Тьма впереди

Глава 1. Безымянная картина

От автора

Все локации в романе выдуманные. Вы не найдёте сёла Чарык и Каракарган, гору Алтынташ или реку Талсу на карте. Но эти места имеют свои прообразы и воссозданы на основе моих впечатлений от путешествий по Горному Алтаю.

Крышка подпола тягуче скрипнула. Босые ноги лизнул могильный холод. Она вгляделась в открывшуюся темноту, пытаясь понять, что ждёт её там, внизу. Но ничего, кроме верхней ступеньки деревянной лестницы, не увидела. Сердце зашлось. Желание броситься вперёд и наконец сделать то, к чему она готовилась три месяца, закружило голову. Но мышцы словно парализовало.

«Останься со мной… Останься… Останься…» – пульсировало в крови. Так громко, что, казалось, этот голос разорвёт барабанные перепонки.

Захлопнуть крышку. Развернуться. Упасть в спасительные объятия. Одно движение – и этот ужас закончится. Простить, забыть, начать сначала. Возможно ли? Она ведь почти поверила, что возможно. Почти.

«Родная, мы ждём тебя», – другой голос позвал из темноты.

Сухие глаза. Сухие слепые глаза. Почему нельзя заплакать? Чтобы картинка расплылась, чтобы в разводах слёз темнота ожила и отпустила её, чтобы испугаться по-настоящему. И остаться.

Но когда вдалеке зазвенел детский смех, она сдалась. Скользнула стопой на первую ступеньку, успев заметить, что ногти посинели, а лодыжки покрылись гусиной кожей. Шаг. Второй. Третий. Медленно погружаясь во мрак, она не оборачивалась. То, что оставалось за спиной, держало крепче корабельных канатов, но голоса её дочерей разрезали эти канаты, как скальпель нитку, и она продолжала спускаться в подпол.

Оказавшись на предпоследней ступени, нашарила ручку и дёрнула. Та грохнула сверху как крышка гроба. Свет погас. Студёная влага облепила тело.

Она закрыла глаза и закричала.

***

– Барахло… Барахло… Барахло… Сколько можно совать мне свой винтаж? Как будто у нас антикварная лавка, а не картинная галерея.

Вера без энтузиазма листала на смартфоне фотографии, присланные её помощницей. Бронзовая статуэтка Ганеши, настольные часы из янтаря, резной комод, книги… Вдруг на экране появился холст, закреплённый на подрамнике. Фото было сделано наспех, при плохом освещении, но Вера застыла, не в силах отвести взгляд.

На холсте был изображён пожар. Поздний вечер, контур горы, одинокая берёза и объятая пламенем деревянная изба.

Огонь казался живым. Вера даже моргнула: на долю секунды ей показалось, что его языки заплясали на фоне кобальтово-синего неба и выстрелили вверх сотнями крошечных проворных искр. В том, как он пожирал стены дома, было что-то жуткое и одновременно завораживающее. Совершенно ясно: ничего уже не спасти. И только потом Вера разглядела на переднем плане женский силуэт. То ли девушки, то ли старухи. Неестественно прямая спина, напряжённые руки, растрёпанные волосы и багряный ореол вокруг головы. От неё веяло горьким дымом и вселенским одиночеством. Что чувствовала эта женщина: ужас от потери дома или злое ликование?

Вера моргнула, положила телефон на стол и посмотрела в окно. Камень, стекло, асфальт. Люди, машины, автобусы. Пыльно-зелёные тополя, почти чёрные ели. Жидкий сумрак, серое небо. Но в эту минуту горящий дом, нарисованный неизвестным художником, и несуществующая женщина казались гораздо реальнее, чем мир за пределами Вериного кабинета.

Белые стены, оштукатуренные с лёгкой небрежностью, всегда казались ей чистым листом бумаги, идеальными декорациями для любого действа. Как причудливо на них танцевали тени деревьев. Как радостно скакали солнечные зайчики, отражаясь от прозрачных кристаллов ловца света, подвешенного над окном. Сейчас эти стены показались Вере стерильными, пустыми, скучными.

Она должна увидеть эту картину вживую. И купить. Даже если полотно не произведёт подобного впечатления ни на кого другого, Вера повесит её тут, напротив рабочего стола. Чтобы каждый день вспоминать о том, как зыбка грань между настоящим и выдуманным.

Завибрировал смартфон. Она вынырнула из мыслей и ответила на звонок.

– Альфия. – Это была её помощница и единственная подруга. – Да, посмотрела. Из всего, что ты прислала, меня заинтересовала только картина с пожаром. Как её посмотреть? И кто автор? А другие его работы? Ясно. Диктуй адрес, я сама разберусь. Почему завтра? Ладно. Пока.

Быстро записав в блокнот адрес квартиры, которая, как оказалось, расположена всего в двух кварталах от галереи, в самом центре города, Вера взглянула на часы. Девять вечера. Понятно, почему Альфия решила закончить работать на сегодня. Пора и ей домой.

Взяв телефон, она снова взглянула на картину. Может, ей показалось, и она не стоит внимания? Но нет, пожар полыхнул ещё ярче, а едва различимый силуэт женщины будто взывал о помощи. Неужели она напоролась на непризнанного гения? Или просто потеряла нюх?

Решив, что на сегодня хватит, Вера взяла сумочку, ключи от машины и вышла из кабинета.

***

Илья лёг на жёсткую лавку, почувствовал, как хрустнуло в спине, и с наслаждением вытянул гудящие ноги. Закинул руки за голову, под которую положил свёрнутую в форме подушки куртку, и прикрыл глаза. Улыбнулся. Здесь ему было хорошо как нигде. В селе кругом люди, глаза, голоса, шепотки, ухмылки, взгляды. Пятнадцать лет прошло, как он приехал, а всё чужак. Есть ли хоть одно место на этой земле, где он почувствует себя дома?

Сквозь приоткрытые веки он обвёл взглядом хижину, которую построил пару лет назад. Крепкий сруб из сосны, окна в деревянных рамах, крыша из бересты и дёрна, надёжная дверь с амбарным замком. Двадцать квадратов неказистого рая. Построил вдалеке ото всего и всех. В густом лесу. Чтобы добраться сюда, нужно свернуть со старой лесовозной дороги, вброд миновать ручей и по петляющей сквозь берёзы и ели тропке добраться до склона горы. Укромная полянка надёжно скрыта от чужих глаз. Лишь охотники из села, коих осталась пара мужиков, знают это место.

Лес был живым и родным существом. В детстве дед учил его отличать ель от пихты, а сосну от кедра. По осени брал с собой бить шишку. И строжайше запрещал бросать в траву мусор: каждый фантик или бумажка шли в карман. Свои бычки от папирос дед складывал в специальный кулёчек, свёрнутый из газеты, или засовывал в пустую пачку. Не шуметь, не пугать птиц и зверьё, не брать ничего сверх меры – такие были правила. Если бы дед верил в бога, наверное, он внушил бы внуку, что лес – это храм. С тех пор Илья усвоил, что сюда ты приходишь, чтобы радоваться, благодарить и добывать пропитание.

Чёрт сопел под лавкой. (Эту кличку чёрный мохнатый кобель-дворняга получил за свой устрашающий вид и задиристый характер.) По крыше шелестел дождь. Ноздри щекотали ароматы влажного бора, густой смолы, пробуждающейся земли. Лес шептал ласковые песни. Бесстрашные побеги папоротника, черемши и дикой малины, кудрявые шапочки сморчков уже пробивались наружу через прелую листву и хвою. Ещё немного, и он услышит их голоса во всю радостную несокрушимую мощь.

Остаться бы здесь насовсем.

Он совершенно расслабился. На миг показалось, что это и есть свобода. Как в юности. Когда мир был пусть сложным, но красивым и логичным, словно едва начавшаяся шахматная партия. Чёрное и белое во всём многообразии ходов, уловок, тактик.

В том мире можно было предвкушать победу. Бороться и не сдаваться. Ведь всё зависело только от тебя, твоего ума, силы воображения, выдержки. Он много раз восходил на пьедестал, принимал кубки из рук почётного жюри, выслушивал хвалебные слова. Будущий гроссмейстер. Надежда. Слава.

Сладкое чувство заслуженного успеха давно похоронено под толстой бетонной плитой. Её не сломать. В нём больше нет силы молодого ростка, пробивающего асфальт и стремящегося к свету. Он лежит придавленный этой плитой и никогда уже не воскреснет.

«Осуждённый Илья Соловьёв прибыл. Статья сто пять, часть первая. Начало срока – девятое сентября 2003 года. Конец срока – май 2010 года – с отбыванием наказания в исправительной колонии строгого режима».

Сначала он не мог поверить. Его ждал университет, любимая девушка, родители, друзья. Целая жизнь и весь мир. Он знал, что виноват, и готов был заплатить. Но семь лет лишения свободы – это не наказание. Это смерть. Ему не справиться. Не пережить этот срок. Никогда не стать прежним и не вернуть свою жизнь.

Первое время в колонии казалось, что дни идут бесконечно, но потом он перестал считать. Утром – перекличка, завтрак. Днём – работа в столярке. Вечером – бестолковый бубнёж телика, книги, перечитанные на несколько раз, невнятный трёп соседей по бараку. Затаённая злоба и тупое смирение пропитали всё вокруг, как смрад въелись в стены и пол, витали в воздухе.

Дышать стало труднее, словно плечи и грудь снова обхватила серая роба, застёгнутая на все пуговицы, а лоб сдавила ненавистная кепка. Он давно примирился с прошлым, перестал ненавидеть и жаждать мести. Кровь не закипала в венах, воспоминания не разъедали мозг, как серная кислота. Но они всё равно возвращались. Раз за разом. Стоило лишь потерять бдительность и решить, что можно начать жить с чистого листа.

Но с чистого листа никак не получалось. Вся его жизнь состояла из череды неудачных попыток сделать что-то стоящее. Добиться справедливости. Найти свою женщину. Совершить переход. Жить без оглядки на прошлое. А что впереди? Ему сорок один год. У него есть дом, собака, машина и мечта завести коня. Нестабильный заработок. Руки, которые умеют рубить, пилить, строить, рыбачить. Голова, которая слишком много думает. Но что впереди?

Он ударил кулаком в стену, наотмашь, не открывая глаз, ощутил знакомую боль и вскочил с лавки. Чёрт поднял морду и посмотрел на хозяина умными глазами.

Не обращая внимания на зарядивший дождь, Илья взял колун, вышел во двор, достал из кучи, сваленной рядом с домом, чурку и одним ударом разрубил её напополам. Поднял и снова ударил. Пёс, не будь дураком, уселся на крыльце, в сухости, и смотрел, как хозяин с остервенением орудует топором.

Когда под навесом образовался аккуратный рядок поленьев, Илья совершенно промок. Ещё один взмах. Влажный топор выскользнул из руки и вместо деревяшки угодил по правому ботинку. Илья взвыл и запрыгал на одной ноге к крыльцу.

Разувшись, обнаружил, что пальцы целы. Но посередине стопы красовалась глубокая рана. Он упал на спину, не в силах поверить, что сотворил такое с собой. Сотовой связи тут не было. На помощь звать некого. Нужно перебинтовать ногу, садиться за руль и возвращаться в село.

Чёрт лизнул его в щёку и улёгся рядом, готовый помочь.

– Если я сдохну по дороге от потери крови, вернись домой и иди к Палычу. Он тебя приютит, – прохрипел Илья и поскакал на одной ноге в избушку за бинтами.

Глава 2. Слёзы леса

Едва ключ повернулся в замке, Вера услышала радостное поскуливание за дверью.

– Немо, привет! Сейчас переоденусь и пойдём гулять.

Она зашла в квартиру, присела на корточки и крепко обняла золотистого ретривера, уткнувшись носом в шелковистую шерсть на загривке. Потом скинула туфли, плащ, быстро переоделась в спортивный костюм и кроссовки, прихватила поводок и вместе с Немо вышла за дверь.

Вечерний ритуал был неизменен. Во сколько бы она ни возвращалась домой и как бы ни уставала, перед сном выходила на короткую пробежку в компании любимого пса и делала пять кругов по парку. Но сегодня Немо, хоть и радовался прогулке, отказался бежать после первого же круга. Просто плюхнулся на задние лапы и перестал реагировать на команды.

– Что-то ты не в форме. Может, пора посадить тебя на диету? Нет, ты против? Ладно. Давай ещё немного подышим свежим воздухом и пойдём домой. – Вера погладила Немо по голове и села на лавочку рядом.

Листья на берёзах едва начали распускаться, и холодный майский ветер трепал их гибкие ветки, наполняя сумрачный вечер тревогой. Вера поёжилась. Едва выступивший пот остужал кожу, и через пять минут она окончательно замёрзла. Нужно было возвращаться, но её словно приклеили к скамейке. Если остаться здесь, если встретить эту, уже четвёртую, годовщину не как обычно дома, а в ночном парке, может, что-то изменится? Застрявшее колесо провернётся, начнётся новый этап? Внутри перестанет болеть, закончатся кошмары и жизнь обретёт хоть какой-то смысл?

Немо негромко гавкнул, привлекая внимание.

– Конечно, нет. Ты прав, – ответила Вера на вопросы, звучавшие в голове. – Пойдём.

Она встала, обхватила себя руками, пытаясь согреться, и поплелась в сторону дома. Немо не отставал ни на шаг.

Темнота в квартире проглотила их, стоило только захлопнуть дверь. Липкая, душная темнота. Вера прислонилась к стене и замерла. Вслушалась. Она привыкла к холоду, одиночеству, пустоте, но никак не могла привыкнуть к этой тишине. Не звякала посуда, не болтали дети, не бубнил телевизор, не разговаривал по телефону муж. Даже Немо почти перестал лаять, когда их не стало.

Четыре года назад.

Тот день отличался от других субботних дней. Вера не помнила, когда в последний раз они вместе ездили на пикник. Не в ресторан, аквапарк или на базу отдыха, а просто на природу. С чаем в термосе, бутербродами с колбасой и сыром, помидорами в пластиковом контейнере, пирогами, чипсами, орешками и кучей другой вредной снеди, которую дочери в приступе походного энтузиазма сгребли с полок супермаркета.

Олег отпустил водителя и сам сел за руль вместительного минивэна «Хонда Одиссей». Они загрузили раскладные стулья, стол, плед, чтобы валяться на траве, цифровую камеру для фото на память. Это должен быть идеальный пикник. Единственное, что расстроило дочек, – отсутствие Немо. Его не стали брать с собой, потому что не успели обработать от клещей, а их в том мае было необычно много.

Пёс проводил их таким выразительно грустным взглядом, что Вера чуть не передумала ехать. Но потом пообещала угостить его сахарной косточкой, а наутро бегать по парку не полчаса, а час, и спустилась к машине. Тогда она не знала, что тем самым спасёт Немо жизнь.

Они выехали за город, без пробок добрались до мелкого, блестящего на солнце озера и расположились на поросшем шелковистой травкой берегу. Ласковое тепло гладило кожу и растекалось по телу блаженством, какое испытываешь лишь после долгой зимы. Комары ещё не проснулись, берёзы опушились свежей зеленью, воздух пах счастьем.

Девочки играли в прятки, учились рыбачить под руководством отца, Вера же фотографировала, валялась на пледе, щурилась на весеннее небо и слушала музыку их голосов. Ей давно не было так хорошо и спокойно, словно суета, проблемы и недостигнутые цели остались где-то далеко, и впереди её ждёт радостная, беззаботная жизнь.

«Нужно построить дом где-нибудь подальше от города. На кромке леса. А ещё лучше – под горой. Чтобы вокруг цвели ранетки и сирень, распускались нарциссы и ландыши. И был круглый стол на веранде или в саду, застеленный льняной скатертью», – думала Вера. Она уже чувствовала запах цветов, видела пар, поднимающийся над чашкой горячего чая, ощущала шероховатость льна под пальцами…

Поразительно, как повернулась жизнь. Не встреть она Олега, не было бы ни этого настоящего, ни этого возможного будущего.

– Если бы ты мог вернуться в прошлое и изменить что-то в своей жизни, что бы ты сделал? – спросила она у мужа, лёжа на боку на пледе и жуя травинку.

Он сидел рядом и не сводил глаз с дочерей, играющих у воды. Солнце плавно спускалось к горизонту, и в его медовых лучах всё казалось покрытым волшебной золотистой пыльцой.

– Ничего. – Он обернулся к ней, и в его серьёзных серых глазах проскользнула улыбка. – Хотя… Я бы хотел появиться в твоей жизни раньше. Стать твоим первым мужчиной. Чтобы не было никаких… Вадиков.

– Серьёзно? Ты ревнуешь к Вадику? – Вере стало смешно при мысли, что её всемогущий муж может ревновать к бедному, хоть и талантливому студенту. Он был её первой взаимной любовью, лёгкой и упоительной, как яблочный сидр. Но когда появился Олег, Вера была захвачена в плен. У Вадика не осталось шансов, и он беззвучно исчез из её жизни.

Олег прилёг рядом, крепко прижал её к себе и прошептал:

– Ни к кому я тебя не ревную. Потому что ты только моя, и сама это знаешь.

Когда его рука пролезла под её рубашку и начала подниматься выше, Вера отстранилась.

– Ну, Олег, не сейчас, подожди до дома…

Тот день был последним счастливым днём в её жизни.

Вера щёлкнула пультом, который всегда лежал на полочке в коридоре, и только потом разулась. Из гостиной зазвучали «Битлз» – любимая группа Олега. Она отстегнула поводок и повесила его на крючок. Немо недолго постоял, вопросительно глядя на хозяйку, но та не вспомнила, что нужно помыть ему лапы, и пошла на кухню.

Слева в самом дальнем шкафчике на верхней полке, до которой нельзя дотянуться, не встав на стул, аккуратным рядком стояли бутылки с красивыми этикетками. Дорогая водка, виски двадцатилетней выдержки, какой-то элитный коньяк. Олег ценил хороший алкоголь. Вера сглотнула. Сама она почти не пила, но вдруг почувствовала на губах знакомый остропряный вкус его поцелуя, теплоту кожи и колкость щетины. Нет, спиртное не заменит ей этих ощущений, не поможет нырнуть в прошлое. Вера захлопнула дверцы шкафа и спрыгнула со стула.

В детской она не стала зажигать ночник. Если остаться в темноте, можно представить, что Миланка спит, как обычно, разметавшись по кровати и скинув одеяло на пол, а Алиса по привычке отвернулась к стене и, наплевав на запреты матери, уткнулась в телефон. Стоит только сделать шаг, и почувствуешь их запах – уже не младенческий, но по-прежнему сладкий, обволакивающий, родной. Вера втянула носом застоявшийся воздух. Пахло слежавшейся пылью, тёплым пластиком, засохшими цветами. Непрожитыми жизнями. Невыплаканным горем.

Так и не найдя в себе сил пройти, Вера тихо произнесла:

– Простите меня.

Слёз по-прежнему не было. Психолог сказал, что она не позволяет себе прожить эти чувства, а значит, застряла в моменте, как муха в янтаре. Так и есть. Она не имеет права рыдать и убиваться, потому что виновата в их смерти.

– Простите.

Вера вышла из комнаты и аккуратно прикрыла дверь. Взглянула на часы. Полночь. Этот день закончился. И снова ничего не изменилось.

***

Бинты не помогли – ботинок быстро пропитался кровью. Нога пульсировала в такт биению сердца, каждое нажатие на педаль заставляло морщиться от боли. Уазик подбрасывало на мокрой ухабистой дороге, ведущей через перелесок. Подскакивая на кочках, Илья, не стесняясь, матерился. Чёрт утробно подвывал с заднего сиденья.

Зачем он схватился за топор? Сдались ему эти дрова! Если бы не рана, он остался бы в хижине, как и планировал, на двое суток. Проветрил бы мозги, отдохнул в тишине. Уже через неделю к нему нагрянут очередные туристы, которые любят не столько рыбачить, сколько выпивать, – и ему придётся пять дней катать их по озёрам и рекам, обеспечивая сносным уловом, природными красотами и водкой. Ведь деньги они заплатили немалые. О спокойствии можно забыть.

Илья не любил то, чем занимался. Точнее, он не любил людей. Большинство из них казались ему жадными, злыми и глупыми. Им плевать на красоту и хрупкость природы, главное – удовлетворить собственные хотелки. Побухать, порыбачить, покататься по бездорожью. Среди них было мало тех, кто умел по-настоящему видеть, чувствовать и понимать. Но ему, бывшему зэку, не так просто найти работу, поэтому приходилось делать то, что он умел: крутить баранку, рассказывать о тонкостях рыбалки, водить по нехоженым тропам.

Уйдя в собственное раздражение, Илья не сразу сообразил, что за звук доносится из открытого окна. Чужеродный для лесной чащи звук. Он чуть сбавил скорость и прислушался. Точно. Где-то поблизости работала бензопила.

Илья глянул на ногу и смачно выругался. Светло-коричневый ботинок стал чёрным. Но не проверить, оставить всё как есть не смог. Крутанул руль и нырнул на узкую тропинку между кедров. Сразу стало темнее и прохладнее. Воздух сгустился и заполнил салон запахом влажной после дождя хвои и сырой, непрогретой солнцем земли. Наперерез машине сиганул бурундук.

Скоро Илья наткнулся на широкую поляну, обложенную недавно поваленными деревьями: кедрами и соснами. Крепкие, молодые, толстые, попиленные на брёвна равной длины и очищенные от веток, они лежали на земле и ждали, когда их вывезут. Ни людей, ни машин поблизости не было, но совершенно очевидно, что лесоповал тут устроили совсем недавно. В воздухе стоял сладкий запах свежей древесины.

Илья посмотрел в единственном направлении, в котором мог скрыться автомобиль. Ему даже показалось, что вдали растаял звук двигателя. По той тропе можно выехать в Чарык, если сделать небольшой крюк.

Как они успели так быстро смотаться? Неужели он их спугнул? Надо узнать, не выдавали ли кому разрешение на вырубку. Хотя он точно знал, что здесь древесину не заготавливают. Тем более, в начале лета. Но тот, кто это начал, ещё вернётся.

– Твари, – прошипел Илья и, дав задний ход, поспешил домой.

За его спиной тихо стонал и ронял слёзы раненый лес.

Глава 3. Тебе нужно в Каракарган!

Утром Вера стояла посреди чужой, заваленной хламом комнаты. Серый свет с трудом проникал через давно немытые окна и жидко растекался в пространстве, едва доставая до высокого потолка, в углах которого под слоем паутины виднелись остатки лепнины. Мебели не было. Только картонные коробки разных размеров и степени изношенности. Они стояли друг на друге в несколько этажей, образуя накренившиеся пизанские башни. А ещё повсюду лежали книги, пакеты, свёртки, тряпки.

Вера могла бы подумать, что здесь живёт кто-то, страдающий манией стяжательства, или умалишённый, который тащит домой с помойки выброшенные вещи. Но корешки старых томов говорили о том, что их читал человек хорошо образованный. Французские классики, немецкие философы, русские поэты. Среди книг было много альбомов по искусству, изданных в прошлом веке.

Но всё это её не интересовало. Посмотрев в сторону коридора, где в кладовке с азартом ковырялась Альфия, Вера в нетерпении спросила:

– Где же она?

– Сейчас.

Нехотя отвлёкшись, девушка зашла в комнату. Высокая, стройная, с коротко стриженными чёрными волосами, в льняной рубахе и брюках цвета хаки, она была похожа на археолога. Не хватало только пробкового шлема.

Ловко выудив из завалов у стены небольшую, пятьдесят на семьдесят, картину, Альфия встала напротив окна и продемонстрировала её Вере.

Дыхание сбилось. В рассеянном утреннем свете картина полыхнула алым, багряным и синим. Жар огня, одиночество застывшей фигуры, безвозвратно потерянный дом. Она была гораздо прекраснее, чем на фото. Вера приблизилась. Сногсшибательный иммерсивный эффект. Удивительная детализация. Почти незаметные мазки. Словно это фотография, а не масло на холсте.

– Я беру её. Кто автор?

– Сартакпай Тарабаев.

– Я могу встретиться с ним?

– Он… Не совсем… Как бы это сказать…

Вера наконец оторвала взгляд от картины и посмотрела на Альфию в упор. Помощница, которая всегда говорила прямо и не стеснялась в выражениях, вдруг замешкалась.

– Да что тут происходит?

– Он там, – прошептала девушка.

В этот момент за стеной раздался чудовищный грохот. Вера не сразу поняла, что кто-то бьёт по стене с такой силой, что сыпется штукатурка. Чихнула. А потом ещё раз.

– Кто там, вашу мать, обсуждает меня? Сгиньте, ведьмы проклятые! Ничего я вам не отдам! – раздался приглушённый толстой стеной старческий голос.

Альфия развела руками. Мол, я пыталась предупредить.

Вера, не чувствуя страха, рванула в соседнюю комнату.

Не считая кровати в углу, там было настолько пусто, что по полу от её появления покатились пыльные шарики, напоминающие перекати-поле. Тот же высокий потолок, оштукатуренные стены. И кресло, в котором укутанный пледами утонул крошечный старичок.

Он был почти неразличим на фоне складок несвежей ткани, слившись с ними морщинами и пятнами на коже. Но его узкие глаза горели сквозь набрякшие веки как два факела, а голос гремел не хуже иерехонской трубы.

– Кто ты? И зачем тебе моя картина? – Старик потряс тростью, которую сжимал в костлявой руке и которой, очевидно, только что колотил по стене.

Вере не раз приходилось иметь дело с клиентами, распродающими на склоне лет свои коллекции. Или с их наследниками, жадно выторговывающими каждый рубль. Она привыкла к чудаковатым старикам, поэтому выбрала свою любимую тактику: чёткий дружелюбный голос, мягкие интонации. Только говорить начала чуть громче, на всякий случай.

– Здравствуйте, меня зовут Вера Молчанова. Я хозяйка арт-галереи и пришла к вам в гости, потому что моя помощница нашла среди ваших вещей удивительную картину…

– Кто позволил вам рыться в моих вещах?

– Э-э-э… Ваша дочь. Ольга Сартакпаевна Кузнецова. – Дед вперился в Веру гневным взглядом. Его губы беззвучно двигались, а скрюченные пальцы, вынырнув из-под пледа, сгибались и разгибались. Она подошла ближе, присела на корточки и, оказавшись на одном уровне с его лицом, сказала: – Вы переезжаете отсюда.

– Твоё имя Вера? – Его круглое лицо неожиданно скривилось, пошло волной новых морщин, потемнело, рот раскрылся, и из беззубого провала послышался высокий всхлипывающий звук.

Едва сумев совладать с желанием отшатнуться, Вера протянула руку и положила её на кисть Сартакпая Тарабаева.

– Да.

– То, что ты пришла, знак. Она простила меня. Моя Вера. Но я всё равно не хочу уезжать. Во что я превратился? В трухлявый пень. Ну и оставьте меня в покое. Пень не должен перемещаться с места на место. Он должен гнить сам по себе. В тишине и мраке. Мраке, которого не видывал человек! – Бормотание превратилось в шёпот. – Я был там, где не был никто, и знаю то, чего не знает никто! Зачем, зачем я вернулся сюда… Оставьте меня в покое!

– Всё хорошо. Не стоит нервничать. Вас ждёт спокойная жизнь в кругу близких. Расскажите мне что-нибудь о картине. Той, где нарисован пожар. Как она называется?

Старик перестал стенать. Его взгляд сделался расфокусированным.

– Никак. Боже, кто же сумеет дать название тому, что я пережил? Я увидел это там, в Каракаргане. Однажды, находясь между сном и явью. А потом снова и снова. Видение – дом, огонь, женщина – мучило меня так долго и так сильно, что я не мог не нарисовать его. Помогло, да. Я больше не вижу их.

– Что это за дом? Что за женщина?

– Там находится переход. Если тебе очень надо вернуться в прошлое и что-то исправить… Ты можешь приехать туда и перейти. И снова встретишься с любимыми, снова обнимешь их. Сможешь сказать то, что не успела, сделать то, что не сделала, исправить ошибки. Не веришь? Думаешь, я сумасшедший? Но я был там. – Он схватил Веру за запястье и сжал с неожиданной силой. – Ты не просто так оказалась здесь, Вера!

То ли от страха, то ли от боли кровь в её жилах заледенела. Нужно уходить. Но тело не желало слушаться. Она не могла пошевелиться.

– Тебе не нужна картина. Тебе нужно в Каракарган! Запомни это место! – Взгляд Сартакпая был полон боли и решимости.

– А ну, отпустите! – Альфия выдернула её руку из хватки старика и заставила подняться. Она всегда оказывалась рядом, когда была нужна, даже если не слышала просьб о помощи.

Выйдя в коридор, Альфия тихо сказала:

– Уходим. Не переживай насчёт картины, она твоя. Дочь готова отдать её бесплатно, если я куплю статуэтку Ганеши. Согласна?

Вера безвольно кивнула. Направляясь к выходу, она продолжала чувствовать крепкую хватку на запястье и слышать слова старика: «Тебе не нужна картина. Тебе нужно в Каракарган!»

***

– Как тебя угораздило? Удивительно, что кости целы и пальцы все на месте. – Лариса Королёва, заведующая фельдшерским пунктом в Чарыке, где жил Илья, осмотрела рану на его ноге, обработала антисептиком и сделала перевязку, а теперь, сидя за столом, выписывала рецепт на антибиотики и мазь. – Таблетки принимать пять дней утром и вечером после еды. Перевязки – каждый день.

Он пожал плечами.

– Спасибо.

Лара подняла на него глаза. Красивые. Голубые. Раньше ему нравилось, когда в них появлялись и начинали плясать смешинки, словно солнечные зайчики по воде. Илья перевёл взгляд на её губы и вспомнил, как соблазнительно она улыбалась, лёжа на белой простыне в его постели.

– Послушай, может, пока тебе нужен уход, поживёшь у меня?

– Лара, не начинай. Спасибо за помощь, я пошёл.

– Ты знаешь, что ты дурак и индюк напыщенный, Илья Александрович?

Почему же мужики приезжают так нескоро, неожиданно подумал он. Как вытерпеть эту муку заботы и опеки? Может, соврать, что уже завтра в лес? Эх, не поверит ведь. С такой ногой какой лес? Придётся лечиться. И терпеть неловкость в её присутствии. Два года прошло, как они расстались, но каждый раз при встрече его мутило от чувства вины и обиды, а в желудке становилось холодно, как будто он проглотил медузу.

Илья попытался представить, что он раненый солдат, а она – медсестра полевого госпиталя. Если хочешь обойтись без заражения крови или ампутации, терпи. В общем-то, это было недалеко от истины. В Чарыке медицинскую помощь оказывала только фельдшер Королёва. В самых сложных случаях приходилось ехать в райцентр – почти пятьдесят километров, половину из которых нужно трястись по ухабистой грунтовке.

Когда Илья вышел из колонии, у него не оказалось дома. Мать умерла, отец перестал с ним общаться. Любимая девушка вышла замуж за другого. Он попытался устроиться на работу, но бывшего сидельца без образования никуда не брали. Единственное, что у него осталось, – разваливающаяся хибара бабки по маминой линии в селе Чарык в Горном Алтае, месте хоть и живописном, но не самом перспективном. Туристические потоки шли мимо, недвижимость тут стоила копейки, но это было хоть что-то. Крыша над головой. Место, где можно начать жизнь сначала.

Он и начал. Брался за любой калым, помогал соседям, которые, помня его смышлёным и хорошеньким мальчишкой, когда он на лето приезжал к бабушке в гости, подкидывали работёнку. То забор поправить, то крышу перестелить, то курятник отремонтировать. За семь лет заключения он научился обращаться с молотком и гвоздями на пять с плюсом и даже получил водительские права. Всё заработанное вкладывал в дом. Укреплял, утеплял, штукатурил. За несколько лет привёл старую избу в пригодное для жизни состояние. Многие дивились: один, без денег и помощников! Называли рукастым. Сватали местных девиц.

На девиц Илья не заглядывался. Но когда в селе появился новенький фельдшерский пункт, в Чарык приехала Лариса Андреевна Королёва, и его целибат неожиданно закончился. Она вылечила его сначала от ангины, а следом – от одиночества.

В объятиях ласковой красавицы тело расслаблялось, становилось лёгким, юным. Но темнота в душе не рассеивалась. Он по-прежнему видел кошмары, боролся с приступами агрессии, сменяющимися жутким самобичеванием. Всё, чего он хотел, – это вернуться в ту страшную ночь, когда его жизнь пошла наперекосяк. И всё изменить. Тогда Илья вспомнил про дом бабы Таши.

Много лет он не слышал рассказов о том, что якобы творилось в этом доме. То ли люди забыли, то ли перестали верить. Но Илья так живо помнил и дом, и старуху, и ужас, которой испытал в детстве, однажды оказавшись там, что решил: будь что будет, поеду. А когда через три месяца вернулся в село, Лара уже встречалась с Толиком, хозяином местного магазина. Они так сладко обнимались у его крыльца – никого не стесняясь и явно наслаждаясь друг другом, что Илья сначала оторопел, а потом развернулся на сто восемьдесят градусов и пошёл прочь.

Конечно, они снова начали общаться, потому что невозможно избегать кого-то, когда живёшь в селе на пятьсот человек, и даже оба делали вид, что остались приятелями, но невысказанное висело между ними паутиной – чем больше пытаешься выпутаться, тем сильнее она прилипает.

Потом Толик продал магазин и уехал в город. Лара не стала долго горевать, а прямо предложила Илье вернуться к ней. И на каждый его отказ реагировала как на слова неразумного ребёнка: мол, куда же ты денешься.

Взяв рецепт и с трудом поднявшись, он заковылял к двери.

– Жду тебя завтра! – услышал вслед.

Глава 4. Гиблое место

Вере снова снился этот сон.

Трасса. С одной стороны – поле, тающее в вечернем тумане, с другой – светлый берёзовый лесок. На тёмном асфальте отблески мигалок: синие с красным. Вокруг люди, много незнакомых людей. Они толпятся, не дают ей пройти, скрывают что-то за своими спинами.

– Где девочки? Где Олег? – спрашивает она, но её никто не слышит.

Кажется, что сейчас совсем стемнеет, и она не успеет их найти. Пытается протиснуться, раздвигает людей руками, но силуэты сливаются в одну плотную непробиваемую массу. Она кричит, царапает, пинает их, но всё зря. Удары отскакивают, как резиновый мячик от стены.

Она знает, что так и не сможет пробиться. Сон вот-вот оборвётся. Но в этот раз, отступив на шаг от толпы, она поворачивает голову и замечает на обочине старуху с телёнком. Та машет ей рукой, зовёт к себе. Оказавшись рядом, Вера слышит:

– Отсюда-то лучше видать. Гляди.

Она оборачивается. Трасса пустая. И только покорёженный, сложенный почти пополам серебристый «Одиссей» светлым пятном выделяется на фоне чёрного асфальта.

Вера застонала и проснулась от звука собственного голоса. Замерла в темноте. Сон начался как обычно и полнился знакомой, иссушающей душу безнадёгой, но никогда раньше там не появлялась старуха. Что это значит? Неужели что-то изменилось? Точнее, начало меняться. Картина, Сартакпай, Каракарган, теперь вот сон. Или, что более вероятно, она просто сходит с ума.

Уже не уснуть. Сколько бы она ни пыталась представить, что в голове пусто и чисто, сколько бы ни выравнивала дыхание, тоска разрасталась внутри, сковывала, холодила, не давала расслабиться и скользнуть обратно в сон.

В какой-то момент, устав ворочаться в постели, Вера насторожилась. В квартире стояла непроницаемая тишина, как в крепости или подземелье с толстыми каменными стенами. Если днём она всегда включала музыку, то по ночам прислушивалась к невнятному шуму из соседних квартир, звукам дождя или ветра за окном, гулу автомобилей, сопению Немо. Почему сейчас ей кажется, что уши залиты воском?

Вера медленно поднялась и направилась в коридор. Босые ступни тяжело ступали по полу. Будто она в кандалах. Тень от её фигуры скользнула по стене. На своей лежанке, в дальнем углу спал пёс.

– Немо, – прошептала она, подходя ближе. – Немо?

По ночам он часто вздрагивал, скребя когтями по паркету, смачно чавкал, будто грыз сахарную косточку, по-стариковски вздыхал, даже поскуливал – словом, издавал самые разные звуки, которые не мешали покою Веры, а, наоборот, успокаивали. Пока он рядом, её что-то, кроме памяти, связывает с прошлым. Пока он рядом, у неё есть друг.

Вера опустилась на колени.

– Немо? – Голос с трудом выходил из пересохшего горла.

Она погладила его по морде, провела рукой по мягкой шерсти. Когда Вера принесла его домой – Вера, а не Олег, который на новость о том, что в их доме появится собака, лишь скривился и бросил: «Делайте что хотите, только меня не трогайте», – щенок сразу подошёл к кроватке Милы и деловито её обнюхал. Алисины радостные вопли его совсем не напугали, как и тесные объятия. Немо влился в семью, словно всегда тут жил. Чем взрослее он становился, тем весомее была его роль. Няньки, друга, компаньона.

– Нет, пожалуйста…

Он не просыпался.

Смерть снова пришла в этот дом без спроса и забрала у неё последнее живое существо, которое было ей дорого.

Уткнувшись лицом в неподвижный, ещё тёплый бок собаки, Вера закрыла глаза. Веки горели сухим огнём. Слёз не было.

Из отупения её вырвал странный звук. За дверью детской что-то прошуршало. Будто кто-то прошёлся в тапочках по паркету. Едва слышно скрипнула кровать.

– Деда, а мама точно придёт? – прошептала Милана.

Вера, продолжая лежать рядом с Немо, задеревенела и перестала дышать.

– Конечно, мои хорошие. Скоро придёт, – ответил знакомый старческий голос. Сартакпай?!

– Не придёт, – сердито фыркнула Алиса. – Мамы больше нет.

– Придёт. Вот увидите. А теперь спать. Бай, бай, бай, засыпай… Бай, бай, бай, засыпай… – тихонько запел голос.

Вера подскочила, сделала бросок к спальне, толкнула дверь. В комнате никого не было. Темнота светилась отблесками чужих окон. Заправленные постели стояли пустыми, как обычно. Пытаясь унять головокружение, Вера прижала холодные ладони к пульсирующим вискам. Ещё раз обшарила взглядом каждый уголок.

На полу возле кровати Миланы что-то лежало. Присев на корточки, она протянула руку и нащупала мягкую игрушку – маленького кролика с длинными ушами и чуть заляпанной кровью шёрсткой. Он был у дочери во время аварии. И последние четыре года не покидал кровати своей бывшей хозяйки.

***

– Ты правда веришь, что она убивает людей? – шёпотом спросил десятилетний Илья Кольку. Колька был его лучшим другом. Старшим другом. Ему уже двенадцать. Он всё знал и не болтал ерунды. Но спросить всё равно хотелось, потому что если произнести вслух то, чего боишься, станет не так страшно.

– Конечно, – так же тихо ответил Колька. – Я от бати слышал. А он не врёт.

Илья подумал, что спьяну дядя Юра может и не такое придумать, но не стал возражать.

Когда за зарослями ещё не успевшей отцвести черёмухи наметился просвет, мальчишки замедлили шаг и пригнулись. Подошли поближе, присели на корточки. Колька для острастки цыкнул на мелкого подельника и аккуратно раздвинул гибкие ветки. Илья задержал дыхание. Вот он, дом бабы Таши.

Тёмная изба из лиственницы в ярком майском свете и обрамлении свежей берёзовой листвы выглядела совершенно обычно. Давно некрашеный заборчик. Бело-синие резные наличники. Открытые окна. Тюлевые занавески. И тишина. Ни лая собаки, ни бормотания радио.

Оглядев место вторжения и не обнаружив врага, мальчишки, так же на полусогнутых, сиганули к дому, перемахнули через ограду и затаились за крыльцом. Снова прислушались. Ничего. Колька приложил палец к губам, подкрался к окну и заглянул внутрь. Илья последовал за ним.

Сжав тонкими пальцами с грязными ногтями облупленный подоконник, встал на цыпочки и одними глазами дотянулся до линии обзора. Из полутёмной комнаты пахнуло прохладой и чем-то кислым, похожим на тесто, из которого бабушка жарила лепёшки.

Кровать в углу. Металлическая, с сеткой. Накрыта лоскутным покрывалом. Какие-то фотографии в рамках на стене. Лакированный шкаф. Дверной проём, ведущий, по всей видимости, в кухню. Ничего особенного.

– Смотри, вон там! – выдохнул Колька. Он был выше и, наверное, мог бы даже залезть в окно, если бы подтянулся.

Илья напрягся из последних сил, пытаясь увидеть то, на что показывал друг.

– Эх, мелкотня! Пошли, посмотрим, пока никого нет.

– Куда пошли? На что посмотрим?

– Внутрь, конечно. Там подпол. Тот самый, где она трупы хранит.

Колька нырнул на крыльцо. Ни одна ступенька не скрипнула. Илья замешкался. Одно дело подсматривать в окно, и совсем другое – проникнуть в дом. Хотя, если дверь закрыта – пусть только она будет закрыта! – у них ничего не получится. Каким бы смелым ни был Колька, он не станет…

– Открыто, быстрей!

Услышав призыв, Илья застыл. Ещё не поздно развернуться и побежать со всех ног обратно, в село. Никто не узнает, что они были не на речке, а попёрлись за несколько километров к бабе Таше. В гиблое место. Куда никто из взрослых-то не ходит. Но когда дверь открылась, и Колька, мелькнув выгоревшей на солнце светлой шевелюрой, прошмыгнул внутрь, Илья понял, что ему ничего другого не остаётся, как пойти за другом. Не бросит же он его одного.

Крыльцо. Дверь. Сени. Кухня.

Свет. Тень. Свет. Тень.

Колька остановился по центру просторной комнаты. Печь. Стол. Какие-то шкафчики. Илья не смотрел по сторонам. Только прямо, цепляясь взглядом за худую спину друга в застиранной майке. Дощатый пол, покрашенный в коричнево-рыжий. В полу люк. И металлическое кольцо вместо ручки.

«Только не открывай!» – Илье хотелось кричать, но он едва дышал. Перед глазами встали иссохшие мумии с остатками седых волос на голых черепах. Он уже чувствовал затхлый запах смерти. Ужас накатывал волнами, от пальцев ног до макушки. И снова, и снова.

Когда Колька наклонился и потянулся к кольцу, Илья зажмурился.

– Аль потеряли чего?

Резко открыв глаза, он увидел старуху в фиолетовом бархатном халате, стоящую слева в проёме между кухней и спальней. Как она там оказалась? Ведь в комнате никого не было!

Колька рванул назад, успев больно схватить его за запястье и дёрнуть так сильно, что Илья чуть не упал. Не успев понять, что происходит, они оказались снаружи и побежали так быстро, как только могли. Очухались только, миновав черёмуховые заросли.

– Ведьма! Точно! Ты видел, как она появилась из ниоткуда? Не было её в доме, мамой клянусь, не было! – тараторил Колька, пытаясь отдышаться. – Никому, слышишь, ни одной живой душе об этом не трепать. Клянись!

– Клянусь, – решительно ответил Илья, и они ударили по рукам.

***

Карту на экране ноутбука пришлось долго увеличивать, крутя колёсиком мышки, пока наконец на тёмно-зелёном кучерявом фоне, обозначающем сплошной лес, не появилась мелкая надпись.

Каракарган.

Какое-то село на Алтае. Очень маленькое, очень далёкое и, вероятно, заброшенное. Лишь несколько тёмных прямоугольников, хаотично разбросанных в разных местах, напоминали дома или какие-то строения.

Вера впилась взглядом в точку на карте. Вокруг не было ничего, кроме нитевидной, едва заметной речки под названием Талсу и горы Алтынташ. Что там может находиться? Очередное место силы? Какой-нибудь мегалит? А может, там живёт шаман?

Не всё ли равно?

Она захлопнула ноутбук, вышла в коридор и уставилась в пустой угол, где последние десять лет лежала меховая подстилка Немо. Его нелюбимое место, куда он уходил только по команде и ночью, когда все расползались по спальням. В любое другое время он предпочитал быть в центре семьи, знать, что с ними всё в порядке. Оберегал и заботился.

Потом Вера перевела взгляд на дверь в комнату девочек. Тоже пустую. Несмотря на то, что ей чудилось ночью. И на кабинет мужа.

Что она вообще тут делает?

В груди заклокотало нетерпение. Бросившись к шкафу, она начала беспорядочно бросать на кровать вещи, которые могут пригодиться в поездке: тёплые кофты, брюки, носки, кроссовки. Залезла в кладовку и достала оттуда газовую плитку, фонарик, нож. Вера нашла даже вместительный рюкзак, куда с остервенением стала запихивать одежду, обувь и снаряжение.

Когда-то давно, в позапрошлой жизни она собиралась исполнить мечту – сходить на Эльбрус. Купила всё необходимое, тренировалась. Но в последний момент Олег сказал: «Перестань. Я думал, это блажь. Куда ты пойдёшь? Хочешь оставить детей сиротами?» И она не пошла.

В том же порыве Вера схватила телефон, набрала номер Альфии и зачастила:

– Привет. Я хочу уехать и попросить тебя остаться вместо меня. С выставкой Полунина никаких вопросов не возникнет. Аренду продлишь. Всё остальное в штатном режиме. Справишься же?

– Вер, погоди. – Голос Альфии звучал как-то странно. Глухо и подавленно. – У меня есть новости, и, боюсь, плохие.

– Что ещё случилось?

– Я только что вернулась от Сартакпая. Заезжала после работы, чтобы забрать картину и статуэтку. В общем, сегодня ночью он умер.

– Как? Мы же вот только… Мы были у него два дня назад, и он выглядел бодро. Ну, для своих лет.

– Умер во сне.

– Тебе не отдали картину?

– Дочери, конечно, было не до меня, но она быстро отдала всё, что нужно, и вытолкала за порог. Дело не в этом.

– Ну говори же!

– Она передала мне письмо, которое её отец написал для тебя.

– Что? Серьёзно?

– Оно лежало на полу возле его кровати. Сверху было написано: «Вере Молчановой».

Вера прикрыла глаза, чувствуя, как по позвоночнику снизу вверх прополз паучок страха.

– Я сейчас приеду. Ты дома?

– Да, давай.

Глава 5. Письмо Сартакпая

«Здравствуй, Вера!

Извини, что напугал. Нервы совсем ни к чёрту, всё из-за переезда. Я старик, всё чаще плачу и кричу, всё чаще вспоминаю прошлое. Хотя, казалось бы, разве можно делать это чаще? Никакого переезда, конечно, не будет, и старый пень останется на своём месте. Теперь уже поздно. У меня был лишь один шанс, и я его упустил.

Надо собраться. Последние силы. Чтобы не напугать тебя ещё больше. Мысли ясные, но руки не слушаются. Выходят каракули.

Когда-то я писал сносные стихи и неплохо рисовал. Тебе вроде понравилась моя картина. Я рад. Но я не сумасшедший. Мою любимую жену тоже звали Верой. Но дело не в этом. И не в том, что ты чудом отыскала мою картину среди кучи хлама и зацепилась за неё. Сердцем. И даже не в том, что я прочитал в твоих глазах. Ты наклонилась ко мне, и я увидел.

Пора умирать. Время покаяться. Дочери ни к чему это знать. Верю, она не станет читать это письмо. А вот ты, Вера, выслушаешь и поймёшь.

Моя жена погибла нелепо и слишком рано. У неё заболел живот, и я уговорил её съездить в больницу. Врач поставил диагноз «острый аппендицит» и назначил операцию. Она не очнулась после наркоза. Никакого аппендицита у неё не было. Начались суды. Я хотел доказать врачебную ошибку, но ничего не добился. Хирурга отстранили от работы, и то временно.

Я искал утешения везде, где мог: в искусстве, выпивке, религии. Не нашёл. Только однажды мне удалось обрести надежду. Во время путешествия по Алтаю, откуда я родом, я познакомился с молодым мужчиной по имени Николай, и он рассказал страшилку из своего детства. Якобы в одном хорошо известном ему месте существует переход в другую реальность, и ты можешь попасть в прошлое или в некий параллельный мир, чтобы прожить жизнь заново.

Терять мне было нечего, я отыскал это место. Но в последний момент струсил. Не смог совершить переход. О чём жалею до сих пор.

А вот ты сможешь. Я понял это по твоему лицу.

Не знаю, что с тобой случилось. Но от тебя будто оторвали кусок. Или вынули душу. Найди это место. Оно называется Каракарган.

Прощай, Вера! Не знаю, помог ли тебе, но эта мысль согреет мне сердце перед смертью.

Сартакпай».

Первым её порывом было скомкать письмо и откинуть подальше от себя, чтобы не заразиться безумием старика. Но Вера сдержалась. Свернула дрожащими руками лист и подняла глаза на Альфию. Они так и стояли на пороге её квартиры.

– Похоже, его жену звали Верой. И он пытался мне что-то сказать. Но, конечно, это бред сумасшедшего или предсмертная агония. Не имеет значения. – Вера засунула письмо в сумку.

– Пойдём, хоть чаю попьём, – предложила подруга.

На кухне, светлой, просторной, обставленной в стиле прованса, Вера села на стул с мягкой спинкой, вдохнула запах свежезаваренного чёрного чая с бергамотом и прикрыла глаза. Хотелось насладиться тишиной, покоем и заботой, но это было невозможно – ей казалось, что под землёй пришли в движение тектонические плиты. Никто не замечает этого, но вот-вот их тряхнёт, и всё рухнет, провалится, превратится в руины.

Альфия наливала чай в кружки из тонкого костяного фарфора с золочением. Английский винтаж, двадцатые-тридцатые годы прошлого века. Пить из таких – особое удовольствие.

Вера наблюдала за её неторопливыми движениями, за тем, как смуглые руки с тонкими запястьями порхают над столом, как колышутся широкие рукава шёлкового халата, как появляется и исчезает тонкая вертикальная морщинка между её бровей. Альфия беспокоится о подруге, думает о чём-то нехорошем. Но она умница. Она справится. Только сейчас Вера поняла, как сильно любит эту женщину. Они всегда были больше партнёрами, чем подругами, всегда держались на расстоянии, но Альфия стала единственным человеком, кроме психотерапевта, которому она всё рассказала. Единственным человеком, кто подставил своё плечо, прикрыл, поддержал. Если бы не она, от галереи ничего не осталось бы. Когда Вера блуждала в потёмках своей трагедии, пытаясь найти выход, Альфия общалась с художниками, находила новые таланты, организовывала выставки, заключала контракты, платила по счетам, а ещё заказывала доставку продуктов и собачьего корма на Верин адрес.

Ей повезло однажды встретить эту молоденькую девчушку в архитектурном университете, где Вера читала лекции. Бойкую, упрямую, с тонким вкусом и природным чутьём к красоте.

– Альфия, послушай, – сказала Вера, сделав глоток божественно вкусного чая. – Я решила уехать. Далеко и навсегда. Ничего продавать или сдавать не буду. Оставлять имущество в наследство мне некому. Так что завтра я напишу и оформлю дарственную на квартиру на твоё имя и перепишу на тебя галерею. Не перебивай! Я не могу объяснить тебе всего, но если коротко: меня здесь ничего не держит. Уже давно. А ты достойна. Я очень хочу, чтобы ты управляла галереей вместо меня – со всей своей страстью и порывистостью. Потому что в тебе есть не только это, но ещё и преданность делу, разумность, любовь.

Вера снова пригубила чай, глядя на ошалевшее лицо Альфии. Потом встала, подошла к ней, обняла со спины, поцеловала в макушку и прошептала:

– Ты всегда была умницей. Оставайся ею. И можешь скупить весь стоящий винтаж, который найдёшь.

– Вера, ты сошла с ума?

– Возможно. Кто знает. Спасибо за чай. Я пойду.

– Если ты продолжишь в том же духе, я позвоню твоему врачу, слышишь?

Обуваясь, Вера улыбалась. Она убедилась, что сделала правильный выбор, и сколько бы подруга не артачилась, сколько бы ни пыталась её отговорить, всё закончится тем, чем должно закончиться. Вера исчезнет, а её дело продолжит жить. Забрав картину, она вышла из квартиры.

***

Устав ворочаться на горячей простыне по вдруг ставшему слишком жёстким дивану, Илья встал. Часы показывали три ночи. Уже не уснуть. Летом он всегда просыпался с рассветом, но до него ещё пара часов.

В дыхании дома слышалось сопение Чёрта, тиканье старых, оставшихся ещё от дедов часов, песня ночной горихвостки, залетающая в открытое окно. Илья шагнул на кухню, не включая свет, налил воды из крана. Тёплая. Выпил. Через сени вышел на крыльцо, сел на деревянную ступеньку и прикрыл воспалённые бессонницей глаза.

Прохлада нежно прикоснулась к лицу. Одинокая птичка продолжала тихо насвистывать свою мелодию. Пахло сиренью. Всё как тогда, двадцать два года назад.

– Илюша, сердце моё, ты будешь помнить эту ночь? Первую ночь, когда мы сбежали из дома и гуляли до самого утра. Держались за руки и даже, о боже, целовались. Много-много раз.

Она дразнила его, околдовывала, смеялась, лишала разума. Его Виктория. Его победа. Самая сладкая и самая незаслуженная. Ну кто он перед ней – щуплый, растерянный, совершенно пьяный от её ласк и слов подросток. Да, окончивший школу с золотой медалью и уже зачисленный в университет, но всё же недостойный этой волшебной красавицы с голубыми глазами и такими нежными губами, что от них невозможно оторваться даже взглядом.

Конечно, он будет помнить эту ночь всегда. Ночь, когда они признались друг другу в любви, когда решили, что будущее их ждёт одно на двоих.

Они стояли на набережной Оби, облокотившись о каменный парапет. Уставшие, поддавшиеся взаимному притяжению. И не видели ни мощного течения широкой реки, ни метромоста над головами, ни робкого рассвета. Ничего вокруг.

Он будет хорошо учиться. Сделает всё, чтобы стать лучшим на курсе. Через пять лет получит диплом математика. Найдёт стажировку в Европе или США, и они с Викой уедут. Будут жить в славном домике в пригороде Чикаго или Бостона, потом, когда он станет профессором, сделает карьеру и уйдёт на пенсию, переедут куда-нибудь в Калифорнию, поближе к морю, яхтам и вечному солнцу.

– Какая девочка, о-о-о… – Пьяный голос проник в ошалевший мозг Ильи не сразу, и когда он среагировал, незнакомый парень в спортивном уже схватил Вику за предплечье.

Она дёрнулась.

– Пусти!

– Пошли с нами, красотка. – Поодаль нарисовались ещё двое с пивными бутылками в руках. – Зачем тебе этот задрот? Покатаемся, шампанского бахнем. Хочешь?

– Нет! Пусти! А то закричу! Илья!

Не обращая внимания на Викины вопли, парень сгрёб её в объятия. Светлый ёжик на голове. Кривой, как после перелома, нос. Дружки подошли вплотную и, судя по сальным ухмылкам, не собирались вмешиваться.

– Да ладно тебе, поехали!

– Ты слышал, что сказала девушка? Отпусти её. – Илья не узнал собственный голос. Он прозвучал тихо, но спокойно.

– Пошёл отсюда, задрот. Парни, помогите.

Один из них – ниже Ильи на голову, но шире в полтора раза – вмиг оказался рядом и резко толкнул его в грудь двумя руками. Пахнуло перегаром и одеколоном. Едва удержав равновесие, Илья пошатнулся.

– Нет! Не трогайте его! – Круглые глаза, открытый рот, бледная кожа. Он никогда не видел, чтобы ей было так страшно.

Рука сама сжалась в кулак, и он, не отрывая взгляда от Вики, не глядя, куда бьёт, и не понимая, что делает, ударил. Парень отшатнулся и схватился за челюсть. В его глазах промелькнула растерянность. Злость. Он бросился вперёд.

Удалось увернуться. Из горла вырвался рык. Толчок.

– Твою мать! Серый! Серый!

Когда пелена перед глазами рассеялась, Илья увидел бетонную клумбу, засаженную бархатцами. Её щербатый край был замазан чем-то красным. Рядом без движения лежало тело в спортивном костюме. Вокруг головы по асфальту медленно растекалась тёмная лужа. Это кровь?

– Что ты сделал? Господи, что ты сделал? – Голос Вики, вдруг оказавшейся рядом, сорвался на визг.

Один из парней нерешительно присел на корточки возле Серого. Второй, матерясь, достал мобильник и начал яростно тыкать по кнопкам.

Это даже не было дракой. Так, пара резких неловких движений.

Илья тряхнул головой. За окном занимался рассвет. Молочно-мутный, едва различимый. Глаза горели сухим огнём. Слёз давно не было. Как и боли. Но воспоминания – словами, запахами, образами – по-прежнему терзали мозг. Сможет ли он хоть когда-нибудь от них избавиться? Сможет ли забыть, что когда у него был шанс, единственный за всю жизнь, вернуться в прошлое, схватить Вику за руку, увести подальше от проклятой набережной и пьяных мудаков, он им не воспользовался, потому что струсил?

За дверью заскрёбся Чёрт. Илья встал и, бессильно сгорбившись, вернулся в дом.

Глава 6. Тот самый дом

Вера приехала в галерею на рассвете, ещё до шести. Город уже не спал. Обманчивую тишину прорезали звуки автомобилей, голоса загулявшей до утра молодёжи. Закрыв за собой тяжёлую вход�