Хрупкая тайна

Серия

«Истории Брукфилда»

Книга 1

«Хрупкая тайна»

Посвящение

Всем детям, которые запомнили пороховой запах и звук, отбирающий жизни. Тем, кто ощутил реальность мира слишком рано.

Дети не должны хоронить детей.

Единственная кровь, которую они могут ощущать на своей коже, – это кровь от содранных коленок.

Примечание автора

Дорогой читатель,

серия «Истории Брукфилда» не является легкой: каждый герой – со своей собственной историей и болью. Мои герои бывают мрачными, порой сумасшедшими, сломленными и потерянными, а их поведение и характеры могут расстраивать и беспокоить.

Коул и Кэнди открывают серию и задают ей настроение, и если вы не готовы к неидеальным персонажам и к ужасным воспоминаниям из их жизней, не продолжайте!

Эта книга содержит сцены насилия и убийств, а также упоминание наркотиков. Напоминаю, что употребление наркотических и любых других запрещенных веществ опасно для жизни. Я как автор использую их упоминание в рамках вымышленного художественного текста исключительно в негативном ключе.

Удачи!

Аннотация

Пять лет назад один человек уничтожил мою жизнь, оставив после себя гроб подруги, нескончаемое чувство вины за ее смерть и боязнь общения с людьми. И если бы не наша с Ханной мечта, я бы оставалась на домашнем обучении и никогда бы не зашла в здание Университета Брукфилда.

Я думала, что смогу остаться незаметной, чтобы правда обо мне не раскрылась. Но все рушится в первый же день, когда на меня обращает внимание Коул Найт, капитан хоккейной команды и игрок, мечтающий попасть в НХЛ.

У него всего одно правило: жизни вне хоккея не должно существовать. У меня всего одно желание: не покидать пределы комнаты и не знакомиться с людьми. Но с каждой нашей встречей границы убеждений стираются, превращаясь в игру, способную потопить обоих.

Глава 1

Кэнди

Я с трудом зажмуриваю глаза, чтобы перестать смотреть на стрелку наручных часов. Но тиканье доходит до ушей, и в голове начинается отсчет.

Десять. Девять. Восемь. Семь.

Я задерживаю дыхание, надеясь, что эти секунды будут длиться вечность – и ровно в восемь утра мне не придется выходить из комнаты. С каждым разом, как стрелка дергается, издавая уродливый звук, страх сильнее сковывает тело.

Шесть.

Я не готова возвращаться обратно. Слишком рано.

Пять.

Кажется, в какой-то момент мозг обязан привыкнуть к звуку часов. Что стоит лишь чаще слышать его – и он перестанет напоминать о том дне. Но это очередная глупость, которой я стараюсь успокоить себя перед сном.

Еще один год, и все пройдет.

Ведь пяти и без того пройденных лет недостаточно, чтобы забыть? Этого мало, чтобы перестать вздрагивать от шума стиральной машины, звука соприкосновения чашки с поверхностью стола, скрипа двери и громких голосов?

Четыре.

Каждый день я надеюсь, что встану – и все прекратится. Криков в голове не будет, ощущение крови на руках перестанет казаться реальным, а очертания воющих людей исчезнут.

Три.

И каждый раз я просыпаюсь, понимая, что «сегодня не тот день», и засыпаю с лживой надеждой: «может, это случится завтра?».

Два.

Может, если бы в тот день умерла я, всем бы стало легче? Ведь присутствие смерти ощущалось реальнее, чем родители, сидящие на первом этаже и ожидающие моего выхода. Я чувствовала, как она дотронулась до меня и как тело откликнулось на нее. Ее прикосновение было приятным. Мне не хотелось, чтобы она отпускала и уходила.

Почему она оставила меня здесь?

Один.

Почему смерть забрала ее, а не меня?

Время вышло.

Я делаю глубокий вдох и встаю со стула, оглядывая себя в зеркало впервые за день. Около тридцати пяти часов в неделю. Это ведь не так много, правда? Разве я не смогу их вытерпеть?

Плотный шерстяной свитер закрывает все недостатки тела. Из-за сниженного аппетита кожу на лице постоянно высыпает, слишком отчетливо выделяются скулы, а синяки под глазами делают меня больше похожей на пугало. Единственной радостью (если ее вообще можно таковой считать) становится синяя школьная юбка до колен: она принадлежала Ханне и была любимой вещью в ее гардеробе. Надеюсь, что вместе с тканью мне передастся и уверенность хозяйки.

Длинные черные волосы струятся волнами по плечам. Я не стала собирать их в хвост, чтобы не акцентировать внимание родителей на худобе: волосы закрывают вид на ключицы и шею. Я прохожусь кончиками пальцев по лицу, стирая с уголков глаз наворачивающиеся от страха слезы, и глубоко дышу, надеясь привести сердцебиение в норму. Но сердце продолжает колотиться с дикой скоростью.

Две таблетки успокоительного, выпитые с утра, не оказывают должного эффекта. Может, от тревоги просто нет лекарств? Она, как смертельное заражение, проникает в тело человека и уже не покидает его до самой смерти.

Мама всегда говорила, что я родилась с врожденным беспокойством. С самого раннего возраста боялась посторонних людей; вздрагивала, когда незнакомцы касались меня, и была тем, кого сторонятся. Странноватой девочкой. Дети в школе не хотели общаться со мной, считая до ужаса чудаковатой. Никто не обижал меня никогда, наверное, по той причине, что я находилась рядом с Гарретом, Ханной и Джереми. Они всегда были в центре внимания, их любили. Думаю, им даже не нужно было ничего говорить – люди все равно тянулись к ним и смотрели с желанием познакомиться поближе.

Каждый из них дружил со мной. Не просто пересекались взглядами, здоровались ради приличия и иногда заводили разговор. Они всегда были со мной.

До смерти Ханны. Теперь – нет.

И, наверное, с ужасным чувством горечи я могу признать, что причина общения мальчиков со мной была далеко не во мне, а в ней. Ханна была удивительным человеком: от одного ее появления жизнь становилась лучше; она обладала магией заставлять человека радоваться без причин.

И у нее была самая красивая улыбка на свете.

Даже когда Ханна боролась с собственными демонами, она улыбалась. Всегда. Говорила, что жизнь становится легче, если улыбаться. Но теперь ее нет, и каждый раз, когда дергаются уголки губ, мышцы лица начинают болеть, словно меня настигает фантомная боль.

– Ты сможешь сделать это, – шепотом проговариваю я, все еще глядя на себя в зеркало.

Смотрю в отражение, пытаясь найти детали прошлой жизни и зацепиться за них… И понимаю, что их нет. Ни одной гребаной крупицы. Я хочу вернуться к той жизни, которую у меня отняли. К тому человеку, которого еще не уничтожил пороховой запах, въевшийся под кожу на долгие годы… Но у меня не получается. И вряд ли когда-нибудь получится.

– Университет – не самое страшное место на планете, Кэнди. Это не школа, – убеждаю себя.

Мои бывшие друзья Джереми и Гаррет всегда говорили, что я должна учиться справляться с внутренней тревогой.

«Покажи этой сучке, что у нее нет власти над тобой, Кэнни», – пригрозил Гаррет мне на ухо, когда мы перешли в среднюю школу, и ученики считали своим долгом смотреть на меня так, что вся уверенность рассыпалась на глазах. «Если это не сделаешь ты, никто не поможет тебе», – так же посоветовал Джереми. Наверное, мне стоило прислушаться к ним еще тогда, потому что сейчас процесс необратим. Уже невозможно избавиться от болячек, которые раньше казались не такими страшными.

Я стараюсь медленно делать каждый шаг по направлению к лестнице, глупо считая, что пара лишних секунд, проведенных в доме, уймут дрожь в теле.

Нет.

Громкий хлопок посуды с первого этажа возвращает меня в реальность. Я прижимаюсь плечом к стене и обхватываю рукой живот.

Это все нереально.

Его тут нет.

Это мама и папа.

Его тут нет.

Наш дом строго охраняется.

Его тут нет.

Это не школа, а мой дом.

Его. Тут. Нет.

Здесь безопасно.

– Кэнди, ты спускаешься? – раздается будничный голос отца.

Он звучит нормально. С ним все хорошо. Никто из них не пострадал.

– Да, – я провожу ладонью по лбу, стирая капли холодного пота, и начинаю двигаться вниз.

Ногтями впиваюсь в ладонь, заставляя разум не уходить в те уголки, которые не могу контролировать. Если надавить сильнее – так, чтобы повредить кожный покров, – боль выместит страх.

– Доброе утро, – натянуто проговариваю и сажусь за стол.

Родители напряженно переглядываются, и мама первая подходит ко мне. Она осторожно целует меня в лоб и ставит тарелку с завтраком на стол. Живот сводит от аппетитного запаха, который лишь провоцирует тошноту.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – опускаю глаза вниз, сосредотачивая взгляд на тосте с арахисовым маслом.

– А если отвечать честно? – мама слегка поглаживает мое плечо, не отстраняясь.

Я задерживаю дыхание и качаю головой, не зная, что ответить. Если соврать, они примут мой ответ и не станут настаивать, но позже ночью из комнаты родителей снова начнут раздаваться всхлипы мамы; впрочем, если скажу правду, исход будет таким же.

Мне страшно возвращаться. Мой пульс ускоряется всякий раз, как я представляю, что сижу в классе, а стрелка часов отбивает девять часов утра.

– Гвен… – отец зовет маму к себе, и они вместе садятся напротив меня. – Кэнди, мы с мамой хотели сказать, что гордимся твоим решением пойти в университет.

Не моим.

Это было решение психотерапевта, который каждую нашу встречу говорил о важности двигаться дальше. Я перестала заниматься с ним еще год назад, но совет поступить в университет сохранила. Я бы с удовольствием оставалась на домашнем обучении, если бы не напоминание о Ханне.

Она мечтала, что мы вместе войдем в здание Университета Лиги Плюща. Мы задумались о поступлении в Брукфилд, еще когда нам обеим не было и одиннадцати. Моя мама училась там вместе с отцом, поэтому все детство Ханна и я провели за рассказами о студенческой жизни, которые отложились на подкорке сознания. Мы даже попросили наших родителей купить нам толстовки с логотипом Брукфилдского университета. У моей кровати стоит фотография с нами одиннадцатилетними на его фоне. Как напоминание, почему я это делаю. Ради кого иду в университет.

– Ты знаешь… – мама умолкает на несколько секунд, прежде чем снова начать. – Мы с папой ведь учились в Брукфилде. Там безопасно. Правда. Ни одного случая…

– Я поняла, – перебиваю ее.

– Кэнди, если ты не готова возвращаться, тогда не стоит идти, – голос отца становится мягким. – Мы не против, чтобы ты продолжала домашнее обучение. Это твое решение.

В их словах нет лжи. Родители всегда уважали мои решения, давали право выбора во всем, и я благодарна им, что никогда не ощущала на себе давления. Возможно, только их безусловная поддержка и принятие моего молчания помогают мне держаться на плаву.

– Все нормально, ладно? – тихо отвечаю, снова проводя рукой по лбу. – Я просто слегка нервничаю перед первым днем.

– Нервничать нормально, Кэнди. Твоя мама сгрызла все ногти, пока мы добирались до университета в первый день.

На моем лице появляется едва заметная улыбка от слов папы. Гвеннет Митчелл, моя мама, – самая яркая и уверенная в себе женщина, которую я когда-либо встречала. И рассказы папы о ее волнении кажутся выдумкой.

– Да, а твой отец чуть не поседел, потому что думал, что любой стресс для беременной женщины смертелен, – смеется она.

Я на мгновение встречаюсь с ними взглядом и снова отвожу его к еде. Они пытаются вести себя со мной как раньше, разговаривают ни о чем, спорят и смеются. Но жуткий след страха и смерти витает в каждом уголке дома. И его не убрать отсюда чистящими средствами.

Мы все пытаемся избавиться от ужасных воспоминаний, но всякий раз, глядя друг другу в глаза, все, что мы видим, – это отражение собственной боли.

– По статистике, Гвен… – но тут мама прерывает отца, прикладывая палец к его губам.

Папа по образованию экономист, который с первого взгляда представляет собой идеального работника на Уолл-Стрит: дорогой черный костюм, ухоженный вид и желание работать сутками. А мама – взбалмошная художница, которая скорее сожжет свою студию, чем позволит кому-то управлять ей. И иногда их взаимодействия похожи на попытку огня поджечь воду. Внешность родителей – еще одно подтверждение тому, что противоположности притягиваются. Смоляные черные волосы отца, уже не вьющиеся из-за короткой стрижки, всегда поджатые губы и строгий взгляд, соответствующий костюму-двойке, против длинных золотистых волос матери, сверкающих ярче солнца, нахальной ухмылки при продаже очередной картины и светло-зеленых радужек с веселым блеском.

– Энди еще не встал? – спрашиваю я, отодвигая от себя нетронутую еду. – Мне скоро выходить.

Моему брату – пять с половиной; это единственный друг – помимо кота, – который у меня есть. Я люблю проводить время с ним в основном по причине того, что мне становится спокойно. Эндрю на мгновение заставляет крики в голове затихнуть.

– Нет, – качает головой отец. – Мы вчера поймали его за планшетом, который он забрал из нашей комнаты и сидел в нем до трех часов ночи.

– От него ничего невозможно спрятать, – отчаянно вздыхает мама. – Каждый раз он пробирается к нам и находит то, что ему нужно.

Я была другим ребенком, совсем не похожим на Энди, и спокойствие от осознания этого факта разливается по телу приятным покалыванием. Он взял внешность моей матери, в то время как я – копия отца. Энди – самый громкий и уверенный в себе ребенок, которого только можно встретить, а я – замкнутая и вздрагивающая от каждого шороха. Его улыбка мягкая и согревающая, моя же – искусственная. За свою пока недолгую жизнь он уже успел собрать компанию друзей численностью до двадцати человек… А у меня есть только он и кот.

И я чувствую себя спокойней, перечисляя каждую черту в Энди, которая антонимична моей. Мне кажется, что быть мной – катастрофа.

– Ладно, – киваю и встаю. – Я пойду. Джереми должен подъехать с минуты на минуту.

Стараюсь не показывать им свою взволнованность от предстоящей встречи с бывшим другом. Он живет напротив нас, и неделю назад мама попросила его подвозить меня, если ему будет не сложно. Когда она рассказала мне об их разговоре, я была уверена, что услышу ее сожаления из-за его отказа.

Но Джереми согласился.

Мы давно не разговаривали с ним. Если не считать вежливых фраз, брошенных при встрече, мы не разговаривали со дня ее смерти.

Мама подбегает ко мне, как только я успеваю пройти несколько метров, и обнимает. Какая-то странная привычка, выработанная за эти годы. Родители прощаются со мной, сами того не осознавая. Они вцепляются в мое тело, чтобы ощущение кожи на подушечках пальцев оставалось еще долго после ухода, проходятся долгим и изучающим взглядом, запоминая каждую деталь, которую нельзя разглядеть после в фотографиях.

Родители стараются запомнить меня живой.

– Напиши, как доедешь, – мама отстраняется первой и уводит взгляд к папе. – И передавай Джереми и Гаррету привет. Будь рядом с ними, Кэнди.

Я киваю, машу рукой папе на прощание – и наконец выхожу из дома.

Свежий предосенний воздух заставляет на мгновение сжаться. Солнечные лучи мягким прикосновением греют кожу. Я достаю из рюкзака телефон и в ожидании машины оглядываюсь по сторонам.

Наш дом находится в Куинсе, в сорока минутах от центра Нью-Йорка. Родители сделали осознанный выбор, когда купили его здесь. Тут спокойно. У каждого дома собственная маленькая территория, и никто из рядом живущих не устраивает вечеринки по выходным. Наверное, если так судить, наш район предназначен для обеспеченных семей, нуждающихся в передышке от шумного мегаполиса.

– Том! – зову кота, шагая в сторону шевелящегося около забора куста. – Иди ко мне.

Рыжий комок шерсти выпрыгивает, как только слышит мой голос, и подбегает к ногам, ласково тычась мокрым носиком.

– Привет, – поднимаю на руки кота, прижимая к себе. – Ты со вчерашнего дня не появлялся дома.

Я разговариваю с ним постоянно. Наверное, чаще, чем с людьми. У него нет возможности отвечать, и это успокаивает, ведь так я могу представлять, что он на моей стороне.

Том утыкается мордочкой мне в шею, когтями вцепляясь в кожу для поддержки.

– Я тоже скучала, Том.

Он единственный, с кем я хочу разговаривать. Родители Ханны отдали мне его через полгода после ее смерти. И с того дня, как он оказался у меня в комнате, я не могла представить жизнь без него. Том ведь – кот Ханны, а значит, в нем всегда будет храниться частичка моей лучшей подруги.

– Тебе пора домой, – я отодвигаю от него лицо, потому что он старательно вылизывает меня. – А мне нужно идти.

Но он не уходит, продолжая цепляться. Том – не любитель сидеть дома: ему по душе гулять в саду, гонять соседских собак и бегать по чужим территориям. И все же он всегда возвращается ко мне.

– Мне страшно, Том, – шепчу, признаваясь только ему. – Я боюсь сделать это снова.

Мне страшно делать это без нее.

Люди часто говорят о совместимости. Так вот, Ханна была не просто заголовком в очередной статье про родственные души. Она – большая часть меня самой. Нам не нужно было разговаривать, чтобы понимать друг друга.

Со смертью подруги меня будто бы поделили пополам, забрав одну часть, а вместо кожи оставив кровавые куски, не затягивающиеся вот уже на протяжении пяти лет.

Нам всегда хватало друг друга. Думаю, и без Гаррета с Джереми мы с Ханной оставались бы счастливыми. Вот по этой причине теперь, когда ее больше нет, моя душа воет и стремится к ней, не находя себе места в мире живых.

– Кэнни, – раздается знакомый голос на дороге.

Я ставлю Тома на траву, разворачиваясь в сторону подъехавшей машины.

– Привет, Джер, – практически не слышно произношу, запрыгивая на сиденье рядом с ним.

Он улыбается, поправляя блондинистые волосы, которые лезут ему в лицо. Сложно представить, что мы когда-то дружили, потому что сейчас в машине витает запах отстраненности и отчужденности, словно я и вправду всего лишь соседка. Приходится сдерживаться, чтобы не потянуться к нему руками для объятий, потому что такие действия заучены мною с детства, а сидеть и бояться встретиться с ним взглядом – чувство до ужаса незнакомое. Как будто это не мы, а кто-то из параллельной вселенной. Сейчас мы и вправду в другом мире – там, где нет Ханны.

Не думаю, что они хотят общаться со мной после того дня. Все же именно Ханна связывала всех нас вместе, а без нее… эта связь просто не имеет смысла. У них есть причины ненавидеть меня. Если бы у нас был выбор, мы бы все выбрали мою смерть вместо ее.

– Как ты себя чувствуешь? – он расстегивает спортивную олимпийку, не поворачиваясь ко мне.

– Хорошо, а ты?

– И я, Кэнни.

Мгновенно отворачиваюсь к окну, прислоняясь лбом к холодной поверхности. Наверное, он уже жалеет о том, что принял мамину просьбу, потому что я не могу даже попытаться поговорить с ним.

– Гаррет спрашивает о тебе, – натянуто и тяжело информирует меня Джер через минуту. – Постоянно.

И все же его здесь нет. Я не спрашиваю, по какой причине Гаррета нет с нами в машине, ведь Джереми всегда вначале заезжает за ним, а после направляется в университет. Мне страшно задавать такие вопросы. Боюсь услышать, что Гаррет не хочет видеть меня.

– Я… Мы же теперь учимся вместе, – пожимаю плечами. – Думаю, мы часто будем видеться.

Гаррет и Джер старше меня на год. Они учатся в Брукфилде на втором курсе исторического. На самом деле они созданы для этого университета. По той крупице информации, что у меня есть, я могу судить, что Брукфилд нуждается в них, а не они в нем. Парни не только умны, но и входят в университетскую команду по американскому футболу, принося ему славу.

– Да, – соглашается он. Я на мгновение встречаюсь с ним взглядом и замираю. Такой же. Только на пять лет старше и больше в размерах из-за занятий спортом. Но его глаза по-прежнему небесного оттенка. Правда, уже не успокаивают, как в детстве. – Вместе. Ты рада этому?

– Да. Мы все мечтали об этом с детства.

– Я хотел сказать… Если тебе нужна будет помощь, обращайся ко мне, ладно? Если кто-то начнет обижать тебя или ты увидишь что-то, что беспокоит тебя, я хочу, чтобы ты рассказала об этом мне.

Джереми смотрит на меня некоторое время, но я отворачиваюсь, прикусывая до крови губу и не желая больше замечать в нем деталей внешности, напоминающих о друге, которым он был.

– Хорошо.

– Если тебе страшно, мы с Гарретом будем рядом, – продолжает. – Если ты хочешь этого…

Я просто киваю. Это наш первый долгий разговор за последние годы, и мне некомфортно. Я ощущаю вину всякий раз, когда вижу их. Ужасный кровавый след отпечатался на нашей дружбе.

– Не стоит волноваться, Джер, я справлюсь, – убеждаю его, но не себя. На меня подобные фразы перестали действовать. – Это всего лишь университет, не так ли? Мама говорит, там безопасно.

Просто никто не предупреждал, что и в школе может быть опасно. Никто не подготовил нас к тому, что мы можем не вернуться домой.

– Да, она права. Брукфилд строго охраняется.

– Тогда я спокойна.

Я вижу, как он замолкает и устремляет взгляд обратно на дорогу.

Глава 2

Кэнди

–  Ханна, прекрати! – смеюсь я, скатываясь с кровати от ее толчка. – Отдай мне телефон!

Она, ничуть не смутившись, фыркает и поднимает его в воздух.

– Нет! Ты не можешь отказать Люку, Кэнни. Не можешь, ясно? Он красивый, умный и, боже, влюблен в тебя как сумасшедший.

Я тихо вздыхаю, усаживаясь на пол.

– С чего ты взяла, что он влюблен в меня? – неуверенно спрашиваю, ощущая, как щеки розовеют.

– Ты смущаешься, – хихикает Ханна. – И да, он влюблен в тебя. Разве ты не видишь, как Люк смотрит на тебя? Он боготворит землю, по которой ты ходишь, и уже месяц провожает тебя до дома. Думаешь, это ничего не значит?

Я прижимаю руки к глазам и качаю головой, когда глупая улыбка проскальзывает. Моей подруге удается распознавать все, что происходит у меня в жизни. Ей, черт возьми, не нужно и спрашивать. Она – как сыворотка правды, только более действенная.

– Может, Люк просто хочет общаться со мной?

Ханна фыркает и переворачивается на кровати, чтобы оказаться головой около меня.

– «Ты выглядела прекрасно, Кэнди», – зачитывает сообщение от Люка. – Друзья так не говорят.

– Джереми и Гаррет постоянно делают нам комплименты, – пожимаю плечами.

Наши друзья не являются типичными подростками, которые проходят через стадию «Если я буду холодным, она меня полюбит». Они всегда открыто и искренне делают то, что хотят. Не притворяются, как многие.

– Нет, это другое, – закатывает глаза Ханна. – Джереми и Гаррет говорят это по-другому. Ну, знаешь, как брат говорит сестре о том, что она красивая.

– Это просто сообщение, Ханна. Откуда тебе знать, с какой интонацией Люк это послал?

– Три красных сердечка в конце, Кэнни, стоят не просто так. Если бы он выбрал розовые, я бы еще задумалась, что Люк и вправду хочет только дружить. Но красные? Черт возьми, это уже признание в любви.

Я качаю головой, сдерживая смешок. Ее слова ощущаются приятно, хоть и стыдно это признавать. Люк Кетчер мне нравится. Очень. Он умен, красив и не сторонится меня, в отличие от остальных. Люк считает, что я интересная, и слушает мои рассказы о книжках и живописи, не отвлекаясь.

– Не знаю…

– Что «не знаю»? Ты должна… Нет, обязана сказать «Да»!

Ханна встает с кровати, подходит к моему шкафу и открывает его. Ее рыжие волосы собраны в аккуратный залаченный хвост, а джинсы и черный свитер смотрятся на ней идеально. Светло-голубые глаза привлекают к себе внимание многих парней и не только. Моя подруга очень красива и уверена в себе. И мне нравится, с каким умением она этим пользуется.

– Ты должна надеть одно из платьев, которые твоя мама покупает тебе, – Ханна практически залезает в шкаф, пытаясь что-то отыскать. – У Гвен прекрасный вкус, Кэнни. Если бы она была моей мамой, я бы давно уже ходила в ее вещах.

Я люблю красивую одежду, но предпочитаю ей удобные свитера и штаны, стараясь и в этом не выделяться.

– Прошу тебя, надень черный костюм, – она кидает в мою сторону юбку и пиджак с белыми полосками по бокам. – У тебя красивые ноги, и Люку они точно понравятся.

– Я не надевала его уже год. Мне кажется, он будет маловат.

Я соглашаюсь с ее идеей, потому что мне хочется впечатлить Люка. Ханна права: у меня красивые ноги, которые достались мне от мамы. Единственное, что перешло от нее. Моя внешность привлекает внимание людей, но характер отталкивает, поэтому кажется правильным сделать акцент на ногах и лице ради Люка.

– Ты не потолстела ни на грамм, и, да, я завидую твоей фигуре, – ворчит Ханна, когда я надеваю на себя костюм. – И хоть еще одно слово о том, что ты не подойдешь к Люку в школе, – и мне потребуется помощь твоей мамы!

Я шикаю, останавливая ее. Если мама услышит нас, она сойдет с ума, пока мы не расскажем ей во всех подробностях о Люке. А я пока не уверена, что у нас с ним может что-то получиться.

– Молчи, – я поправляю на себе костюм и подхожу к зеркалу. – Ну, как?

Ханна рукой показывает, чтобы я повернулась. Она еще долгие секунды рассматривает меня, а потом отходит к туалетному столику.

– Не хватает только ее, – она вешает мне на шею подвеску, подаренную папой на день рождения. – А вот теперь идеально. Ты красива, Кэнни. И заслуживаешь того, чтобы это знали и остальные.

Произнесенная Ханной фраза сразу отпечатывается на подкорке, как выжженная огнем печать, и должна иметь исцеляющий эффект. Только органы сразу связываются в неприятный узел, словно предчувствуя катастрофу. На секунду кажется, что она проговорила это на будущее, а не на сегодня. Дала послание, которое через несколько лет я должна буду вспомнить.

Я киваю в ответ, ощущая, как губы расплываются в улыбке от одного «Кэнни». Это прозвище придумала она, когда нам было по восемь, а Гаррет с Джереми переняли его от нее. Только они так меня называют, остальным я не позволяю.

– Спасибо.

Через несколько минут мы спускаемся на кухню. Первый урок начнется через час, поэтому у нас в запасе еще около десяти минут перед тем, как папа отвезет нас. Ханна часто остается ночевать у меня, как и я у нее. Наши родители привыкли к тому, что мы живем на два дома.

– Гвен, посмотри, как выглядит Кэнни, – гордо проговаривает Ханна, словно я – ее произведение.

Мама никому из моих друзей не разрешает обращаться к ней на вы и уж тем более называть ее «миссис Митчелл». Она говорит, что «слишком молода для этой херни».

–  Ханна, как у тебя это получается?! – восхищенно произносит мама, хватаясь рукой за округлившийся живот. – Все мои попытки приодеть ее заканчивались твердым отказом.

– Я могу рассказать тебе секрет, если ты пообещаешь, что снова испечешь те самые печеньки, которыми кормила нас вчера, – на ее губах появляется хитрая улыбка.

Мама смеется, поглаживая живот. Она находится на пятом месяце беременности. Я уже представляю, каким милым ребенком будет мой будущий братик, потому что от такого количества любви, вложенного в него еще до его появления на свет, невозможно стать другим. Мама долго не могла забеременеть из-за проблем со здоровьем, поэтому мне сложно описать ту радость, которую испытала вся наша семья, когда доктор подтвердил беременность. Даже Ханна расплакалась, узнав.

– Договорились, – мама подмигивает ей и подносит нам две тарелки с хлопьями. – Поторопитесь, отец ждет на улице.

Мы киваем и быстро принимаемся есть.

***

Я не смогла.

Не смогла зайти в кабинет. Мои ноги подкосились, а тошнота подступила к горлу, когда аудитория начала заполняться людьми. Я стояла у двери, пытаясь сделать первый шаг, но с каждой попыткой оторвать ноги от пола в глазах темнело, а сердце готово было выпрыгнуть из грудной клетки.

До ужаса странное чувство дежавю, которое не должно появляться. Студенты смеются, как и в тот день, рассаживаются по местам, ни о чем не подозревая, и раскладывают вещи. Их спокойствие вызывает новую волну паники.

Они не понимают, что может произойти.

Я кручу головой в сторону, когда в воздухе вдруг возникает аромат мужского одеколона Морской бриз… И как только он проникает в тело тяжелым осадком, я резко поднимаю глаза в поисках него.

Он?! Снова пришел за мной?

Студент останавливается напротив, замечая мой пристальный взгляд, и вопросительно выгибает бровь.

– Эм… Привет?

Но я не обращаю внимания ни на тон, ни на его ухмылку. Все, что меня интересует, – это глаза. Карие с зеленым отливом. Я быстро моргаю в надежде, что через несколько секунд они трансформируются в другой цвет.

Нет.

Не могу остановить поток собственных мыслей. Все, что мелькает перед глазами, – он.

– Ты что-то хотела? – парень складывает руки на груди, возвышаясь надо мной.

Я не могу пошевелить ни одной частью тела. Страх морозит двигательную систему. Лишь хватка на сумке увеличивается в разы. Я вцепляюсь в нее так, словно она защитит меня.

Защитит от него.

– Ладно, пока, – надменно смеется он и заходит в аудиторию.

Движения студента находятся под моим пристальным вниманием. Я, приоткрывая рот, всматриваюсь, как он идет, потому что подсознательно понимаю, где и как начнется катастрофа.

Стоит ему лишь нагнуться над сумкой – и все будет потеряно. Но студент не делает ничего. Он бросает сумку на ряд сзади него и садится к компании парней, которые громко приветствуют его.

Я прислоняю пальцы ко рту, сдерживая громкий всхлип, и отворачиваюсь к стене.

Он ведь – просто обычный студент. Он не хочет причинить вред. Это не он.

Я разворачиваюсь и делаю пару шагов в сторону.

Мне нужно уйти.

Ощущение надвигающейся бури дышит в спину. Я делаю глубокий вдох и мысленно обещаю себе держаться. Руки трясутся, как и все тело. Неужели лица каждого незнакомца будут напоминать его?

Не знаю, когда и как мои ноги находят под собой холодную поверхность. Я прижимаюсь спиной к двери кабинки и прикладываю руки к ушам, не позволяя крикам вылиться наружу. Спустя столько лет во мне не появилось сил бороться с ними. Каждый прожитый день после смерти Ханны связан не только с горем от ее потери, но и с неизмеримым чувством вины и ощущением нерушимой связи между мной и ним. Как чертова веревка, связывающая меня с мертвецом.

Может, это и есть мое наказание? Разве я не заслужила его?

– Замолчи, замолчи, – мой кулак прислоняется к голове, отбивая в такт его голосу. – Хватит!

Это какая-то чертова несправедливость. Я столько раз просыпалась в холодном поту и проводила последующие дни у видеопроигрывателя, потому что голос Ханны постепенно угасал. И с подкатывающей к горлу истерикой слушала, как она говорит, запоминала на последующие месяцы.

Но его…

Его голос мне не забыть никогда. Он вытеснил мой собственный и говорил за меня.

Я хватаюсь рукой за горло из-за нехватки воздуха. Красные пятна выступают на теле, а шерстяная поверхность свитера обжигает кожу.

– С тобой все хорошо? – внезапно раздается голос по ту сторону кабинки.

Он принадлежит мужчине. Раздается стук. Я резко прижимаю колени к груди в защитном действии, не в силах справиться с собой.

– Слушай, это, конечно, не мое дело, но вообще-то ты в мужском туалете. Я не подглядывал, просто часть твоей юбки находится прямо перед моими глазами, – застенчиво продолжает кто-то. – Может, тебе нужна помощь?

Я качаю головой, словно он способен увидеть это движение через дверь.

– Не хочу выглядеть сумасшедшим, но просто подай признаки жизни – и я уйду, хорошо? – не отстает незнакомец.

Я с трудом сглатываю и пару раз стучу кулаком по двери.

– Спасибо, – слишком облегченно выдыхает он. – Тебе нужна помощь? Постучи два раза, если да, и один, если нет.

Я постучала один раз.

– Хорошо, может, тогда ты хочешь поговорить? – спрашивает незнакомец за дверью.

Нет. Я не хочу, чтобы в мой первый день в университете кто-то разговаривал со мной через дверь в мужском туалете, когда слезы не перестают скатываться по лицу.

– Тогда я посижу здесь, пока ты не выйдешь и я собственными глазами не удостоверюсь, что с тобой все хорошо, – раздается грохот, от которого я вскрикиваю, прислоняя руки к ушам. – Чертов телефон!

Он поднимает его, а после садится прямо на пол, прислонившись спиной к кабинке с другой стороны.

Что ему нужно? Почему он не может просто уйти?

– Мама не простит, если узнает, что я оставил плачущую девчонку в одиночестве. Манеры… – деловито сообщает он. – Как тебя зовут?

Я не отвечаю, лишь стучу один раз по двери.

– Хорошо. Меня – Джонатан. Но эта форма имени пугает. Знаешь, сразу представляю, как учительница в младших классах отчитывает перед всеми. Поэтому лучше просто Джо.

Рукой провожу по лицу, стирая слезы.

Незнакомец не чувствует никакой неловкости. Он говорит со мной так, будто мы не находимся в ужасной ситуации, и звучит при этом искренне.

– Хочешь правду, хм? – юноша затихает, думая, что прозвучат два стука, но я ничего не делаю. – Ладно, можешь не отвечать. Все, что я хотел сказать, так это то, что первая лекция по праву утомительна. Я надеялся, что Вселенная подаст мне знак, чтобы не идти. И вот он!

Я качаю головой, не разделяя его веселье. Дыхание выравнивается, но сердце все еще колотится в бешеном ритме.

– Прости, – усмехается он. – Пытаюсь разрядить обстановку и поднять тебе настроение, но у меня это явно плохо получается. Так что случилось? Тебя кто-то обидел?

Тяжелый вздох выходит из меня, прежде чем я один раз стучу по двери.

– Хорошо, потому что тебе бы пришлось назвать мне имя своего обидчика. Опять же манеры, – незнакомец ненадолго останавливается, а после прижимается головой к двери кабинки. – Плохой день?

Два стука.

– На первом этаже университета есть кофейня, где делают самый вкусный латте в городе. Кофеин повышает настроение с утра. Согласна? – один стук. – Да, этого стоило ожидать. Может, пицца? – один стук. – Дай угадаю: если я спрошу, поднимет ли тебе настроение мой уход, то ты скажешь «да»? – два стука. – Ты предсказуема, незнакомка. Хорошо. Если девушка уже в десятый раз за несколько минут говорит «нет», мне стоит наконец понять намек и уйти.

Я с облегчением вздыхаю, когда слышу, как он поднимается, а через пару секунд раздается хлопок двери.

Нужно выбираться отсюда как можно скорее, чтобы кто-то еще не увидел меня здесь. На дрожащих ногах встаю, придерживаясь руками за стену, и открываю кабинку.

– Да, а ты и впрямь предсказуема.

Я отпрыгиваю к раковине, прижимая сумку к груди, и со страхом смотрю на того, кто стоит около двери. Высокий парень с каштановыми волосами облокачивается о стену и изучает меня, невинно улыбаясь. Его рубашка наполовину расстегнута, а галстук сползает. Невыспавшийся вид незнакомца кричит о неплохо проведенной ночи.

Я тяжело сглатываю и отворачиваюсь к раковине, быстро включая холодную воду.

– Прости, – шепчу и прислоняю мокрые руки к щекам.

– Тебе не за что просить прощения. Это мне нужно. Не хотел тебя напугать, но это был единственный способ вытащить тебя из кабинки и убедиться, что с тобой все хорошо.

Со мной не все хорошо. Я смотрю на себя в зеркало и не ужасаюсь, когда кожа покрывается красными пятнами: слишком уж часто я вижу именно такое отражение.

– Все нормально, – качаю головой, устремляя взгляд на струю воды. – Просто первый день.

– Да, первый день всегда самый ужасный, – соглашается Джонатан. – Моя сестра перед переходом в старшую школу извела всю семью.

Не только первый день. Все дни ужасны. А этот просто входит в топ-5 худших.

Джонатан все еще не уходит, стоит около стены и выжидающе осматривает меня с ног до головы, уделяя юбке Ханны больше внимания, чем моему заплаканному виду. Я быстро выключаю кран и направляюсь в сторону выхода.

– Как тебя зовут, хм?

Я останавливаюсь в метре от него и зависаю. Слишком странно, что кто-то пытается познакомиться. Еще в детстве это выглядело бы как сбой в сознании, а сейчас похоже скорее на страшный сон.

– Давай я попробую угадать, а ты кивнешь, когда я буду двигаться в правильном направлении. Алисия? Алекс? Александра?..

– Кэнди Митчелл, – обрываю его попытки и выхожу из туалета, оглядываясь по сторонам.

– Так ты первокурсница или перевелась из другого университета, Кэнди Митчелл? – Джо идет за мной, держа дистанцию в полметра.

– Первый курс. Архитектурный. Ничего необычного.

– Второй курс. Социология. Тоже ничего необычного, – отвечает Джонатан, хоть я и не спрашивала. – Ты…

Не успевает он договорить фразу, как около нас раздается громкий голос. Я инстинктивно закрываю глаза и сжимаюсь.

– Кэнни!

Джереми и Гаррет бегут по направлению к нам. Их лица встревожены, и я делаю шаг назад от неожиданности.

– Отойди от нее, Харрис! – Джереми толкает Джонатана в грудь. – Что ты, мать твою, творишь?

– Эй, о чем ты говоришь?

Гаррет же в это время оказывается у моего лица. Его глаза темнеют, когда он замечает припухлость и красноватые пятна. Гаррет ругается себе под нос.

– Это сделал он?!

Что?

– Пошел ты, Росс, – Джонатан вцепляется в рубашку Джереми, когда они практически сталкиваются лбами. – Я не трогал ее!

– Какого хрена она вышла из мужского туалета вместе с тобой, хм?! Снова взялся за старое?!

Джереми с первого замаха попадает ему в челюсть. Джонатан, не сдерживаясь также ни секунды, валит его на пол. Что происходит?!

Я не произношу ни слова, не шевелю ни одной мышцей, чтобы остановить происходящее. Не говорю, что причина не в Джонатане. Я продолжаю смотреть, как замороженная, на своих бывших друзей, которые прибежали за мной, а сейчас один из них избивал того, кто, по их мнению, причинил мне боль, а другой оттаскивал.

Эта картина заслуживает награды за сюрреалистичность.

– Хватит, – Гаррет наконец оттаскивает Джереми от Джонатана, но второй, быстро поднявшись, снова делает шаги по направлению к ним. – Не хватало в первый день оказаться в кабинете секретаря и отбывать наказание вместе.

– Мы не закончили, – Джонатан выплевывает эти слова вместе с кровью, которая скопилась во рту.

– Держись от нее подальше, Харрис, – Джереми кричит ему вслед.

Что. Здесь. Происходит?

Я не успела отреагировать, как все закончилось. Вдали коридора виднеется удаляющаяся спина Джонатана.

– С тобой все хорошо? – Джереми преодолевает расстояние между нами и оглядывает меня с ног до головы, обхватывая пальцами щеки. – Что он успел сделать?

Глазами бегаю по лицу Джереми и вспоминаю детали его внешности. Над правой бровью все еще виднеется белесый шрам, который он получил в одиннадцать лет. С каждым мгновением я все больше узнаю в нем своего друга детства. Будто пять лет были обязаны изменить его внешность вместе с личностью. Гаррет изменился гораздо сильнее. Темно-русые волосы больше не пострижены коротко, как в детстве, – теперь их можно заправить за ухо. Черты лица стали острее, а взгляд не просто грустный – в нем поселилась хроническая усталость.

– Тебе не нужно ничего скрывать от нас, – также вступает в разговор Гаррет. – Расскажи нам, что он сделал.

Я делаю шаг назад от их напора и вздыхаю.

– Он ничего не делал.

– Кэнни, но ведь ты вышла из туалета вместе с ним вся в слезах! Как он может быть ни при чем? – в голосе Джереми не угасает злость, хоть он и пытается подавить ее.

– Джонатан правда ничего не делал. Вам не стоило бить его, – качаю головой, ощущая себя странно рядом с ними. – Он всего лишь хотел убедиться, что со мной все хорошо.

Брови Гаррета взлетают вверх, а Джереми отворачивает голову, словно до конца не верит.

– Мы увидели, что тебя нет в кабинете, поэтому решили, что что-то произошло. А тут ты выходишь с гребным Харрисом из туалета, да еще и в слезах. Мы испугались за тебя.

Какой смысл в их заботе? Разве они не ненавидят меня?

– Джонатан не виноват, – твердо повторяю. – Никто не виноват, поэтому вы можете вернуться обратно в кабинет.

– Кэнни… – Гаррет делает шаг ко мне, но я отступаю.

– Не нужно.

Это нечестно со стороны Джереми и Гаррета – показывать, что мое состояние заботит их спустя пять лет. Я привыкла к отсутствию друзей в жизни и не хочу ничего менять.

– Все нормально, правда, – как только фраза слетает с моих губ, разворачиваюсь и ухожу.

Глава 3

Коул

Американский футбол с каждым днем становится самым ненавистным мною спортом. И причина заключается не в бессмысленной беготне с мячом по полю, а в гребаных игроках.

Возможно, у них особый отбор в команду. Например, тренеры рассматривают только тех, кого родители в детстве часто роняли, или тех, чьей врожденной чертой является идиотизм. В любом случае наше с ними взаимодействие не заканчивается ничем хорошим. Нам следует держаться подальше друг от друга, потому что гребаные ублюдки заразны.

И перед началом регулярного чемпионата последнее, что мне необходимо, – это стоять в кабинете тренера вместе с Джо и выслушивать, что нам «следует вытащить голову из задницы и включить мозг. Или попросить других объяснить, почему перед началом сезона игрокам нельзя получать отстранение».

Тренер Флорес не стесняется выражаться при учениках. За сорок лет жизни пять из них он играл за «Брюинз»; после три провел в «Филадельфии Флайерз», пока не получил черепно-мозговую травму и не сделал целью своей жизни превратить нас в невротиков.

– Первый, мать его, день, Харрис, – злобно выплевывает тренер. – Первый. День. И через двадцать минут после моего появления в кабинете мне уже звонит секретарь, сообщая о драке с двумя «львами».

«Брукфилдские львы» – университетская команда по американскому футболу, состоящая преимущественно из умственно отсталых.

– Тренер… – начинает Джо, делая шаг вперед.

– Закрой рот, восьмой! – на лице Флореса выступают красные пятна от злости. – Мне плевать, что у вас произошло, кто с кем переспал или кто чью девушку увел! Вы что, не можете решать ваши гребаные проблемы за воротами университета? Это сложно?!

Все в университете осведомлены о наших «теплых» отношениях со «львами» после того, как в прошлом году на вечеринке обе команды устроили массовую драку, и впоследствии все закончилось приездом полиции. Единственную просьбу тренера —разбираться за пределами университета – мы нарушили уже около пятидесяти раз за тот год.

– Я могу начать говорить?

Закрой рот, Джо…

У моего друга совершенно отсутствует радар на опасности: он наотрез отказывается понимать, что мы должны молчать всякий раз, когда тренер кричит. А ведь это простое правило могло бы помочь выходить с тренировки без желания поскорее отключиться.

– Я дам тебе знать, Харрис, когда ты сможешь говорить. Но, будь уверен, случится это не раньше твоих похорон! Мне абсолютно плевать, по какой такой гребаной причине ты посмел вступить в драку! – тренер проводит рукой по лбу, стирая капли пота, а после поворачивается ко мне. – А ты, Найт, хм? Ты капитан команды! Если ты не можешь донести до своих одну простую мысль, то как я могу доверять тебе на льду?!

Я убью их всех.

Не важно, кто окажется виноват: Джо или Джереми Росс.

Это предпоследний год обучения в университете и мой заветный шанс попасть в НХЛ. И я не собираюсь больше стоять перед Флоресом, как двухлетний мальчик, нагадивший в чужой горшок. Даже если для этого мне придется пару раз ударить Джо или Джереми «за воротами». Пусть будут уверены, я сделаю это с искренним удовольствием.

– Простите, тренер, – выговариваю заученную за год своей должности фразу.

– Засунь свои… – он останавливается, не заканчивая, и прочищает горло. – Знаешь, что я планировал делать сегодня вечером?

Я качаю головой.

– Трахать свою жену, Найт! А знаешь, что я буду делать вместо этого? Сидеть в кабинете университетского психолога и обсуждать вместе с тренером «львов», как нам выбираться из того дерьма, в которое вы нас окунули.

Изо рта Джо вылетает смешок. Я еле сдерживаю себя, чтобы не засмеяться вместе с ним. Лишь мысль о мертвых котятах возвращает мне серьезное лицо обратно.

– Харрис! Выйди из кабинета! – взрывается тренер, замечая его улыбку. – Лучше найди себе шлем покрепче до следующей твоей тренировки.

Джо качает головой, но все же выходит.

– Найт, твоя цель?

– Простите?

– Твоя цель в этом году?

Я расправляю плечи, глядя ему в лицо.

– НХЛ, тренер, – уверенно отвечаю, ничуть не сомневаясь.

– Что для этого нужно сделать? – понижает голос Флорес, словно разговаривает с пятилетним ребенком.

– Попасть в финальный «Турнир Четырех» и занять место не ниже третьего.

Эта цель стоит у меня перед глазами с первого дня обучения в Брукфилде. Скауты хоккейных команд выбирают лучших из лучших, и шанс проявить себя появляется именно на финальном турнире. Если для многих в команде хоккей – способ повысить уровень спроса среди девочек, то для меня не существует жизни без льда.

Обе мотивации весьма действенны, но только моя гарантирует попадание в НХЛ.

У меня нет заниженной самооценки или того дерьма, что присутствует у большинства подростков. Я знаю, что являюсь лучшим форвардом команды, потому что каждый день начиная с раннего детства работаю над этим.

У меня нет выходных.

Не важно, как я чувствую себя или что вчера ночью происходило, – ровно в семь утра я оказываюсь либо в тренировочном зале, либо на льду. У меня нет времени на отдых и на жалость к себе после очередной вечеринки.

– Ниже третьего наша команда сможет занять только в том случае, если вы все одновременно сломаете себе шею! – рявкает он. – Повторюсь еще раз: ЧТО. ДЛЯ. ЭТОГО. НУЖНО. СДЕЛАТЬ?!

– Попасть в финальный «Турнир четырех» и занять первое место, тренер.

– Правильно, – Флорес поправляет галстук, который явно завязан туже, чем необходимо. – И если вы не принесете кубок мне в руки, я возьму ваши головы и поставлю их в холле университета. Понятно?!

– Да.

– Тогда выйди из кабинета и донеси это до остальных, – тренер резко садится на свой стул и утыкается головой в бумаги.

Я сразу разворачиваюсь и выхожу, не собираясь задерживаться ни на секунду.

Флорес – лучший тренер для нашей команды, которого только можно представить. Он знает нас и находит подход к каждому игроку. Ему не составляет труда за две минуты полностью поменять стратегию и суметь правильно донести ее до нас.

Флорес чувствует лед. И это лучшее качество, которое может быть у тренера, поэтому никто из нас не станет жаловаться, как пятилетка, на его манеру общения, зная, что именно благодаря ей наша команда занимает лидирующие позиции.

– Ну, Коул, задница сильно болит? За эти две минуты вашего разговора наедине я уверен, что слышал, как он шлепал тебя, – смеется Джо и отлипает от стены, приближаясь ко мне.

Джонатан Харрис – восьмой номер, защитник и тот еще идиот, у которого вместо рта заезженная пластинка.

– Пошел ты, Джо, – на моих губах выступает легкая улыбка. – Тренер сказал, что повесит каждого из нас за яйца, если такое повторится.

– Он извращенец, – морщится парень. – Прям так и сказал?

– Да. Только добавил, что если восьмой не перестанет болтать, его яйца он оставит себе как сувенир и будет пугать им первокурсников, – я толкаю его в плечо, когда мы направляемся в сторону кафетерия.

– Проверь мой пульс, чувак: мне кажется, от одной мысли о подвешенных яйцах мое сердце остановилось, – после своей тирады он прикладывает руку к члену и облегченно вздыхает. – Фух, они на месте.

– …но вскоре их не будет, если мне придется снова стоять в кабинете Флореса и выслушивать о драке со «львами». Я лично вырву их, – проговариваю предупреждающим тоном.

– Мы можем закрыть тему моих подвешенных яиц, хм? Это жутко.

– Что у вас произошло с Россом?

У меня не было времени расспросить его о драке. Меня выдернули после окончания первой лекции и повели в кабинет тренера, где я уже встретил Джо.

– Ублюдок решил, что я довел до слез его подругу, – в его голосе мгновенно начинают звучать нотки злости. – И напомнил о Джослин.

– Тебе не стоило целовать его сестру.

Тот случай стал последней каплей, после которого мы оставили любые попытки наладить отношения со «львами», как и они с нами.

– Да не знал я, что она его сестра! – злится Джо. – И мы не в Средневековье: я не обязан спрашивать разрешение брата.

Я на стороне Джонатана. Даже если он и творит хрень, за которую нас могут отстранить от хоккея на несколько игр. Он не просто очередной университетский друг: Джо – моя семья. И если в этой жизни что-то помимо хоккея для меня еще имеет смысл, то это Джонатан Харрис.

– Знаю, Росс – просто мудак. Не реагируй на него. И не связывайся больше с его сестрой.

– Почему я должен отказываться от секса с самой горячей девушкой? Особенно если закрыть глаза на тот факт, что Росс – ее брат. Хотя… даже закрывать не стоит: это, знаешь ли, возбуждает сильнее – запретная любовь, Ромео и Джульетта…

– Ты же в курсе, что они покончили жизнь самоубийством? – выгибаю бровь, смотря на нахальное лицо друга.

– Перестань портить мое воображение, мистер «убийца стояка», – он слегка хмурится. – Ты уверен, что они покончили с собой? Джо д’Амато не снял бы такой депрессивной херни.

Я даже на секунду останавливаюсь от шока. Кто-то должен мне сказать, что он шутит! Мой лучший друг не может не знать, что это произведение Шекспира, а не чертового режиссера порно.

– Твоему отцу стоило прятать кассеты надежнее. По крайней мере, до того возраста, пока в школе не пройдут Шекспира.

– Пошел ты. Я не читаю книги без картинок.

Да, забыл уточнить: Джонатан Харрис становится легкомысленным ребенком, когда дело касается его будущего и знаний. Ему не нравится учиться. Единственная причина, по которой он вообще находится здесь, – это родители, которые заставили его подать документы в престижный университет.

Джо не глупый. Ему просто это кажется скучным. Он не умеет концентрироваться на чем-то, помимо хоккея, и становится похож на старика с деменцией, когда подходит череда экзаменов. В этом мы различаемся.

– Джо, ты же с той вечеринки больше не виделся с ней?

Пусть скажет «да».

Если Бог существует, он должен помочь мне в этом году угомонить Джонатана от мясорубки его же члена, которая обязательно случится, если он не оставит Джослин-мать-ее-Росс в покое.

– Под «виделся» считается, что я записался на курсы по шахматам, на которые случайно ходит и она? – Джо невинно хлопает глазками, делая вид, что их встреча случайна.

Я хватаю его за плечо, останавливая около двери в кафетерий.

– У нас начало сезона. Если Джереми узнает об этом – а он узнает, – тебя отстранят на несколько игр. В лучшем случае. А в худшем исключат из команды, потому что он сделает это своей миссией.

Я не могу потерять его в самый важный сезон для «Брукфилд Флеймз»: у нас с Джо есть сыгранная связка.

– Королева драмы вернулась, – практически пропевает он и фыркает. – Не волнуйся, я не позволю Россу испортить мне карьеру. «Нью-Йорк Рейнджерс» наш, хочет он этого или нет.

Да. Я на это надеюсь. Это мой последний шанс. Если в этом году что-то пойдет не так или ситуация с «Брюинз» повторится, я уже никогда не смогу рассчитывать на НХЛ.

– Так что там за ситуация с подругой Джереми?

Последнее, что я ожидал услышать от Джо, – это о наличии «подруги» у Росса. Он чертов клубок насилия, который обходит женщин стороной и общается только со своим менее психопатичным другом Гарретом Эттвудом, самым рассудительным из всех «львов». Именно с ним мы в прошлом году пытались прийти к соглашению.

– Девочка в первый день разволновалась и заплакала. Я же не ублюдок, Коул. Я не мог просто пройти, не убедившись, что с ней все хорошо. А Росс с Эттвудом налетели на нас, решив, что я являюсь причиной, черт возьми, женских слез. Это вообще-то оскорбительно. Ненавижу, когда женщины плачут.

– С чего они вообще взяли, что ты виноват?

Я снова ощущаю легкую вспышку злости на «львов». Сотый раз за день, а ведь сейчас еще даже не полдень. Они могут думать, что мы придурки, из-за всех прошлых ситуаций между командами. Но делать из нас ублюдков, доводящих девушек до слез? Это стоит того, чтобы разбить лицо кому-нибудь из них.

– А, забыл упомянуть. Она закрылась в мужском туалете, и «львы» увидели нас, когда мы выходили из него.

Мы садимся за дальний стол в новом кафетерии, который выглядит в точности как «Pop’s» из Ривердейла. Студенческая организация год назад постаралась над превращением университета в Голливуд. Теперь у нас все кабинеты и заведения являются декорациями из фильмов. Есть даже аудитория, украшенная под стиль «Бешеных псов».

– Да, ситуация дерьмо, Джо.

– Поэтому я и ударил его. Ладно, возможно, я ударил из-за упоминания Джослин и той вечеринки. Но все же слова Гаррета «Это он?» взбесили меня.

– Мамины практики не помогают, хм?

– У меня нет проблем с агрессией, у меня есть проблемы с идиотами. А ее практики подразумевают, что я должен закрыть глаза, глубоко вздохнуть и представить, что я бегу по цветочному полю.

У меня есть видео на телефоне, как миссис Харрис, узнав про драку в университете в прошлом году, заставила Джо выполнять успокаивающие практики. Это самое смешное, что мне приходилось видеть.

– «Дыши глубже, не заводись», – останавливаю его, сдерживая смешок. – «Помни, что насилие ничего не решает».

– Иди к черту, Коул, – Джо отворачивается в сторону, и его лицо вытягивается, когда он наталкивается на кого-то.

Я перевожу взгляд и замечаю в проходе девушку, нервно оглядывающуюся по сторонам. Она прижимает руки к своему животу и делает первые, но очень осторожные шаги вперед, словно идет по минному полю.

– Эй, незнакомка! – кричит Джо, ничуть не смущаясь. Девушка же вздрагивает и оборачивается на источник звука. – Кэнди Митчелл! Не забыла меня? Я Джо, только теперь с подбитым глазом.

Она качает головой и сразу отворачивается.

– Иди к нам, Кэнди. Все места заняты, – я с недоумением смотрю на Джо, который не обращает на меня внимания. – Ну же, я не кусаюсь. Мой друг может, но не станет.

Он пальцем указывает на меня; я же просто тяжело вздыхаю и сдаюсь. К черту его. Кэнди Митчелл, новая знакомая Джо, снова оглядывается по сторонам, нервно покусывая губы. На ней плотный свитер и синяя юбка до колен. Кто вообще ходит в такой одежде в жару? На дворе август, а не октябрь.

– Все нормально, – девушка заправляет волосы за ухо, неловко поглядывая в мою сторону.

– Ну, давай же, я приглашаю тебя, – Джо склоняет голову влево, упрашивая и делая взгляд брошенной собаки. – Если ты не сядешь к нам, я встану на колени и начну умолять.

Она еще пару секунд думает, прежде чем направиться к нам. Вероятно, ее смущают лица остальных присутствующих в кафетерии, обращенные на нас троих. Кэнди Митчелл садится на край дивана рядом с Джо и опускает голову вниз, прикусывая внутреннюю сторону щеки.

Мать твою, что с ней происходит?! Не нужно быть экспертом, чтобы понять: она чего-то боится. Ее реакции тела – тому подтверждение.

Мне вдруг резко захотелось сходить в туалет и посмотреть на себя в зеркало. Да, сегодня мой сон ограничился всего тремя часами, но неужели из-за этого я выгляжу, как пугало? Или она боится Джо (что, в общем-то, является нормальным явлением)? Его могут выдержать либо психически неуравновешенные, либо я.

– Ты будешь что-нибудь пить? – задает вопрос Джо, поворачиваясь к ней корпусом и складывая руку на спинку дивана.

– Хм? – она моргает в попытке сосредоточиться, словно все это время находилась где-то в другом месте.

– Хочешь кофе, чай или что-то сладкое?

– Ам… я, – Кэнди бегает глазами по лицу Джо, приоткрывая рот.

– Я возьму, – резко встаю из-за стола и подхожу к кассе.

Все тело напряжено из-за некомфортной обстановки и девушки, создавшей эту самую обстановку одним своим появлением. Что, черт возьми, с ней делают, раз она вздрагивает от любого шороха? Гребаный запах насилия витает в воздухе с ее приходом. Я знаю, как выглядят люди, столкнувшиеся с ним.

Избиение? Буллинг?

Вопросы крутятся в голове, и, как бы ни хотел, поток не останавливается, превращаясь в сломанную систему, возвращающую меня туда, куда мне не стоит возвращаться. Это не мое дело, и все же мельком я разглядываю дрожащую спину девушки, пока Джо увлеченно рассказывает ей о вчерашней вечеринке.

– Прости за Джереми… Он не хотел, – слишком тихо извиняется она, когда я возвращаюсь. – Они просто…

Она и есть та самая подруга Росса?

– Не извиняйся за него. Это не твоя ответственность, – вступаю в разговор и ставлю перед ней клубничный чай и кусок торта.

Кэнди переводит на меня взгляд и пожимает плечами. Ее щеки розовеют за секунду от неловкости.

– Сами они точно извиняться не станут, поэтому, надеюсь, моих извинений будет достаточно, – она лезет в сумку и достает кошелек. – Сколько?..

– Нет, ни одна девушка не будет платить за себя в нашем присутствии, – касается ее руки Джо и заставляет положить бумажник обратно. – Это всего лишь чай с десертом.

Но Кэнди все еще смотрит на меня.

– Его правда, – склоняю голову вправо и забираю со стола бутылку воды.

– Спасибо… – она умолкает, не заканчивая фразу.

– …Коул, – продолжаю за нее.

– Спасибо, Коул.

– Не за что, Кэнди.

Внезапно раздается звук вспышки фотоаппарата, от которого она подпрыгивает на месте.

– Шон? Убери камеру! – огрызаюсь, замечая за соседним столом университетского «фотографа», чья камера направлена на нас.

Точнее будет назвать его мальчишкой, который возомнил, что должен фотографировать все, что происходит вокруг, и при этом не обращать внимание на личные границы людей. В прошлом году Шон исподтишка снимал, как студенты купаются в бассейне на вечеринке, на которую он не был приглашен. Если это не определение странности, то уж точно не синоним нормальности.

– Мне нужны фотографии для еженедельной газеты, – он поправляет очки на лице, не убирая фотоаппарат в сторону.

– Чувак, перестань! Мы не можем уже поесть без этого? – Джо пытается разбавить обстановку, улыбаясь ему.

– Но…

– Черт возьми, просто проваливай уже! – не выдерживаю я.

Шон долгим взглядом проходится по нам, а после вскакивает и убегает. Да, он очень странный. В любой другой день я бы,