствовала. Молнии кружили в диком танце. Гром, жуткой музыкой, разносился по округе.
Торжествовали!
И если для земли совершенный грех – спасательный круг, то для человечества – камень на шее.
Они негласно знали – время заплатить настанет.
И, возможно, сегодня…
****
Небо окутывалось непроглядной тьмой.
Днём пиршествовали, а вечерами, укутавшись, кто в кроватях, кто в углах комнат, прятались от наказания. Воспоминания поколений передавались до безумия реалистично. Погода неистово кричала, и человечество цепенело от страха.
Туман блуждал по мёртвым улицам, заглядывая в окна, интересовался тем, кто решится посмотреть в глаза реальности. Но годы шли, а люди так и остались такими же людьми. Ни ужасы войны, ни боязнь перед неизвестностью не изменили человеческие пороки.
Твари есть твари!
Семнадцатое июня не должен был отличаться от других дней. Всё шло своим чередом к неизбежному краху героев. День рожденье, веселье и справедливая трагедия, но совершенно не с теми людьми. Трагедия толкнула Винсента Брайта мчаться по слабоосвещённой дороге. К счастью, погода находилась на стороне мужчины.
Молнии освещали путь лучше фар.
В машине царила тишина. Неловкая тишина и слабый звук капель, срывающихся с сиденья в кровавую лужицу.
Кассандра перевела взгляд с бушующего ливня на водителя. Ей не верилось, что она одна слышит звон цепей, крепко сковавших их. Они до омерзения неразрывно связывали между собой и не позволяли свободно пошевелиться. Единственного, чего захотелось – слететь с дороги. Не позволить вернуться в мир, где история повторится.
Девушка отвлеклась на руль. Сто́ит потянуть руки, дёрнуть за него и наконец-то, заглушить разрывающий перепонки звук кровавых капель.
Будто почувствовав на себе отчаяние девушки, водитель отвлёкся, устремив взгляд на Кассандру. Сверкнула молния, освещая её так хорошо, что поздно он заметил – не пристёгнута.
Прогремел гром, заглушая столкновение…
Капли дождя стучали по крыше. Дворники с одной стороны стекла смывали воду. Вцепившись руками в сиденье, юноша застыл. Он не понимал, сколько так лежит, не понимал, и того, как давно в сознании. Глаза не смели открыться, боясь узреть последствия. Со лба на лицо стекла кровь, да, именно кровь – юноша не усомнился. Разбитая голова болезненно трещала. Жидкость скатилась по щеке и коснулась уголка губ. Он облизал. По рту растёкся неприятный привкус, привкус железа.
Парнишка приоткрыл глаза. Замелькали светлячки. Повсюду светлячки. Казалось, он умирает. Умирает здесь вместе со всеми. И никто не поспешит к ним на помощь.
Грил вылез из машины – мир перевернулся. Окружение расплывалось, не давая рассмотреть картину. Прикрывая рот рукой, он ухватился за дверь. Пустой желудок помог сдержать рвоту, но тошнило не меньше.
Капли дождя утихли, позволяя без препятствий вывести на экране номер.
На другом конце послышались недолгие гудки…
– Э.П., – они сокращали время вызова.
Женщина взглянула в окно.
Погода не усмиряла пыл, и всё равно кому-то в голову пришло разгуливать в опасное время. Человечество, будто испытывало на себе ярость неблагоприятных условий, в глупой надежде победить.
– Авария. Нужна помощь, – судорожно сжимая телефон, на одном дыхании, протараторил юноша.
– Где вы находитесь? – обеспокоенно спросил оператор.
– Дорога… Истерли… дерево, – то ли от шума грома, то ли оттого, что парень не в себе, до женщины донеслись обрывки фразы, но достаточно.
Она нажала на сигнальную кнопку.
Дальше юноша не слушал. Ноги пробила мелкая дрожь; ему вдруг показалось, холод добрался до него, но разум твердил иначе, – ты и правда, трусливый кролик, – добивая и без того напуганного мальчишку.
Рука ослабла, будто из неё разом вытянули силы.
Он жадно хватал ртом, а воздух, будто не достигал лёгких. И только не увидев рядом с Винсентом Кассандру, до него дошло, как много он потерял, угождая всем.
Картинка померкла. Лишь область пустого сиденья перед глазами.
Голос сорвался на крик.
Ответила тишина.
В одно мгновение мозг прокрутил цепочку событий, вгоняя в больший, оправданный страх. Он перелез через дерево, опасения оправдались. Переборов себя, неуверенно юноша сделал шаг вперёд, затем ещё и ещё.
Разум не верил происходящему.
Грил закрыл глаза, открыл, но пейзаж не менялся. Он мог бы написать трагичную картинку.
Темнота. Густые ветки деревьев спускаются над дорогой. И там сидит девушка. Она одна видна на празднике тьмы. Белоснежная рубашка выделяла её среди царства мрака. Кассандра неподвижно сидела у дерева. Голова, повёрнутая вправо, готова вот-вот упасть. Но что-то словно удерживало её в этом положении. Казалось, она наклонилась отдохнуть на мокрую и холодную траву.
Лицо застыло в умиротворении. Оно не выдавало ужасных мучений, лишь смирение.
Его ноги, не выдержав боли, подкосились, и как тяжёлый мешок, он рухнул перед Кас на колени. Руки потянулись к сестре, но остановились не коснувшись. Парень понимал, почувствует ЕЁ смерть и сойдёт с ума.
В холодной траве что-то тёплое коснулось ног.
Юноша осторожно провёл рукой по вязкой луже.
– Это только вода, – утешал он себя, поднимая окровавленные пальцы.
Из горла вырвался дикий крик загнанного зверя. Брат сидел в луже, куда ручейками стекала кровь.
Ужас победил.
Он ринулся к машине, спотыкаясь, падая, поднимаясь, врезался в дерево. Сучок силой проехал по ноге; боль казалась несущественной, чтобы позволить себе медленно перелезть – падение оказалось фатальным.
Где-то вдали раздался протяжённый, режущий слух вопль. Глаза Винсента распахнулись, и он разом прочувствовал последствия аварии. Разглядывая часть отражения, он осознавал, чего лишился. К счастью, адреналин поступал в кровь, позволяя вновь не отключиться от разрывающей адской боли на лице.
– Спокойно. Вернусь в больницу, и зрение удастся сохранить. Ты врач. Пару веток не могли навредить непоправимо, – лихорадочно успокаивал он себя, окидывая затуманенным взглядом салон.
Картина – он и полумёртвый мальчишка на заднем сиденье – не утешала. Ужасный крик, что привёл в чувства, стих. Неизвестность взяла вверх.
Он кое-как выполз из машины.
Навалившись на колесо, один из близнецов, которых он так и не научился различать, съёжился в комок. Его колени, не до конца отмытые от крови, подрагивали.
– Кассандра, прости, прости меня, – как в бреду вымаливал прощение.
Мужчина склонился над ним, но Грим или Грил, не видел его вовсе. Как заезженная плёнка, твердил ту же фразу. Сидя в собственной крови, он думал не о себе.
Винсент не видел сумасшедших близко. Не знал, в чём заключалась помощь, если умирала душа. Но, как хирург, об одном он знал точно: простреленную ногу спасти, возможно.
Он наблюдал на Гриме (Гриле) последствия аварии, но даже повреждённая нога ощущалась не так болезненно, как осознание потери сестры. Винсент вкусил омерзение к нему.
– Я не смогу починить тебя, если продолжишь сжимать ноги, – не получив ответа, он попытался расцепить руки, но парень прочно сцепился.
И в тот момент они оба не замечали собственные душевные дыры. Не догадывались, авария выбила из них сердце, но место потери только предстояло засквозить.
– … Касса…. д-д-дерево…
Истерли Грим (Грил) схватился руками за голову. Зрачки забегали в сумасшедшем ритме. Губы скривились от подступившей боли. Да всё лицо исказилось от осознания потери сестры, показывая, сколько может быть складок на юном лике.
Винсент и до этого принимал факт её смерти. Пустое соседнее сиденье грозило худшим исходом, и не торопился, но стоило услышать родное имя, и как собака, сорвавшаяся с привязи, ринулся к ней.
И в моменте, казалось, он никогда в жизни не бежал так медленно, будто он не ехал в машине, а пробежал марафон.
Мужчина не воспринимал собственной боли. Его руки, наконец, свободны; ноги освободились от оков. Он не марионетка, но Её кровь – Его вина.
Винсент не раз опаздывал. Опаздывал на свидания, занятия, даже на операции. Он не боялся опозданий. Его до безумия раздражали рамки времени. Но сейчас, сейчас он боялся ужасной привычки появляться не вовремя.
Брайт опустился к девушке и разом забыл, как искать пульс. Руки блуждали по шее, спускаясь на кисть, и обратно, порывисто выискивая признаки жизни, а потом – прозрение: жизнь в теле, если и есть, то точно уйдёт раньше, чем приедет помощь, которую он так и не вызвал....
Руки доктора потянулись к сердцу, возможно, ему удалось бы задержать Кассандру, дать шанс избежать печальной судьбы, но он остановился, касаясь мокрых щёк. Внутренний голос нещадно засмеялся. В ответ губы расплылись в улыбке. И чем громче звучали слова в голове, тем яростней заливался он смехом. Винсент и не помнил, когда последний раз отчаянно веселился. Впервые удалось оказаться в гармонии с внутренним собой. Неожиданно слеза сорвалась. Вот так легко, с обжигающей болью стекла по лицу.
Убрав волосы с лица девушки, он прикоснулся к холодным губам.
Глаз пронзила острая боль, напоминая о собственных ранах. Первые капли крови Брайта смешались с кровью Истерли.
Он опустил голову к девушке на колени.
Её холодные ноги сохраняли остаток сознания, но навалившаяся жизнь постепенно отступала. Рядом с ней находился покой. Желание добиться власти отпустило, чувство доказать важность улетучилось.
Больше не нужно спасать. Теперь от него не зависела жизнь бездарного мира.
Винсент, наконец, отдыхал.
Рука легла на ладонь девушки, – не проснёмся вместе…
****
Ни звуков, ни голосов, ни людей. Больница, предназначенная для мёртвых. Серые стены вместо памятников. Красивые цветы у дверей, как на могилах. Элизабет только сегодня заметила, именно так когда-то хоронили людей.
Над палатой мигала красная кнопка, словно сигнал эвакуации, а не операции. Врачи раз за разом сменяли друг друга, и только Освальд Брайт – главный хирург, не покидал операционную. Четыре человека и тонкая ширма разделяла их. Не лучшая идея поселить вместе, но так он мог присмотреть за умирающей четвёркой.
Их доставили в тяжёлом состоянии. Не решаясь выбрать, он метался от указаний к указаниям. Сожаления не позволяли трезво рассуждать, даже со скальпелем в руке. Доктор совершал одну ошибку за другой, зная, сейчас больше всего не хватало способного Винсента. Вдвоём они бы справились. Вдвоём шансы спасти всех увеличивались, но тогда в палате не лежал бы четвёртый.
Женская рука из последних сил потянула за халат. Брайт испуганно оглянулся на Кассандру. Ей не облегчить мучения. Пуля прошла достаточно глубоко, чтобы оставить хоть шанс извлечь, не убив ребёнка….
Девушка невнятно болтала. Он не сразу разобрал слова. Не сразу понял, она не бредит. Едва слышимые, но нужные слова донеслись с опозданием. Видимо, подсказки он и ждал, каждый раз возвращаясь к ней.
Правильный ответ очевиден был с самого начала, но требовалось озвучить, чтобы болезненное решение приняли за доктора. Освальд и сам знал, всех спасти не удастся, но наследника спасти обязан.
И увеличив дозу, приступил к работе.
****
Время не двигалось. Стрелки часов растягивали терпение, проверяли на прочность нервные окончания, добивали остатки эмоций. Момент вытачивал из Элизабет скульптуру, подготавливая к жестоким решениям.
Расхаживая из угла в угол, женщина, как неприкаянная душа, искала для себя подходящий уголок. Один несчастный случай вновь дал понять, как же некстати, она любит своих детей.
Из потускневших, опухших глаз не текли слёзы. Жизнь учила плакать без них.
Загорелась зелёная кнопка.
Спустя сутки один за другим проходили белые халаты. Скорбно осматривая женщину, никто не решался заговорить. Она и сама игнорировала измученный вид врачей. Знала, правду расскажет только ОН. Освальд Брайт остановился у стены. Расстёгнутые пуговицы раздражали. Ос нервно застёгивался, понимая, сделай вовремя выбор, результат вышел бы куда приятнее. Чего только стоила работа над глазом Винсента – аж мурашки бежали по затылку от воспоминаний.
Окровавленный халат сигналом красного просил не подходить к врачу, требовал бежать из больницы, но ноги Элизабет сами вели к нему.
Хирург отвёл изнурённый взгляд в сторону. Страшно смотреть на неё, ещё страшнее говорить…. Он не отличался хладнокровием, присущим докторам Семьи Брайт. По-хорошему следовало её выгнать. Оставить объяснения на бумаге, избежать бессмысленного диалога, но Истерли, с содроганием разглядывая пятна крови, не смолчала.
– Что с нашей малышкой? – отчаянно спросила Элизабет.
Освальд мысленно подбирал слова, – умрёт, убил, нет, всё не то.
Он притянул Лиз к себе. Плечи женщины осунулись, делая, как когда-то маленькой и хрупкой девочкой. И он готов поклясться, Элизабет умела страдать. Научилась любить. Смиренно прошла круги ада, ожидая под дверью. Но вновь неправильно, вновь её волновал только один ребёнок. Он уже и не понимал, что с этими Истерли не так?
Освальд насилу проглотил мучительный ком.
– Прости, Элизабет. Мы сделали всё, что могли, – его голос сорвался, – но д-д-дерево… и э-э-эти ссс-тёкла… Она не при-пристёгнута…
Брайт прижался к ней сильней, нет, не утешить, а утешиться самому. Скрыть слёзы, которые беспощадно потекли из глаз.
****
Конец.
Она представляла именно таким.
Элизабет сняла ботинки и поставила на входе. Лёгкой поступью двигалась по кровавым лужам, так тихо, словно малейший звук шагов заставит трупы очнуться. А свидетели не нужны. Не нужно, чтобы хоть одно существо увидело, как тяжело убивать родных.
****
Руки Лайма тряслись. Теперь он ощутил на себе то, что испытывала Кассандра, каждый раз спуская курок. Он утешал дочь. Внушал, стрелять не страшно. Не страшно, потому что пистолет позволяет не прикасаться к жертве. Но… Лайм панически смотрел на кровавые руки. Страшно. Ещё как страшно.
Патроны кончились.
Последний смертник отчаянно боролся за жизнь. Убегал, и он промазал. Ранил, но не убил. Тот корчился в мучениях, не желая умирать. И тогда судьба наказала Лайма. Заставила замарать руки. Ведь нет ничего ужаснее, когда ты чувствуешь, как прорезаешь плоть. Надавливаешь нож, в надежде, достаточно.… Но человек брыкается.…И ты уже не чувствуешь страх, только сильнее давишь, пока лезвие ножа полностью не теряется в теле человека.
Лайм выдавливал слёзы, желая смыть кровь и чувство вины, и, чёрт возьми, до безумия мечтал избавиться от осознания – подвёл. Не нашёл обещанного спасения, так ко всему лишил последних радостей. Своих же людей подверг пыткам.
Щелчок перед затылком принёс долгожданное облегчение.
– Элиз, думаешь, я стану умолять не стрелять? – измученно зашептал мужчина.
Она собиралась покончить с ним быстро, но голос Лайма – по-прежнему родной.
– Я столько раз представляла, как прострелю жалкие мозги Правителя. Заставлю, наконец, заткнуться, – прыснула слова как яд.
Он развернулся, позволяя дулу смотреть в лицо. Истерли Лайм исчерпался, невозможно бояться, когда ты прямиком находишься в худшем своём страхе.
– Так не лишай себя возможности, Элиз. Твой любимый злейший враг прямо перед тобой. Винишь во всём меня – отомсти. Отомсти за свою судьбу, отомсти за судьбу дочери. Избавь мир от Злодея, но не забудь убить и себя, и Кассандру.
Лайм не сомневался, выстрелит, но растянет момент на так долго, что захочется жить. Захочется так же бороться, как и тому бедняге, и знать, смерти не избежать.
– Мы не заслуживали быть вместе, – её голос вероломно надорвался.
– Мы не заслуживали вообще жить, но мы прожили долгих 20 лет… в браке…– он не решался продолжить фразу.
Пистолет вздрогнул. Мечтала приблизиться к нему – мечта сбылась. Стоит в упор и не отталкивает.
– Не на одной стороне, но всегда вместе, родной….
Звук выстрела разнёсся по комнате. Оглушённая, женщина в ужасе осмотрелась. Ни один мертвец не ожил, но они всё равно расскажут, как ломалась Власть Истерли. Поведают, как, к несчастью они породили Героя и злодея с одним лицом.
Я – автор, я – герои, я – наблюдатель, я – читатель.
Предлагаю два пути
Н. – запутанно, трагично, П. – распутано, легко.
Выбор за тобой, откуда начинать.
Н.
Грил вглядывался в запотевшее зеркало. Оно искажало лицо, но по-прежнему оставляло его собой. Он с сожалением приметил внешние изменения. Осознание, он перерос близнеца, терзало изнутри.
Юноша одним взмахом стёр себя в отражении. И снова ничего. Он подходил к зеркалу и мечтал увидеть другого человека. Руки от злости сжали края раковины. Мысли делили по кусочкам сердце. Он бросил взгляд на пистолет, и как давно у него вошло в привычку носить с собой орудие убийства?
Грил с отвращением замечал, как менялся под тяжестью собственных правил. Жестокость – основная спутница. А ведь он начинал с добра…
Юноша взял пистолет и прошёл в комнату сестры. Дуло смотрело прямо на неё, а она и не подозревала, мирно посапывая. Два нажатия: одно в неё, другое – в себя. Конец мучительной короткой жизни. И вот так быстро закончится история двух людей, но от этого она не станет хуже, ведь хорошая история определяется не количеством прожитых страниц. Достаточно просто увидеть двух несчастных героев проигравших в ими же созданной войне.
По лицу девушки скользнуло тепло. Само солнце нависло над ней. Яркий свет слепил сквозь веки. Игнорируя лёгкую щекотку, девушка невольно потянулась согреться. Тепло заволакивало в манящий сон. В нём нет времени и пространства, только безграничная лёгкость существования.
– Кастея, пора, – тёплые лучи преградил тёмный силуэт.
Девушка не сразу узнала имя. Во сне оно звучало по-другому. Во сне и голос слышался мягче. Во сне…или в другой реальности?
Она свернулась улиткой, укутывая голову руками.
– Грим, разреши поспать, пожалуйста.
Юноша отчего-то виновато присел на кровать.
В голове не укладывалось, – столько сдерживался и ради чего? Чтобы вновь услышать не своё имя?! Терпеть боль, без возможности выстрелить. Раз за разом убеждаться, при всём желании – отступать некуда. Сделал десять шагов назад и упёрся в тупик, который толкает к началу.
– Ты, наверное, хотела сказать Грил, – грубый голос вырвал Кастею из сна.
Чувствуя, как своими же руками разрывает между ними связь, девушка неуверенно сплела свои пальцы с пальцами брата. Раздираемая виной, она не смела, поднять взгляд.
– Мне снился сон, юноша, похожий на тебя искал Кассандру, но находил меня, – оправдываясь, пролепетала девушка.
Потухшими глазами он оглядел сестру.
Холодное железо морозило тело, но мысль, ещё можно воспользоваться пистолетом, согревала. Грил не заметно для себя сдавался в отчаянной борьбе за настоящее. И не понимал, отчего она не видит разницы между ними, когда он сам заметил изменения. Продолжает искать в нём другого человека, когда он сам не видит в себе второго близнеца. Он наблюдал, как его смерть шагала рядом с Кастеей. Она без пистолета убивала в нём его. Заставляла отказываться от себя. Ненавидеть за то, что он – это он.
Рука невольно приподняла девичью футболку, освобождая уродливый шрам на животе. Шрам, что должен отталкивать от Грима, а не прибавлять желания искать.
– Моя возлюбленная Кассандра, прекрати убегать от реальности.
– Я не избегаю, но…
Но боялась признаться, мечтает она о другой себе.
Идея реинкарнации манила – стереть данные человека, переписать себя заново. Хоть всю себя отдать, но ощутить сладость нахождения в другом мире, другим человеком, но по-прежнему рядом с ним. Она не признавала, что уже являлась другим человеком, и гналась за сбывшейся мечтой.
Грил наклонился и намотал волнистую прядь на палец.
– Кастея-ты прекрасна в этой роли, не ищи замену, – ласковый голос брата манил, уволакивая за собой.
Глаза незаметно затягивали на неизведанное дно. Янтарный цвет словно поглотил солнце, и чем ближе он находился, тем холоднее становилось вдали от него. Желание вырваться растворялось в желании вечно смотреть.
Мужская рука скользнула с уха на плечо, плавно прошлась по ключице, спускаясь к бедру. Он играл с физическими потребностями, желая приручить к себе. Знал – не прав, но как же остановиться, если твоё время ограничено? Как донести в столь короткий срок, в нём ничего нет от Грима. Он давно послал к чёрту чистые методы. Кастея терялась в том, чего он не мог восстановить. А ему всего-то и надо, любой ценной вернуть своего милого палача домой.
Опуская одну руку на кровать, а другую, придерживая на талии, достаточно близко физически, но далеко духовно.
– Я изображу тебя со всеми шрамами, мой палач! И ты увидишь, нет Кассандры, и от себя не скрыться, – нежный голос не соответствовал глазам, горевшим желанием стереть из памяти Кассандру и Грима. Вырезать два имени из лексикона, и не позволять им без разрешения вторгаться в новый мир.
Близость заманивала, но упоминание о шрамах терзало не залеченную душу. Она позволяла брату действовать в угоду его желаниям, пока он не затрагивал шрамы. Шрамы служат напоминанием о чем-то страшном. А он будто нарочно вскрывал каждый. Да с такой нежностью, что и сопротивляться нет сил. Он позволял себе всё. Нет. Она позволяла ему всё. А он пытался проникнуть ещё глубже, забрать ещё больше. И, не выдерживая над собой давления, она оттолкнула Грила.
– Я ненавижу, когда ты касаешься их!
А он только сильнее загорелся, пододвигаясь ближе. Яростный огонёк в глазах загорелся. Он уже и не мечтал увидеть её рядом с собой живой! Эмоциональной! Настоящей!
Поглощённая гневом, она и не разглядела восхищение во взгляде юноши.
– Ненавидишь, но позволяешь, – едко бросил брат.
Грил поддался, заворожённо вглядываясь в голубые кукольные глаза, словно в них заключалась загадка, разгадав которую, получит приз. Вот он, ЕГО МИЛЫЙ ПАЛАЧ. Эти живые моменты останавливают от убийства. Вера, что совсем скоро, как и шрамы, память заживёт, и она не вспомнит о его ошибке. Не вспомнит, за что они должны ненавидеть друг друга. Забудет, о существовании Грима и Кассандры. И наконец, они смогут насладиться последними днями.
Он, едва касаясь, провёл кончиками пальцев по тёплой щеке.
– Малёк, в своё время ты отомстишь за себя, выведешь на эшафот, а до тех пор…
Она с замиранием ждала. Действий, слов. Чего угодно, только бы разобраться, что между ними происходит? Что заставляет продолжать противостоять друг другу. Они на одной стороне или всё же нет?
И будто переступив запретную зону, остановились в миллиметре от решающего диалога, нанося удары по уязвимым местам молчанием. Они не стремились отстраняться друг от друга. В какой-то момент не заметили, как противостояние превратилось в наслаждение. Держались на расстоянии победного удара и не желали нанести. Отрицали зависимость, связь. Отрицали важность родственных душ. Тянулись друг к другу и не решились прикоснуться.
Негромкий стук отвлёк от загробного молчания. Трепет пробежал по телу. В близости они коснулись не только души, но когда стук повторился, Грил остановился, но, он готов поклясться, ничто в жизни не будоражило так, как запретный плод.
Юноша поднялся с кровати, скрывая разочарование за издевательской усмешкой, – повезло, тебя снова спас наш герой.
Герой…. Он совсем не считал, что в мире вообще присутствуют Герои, но для спектакля он необходим. Тот, кто не испачкал руки в крови, вполне мог считаться Героем.
Кастея раздражённо схватила полотенце со стула. Да, Вильям спасал, но так ли им требовалось спасение, которое оттягивало момент правды?! Близки, но обманываются, будто разговор изменит ход истории.
– Больно нужно мне спасение, Вил пришёл за твоей грязной душой, – иронично произнесла девушка.
Но, в тот момент, они не догадывались, меньше чем двоих Вильям Эскальд не желал. Для него нет ничего лучше, чем заполучить в уплату и чьё-то тело, и чью-то душу.
– Можете не ругаться, я возьму обоих, – язвительный голос прервал их.
В открытую дверь юноша намеренно ступал медленно. Тонкие изгибы талии плавно двигались, словно хищник приближался к добыче. Поистине оказался бы красивой девушкой, не имей между ног внушительный размер.
– Дверь не закрыта. Грил опять…, – он успел среагировать, но гнева Истерли не избежать. Юноша почти раскрыл тайные тренировки, а ведь по уговору ему нельзя вмешиваться в жизнь Грила. Они пришли к общему правилу: Грил помогает сблизиться с сестрой, а Вильям прикрывает тайные похождения, будь то женщины или тренировки.
Испытывая очередные недомолвки, Кастея заинтриговано уставилась на одноклассника. Одни сговоры крутились вокруг, но так умело, что и не поймать на лжи.
– Упс, – губы Вила наигранно скривились в улыбке, – чуть не проговорился о сюрпризе.
Грил протяжно выдохнул и указал на ванную.
И почему его окружали одни идиоты? Все только и норовили случайно выдать. Заставляли придумывать одну ложь за другой. Не понимали, как нелегко подстраиваться под выдуманные факты. Порой ему казалось, он и сам не отличает ложь от правды, а Кастея и вовсе раскрыла их…
– Касса, в своё время узнаешь, – сурово ответил брат.
Он обманывал, но эта ложь, очередная в списке грехов. Если вначале врать давалось с трудом, то сейчас и совесть не мучила. Он тонул в обмане. Когда она наивно верила, обман, как сладкое дурманил. Порой, казалось, к жизни, где нужно озвучить ей правду, он не вернётся.
– Начинайте без меня, – огорчённо произнесла девушка.
Но сколько бы ни таилось недовольства, она доверила себя брату. Позволяла вести по сокрытому пути, и скрывала даже от себя, ей не хотелось возвращаться к правде, разрушать собственноручно созданный Грилом мир. Недопонимания хватало, и что-то внутри подсказывало: раскрыв карты, её жизнь снова сломается, и новую он уже не отстроит для неё.
Когда Кастея скрылась, Вильям оглядел заметно подросшее тело друга. Прошло четыре года, как Грил ступил на территорию Эскальд хрупким юношей. Четыре года примерного Правления. Тогда он бы и не позволил себе предстать в неформальной одежде на чужом участке. Небольшой срок прошёл, и всё же он приятно удивился изменениям, разглядывая ярко красное поло под белой рубашкой с весёлой надписью: «мы все мертвы, только вот сны продолжают сниться». Она хорошо сочеталась с черными джинсами, из которых Грил явно вырос.
– Ты возмужал! Не пора ли остановиться? – Вильям заметно тревожился.
Тренировки причиняли физическую боль и напоминали, те дни, от которых Грил точно не оправился, но закалял тело через пытки. Он не давал себе возможности расслабиться, будто готовился к бойне один против сотни.
Истерли раздражительно застегнул нижние пуговицы рубашки. Второй слой спрятал первый, и он расслабился. Привычка укрываться под одеждой въелась, словно она могла скрыть совершенное преступление. Самообман.
– Мы не Герои книги, Вил, не нужно на мне использовать дружеское переживание, – грубостью держал на расстоянии.
Эскальд мрачно отвёл взгляд на дверь ванной, мечтая, как оттуда выскочит Кастея, и он не своими руками разрушит план Грила. Но она держалась в стороне, играла роль наивной дуры, мучая притворной глупостью. Закрылась в себе и жила спокойно. Он желал вырвать её из скорлупы безопасности.
– Не герои книги, значит, – обречённо ответил юноша.
И даже если Кастея слышала, она не вышла.
Капли воды ударили о стенки душа. Грил удовлетворённо посмотрел на часы. У них как минимум десять минут, прежде чем, появится сестра. Горячий душ разогревал мертвенно-холодную душу, и резкая смена температуры, словно тело не выдерживало жары. Десять минут, столько понадобится ей, чтобы осознать, себя не отмыть.
– Ты не стараешься, Вил. Почему она не влюблена в тебя? – Грил придавил пульсирующий висок – не мигрень, но давление неприятно стучало по венам.
Три месяца, потерпеть три месяца, но почему же, кажется, он один старается создать благоприятные условия? Столько отдал, а они и малую часть не могут выполнить. Разве сложно подыграть какой-то год?
Вильям прочувствовал подступающую тревогу. Кто-то должен озвучить неудобную правду, и меньше всего хотелось самому влезать в отношения Истерли, но молчание не приведёт к желаемому результату. И страшно признать, но к желаемому результату приведёт смерть остатков семьи Истерли.
– Может, потому что в её комнате ТЫ? – Прозвучало как упрёк.
Грил не ожидал услышать претензию. Не ожидал, снова оказаться виноватым, да ещё за то, что он один старается огородить от опасного прошлого. Один старается дать спокойную школьную жизнь. Он живёт с ней, но проводит время отдельно, учится с ней, но занимает отдельный класс. Держится на болезненном расстоянии, приучает справляться без него. И всё равно мешает…
Грил бросил недовольный взгляд на юношу, не стремясь покидать комнату сестры.
– Зачем тебе таскаться сюда? У тебя что, только один орган рабочий, чтобы влюбить, – от него исходила угроза.
Истерли, как правитель, умел устрашать. Достаточно послушать и посмотреть, чтобы уловить жестокие последствия неправильного воспитания. Упоминание о продолжении их рода затмевало человеческое в нём.
Вил знал, конечно, правило – не порождать больше заражённых людей, но почему же, казалось, Грил оберегал далеко не это?
Вильям притворно улыбнулся, и пухлые губы преобразились в тонкую линию, – надеюсь, ты не настолько жесток, как показываешься, но от проверок откажусь, – он не сдержал желание, наклониться ближе, вдыхая слабый запах сигарет, – люблю боль, но в рамках развлекательно-интимной программы.
Вы, наверное, могли подумать: вот притяжение будущих соратников, друзей.
Разочарую!
Не ждите дружбы между Грилом Истерли и Вильямом Эскальд. Им не суждено вырваться из ненавистного четырёхугольника, даже если озвучить неудобную правду.
В игре, где написан финал, им остаётся без правил блуждать по лабиринту, и, утратив всякую надежду, найти неправильный выход.
Кастея выскочила из ванной, и картина, где Вильям находился непростительно близко к брату, непростительно, но Грил не отталкивал, оттолкнула её. Ревность тугим узлом сжималась в груди, ощущая, как брат подпускает любого, но не её.
– Нашли место для прелюдий, комната Грила за стеной, – возмущение вырвалось само.
Они повернулись на голос.
Капельки воды стекли по шее на плечи. Злая и прекрасная Кастея, столько забыла, и одна привычка так и осталась неизменной – выходить из душа мокрой, позволяя телу впитать влагу.
Под жадным взглядом двух юношей, её ревность улетучилась, неизведанное переживание разлилось по телу мелкими мурашками. Она с трепетом держала руки на полотенце, желая услышать приказ – отпусти. Долгожданные слова не звучали, и возникал вопрос, зачем он дождался из душа, если взгляд сменился отвращением?
Вильям оценивающе окинул девушку. Представилось, как они срывают полотенце. Она во власти, плавно изгибается, отдаёт любовь, и не требует остановиться. Неприличные мысли привели к растущему желанию в штанах.
– Малёк, полотенце к лицу, – он вальяжно отошёл от Грила, – пожалуй, стоит прикупить ещё, будешь расхаживать в них, а я любоваться,
Вил, конечно, хотел не притворяться влюблённым, раскрыть карты. Растоптать Грила в его же игре, но проигрыш припишут всем. Красивый план Истерли подразумевает – любое предательство нанесёт вред и предателю. Вильям восхищался расчётливостью, не догадываясь, у Грила лучшие карты.
Проигравший определён.
– Купи, и я буду для тебя только в нём, – самоуверенно парировала девушка.
Эскальд опешил, ожидая смущения, колкости, отрицания, но не спокойного согласия. Он будто увидел Кастею по-новому, и загорелся детским азартом вновь превратить её в жертву.
Грил, казалось, не слышал их.
Боль из одной точки растекалась по всей ноге. Он находился в мире самовнушения, но, глядя на Кастею без одежды, увидел Кассандру, как живое напоминание неполноценности, – мы уходим, увидимся на нашем месте, – не выдержав, он толкнул Вила в сторону выхода.
Кастея опустила руки, позволяя полотенцу упасть. Разрешала повернуться, увидеть в ней её. Взрослое тело шло не в ногу с развитием, взрослому телу хотелось ощутить себя желанным.
Грил запустил механизм, но каждый раз сбегал, боясь столкнуться с последствиями.
– Раз шрам, два, три, – она обводила плечи, кисти рук, изгибы тела.
Шрамы. Им нет конца.
Прикосновения плавно перетекли в ласку. Кожа реагировала на тёплые скольжения, желая получить долгожданную разрядку.
– Правильно ли это, – девушка робко сжала упругую грудь.
Мысли сами навели на столь желанного человека. Его руки сжимались между её ног. Сердце отбивало ритм, приоткрывая губы.
В отражении возникло лицо, она, но будто чужая, – правильно, малышка Кассандра – неправильно.
Девушка испуганно отскочила от зеркала, позволяя отражению исчезнуть.
****
До заброшенной части школы они добирались беззаботно. Наверное, это и было правильным решением – прятаться за декорациями нормальной жизни.
Вильям сравнивал свои мышцы на руках с мышцами юноши. И оказалось, он и правда, возмужал. Теперь на широких плечах Грила, возможно, удержать 60 килограмм чистого Вильяма. Руки тянулись неявно прикоснуться, слабо ощутить, исходящее от Грила тепло. Друзья, Враги или союзники не определяли чувства, зародившиеся рядом с ним. Холодный юноша незаметно согревал солнечным теплом.
Ребята ступали по отбитому мебелью полу. Краска слезла, и заново не окрасили. Запах сырости въелся в стены, и уборка не увенчалась успехом. Заброшенная часть школы не привлекала других. Учебных кабинетов хватало, чтобы не тратить время на старое помещение. Но для Грила, Кастеи и Вильяма брошенная комната являлась Святыней, создающей идеальную атмосферу неправильной троицы.
Морщась, Грил бросил взгляд на доску. Выведена надпись, как и прежде, забавляла – это похоже на игру. Игру, где все хотели победы и все проиграли, – он невольно улыбнулся шутнику, который вывел предсказание на учебной доске. Казалось, юноша знал исход любой войны.
Вильям уселся на стул. С минуты он гадал, как поступить, взвешивал, и всё-таки решился. Первые пуговицы расстегнулись быстро. Рубашка повисла на стуле. Он оттянул ремень, из брюк просматривалось синее бельё.
Юноша стремился привлечь внимание Грила, будто его благосклонность принесёт пользу, – насколько сильно я должен обнажиться, – игриво поинтересовался парень.
Художник скользнул взглядом, вывод напросился сам.
– К слову, вообще не должен. Картины для памяти, но замечу, – он добавил, – когда-то прочитал о профессии стриптизёр, он раздевается для развлечения людей, твой талант! Не позволю Кас упустить из виду.
Вильям пристыженно застегнул ремень.
– Ненормальный, рисуй, пока позволяю.
В мыслях, конечно, всё звучало круче, в мыслях он показал себя, как уверенного представителя Эскальд, но в реальности, страшно испортить, что и так не понятно. Вильям не из робких людей, но сейчас, рядом с Грилом, изменился. С ним провалилась уверенность в себе. Вильям, без сомнений, красив. Его неестественные ярко зелёные глаза, как свежая трава. Нежные черты лица не отличают от девушки. Да, не всякая девушка могла похвастаться гладкостью тела, как у него. Не по годам молодой юноша, но не с Грилом. С ним прекрасный он выглядел Чудовищем.
Истерли словно с рождения напитался солнцем. Образ юноши светел, начиная от кожи до волос. Он вполне мог бы светиться, будь у него способность, и хорошо, янтарным глазам и не нужна сила. Они переливались, светились, мерцали. Один цвет, но, сколько красок, будто разными оттенками отливались глаза. И даже чуть длиннее два передних зуба придавали особенность, но Грил стыдился, и оттого редкая улыбка очаровывала сильнее.
Минуты перетекали в часы, и если Эскальд любовался, то Грил не испытал и радости. Он на автомате рисовал давно заученные детали. Никакого чувства воодушевления, бегло скользя по профилю. Последний штрих – маленькая чёрная точка на шее.
Вильям увлечённо разглядывал портрет. И пускай Грил не принимал, но талант не с чем не спутать. Руки союзника предназначены создавать картины, а не плести интриги.
– Расстояние большое, но ты и родинку разглядел, – удивился Вил.
Грил установил холст, и, вглядываясь в чистые листы, видел картину. Картина с людьми без людей.
– Раньше заметил, – совсем без энтузиазма ответил парень.
Кастея скинула плащ, представляясь в идеально подобранном наряде. Именно так Грил и должен запомнить. Неидеальной. Сломанной. И им же неправильно собранной куклой, чтобы никогда больше не пожелал прикасаться к шрамам.
И они забыли, зачем дышать. Белая ткань едва прикрывала грудь. Длинная юбка оголяла с двух сторон ноги до самых бёдер, позволяя понять, белья – нет. Она опустилась на колени, разворачиваясь полубоком, позволяя разглядеть с нужной стороны. Положение не из лёгких, но продержится, заставит пожалеть его о желаниях. Пускай видит уродливое тело, испытав отвращение, не позволит себе тревожить её.
– Приступай, Кролик. Изобрази каждый шрам. Удиви талантом делать из всего шедевр, – злостно произнесла девушка.
Уголки губ брата приподнялись.
Глупый палач и не понимал, порезы едва заметны. Не знай, она об их существовании, и сама не приметит. Истинное уродство скрывало его тело, и он мечтал, раскрыться перед ней, но узнай, сколько из шрамов оставлено ей же, не скоро сможет простить себя. А прощать себя и так за многое придётся. Ей не хватит ни молитв, ни извинений искупить грехи…
Грил опустился на колено, убирая пряди с плеч, освобождая один единственный шрам. Ему нет дела до других, только укус на плече, точь-в-точь два передних зуба, как вечное, болезненное, но нужное напоминание держаться подальше.
Счастье наполняло его изнутри, но он не позволил ему отразиться на голосе, – Госпожа Палач, моя голова будет не под ваши слабые ручки. Но раз бросаешь вызов, – он, как преступник, перешёл на шёпот, – сдвинешься, и я тебя вновь накажу.
С непринуждённой улыбкой он указал на власть над ней. Теперь подняться – значит пойти против него. Меньше всего хотелось становиться врагом. Кастея уважала решения брата, и сколько бы раз он оказывался не прав с ней, она оставалась верна выбору.
Парень и не торопился. Штрих за штрихом изучал, то, что давно оставил в прошлом. Незаметно очередь дошла до шрамов. Он помнил, как появились первые. Вскрытые вены – вина Винсента. Разбитое сердце – Шеллгримм. Раненый живот – Грим. Укус на плече – он. В жизни сестры присутствовало много мужчин, и каждый оставил о себе память, которую ему приходится стирать из неё.
Колени девушки заметно задрожали, но не сдвинулась. Терпеть может, и Грил разочарованно отложил карандаш. Он обходил сестру, делая вид, будто не помнит, как выглядят шрамы. Заострял внимание на тонких руках и приметил, они заполнялись узорчатыми родинками.
Она покорно держалась. И если знала, он наказывает за провокацию, ждала разрешения. Будь они одни, ничего не стоило бы подняться, но при Вильяме нарушать авторитет не смела. Девушка переоценила себя, слабое шорканье об пол отдавалось невыносимой болью, словно стояла на разбитых стёклах.
Эскальд непрерывно наблюдал, не понимая, откуда жестокость друг к другу? Столько отдали в прошлом, а сейчас проявление слабости, как удар по самолюбию. Грил издевается над сестрой, а та, в свою очередь, не позволяет себе признать, перед ним она никто. Слабая женщина, и если он захочет, растопчет её так, что она и не сразу заметит боль.
Вил догадывался, одному из них придётся на время отступить. Он не сомневался, уступит Грил. Сколько бы боли ни причинялось сестре, участник всегда не он. По-своему, но он проявлял исключительно нежность. Нежно оголял болезненные шрамы, нежно оберегал от желанного прошлого, нежно огородил от грехов. Вильям не видел в нём любви к сестре, но порой он задавался вопросом, а что, если Грила просто не научили правильно проявлять её? Что, что если и он любит?
Грил действительно запланировал сдаться, круг и он позволит отдохнуть, потому что всё, что он любит в ней – противостояние. А сейчас, стоя тут, в провокационном одеянии – лучшее проявление непокорности. И пофиг, если придётся за непокорность наказать, но ноги девушки дёрнулись, вызывая большую пытку.
Невыносимо наблюдать, как дорогой человек радостно разглядывает страдания. Она не справляясь, уцепилась за ногу проходящего мимо брата, – разреши отдохнуть, – голос больше подчинял, нежели подчинялся.
Он остановился, не доверяя слуху. Его палач схватился за него, как за спасательный круг. Нет, не его палач, а жалкое подобие сестры. Слабое существо, не способное достойно отстоять своё.
– Терпи, скоро закончу, – с горечью заключил парень.
Она несколько раз моргнула, сбрасывая слёзы. Губы мелко подрагивали, закусила. Она готова терпеть жестокость, но не с его стороны. А он будто нарочно презирает в ней бессилие против него, не позволяет и на минуту почувствовать слабость. Когда они одни – манит, когда есть кто-то – толкает в два раза больнее. Дорожит репутацией больше, чем родной сестрой. Душевная и физическая боль смешались. Брат и сестра неразрывно связали себя, не осознавая, страдания одного заставляют страдать другого вдвойне. Они без ножа ранили друг друга. Наказывали за грехи, что и не помнили. Учились быть жестокими на самых дорогих людях, в надежде на прощение с их стороны.
Работа продолжилась, ускоряя движение карандаша. И даже это не испортило портрет. Истерли довольно вырисовывал детали, не замечая, как увлёкся. Он скользил глазами по тонкой талии, вырисовывая родинки, и в один момент осознал: и пускай тело Вильяма сексуальнее сестры, но рисовать девушку приятнее. Ему нравится подмечать маленькие детали: тёмная родинка слева на рёбрах, родимое пятно на шее, порез на плече, и ведь некоторые удалось заметить только сегодня.
Вильям словно кукла, а Касса живая. Её тело в шрамах – душа чиста. Эскальд же наоборот: его тело чисто, но душа покрыта изъянами. Две противоположности, которые необходимо соединить.
– Вставай, – наконец, произнёс брат.
Кастея не поднималась. Ноги онемели, но жжение в коленях сохранялась, заставляя бояться окунуться в неизведанную боль. Неподвижность доставляла больше приятного. Она приняла наказание, но разве не от самого дорогого человека? И главное за что?! Они родные, но почему поступками упорно доказывают – чужие. Ломают последнее – друг друга.
Кастея и не догадывалась. Грил страдал не меньше. НЕ ПРИВЯЗЫВАТЬСЯ и НЕ ПРИВЯЗЫВАТЬ – он нарушил правила, и оставалось толкать, толкать на дно. И лучше всего удавалось среди других.
Вильям оказался не в состоянии смотреть на девушку. Глубоко в подсознании, она имела значение, куда больше, чем средство для достижения мира. Пускай не подруга, но не чужой человек. Её боль доставляла дискомфорт чёрствой душе.
Он укутал Кастею в плащ, аккуратно беря на руки, – тише, малёк, сейчас отпустит, – голос утешал.
Грил наблюдал, как Вил уносит сестру. Она благодарно обняла того за шею. Болезненное чувство в груди требовало остановить любой ценой – не позволить покинуть комнату без него, ведь он не готов выпасть из собственной игры.
– Решили уйти без меня, – хрипло проговорил Грил.
Вильям остановился, не повернувшись в сторону Истерли.
– Я не участник ваших игр накажи близкого своего. Если её боль тебя не трогает – пересмотри себя.
Как от удара, который так и не произошёл, осуждающие слова заставили отступить. Грил наивно вырастил в себе чудовище, дабы спастись от болезненного падения, и сейчас, не успев одуматься, пустота охватила пространство. Они заслуженно оставили его одного в пустой комнате, и память потихоньку вернула назад.
Растерянно Грил сделал шаг к выходу.
Голос прошлого отчётливо приближался, вынуждая яростнее отступать, но не успел, слова раздались над ухом.
– Многие убиты, что делать, Грил?
Да. Он видел гору простреленных трупов. Они лежали в ряд, как солдаты, которым не суждено погибнуть в настоящей войне.
Юноша разглядывал иллюзию, как плату, но тошнотворный запах дерьма и крови, преследовавшие его, реальны. При каждом шаге, ноги предательски дрожали, замедляя, и отдаляя от желанной двери.
Один из покойников ухватился слизкой рукой.
****
Стараясь унять мучения, Вильям сжал девушку сильнее.
Запах яблочных сигарет ударил в нос, неприятно кольнуло, она пропахла Грилом…
– Я не хочу, чтобы он входил в твою комнату без разрешения.
Спасаясь от реальности, Кастея прижалась щекой к мужской груди. Погоня за братом утомляла, но только в руках Вильяма, она остро ощутила усталость. Бегать за Грилом, то же самое, что гнаться за бесконечной болью, будто мазохист.
– И что мне запретить, закрыться от родного брата? – она задавала вопросы с ответами.
И отчётливо видела, как Грил уничтожает её. Ломает и не замечает, ужасные попытки оправдать его. Она цепляется, словно без него утонет. А ВЕДЬ ИМЕННО ОН И ЯВЛЯЕТСЯ ПРИЧИНОЙ, того, ЧТО ОНА БОИТСЯ ПЛАВАТЬ.
Юноша уткнулся губами к девичьему лбу. Если не решится сейчас, потом будет намного труднее пойти против собственных чувств, желаний и целей. Грил – спасательный круг для неё, она – аппарат искусственного дыхания для него. И их следует разделить.
Но едва слышимый вскрик сбил план.
Кастея, не раздумывая, вырвалась из рук. Боль не ощущалась, когда дело касалось брата. Выдрессированная собака бежала на зов хозяина.
Она ворвалась к нему, стараясь унять панику, разделить на двоих страх одного.
– Тише, мой маленький кролик, я рядом, – нежный голос возвращал в реальность.
Грил вцепился в хрупкое тело, как утопающий. Сильнее! Ощутить безопасность всем телом. Ближе, но ближе некуда. Жадно вдавливался всем естеством. Он готов переломить её позвоночник, но не остаться одному. Спастись, даже если придётся утопить. Затуманенный кошмаром он позволял себе непозволительное. Добровольно делал шаг к преступлению. Потом заплатит, но сейчас – только бы заглушить непростительное прошлое, не встречаться взглядом с Гримом, выйти из комнаты мертвецов и ощутить себя среди живых.
Вильям оставался негласным наблюдателем. И, возможно, за время, проведённое с ними, привязался, оттого и жалел о судьбе семьи Истерли. Сердце терзалось болью за исход, которого никто не заслужил.
Казалось трагичным, люди, пройдя жестокий путь, не научились договариваться мирно.
Эскальд сожалел, и с упоением наслаждался тяжестью момента.
****
Когда они прошли в комнату, Кастея не спрашивала о случившемся. Впускала, понимая, не сможет отказаться. Никогда добровольно не поставит запрет на родном человеке, ведь в её жизни не осталось близких людей, и она до безумия боится остаться со своим одиночеством наедине.
Они стояли ни близко, ни далеко.
Он причинил боль, а она находилась с ним. Он не заслуживал и не мог позволить себе заслужить её. А она, как назло, принимала.
Юноша переводил взгляд с часов на стене на часы на руке. Его психика не стабильнее, чем у сестры. Пока она спала, он разгребал за Корнем Истерли, за Эскальд, за Брайт. Принимал грязные решения. Сделал из себя взрослого ради её спокойствия, но и здесь ошибся. Стоило остаться слабым, младшим братом.
И, как будто мысли прочитали, за спиной девушки он услышал до боли привычный голос, – и какое же ты спасение уготовил, если сам теперь желал уничтожить?
Он слышал Грима, как будто тот и правда, находился в комнате. Близнец выворачивал одним напоминанием. Указывал на ошибки и, словно марионетку, вёл по неправильному пути. И сколько Грил не бежал, он оставался таким же отвратительным человеком, как и Грим, воистину один копия другого.
Девушка, наконец, подняла обеспокоенный взгляд на брата. А он прочитал жалость – мерзкое чувство, которое не мог принять.
– Не спрашивай, что случилось. Тебе, в безопасной скорлупе, не понять, – едкий упрёк прозвучал обиднее удара.
Она обтёрла подступающий пот с его лица, не понимая, чего он боится, почему обвиняет, если сам огородил от опасности, не позволяя выйти за пределы выстроенной границы.
– Зачем держишься на расстоянии, кролик, будто не родной?
Ненавистное, глупое прозвище врезалось как клеймо. Она потеряла всё, связанное с ним, кроме дурацкого прозвища «Кролик».
Он неожиданно для себя удержал руку девушки. Пальцы бережно сжали запястье, – ты думаешь, всё так легко? Считаешь, сможешь отдать себя на растерзание зверю?
Грил не понимал собственные поступки. Он запутался: тело и мысли действовали вразрез. Стремился держать на расстоянии, но, как только она делает шаг от него, готов прицепить на цепь к себе.
Она расслабилась и по привычке сократила расстояние. Он склонил голову навстречу. Горячее дыхание обожгло висок. Оба видели опасность друг в друге, но ни один не отстранялся. Ходить на грани обрыва придавало вкус жизни.
– Будто ты мне дал выбор, кролик…
И вот он снова отступает, достаточно далеко, как показалось. Страх растворился в юношеских глазах, оставляя слабый огонёк печали, – я буду первым, кто толкнёт, и последним, кто поможет. Прими, и возможно, в конце не будет больно отпустить меня, – каждое произнесённое слово отдавалось мукой, как будто говорит с наполненным ртом стекла.
Она вглядывалась, искала ответ, но глаза пылали ненавистью. Близкий человек находился дальше вытянутой руки. Казалось, шаги она делает в обратном направлении. Кастея ощутила острую потерю, будто он уже покинул её, причиняя непоправимую боль. Да такую боль, что и не понять, от чего вообще должно болеть?! Время изменилось, раны затянулись, но почему же внутри что-то отчаянно держалось за прошлое?!
Грил виновато отвёл взгляд, от той, кто ходила живым напоминанием своих проступков перед ним, живым напоминанием о его грехах перед ней. Без наркоза вскрывала старые раны.
– Не смотри так на меня, Касса. Не заставляй ненавидеть нас ещё больше. Не заставляй и дальше испытывать любовь.
Ответ, который она так долго избегала, ощущался неправильно. Ей не верилось в любовь, требующую терпение. Казалось, желание не потерять единственного близкого человека не должно проходить через муки терпения. Но она будто только убеждалась, терпение – неразрывная часть на пути Истерли. Если ненавидишь – терпи; если любишь – терпи.
####
Порывистый ветер нагнал на небо тучи. Серость дня ощущалась, как ночь. Ветки барабанили по окнам, принося неприятную весточку.
Освальд поёжился, и ещё раз взял в руки письмо.
«Доктор Брайт, прошу вернуть Винсента назад. Вы нам задолжали, пора возвращать долги. Обещаю, если не заставите меня применять Власть, обойдёмся малой кровью. Сроки не устанавливаю, но лучше не испытывать терпение
Г. Грил Истерли»
– Вот же истинный ребёнок своих родителей, так невинно угрожать, – процедил мужчина и набрал заученный номер.
Трубку не снимали.
Он взял лист бумаги. Красным написал «Истерли», синим «Брайт». От них стрелки: две союзные стороны выступали врагами. Освальд жил ожиданием, а в моменте, когда всё может решиться, колебался.
На другом конце сонно заговорили, – время видел, совсем с больницей повернулся головой, – позевал мужчина.
Освальд видел время, а также он видел, письмо неделю лежало без ответа. Неделю искал выход, прокручивал в голове возможные пути, но Грил прав, по-иному никак, Винсенту необходимо вернуться.
– У нас день, Винс, пора возвращаться, – не растягивая, объявил мужчина.
Винсент не первую ночь просыпался в холодном поту. И, к его сожалению, во сне являлись суровые воспоминания, напоминающие жестокую истину: если не забыл ты, то и другие помнят.
Горсть таблеток только и ждала случая. Он машинально закинулся, таблетки растворились во рту.
– Дай мне несколько дней, и буду в больнице.
Освальд уяснил, ставки высоко взлетели, и упадут теперь только им на шеи.
– Сын, прошу, без глупостей, – он не скрывал беспокойства, – всё серьёзно, заплатить придётся дорого.
Винс бросил трубку. Он догадывался, о каких глупостях говорит отец. Менил Брайт – женщина, глупость смертника. Развалившись на второй половине кровати, она и не представляла, в какой опасности находится, но ему и дня не протянуть без неё. Воспоминания съедят слабый разум. Заставят окунуться в яму отчаяния. И пускай, эгоистично он впустил в короткую жизнь участника, Винсент не сожалел. Ведь отцу не понять, каково одному жить с собственными грехами в ожидании прощения.
Он вернулся в кровать, раньше, чем тени прошлого ворвались. Тело окунулось в лёгкость, словно взлетит от малейшего ветерка. Винсент не слышал врывающиеся воспоминания.
Мир потемнел, увлекая в покой.
И, как и обещал, вернулся.
Рабочий кабинет поджидал хозяина.
Он раскрыл шторы своего кабинета. Помещение осветили яркие апрельские лучи, прогревая и наполняя светом. Непрошеные воспоминания нахлынули свежей волной. Вспомнилось, как впервые таким же весенним днём он зашёл в кабинет. От стен исходил запах штукатурки. Неизношенная мебель, ожидала порчи.
Освальд с наслаждением делился работой, рассказывая о важности семьи Брайт. Тогда он впервые по-отцовски усадил его на колени, воодушевлённо проговаривая, – Винсент, кабинет принадлежит тебе, и я верю, ты спасёшь не одну жизнь. На этом месте примешь не одно важное решение, и, не зная, как поступить, в конечном итоге сделаешь правильный выбор.
Выбор он сделал неправильный…
Надежды хорошего человека, не подозревающего, Винс другой, рухнули. Он оказался жалким, глупым ребёнком. И вслед за теплом в душе юного мальчишки пришла зима, когда на улице бушевали летние дожди. Держа чужие жизни в руках, с годами он поддался искушению властвовать над ними.
Судьба наказала за вмешательство.
Винсент Брайт не жалел Истерли и поплатился, в будущем наблюдая, как одна из них стреляет в мать. Мать – существо, что он любил. Верная опора в угасающем мире, и её он потерял. Погруженный в отчаяние, мужчина испытал несправедливую власть в руках Истерли. В мыслях разыгралась жажда мести, и он принял решение: лучший способ – уничтожить изнутри. Он усердно отдавался медицине. Видел во Власти спасение. Сейчас, стоя в кабинете, отчётливо слышал отголоски прошлого. Доктор, мечтающий помочь, превращался в убийцу. Его руки вовсе не спасательные, тонут в крови, а потом, как разряд, Кассандра пробила жестокость. Яркая и быстрая превратилась в личную молнию, осветившую только его мир….
…но поздно.
Некоторое время Винсент пытался подавить жажду к экспериментам. Отступить от плана, но не в решающий момент. Несмотря на любовь, в решающий момент монстр выстрелил в нём…
– Тук-тук, – дверь тихонько отворилась.
Освальд невинно улыбнулся, и младший Брайт приятно удивился, отец ни капли не изменился, наивный, только 56-летний старик, с уставшими глазами.
– Следует дождаться разрешения, – Винсент не удостоил отца вежливым приветствием.
Доктор горделиво вошёл в кабинет. Он создавался для сына, и вот, наконец. Пускай Винс и отказался от практики хирурга, но и психотерапевт из него выйдет не хуже. Ему не терпелось вновь услышать тихое постукивание ногой под столом, когда Винсент не может найти нужную информацию. Покусанные колпачки на полу, разбросанные черновики. Их привычки схожи. Сын юн, но так же старомоден…
Молодой доктор не отводил холодного взгляда. После стольких лет заточения чрезмерное внимание раздражало. Месяц или два он нуждался в отце, нуждался в поддержке и оправдании. Но минуло пять лет, и панцирь утяжелился. Эмоции отсеялись, оставляя глубоко спрятанный страх.
– Зачем формальности, сынок? Ты же доктор, а не тюремный надсмотрщик.
Освальд старался не замечать изменения, но тусклые глаза сына смотрели мимо. Обвисли плечи, как будто он всю жизнь кирпичи таскал. От былого задора остались отголоски. Перед ним не тот Винсент. Любимый сын сломан, и починить предстоит не ему.
– Ты ведь не поприветствовать меня пришёл, ОТЕЦ, – Винсент откинулся на спинку кресла, и скрестил руки на груди.
По комнате повеяло морозом. С каждым общением стена льда между ними упрочнялась. Шаг одного навстречу заставлял отступить другого на два. Без физического контакта наносили удары.
– Не связывайся с Истерли, – Освальд спокойно произнёс приказ.
Винс растерялся, – ты вытягиваешь из безопасного поместья, чтобы я ждал, когда Грим соизволит снизойти до меня?
Напоминание о Истерли давило на голову, вызывая тупую боль. Он не меньше сына утомился, но предательство оставляло право решения не за ними. По их вине они упустили шанс влиять на Корень Истерли, да и остальные Ветви не примут сторону предателей….
Ос устало потёр переносицу.
– Он будет управлять из тени, глупо высовываться первыми.
Отец не скрывал опасений. Вокруг них и так крутилось много недосказанности и тайн. Тайны, которые не отличались от продолжения заговора. Освальд, как и все, хотел оттянуть момент разоблачения. Насладиться семейным покоем, наконец, вывести Кассандру из тьмы и в конце присоединиться к Элизабет. Так мало он хотел в оставшиеся годы, никакого мира во всем мире, лишь создать