Честная сторона лжи

Книга первая

Время любить

Предисловие

Вторая половина XVI века оказалась для Франции бурной и кровавой. Не то чтобы до этого все было тихо и спокойно, но именно в это время религиозные войны между католиками и сторонниками церковной реформации – протестантами, или гугенотами1, как их называли во Франции, наложились на династический кризис. У последнего поколения правящей династии Валуа никак не рождались законные наследники, и им на смену должен был прийти далекий потомок Людовика Святого2 Генрих де Бурбон, король Наваррский. Проблема была в том, что он был гугенотом. Представить протестанта на троне Франции было для воинствующей партии католиков все-равно, что увидеть Иуду на папском престоле, а потому война за трон началась еще при жизни последнего Валуа – Генриха III3.

Из почти двадцатимиллионного населения Франции каждый десятый в то время был протестантом. Реформацию охотно принимала городская буржуазия, дворянство и даже крупная аристократия. В государстве формировались целые регионы, где гугеноты составляли большинство – там создавались сильные протестантские союзы, порою захватывались католические храмы и прогонялись их служители, но в большей части страны все происходило с точностью наоборот – хозяевами Франции были все-таки католики. После печально известной резни гугенотов в день Святого Варфоломея достаточно было искры, чтобы обе общины хватались за оружие и под руководством своих лидеров, а при нехватке таковых и сами по себе, принимались с энтузиазмом и воодушевлением убивать друг друга.

Королевская власть, видя, как быстро кончаются ее подданные и разрушается хозяйство страны, а значит и сокращаются налоги, периодически пыталась выступать арбитром в этом религиозном диспуте, но к тому времени представители обеих партий – и католической, и протестантской – из всех богословских аргументов предпочитали, в основном, физическое устранение оппонентов. Понимая, что другие аргументы уже не оказывают должного воздействия на противников, влиятельный род герцогов Гизов, ярых противников протестантизма, создали Католическую лигу – организацию религиозно одержимых людей, к каковым в то время можно было причислить большую часть населения. Пользуясь мощью этой организации, Гизы приобрели такую власть, особенно в Париже, что сам король был вынужден бежать из собственной столицы. Генрих III, изо всех сил удерживая на голове корону, чтобы она не досталась Гизам, заключил союз с Генрихом Наваррским и признал его своим наследником – гражданская война вновь вступила в свои законные права.

Чтобы поскорее остановить междоусобицу и кровопролитие, противоборствующие партии применяли самые в таких случаях очевидные, традиционные и доступные их пониманию политические средства: король приказал убить предателей-Гизов, а Лига организовала убийство еретика-короля.

Так в 1589 году протестант Генрих IV стал новым французским монархом, однако, не был признан таковым тремя четвертями своих подданных – ему пришлось вести долгую и тяжелую войну за право стать настоящим правителем. Чтобы добиться признания, король перешел в католичество. Трудно утверждать, что это решение было для него тяжелым, а тем более искренним, но оно принесло долгожданный мир в измученную страну. Уставшая от борьбы сама с собой Франция успокоилась: вновь распахивались заброшенные поля, возрождалось производство, ожила и расцвела торговля. Случилась и вовсе удивительная вещь – через какое-то время начали снижаться налоги! Никто из старожил не мог припомнить подобного чуда… Благосостояние народа ощутимо возросло. По большей части не старанием властей, а просто потому, что ему, народу, перестали мешать и перестали его грабить. Но главным достижением для многих французов стал, конечно, религиозный мир, оформленный знаменитым Нантским эдиктом короля.

Нантский эдикт наконец-то давал гугенотам законодательно оформленные права, подтверждал полное самоуправление крупных протестантских городов вплоть до права жаловать дворянство, как, например, в Ла-Рошели. Гарнизоны их содержались за счет королевской казны, но подчинялись начальникам-гугенотам. Однажды, встречаясь с гугенотской депутацией, Генрих IV прямо заявил, что все эти крепости еще пригодятся протестантам, когда его преемник на троне захочет отменить эдикт. В последнем, похоже, король не сомневался…

И все же главное было сделано. Нантский эдикт упорядочивал сосуществование двух религий в одной стране: гугеноты получили официально признанные права на некоторых территориях, а католики восстанавливали свои богослужения почти во всех местах, откуда были изгнаны. Впервые за многие годы исчезла необходимость отстаивать свое право на жизнь и убеждения с помощью оружия.

Вообще же, основатель династии Бурбонов оказался человеком незаурядным. Не тем, что был невероятно умен: расчетлив – да, хитер за маской простака – несомненно, но были люди умнее его, в том числе и его противники… И не своими выдающимся полководческими талантами: военным он был и правда отличным, а как стратег – особенно, но непобедимым не был, случались и у него поражения. А достижения его как правителя были обеспечены в первую очередь целым рядом блестящих и талантливых людей, коих он приставил к управлению страной, среди которых ярчайшей звездой был, безусловно, герцог Сюлли. Впрочем, в этом-то ведь и заключается гениальность монарха… Удивительным было другое: прожив почти всю жизнь под угрозой смерти, видя, как гибнут любимые люди, предаваемый «верными» друзьями, проведя полжизни в боях и походах, где кровь и смерть были непременными спутниками, окруженный интригами, вынужденный принимать непростые решения, Генрих IV тем не менее за свою жизнь сам умудрился не совершить ни одного серьезного предательства (если, конечно, не считать предательствами его бесчисленные любовные похождения и регулярный переход из католичества в протестантизм и обратно), ни одной сколько-нибудь значимой и достойной памяти потомков подлости; он как-то сумел охранить свое сердце от озлобления и равнодушной безжалостности; власть, к которой он шел много лет, но к которой едва ли стремился всю жизнь, ибо она стала для него просто избавлением от смерти, так вот эта власть, которой он достиг, не сделала его тираном, не привнесла в его характер коварство и подозрительность, не лишила обычного человеческого сострадания, способности прощать, жизнерадостности и огромной душевной щедрости.

Эти его странности, а по королевским меркам так и просто – чудачества, не остались незамеченными современниками. Простые люди сочиняли про него песни, порой довольно сатирические; они высмеивали его прижимистость (если уж честно, то просто скупость), потешались над его простоватостью и грубостью, над его дурачествами, привычкой браниться и богохульничать, и уж вовсю язвили и зубоскалили над его главной и непреодолимой слабостью – неукротимой, безмерной одержимостью женским полом. Но все эти песни и анекдоты не были ни злыми, ни оскорбительными – над ним смеялись, но искренне любили, и в памяти народа он остался как «Le bon roi Henri»4.

С воцарением Генриха IV казалось, что во Францию пришла эпоха благоденствия, мира и порядка, но все кончилось внезапно: некто Франсуа Равальяк, очередной религиозный фанатик из тех, что умеют даже в проповедях Христа найти призыв к убийству, нанес королю несколько смертельных ударов кинжалом на улице Жестянщиков 14 мая 1610 года. Малолетнему наследнику Людовику было тогда всего восемь лет, и править стала его мать, жена Генриха IV – Мария Медичи. Страна сразу же, как говорится, почувствовала разницу: вместо снижения налогов – их повышение, вместо присмиревшей знати – целый парад заявлений о своих аристократических претензиях, наступление на права гугенотов, недовольство дворянства правительством, где начали заправлять фавориты королевы, резкая смена внешней политики… Ситуацию не исправил и созыв Генеральных штатов5 – страна постепенно погружалась в подзабытое уже состояние гражданского и религиозного противостояния.

Особое раздражение, даже ненависть, и у народа, и у большей части дворянства вызывали фавориты Марии Медичи: итальянец Кончино Кончини и его жена Леонора Галигай. И так-то в то время репутация любых иностранцев среди французов была, мягко говоря, неоднозначной, но эта парочка, казалось, в полной мере оправдывала все предубеждения. Они не обладали ни скромностью, ни тактом, ни пониманием границ приличий, зато имели огромное влияние на королеву и беззастенчиво пользовались своим положением, чтобы наживать богатство и титулы. Многие из министров и управленцев Генриха IV были заменены ставленниками Кончини или маршала д`Анкра, как он назывался теперь, что отнюдь не всегда способствовало разумному руководству страной.

А что же наследник великого Генриха, юный Людовик XIII? В 1614 году король был объявлен совершеннолетним, регентство официально закончилось, но правление короля не началось. Мария Медичи и ее фавориты не захотели терять власть, и по-человечески их можно было понять, ведь они так привыкли к ней. А потому королева-мать просто не пускала сына в Королевский Совет, тщательно оберегая того от любой государственной деятельности, кроме официальных церемоний. Оберегала бы и от них, но не посадишь же на трон Кончини – иностранцы не поймут, да и свои не оценят…

Невозможно узнать, что чувствовал юноша, терпевший унижения не только от фаворита, но и от собственной матери, очевидно только, что это не добавляло ему сыновней любви и почтения. В каком-то смысле счастливое детство маленького Луи окончилось с гибелью отца. Отца, который смешил его и играл с ним, который не стеснялся при необходимости лично отхлестать его за провинности, но просил называть его папой, а не господином, как требовал этикет, который возил его на спине при иностранных послах и придворных, и после смерти которого юный Людовик больше уже никогда не видел родительской ласки. Как говорил потом он сам, смерть отца оставила на всю жизнь шрам у него на душе. Не удивительно, что страдавший от недостатка внимания мальчик рос замкнутым и неразговорчивым; его характер и личность были не всегда понятны современникам и тем более остались непростой загадкой для потомков.

В четырнадцать лет его женили на испанской инфанте Анне Австрийской, во Франции появилась новая королева, но не появилось новой семьи. Этот брак вызвал очередной всплеск возмущения принцев крови, простых дворян, гугенотов, словом всех, кто и так был недоволен правлением Марии Медичи и использовал это событие, как повод к восстанию, которое возглавил принц Конде. В мае 1616 года ценой огромных уступок ослабевший двор подписал мир с восставшими, больше похожий на капитуляцию…

Глава 1 Битва при Жарнаке

На исходе дня 2 июля 1616 года трое всадников не спеша двигались по дороге в Сент. Дорога эта проходила большей частью вдоль Шаранты. От самого Ангулема, который они миновали еще днем, река то показывалась из-за невысоких холмов и виноградников, то скрывалась за ивовыми зарослями, лесочками и небольшими деревеньками. Шаранта здесь уже была спокойной и полноводной; тихим, безветренным летним вечером она с достоинством, рассудительно и неторопливо несла свои воды, а на их глади закат понемногу уже начинал свою любимую игру с людьми, щедро даря их зачарованным взорам все возможные оттенки золотого и красного. Дорога была почти пуста, тишину вечера нарушали лишь пение невидимых в зелени птиц, да иногда плеск от весел рыбацких лодок и торговых баркасов.

Первый всадник, молодой человек лет не больше двадцати, ехал на коне вороной масти. На нем была черная стеганная куртка, поверх которой был надет простой колет из темной кожи и коричневый плащ, а голову укрывала шляпа без всяких украшений. Его темные волосы, совсем не по моде тех лет, были коротко острижены, лицо, слегка худощавое, с острыми чертами, несмотря на юный возраст выражало уверенность. Длинная шпага на боку, вне всяких сомнений, выдавала в нем дворянина, а строгость одежды – гугенота. В Сентонже и Пуату, как и на всем юге Франции, протестантизм, к тому времени, пустил глубокие корни и подобные скромные и простые одеяния, немыслимые для дворян Шампани или Анжу, а уж тем более для парижских модников, были здесь вполне обычны. Двое же его спутников, совершенно определенно были слугами – они ехали, слегка отстав от молодого человека. Один, лет примерно шестидесяти, с венчиком седеющих волос, видневшихся из-под шляпы, был на рыжей кобыле, а второй, возрастом никак не старше своего господина, ехал и дремал, прикрыв глаза, на сером с пятнами мерине.

Впереди за деревьями показались черепичные крыши небольшого городка, и молодой дворянин обернулся к старшему слуге:

– Эсташ, это Жарнак?

– Да, сударь. – хрипловатым, немного тусклым голосом ответил слуга. – Если угодно, мы заночуем в нем.

– Здесь уже недалеко Коньяк, почему не заночевать там?

– Сударь, я же говорил, что ваш брат советовал не останавливаться в больших городах.

– С каких это пор Коньяк – большой город… – вполголоса проговорил молодой человек, но спорить не стал.

– К тому же, сударь, скоро будет темнеть, – слуге явно хотелось поговорить после долгого молчания. – Да и гостиницу в Жарнаке я знаю, это «Красный петух». Ее держит весьма достойный собрат. Я останавливался в ней на пути к вам… Сам же Жарнак, сударь, хоть и есть большая деревня, но место примечательное! Под этим городом много лет назад во время войн за веру произошло сражение! Собратья тогда потерпели поражение, но самое печальное, что погиб принц Конде6! Нашему делу это нанесло невосполнимый удар. Если бы принц…

– Эсташ, я знаю это, – на лице молодого человека скользнула улыбка. – Что ж, петух, так петух… Тогда уж добавим хода – Жак, наверное, умирает от голода! Правда, Жак?

Молодой слуга поднял удивленное сонное лицо, но через секунду расплылся в улыбке:

– Что вы, сударь! Я могу проехать еще хоть двадцать лье7!

– Хвастун… – проворчал Эсташ.

– Скромняга, – весело добавил молодой господин. – Хвастун сказал бы сорок!

Молодого человека, подъезжающего в этот вечер к Жарнаку, звали Филипп де Шато-Рено. Ему было девятнадцать лет, он действительно был дворянином и, как и вся его семья, протестантом. Поместье Шато-Рено, называвшееся Фроманталь, располагалось на границе Гиени и Лимузена в живописной излучине Дордони. Собственно, владельцем поместья был не он, а его старший брат Николя. Брата он не видел почти три года, и почти два года прошло с тех пор, как он получил от него последнее письмо. Их старшая сестра была замужем уже семь лет, жила она недалеко от Фроманталя и прикладывала немало усилий для воспитания еще одного его брата – Жоффрея, которому недавно исполнилось четырнадцать.

Родители у Шато-Рено умерли. Правильнее сказать, умерла мать, а что стало с отцом было неизвестно. Род Шато-Рено был древним, но порядком обедневшим. Не потому, что предки его были мотами и бездельниками – совсем наоборот, просто не было в них какой-то предприимчивой жилки: выгоде они предпочитали честь, хозяйством занимались по старинке, не сдирая с крестьян три шкуры, воевали за короля, тратя при этом последние сбережения, даже женились не из расчета, а по велению сердца. Такие чудачества предков привели к тому, что, когда отец Филиппа, Симон де Шато-Рено, вступил в наследование, земли имения частью были распроданы, частью заложены, а религиозные войны вконец разорили хозяйство. От всего имения остался «замок» – просторный старый дом в два этажа с башней, несколько строений, да чудом сохраненная часть порядком заросшего парка.

Отец сражался в армии Генриха Наваррского. По зову сердца и веры, поэтому война не принесла достатка в Фроманталь. Хоть и не будучи особо приближенным, но будущего короля Симон де Шато-Рено знал лично. Однажды Беарнец даже гостил проездом в Фромантале. После воцарения Генриха IV отец получил должность в Париже и с тех пор семья жила то в столице, то на юге. Государственная служба давала, к удивлению, неплохой доход. Симон де Шато-Рено, будучи убежденным протестантом, вел скромный, и даже какой-то закрытый образ жизни. Со временем, удалось вернуть залоги, а потом и выкупить большую часть утерянной предками земли. Доходы от ее сдачи в аренду позволили отремонтировать дом и содержать имение, даже держать штат слуг, так что, в общем, семья не бедствовала, но настоящего, большого богатства так и не пришло.

В 1602 году отец Филиппа получил назначение на должность второго советника Шатле8. Теперь местом его службы стал Консьержери9. Чем конкретно занимался второй советник Шатле было не совсем понятно. До Филиппа доходили обрывки разговоров отца про следствия и аресты, но по-настоящему тот никогда не рассказывал о своей службе. Гости в доме бывали, но не часто. В основном это были бывшие сослуживцы и единоверцы. Отец имел репутацию честного солдата и со времен гражданских войн, видимо, обладал определенными связями. Для Николя он готовил карьеру в гвардии, а дочь Луизу удачно выдал замуж за вполне состоятельного дворянина из Бержерака.

В последний раз Филипп видел отца в январе 1610 года. Проводив семью до Фроманталя, тот вернулся в Париж. Были еще два письма к матери, потом, как раскат грома, пришли известия об убийстве короля, а вскоре приехал Эсташ Ропен. Он заявил, что хозяин его пропал.

Филипп наизусть помнил рассказ Эсташа, как поздно вечером 17 мая за отцом прибыл посыльный из Консьержери, как тот спокойно собрался и ушел. Подобные вызовы были не редкостью, поэтому Эсташ понял, что что-то случилось не сразу. Он уже хотел обратиться к единственному человеку о котором говорил отец и которого Эсташ знал где найти – к его начальнику, генерал-лейтенанту Шатле Жану де Фонтису, но не успел. Генерал-лейтенант сам прислал справится о здоровье Симона де Шато-Рено и узнать почему тот не выходит на службу.

Потом было расследование. Эсташ провел три ночи в Шатле, был четыре раза допрошен, но выяснить получилось немногое. 17 мая никто не посылал за отцом и сам он ни в Консьержери, ни в Шатле не появился. Никаких следов Симона де Шато-Рено обнаружить не удалось. Может, следствие и не закончилось на этом, ибо Жан де Фонтис, по словам Эсташа, воспринял все произошедшее крайне серьезно, но через три дня слугу отпустили. Генерал-лейтенант Шатле лично пришел проводить его, просил немедленно отправиться в Фроманталь и передать семье Шато-Рено слова искреннего сочувствия, предложение о помощи, когда таковая потребуется, и от себя лично немалую сумму – пятьсот пистолей. Видимо поэтому до самого Фроманталя Эсташа сопровождали двое вооруженных людей, приставленных де Фонтисом.

Николя немедленно уехал в Париж. Мать не смогла его удержать, хотя, боясь за него, и пыталась это сделать; она сумела лишь уговорить его взять с собой Эсташа. Брат вернулся только поздней осенью. Он рассказал матери и Филиппу, как все это время пытался выяснить судьбу отца: нашел барона д`Аркиана и еще нескольких его приятелей – сослуживцев еще по войне, разговаривал с де Фонтисом, пытался собирать слухи, а еще ждал, надеялся, что отец сам подаст весть. Надежда эта с самого начала была зыбкой и растаяла быстро. По словам Николя, господин де Фонтис принял в нем самое искреннее участие и заботу. Как и хотел отец, де Фонтис предложил ему похлопотать о службе в одной из гвардейских рот. Почему Николя, всегда мечтавший об этом, отказался, Филипп не понял, не поняла этого и мать.

Некоторое время заняло оформление наследства. В Париже отцу принадлежала часть дома, ее продали, а вырученные деньги Николя вложил в какое-то дело, он не рассказывал подробности. Брат стал жить в Париже, а в Фроманталь приезжал все реже. Чем он занимался в столице семья так и не поняла, но денег ему хватало – все доходы от поместья оставались у матери.

Матушка же их, после того как последняя надежда покинула ее, стала угасать. Она была еще очень красива – когда пропал отец ей не было и сорока, но до конца жизни она ходила только в черном. Филипп тогда понял, что мать была не просто супругой – она по-настоящему любила отца. Казалось, что лишь забота о детях дает ей силы, но зимой 1613 года она заболела и умерла. В день ее похорон Филипп последний раз видел старшего брата.

Еще недавно у него была большая счастливая семья: отец, который каждый раз, приезжая, по-старомодному вставал на колено перед женой и целовал ей руку, и мать, которая поднимала супруга и с искреннем умилением обнимала его. Тогда ему это казалось каким-то нелепым, даже смешным. Вспоминая улыбку отца и радость матери от встречи, Филипп уже потом понял, сколько было нежности и любви в этом их семейном ритуале. Теперь же из той, счастливой жизни мало что уцелело: не стало родителей, уехал старший брат, у сестры своя семья, остался только он сам и Жоффрей.

В шестнадцать лет Филиппу де Шато-Рено пришлось начать вести хозяйство самому. Был, конечно, управляющий, нанятый еще отцом, помогала Луиза, но вся ответственность лежала теперь на нем. От имени брата он заключал договоры, выбирал поставщиков, покупал лошадей, он понял ценность денег и научился их тратить, словом, незаметно для самого себя стал взрослым. Боль от ранних потерь постепенно ушла, но слишком рано унесла с собой и беззаботность детства. Ну а прошлой зимой Филипп даже получил свой первый боевой опыт.

Шайка мародеров и дезертиров, орудовавшая в округе, вознамерилась напасть на Фроманталь. Из соседней деревни прибежал мальчишка и рассказал, что разбойников видели, и они уже в пути. Все, кто присутствовали при этом: старик–управляющий, конюхи, слуги, два арендатора и даже парнишка, принесший известие, все, не сговариваясь, устремили свои взгляды на молодого хозяина Фроманталя. А Шато-Рено уже не видел этих взглядов, у кого растерянных, а у кого и испуганных. Он ни секунды не сомневался в чем состоит его долг. Долг дворянина защищать то, что он считает своим: своих людей, свой дом, свою землю, своего короля и свою веру. Так говорил отец – значит, это была правда. Поэтому Филипп, не теряя ни минуты, начал отдавать распоряжения, нисколько не сомневаясь в том, что ему будут подчинятся, и, как всегда бывает в таких случаях, видя его уверенность и спокойствие, люди вокруг беспрекословно выполняли все его приказы.

Первым делом был отправлен посыльный в ближайший городок за отрядом солдат, вторым – были вооружены все, кто мог держать оружие, благо старых аркебуз в поместье хватало, но имелось, очень кстати, и два новых мушкета. Шпага была только у командира этого импровизированного гарнизона и его младшего брата. Да и никто из слуг, конечно, не мог бы на равных сражаться холодным оружием с бывшими солдатами. Но дубинками, тесаками и просто палками были вооружены все.

Расставив людей Шато-Рено стал ждать. По слухам, банда мародеров состояла из десятка человек. Филипп нисколько не сомневался, что одним им не справиться с таким количеством опытных вояк – нужно было продержаться до прихода помощи. Когда подошедшие незваные гости увидели, что к их визиту оказались готовы, они предложили «гарнизону» почетную капитуляцию, а в противном случае пообещали для защитников традиционные в таких случаях разнообразные казни. Филипп охотно вступил в переговоры, всем видом показывая свою неуверенность и растерянность и давая понять, что вполне может и пойти на условия разбойников.

Какое-то время ему удавалось морочить голову «осаждающим», но в конце концов те разгадали этот маневр и всей толпой по команде предводителя бросились в наступление. Раздались нестройные выстрелы, и к удивлению командира «гарнизона» двое нападавших упали! Один замертво, а второй был ранен в ногу. Раненый кричал своим, чтоб помогли ему, но его соратники уже слышали топот лошадей, встречаться с настоящими солдатами им хотелось меньше всего, потому этот неудачливый разбойник, оказавшийся к тому же предводителем, был захвачен в плен.

– Что делать с этим висельником, шевалье? – спросил приведший драгун сержант. – Отвезти его в город или, может быть… прямо здесь повесить?

Высокого права10, права казнить Шато-Рено не имел, но право моральное, которое ни судьи, ни чиновники оспаривать бы все-равно никогда не стали – право покарать разбойника на своей земле у Филиппа было. Ухмыляющееся лицо преступника не вызывало ни капли жалости, а сержант только ждал одного слова.

Сказать это слово было нужно. Так требовали долг, справедливость и просто здравый смысл. Но Филипп отчетливо понимал, что ни за что не сможет сказать его! Он готов был сражаться и не щадить ни своей, ни чужой жизни, но сейчас перед ним находился отвратительный, но, прежде всего, раненый и уже беззащитный человек. Филипп помнил, как отец говорил ему и братьям, что никогда нельзя добивать поверженного врага, что благородный человек обязан оказать помощь раненому противнику. Честь не была для Шато-Рено просто красивым словом, пустой оберткой, в которую, подчас, заворачивают вовсе даже неприглядные мотивы и поступки. Видя перед собой пример отца, которого никто не посмел бы попрекнуть в бесчестии, он сам впитал в себя его представления о долге и благородстве и даже еще более идеализировал их в силу своего юного возраста и малого опыта.

– Наверное, в город… – впервые за ночь в голосе Шато-Рено была нерешительность. – Я ведь не судья…

Драгуны начали вязать руки продолжавшего скалиться предводителя. При всей своей гнусности он был, похоже, человеком смелым – когда взгляд его снова встретился с глазами Шато-Рено, разбойник сквозь зубы медленно произнес:

– Ты не судья, ты всего лишь маленький слюнявый щенок, которому сегодня повезло, но повезет ли завтра? Кто знает, может, еще увидимся!

Один из драгун от души приложился кулаком к челюсти бандита, а второй хотел присоединится, но Филипп остановил их и совершенно спокойно произнес:

– Не надо. Сержант, я передумал. Вот на том дереве.

Все время, пока солдаты деловито готовились повесить разбойника, во время самой казни и до самых последних его судорог Филипп оставался рядом. Ему очень не хотелось смотреть на смерть человека, но ведь приговор вынес он, и он заставил себя дождаться конца, чтобы не перекладывать ответственность на других, чтобы для самого себя хотя бы остаться судьей, а не стать просто убийцей…

Пятнадцатилетний крестьянский парень, предупредивший о подходе разбойников, под впечатлением от участия в ночном «сражении» изъявил желание поступить к Шато-Рено на службу. Родители парня, которого звали Жак, не имели возражений – для простого деревенского юноши стать слугой дворянина было завидным карьерным ростом. За полтора года он научился сносно стрелять из пистолета и немного фехтовать, но главным занятием, занимавшим все его свободное время, стало чтение. Вначале, едва умевший читать по слогам, Жак удивительно быстро освоил это занятие и прочитал почти половину книг из небольшой библиотеки отца. Причем интерес его вызывали книги по истории, о жизни королей и землеописанию, а вот религиозная литература, хоть он и считал себя добрым католиком, привлекала его мало. Так у Филиппа появился личный камердинер, оруженосец и помощник.

***

Спокойное и предсказуемое течение жизни было вновь нарушено в конце июня 1616 года. В Фроманталь неожиданно приехал Эсташ. Верный слуга отца после потери хозяина остался служить у старшего брата, и Филипп не видел его столько же, сколько и Николя. Сердце молодого человека тревожно забилось, ему сразу вспомнилось, как Эсташ уже принес однажды дурную весть:

– Здравствуй, Эсташ! Что-то с Николя?

– Здравствуйте, сударь! Что вы! Все хорошо, – губы верного слуги расплылись в улыбке, а у Шато-Рено отлегло от сердца. – Я так рад видеть вас, вы возмужали… Я привез вам письмо!

– Где Николя? Почему он не приезжает, почему не пишет?

– Сударь, ваш брат все объяснил в письме, прошу вас! А остальное я расскажу.

Вскрыв конверт, Филипп сразу узнал почерк; письмо было недлинным:

«Брат!

Прежде всего, прости меня, что столь долго не давал о себе знать. Я понимаю, что все вы переживаете обо мне, но, поверь, только важнейшие обстоятельства не давали мне возможности приехать или хотя бы написать. Если бы ты знал, как мне хочется повидать тебя, сестру и малыша! Я не могу этого сделать прямо сейчас, но я надеюсь, что у меня получится это через какое-то время.

Мне, возможно, придется уехать. Не знаю надолго ли. Перед отъездом я хочу увидеть тебя. Прошу, соберись как можно быстрее и следуй за человеком, который привезет тебе письмо. Он скажет, куда ехать. Прошу никому, даже сестре, не говорить, куда ты едешь. В дороге лучше останавливайтесь ночевать в маленьких городках, а в больших не задерживайтесь. Я не могу тебе ничего рассказать в письме, при встрече объясню. Жду тебя как можно скорее! Прошу тебя, будь осторожен!

До встречи!»

Письмо было странным. Это если не сказать больше! «Следуй за человеком, который привезет тебе письмо». Почему Николя просто не написал «за Эсташем»? Теперь Филипп понял, что еще его смутило – в письме нет ни одного имени! Отсутствовала даже подпись, хотя никаких сомнений не было – это писал Николя.

– Эсташ, что ты должен сказать на словах? – спросил Шато-Рено, когда они оказались наедине в кабинете.

– Сударь, ваш брат ждет вас в Ла-Рошели. Он все объяснит сам. Я могу рассказать вам только это.

– Но почему он сам не приехал? Он болен? Ранен?

– Нет, что вы, сударь! Когда я уезжал все было в порядке. Его удерживают… дела.

– Что ж, раз ты больше ничего не скажешь, то остается только собраться в путь.

Сборы не заняли много времени. Уже на следующий день Филипп, Эсташ и Жак отправились в Ла-Рошель дорогой через Перигё и Ангулем и теплым летним вечером 2 июля въехали в маленький, сонный Жарнак…

Путников встретили плотно построенные скромные и без всяких украшений дома, большей частью двухэтажные, крытые красной черепицей всех оттенков, от грязно-рыжего до оранжевого, стены и каменные заборы, увитые плющом, закрытые ставнями окна; Жарнак был словно скопирован с десятков таких же маленьких городков юга Франции, похожих друг на друга как две капли воды. Мельничная улица вела от самой окраины к центральной площади. Ширина, вернее, узость ее едва позволяла разъехаться двум телегам. Главная и единственная площадь города уже опустела, лавки закрылись, и только редкие горожане спешили, как видно до темна, вернуться в свои дома.

Гостиница «Красный петух» находилась на одной из кривых улочек сразу же за площадью. Когда-то давно ее расположили в стратегически правильном месте: ни один путник, проезжающий через Жарнак, не смог бы миновать город, не проехав мимо гостиницы, что, в свою очередь, способствовало процветанию этого заведения. Ее было видно издалека по вывеске в виде огромной красной птицы, давшей ей свое название, к тому же в начинавшихся сумерках вывеска была уже освещена фонарем. Гостиница выглядела немаленькой: имела пару этажей с открытыми галереями, внутренний двор, образуемый двумя крыльями и замыкавшийся стеной в человеческий рост со стороны улицы. Ворота во двор были гостеприимно распахнуты, во дворе горело еще два фонаря, а лошадей путешественников тут же приняли появившиеся как из-под земли, но все-равно немного заспанные два мальчика-конюха.

Приятное впечатление от гостиницы добавил ее хозяин. Он был совершенно не похож на обычного трактирщика: толстого, веселого, чуть пройдошливого говоруна. Напротив, стройный человек в чистой строгой одежде, вежливый, но немногословный он напоминал, скорее, отставного военного. Хозяин сам встретил гостей, когда те вошли в главный зал:

– Что желают господа?

– Ночлег и ужин, – ответил Шато-Рено, оглядывая зал.

– С удовольствием предоставлю вам и то, и другое, – ответил хозяин и обратился к помощнику – мальчику лет пятнадцати: – Тео, проводи гостей на второй этаж. Господа, ужин будет готов в ближайшее время. Вы будете ужинать у себя или здесь?

– Пожалуй, здесь…

–Тогда через четверть часа я жду вас.

Через четверть часа, однако, оказалось, что Жак уже засыпает, поэтому слуги, наскоро перекусив, отправились спать, а их господин, как и обещал, спустился в общий зал. Не то чтобы Шато-Рено совсем не устал, просто сил еще оставалось достаточно, чтобы удовлетворить любопытство сельского жителя, не так уж и часто покидающего свою местность. Расположившись за уютным столиком, в самом углу, он принялся не спеша ужинать, одновременно рассматривая посетителей «Красного петуха».

Гостиница не пустовала – большая часть столов была занята. В центре пятеро господ купеческого вида шумно обсуждали вопросы коммерции. Рядом с ними молча заканчивала ужин большая крестьянская семья, зачем-то пустившаяся в путешествие. У окна сидел и пил вино очень колоритный господин. По всему виден был в нем военный: два небольших шрама на щеке, короткая щеточка светлых усов, вертикальная полоска бороды от самой губы, длинные волосы, за поясом пистолет; взгляд его был трезвым и острым. Он сразу привлек внимание Шато-Рено – в человеке этом чувствовались опыт и сила.

Филипп уже поел и сидел теперь просто так; ему нравилось смотреть как люди приходят и уходят, он пытался догадываться кто они, чем занимаются, какой у них характер. Вот, например, вошел полный господин со слугой. По одежде не понять, шпаги на боку нет – вроде бы не дворянин. Но шпагу он мог оставить в комнате. Сам Филипп так бы никогда не сделал, но, может быть, человек просто хочет поужинать в комфорте и ничего не опасается? Да, нет! Дворянин так себя не ведет, скорее это обычный буржуа и, похоже, останавливается здесь регулярно – он и хозяин довольно запросто общаются.

Или вот только что вошел представительный человек. Здесь ошибиться было нельзя, мятый и покрытый пылью костюм не мог ввести в заблуждение – это бесспорно был дворянин. Он окинул внимательным взглядом зал, секунду поколебался и решительно направился за свободный стол, заказал вина, но сразу пить не начал. Минут через пять он встал и не спеша пошел вдоль столов. Путь его лежал, как оказалось, к окну, к тому самому столу, за которым сидел уже привлекший внимание Филиппа военный. Дворянин остановился у столика и спросил:

– Простите, сударь, не вы ли приехали сегодня из Монтобана?

– Нет, сударь, я приехал из Шательро.

– Извините, я вас принял за другого, – с этими словами дворянин развернулся и вновь сел за свой стол.

Прошло еще минут пять. Люди продолжали приходить и уходить, кто-то разговаривал, кто-то негромко смеялся, и Филипп уже собирался уйти, как вдруг взгляд его случайно вновь нашел того дворянина. Дворянин не отрываясь смотрел на военного, которого он с кем-то спутал, но, что более удивительно, военный точно также смотрел на него! Они переглядывались так друг с другом, наверное с полминуты. Филипп был уверен, что между ними происходит какой-то молчаливый, понятный лишь им одним диалог, ему даже показалось, что дворянин кивнул на дверь, потом тут же встал, бросил на стол монету и вышел. Здесь была какая-то тайна, скорее даже заговор! Шато-Рено подумал, что если военный «из Шательро» сейчас тоже выйдет, то, значит, эти двое неспроста здесь и они искали друг друга.

Не прошло и трех минут, как военный встал и вышел во двор. Филипп не сразу понял, зачем он это делает, но решил пойти за ним; молодой человек повиновался не разуму, но внезапно возникшему предчувствию, которое овладело им, заставляя делать то, что еще минуту назад он полагал невозможным. В силу воспитания и своих представлений о дворянской чести он не считал достойным подслушивать разговоры и выведывать чужие секреты, но все происходящее очень походило на тайный сговор, а о чем могла идти речь на таком сговоре? Только о преступном замысле. А потому все колебания были побеждены:

«Если это преступление, то мой долг – предотвратить его», – решил для себя Филипп.

В секунду оценив расклады, он принял решение: в пустом дворе невозможно подойти близко незаметно, но можно попробовать затаиться на втором этаже в открытой галерее. Совершенно не скрываясь, Шато-Рено вышел во двор и сразу свернул на лестницу. Краем глаза он увидел, как военный подходит к дворянину, стоящему в дальнем, не освещаемом углу двора. Это была удача! В желании скрыться от чужих глаз двое собеседников предоставили возможность подслушать их. Шато-Рено сразу же увидел, что если дойти до самого конца второго этажа, то можно оказаться совсем рядом – конец галереи как бы нависал над ними. Филипп подошел к двери в свою комнату, открыл ее, потом закрыл, при этом громко хлопнув ею, и затаился. Стараясь двигаться как можно тише, чтобы не скрипнула ни одна половица, он пробрался в конец галереи. Два человека негромко разговаривали, но в вечерней тишине Шато-Рено слышал почти каждое слово. Для себя молодой человек решил, что тут же прервет свое недостойное дворянина занятие, если речь пойдет не о чем-то важном или разговор будет касаться только этих двоих, но уже первые слова доказали Филиппу, что он здесь не зря.

– … не стал останавливаться в Ангулеме и через час будет в Жарнаке, – произнес дворянин.

– Он один? – спросил военный.

– Да.

– Опишите его приметы.

– Это высокий человек, волосы и усы черные. Одет в фиолетовый камзол и шляпу с белым плюмажем. У него конь рыжей масти.

– Хорошо.

– Зачем вам это? Все равно уже темно, просто выезжайте навстречу и убейте его!

– А если я перепутаю в темноте? Или мне убивать всех, кто едет по ангулемской дороге? Нет уж, я буду действовать по-своему.

– Сколько у вас людей? Где они? – голос дворянина стал нервным.

– Четверо. На дороге сразу за городом.

– Почему так мало? Граф обещал выделить вам десяток!

– Потому что этого вполне довольно.

– Но послушайте, этот человек крайне опасен, он…

– Это вы послушайте! Я занимаюсь своим ремеслом двадцать лет! Не учите меня убивать людей.

– Тогда… объясните, что вы задумали.

– Извольте. Мне нужно увидеть его хотя бы при свете фонаря, тогда я буду уверен.

– Мимо Жарнака он не проедет, а значит и мимо «Красного петуха», но что дальше?

– Дальше? Дальше я еду за ним, за городом обгоняю его, ведь моя лошадь отдохнувшая, предупреждаю моих парней, ну а потом… сами понимаете.

– А если он остановится перекусить и дать отдохнуть лошади?

– Это ничего не меняет, просто я подожду, когда он отправится в путь.

– А если он останется на ночь? Вот об этом вы не подумали!

– Это было бы лучшим вариантом. Мы просто прикончили бы его с парнями в собственной постели ночью. Ну что? Какой еще вариант я не предусмотрел? – Филиппу показалось, что военный говорит это с улыбкой.

– Что ж, вы, похоже, знаете свое дело. Только помните: этот человек не должен доехать до Люсона.

– Он не доедет до Люсона.

– И не забудьте про бумаги!

– Я не забуду.

– Господин граф обещал мне…

– Свою работу я всегда выполняю. Прощайте, мне нужно готовится к встрече.

– Прощайте. И удачи!

С этими словами собеседники разошлись. Первый – дворянин – вышел на улицу, сказал кому-то несколько слов и, судя по стуку копыт, уехал, а второй вернулся в зал. Филипп вспомнил, что военный оставил там плащ со шляпой, и решил, что у него есть не больше нескольких минут. Быстро, но стараясь не шуметь, Шато-Рено бросился в конюшню, растолкал мальчишек-конюхов и велел им срочно седлать своего коня. Сам он поднялся в свою комнату, взял шляпу и плащ, сунул за пояс пистолет и вернулся в конюшню. У лестницы он чуть не натолкнулся на военного – его лошадь уже была оседлана, и конюх держал ее под уздцы.

«Он, наверное, выедет на площадь и будет ждать где-нибудь в тени, – подумал Филипп. – А когда услышит приближение всадника, то подъедет к фонарю, чтобы разглядеть того получше.»

В это время мальчик вывел из конюшни коня Шато-Рено. Филипп быстро проверил сбрую, сел в седло и с показной неспешностью выехал со двора гостиницы на улицу. Он очень хотел опередить военного, чтобы тот не увидел в каком направлении уезжает Шато-Рено, но еще больше он не хотел вызвать подозрений своим поспешным отъездом. Только оказавшись на узкой Мельничной улице, он прибавил хода – нужно было спешить, ведь незнакомый человек, которого собирались убить, мог уже подъезжать к городу.

Отъехав за городом на четверть лье, Филипп остановился. Дальше, пожалуй, ехать не было смысла. Он встал за дерево на обочине и принялся вслушиваться в ночное безмолвие, которое не нарушал даже шелест листьев. Дорога казалась совершенно пустынной, лишь несколько раз тишину нарушали близкие крики ночных птиц, да еще какой-то небольшой зверь долго копошился в кустах у дороги.

Мерный топот копыт Филипп услышал через четверть часа и только тут понял, что не представляет, что же делать дальше. Как остановить человека и не напугать его, ведь из подслушанного разговора было ясно, что незнакомец этот опасен. Что если он с ходу выстрелит? Это было бы, по меньшей мере, глупо. Филипп решил выехать на середину дороги – лунного света должно хватить, чтобы его было видно издалека.

Черный силуэт незнакомца показался из-за поворота, он шел легкой рысью, но увидав всадника посреди дороги перешел на шаг и совсем остановился уже шагах в двадцати от Шато-Рено. Филипп заговорил первым:

– Сударь, простите, что останавливаю вас, но у меня к вам дело.

Незнакомец не ответил. Филипп был уверен, что рука его готовится выхватить пистолет из-за пояса, поэтому быстро продолжил:

– Сударь, вы направляетесь в Люсон?

– Клянусь честью, вам не может быть дела до того куда я направляюсь! Кто вы такой?

– Меня зовут Филипп де Шато-Рено, а вас, если вы действительно едете в Люсон, ждет засада в Жарнаке.

Шато-Рено, говоря это, оставался неподвижным, а незнакомец стал медленно с осторожностью приближаться. Видимо решив, что Филипп ему не опасен, незнакомец подъехал вплотную. Теперь сомнений не оставалось, все приметы совпадали – именно про этого человека шла речь в разговоре во дворе «Красного петуха». В темноте Филипп не мог точно определить возраст, но он показался ему скорее молодым, чем старым. А незнакомец, тем временем, также разглядывал Шато-Рено, хотя, скорее всего, как и последний, вряд ли что смог рассмотреть во тьме.

– Молодой человек, зачем вы предупреждаете меня? – то, что Шато-Рено молод незнакомец все-таки разглядел.

– Видите ли, мне показалось странным поведение двух людей, и я… мне удалось узнать, что…

– Вы подслушали их разговор? – прервал Филиппа незнакомец.

– В общем, да. Меня извиняет только…

– Прекратите извиняться, вы сделали благое дело. Сейчас, похоже, делаете еще одно. О чем они говорили?

– Один описал ваши приметы и велел убить вас на подъезде к Жарнаку, но второй возразил, что, дабы не допустить ошибку, должен увидеть вас в Жарнаке и что убьет вас уже за городом – там его ждут четыре человека.

– Это все?

– Они рассмотрели все возможные случаи. Если вы проедете мимо, то, убедившись, что нет ошибки, предводитель этих убийц обгонит вас и вместе со своими людьми нападет. То же – если вы ненадолго задержитесь в гостинице. А если останетесь ночевать, они нападут прямо там.

– Черт возьми! Да… этим парням, похоже, палец в рот не клади.

– Вам нужно развернуться и поехать назад, а в Ангулеме просто выбрать другую дорогу. Можно и раньше свернуть на какой-нибудь проселок.

– Итак, развернуться… – незнакомец с минуту молчал, задумавшись. – Все бы ничего, но я и так задержался в дороге, а Люсон, боюсь, не конечная цель моего путешествия – я могу не успеть. Возвращаться в Ангулем – это потерять полдня, а свернув на проселок я мгновенно заблужусь в темноте, не зная дороги… Решено! Я еду через Жарнак.

– Но там же засада!

– Да, но теперь я о ней знаю. Благодаря вам.

– Вы хотите драться? Один против пяти?

– Теперь у меня преимущество, ведь они не знают, что мне все известно об их планах.

– И все-равно, как вы сможете их победить?

– Вы хотите знать? Извольте. Рассказать об этом требует хотя бы долг признательности с моей стороны. Итак, я покажусь этому разбойнику, а когда он, обгоняя, поравняется со мной, нанесу удар шпагой. Просто и незатейливо, не так ли?

– Но дальше вас будут ждать еще четверо.

– Нет, они будут ждать своего вожака. Когда я подъеду, они примут меня за него, это даст мне преимущество внезапности. А пока, поедемте вперед, а то, боюсь, мои «доброжелатели» уже переживают за меня.

Два всадника двинулись по дороге и через десять минут уже были у первого городского дома. Эти десять минут незнакомец, видимо, над чем-то сосредоточено размышлял. Филипп тоже обдумывал все услышанное. Прежде всего – незнакомец ему нравился. В нем виделась, кроме смелости, какая-то бесшабашность и веселость, с такими людьми всегда интересно. Шато-Рено не просто не жалел нисколько о том, что ввязался во всю эту историю, но, напротив, был рад тому, что спасенный им человек оказался, как думалось Филиппу, столь достойным и отважным.

– А теперь, молодой человек, – произнес незнакомец, лишь только они въехали на Мельничную улицу, – вы должны задержаться ненадолго, дальше я поеду один.

– Я поеду за вами. Я пропущу вперед вас и вашего преследователя и поеду за вами.

– Черти в преисподней! Это еще зачем? Послушайте, господин де Шато-Рено, это ведь, по сути, вас не касается. У вас же какие-то дела, вы куда-то направлялись, вот и езжайте дальше, а об этом забудьте! Вы и так, скорее всего, спасли мне жизнь, дальше все будет зависеть от везения.

– Я просто… Я только подумал, а что если этот человек решит не доводить дело до сражения? Догоняя вас, он может просто выстрелить вам в спину.

– Хм… а вы поедете за нами… Обнаружив за собой неожиданного преследователя, он, конечно, не решится стрелять и, скорее всего, вернется к плану засады. Браво, молодой человек! Скажите, может быть, вам уже доводилось когда-нибудь устраивать засады и убивать людей?

– Нет… но по моему приказу один человек был повешен.

Незнакомец остановился и посмотрел Филиппу прямо в глаза. Молодому человеку с трудом удалось не отвести взгляд – даже сквозь ночную тьму казалось, что черные угли глаз незнакомца прожигают его насквозь.

– Знаете, что?.. Я приму вашу помощь. Но мы кое-что изменим. Пожалуй, действительно, нужно дать отдохнуть лошади, поэтому заедем ненадолго в ту славную гостиницу, где меня так настойчиво хотят лишить жизни. Как она называется?

– «Красный петух».

– Ну так вперед! Надеюсь, хозяин еще не спит. Вы езжайте первым, я за вами, но помните – мы не знакомы. В остальном делаем, как договорились.

На подъезде к «Красному петуху» Шато-Рено никого не заметил. Ворота уже были закрыты, но на стук тотчас же открылись, и конюх, заспанный, как и положено, без слов впустил припозднившегося постояльца. В общей зале еще горел свет, последние гости, поужинав, расходились по комнатам, а слуга убирал со столов. Филипп попросил вина и успел сделать несколько глотков до того, как дверь открылась и в зал вошел незнакомец в фиолетовом камзоле. Теперь Шато-Рено смог хорошо разглядеть его. Это был стройный, даже худощавый человек с длинными волнистыми черными волосами, щегольскими аккуратными усами и с маленькой бородкой. Глаза его, как угадалось Филиппу в темноте, были черными. Лицо было приятно, пожалуй даже красиво, но нос с маленькой горбинкой придавал ему какое-то хищное, ястребиное выражение. Он был, очевидно, молод, Филипп не дал бы ему больше двадцати трех или двадцати пяти лет.

Незнакомец тоже бросил взгляд на Шато-Рено и заказал вина. На вопрос хозяина о ночлеге ответил отрицательно. Филипп не представлял сколько времени незнакомец просидит за столом, но полагал, что тот даст не менее получаса отдохнуть своей лошади, однако же прошло едва ли пять минут, как тот встал, многозначительно посмотрел на Шато-Рено, расплатился и вышел.

Филипп, не ожидавший, что все произойдет так быстро, выскочил во двор, но увидел лишь спину, выезжающего из ворот всадника. Опасаясь отстать от незнакомца и упустить его преследователя, он вскочил в седло, и в этот миг мимо ворот по улице проскакал тот, за кем должен был следовать Шато-Рено. Волнение охватило Филиппа. Это не был страх за жизнь, не была боязнь поражения, это было возбуждение охотника, преследующего свою добычу!

Шато-Рено несся по узким кривым улочкам так быстро, как только возможно было в ночной мгле. Он не мог понять: догоняет ли или отстает и вообще на каком расстоянии он от преследуемого. Неожиданно за последним поворотом улицы открылось широкое свободное пространство – это кончилась городская застройка, и Шато-Рено при слабом свете луны увидел перед собой всадника всего в каких-то тридцати шагах. В свою очередь всадник, оглянувшись, тоже увидел своего преследователя, но продолжил скакать также быстро, стремительно приближаясь к еще одному темному силуэту, который, как понимал Филипп, был незнакомцем в фиолетовом камзоле. Сердце молодого человека забилось еще сильнее, он понял, что все должно случиться в эту секунду, и все же он не увидел почти ничего, только падающего беззвучно человека и короткую фразу незнакомца, звучащую как приказ:

– Догоните лошадь!

Оставшись без всадника, лошадь и сама перестала куда-либо спешить и вскоре остановилась. Филипп привязал ее к дереву и вернулся к незнакомцу, когда тот уже осмотрел упавшего человека.

– Он мертв. Я попал ему прямо в грудь.

– Я боялся отстать и потерять вас…

– Тут одна дорога, негде теряться.

– Что мы будем делать дальше?

– Мы? Вы, по-прежнему, желаете участвовать в этом веселье?

– Да. Я считаю это своим долгом.

– Господи, да почему же? – усмехнулся в темноте незнакомец.

– Потому что долг дворянина защищать людей от убийц!

– Правда?.. Вы полны добродетели… Что ж, тогда за дело! У вас есть пистолет?

– Есть.

– Отлично, давайте мне. Я поеду небыстро. Держитесь шагах в двухстах от меня, когда услышите выстрелы – скачите. Все. Удачи.

Филипп дал отъехать незнакомцу и тоже пустил коня рысью. Долго ехать не пришлось, ночную тишину разорвал звук выстрела, вернее, двух выстрелов, почти слившихся в один, и вслед за этим раздался звон клинков. Примчавшись к схватке, Шато-Рено увидел незнакомца, дерущегося с двумя противниками и, не раздумывая, бросился на одного из них. Фехтовать его начинал учить еще отец, потом учителя, нанятые матерью, так что шпагой он, как и положено дворянину, владел вполне прилично, но сейчас он впервые дрался верхом. Филипп не ожидал встретить столько прыти от наемного убийцы. Он быстро понял, что атаковать не получается, все его выпады были недостаточно быстры, а противник, напротив, наносил град простых, но мощных рубящих ударов. Поединок, к счастью, продолжался недолго. Незнакомец, оставшись один на один, по-видимому быстро разделался со своим противником, а затем без всяких изысков просто вонзил свой клинок в спину противника Филиппа.

Все, сражение закончилось. И закончилось, судя по всему, полной победой. На поле боя остались лежать четыре человека и стоять три лошади, четвертая в этой суматохе, вероятно, убежала.

– У вас крепкая рука, молодой человек, но вы совершенно не умеете драться верхом, – произнес незнакомец, осматривая поверженных врагов. – Вот, кстати, ваш пистолет, возьмите, он не подвел.

– Я не ожидал, что этот наемник окажется таким хорошим фехтовальщиком…

– Он не фехтовальщик, просто вы – не солдат, а бой верхом – не дуэль. Да и эти неудачливые господа вовсе не простые наемники. Обратите внимание на их экипировку – она единообразна, вся сбруя, словно, из одной шорной мастерской, одинаковые плащи, шляпы… Вот, обратите внимание, на седлах можно разглядеть одинаковые клейма. Нет, эти люди служат…

– Кому?

– Да кому угодно! Разве мало в прекрасной Франции аристократов, возомнивших себя государями?

– А вы что же, были солдатом?

– И солдатом тоже… Между прочим, господин де Шато-Рено, я в полной мере оценил вашу деликатность. Вы за все это время не пытались выяснить, кто я и почему эти люди хотели меня убить. Мы сейчас расстанемся, и долг признательности требует от меня наконец-то представиться. Прошу запомнить, молодой человек, что у вас есть должник, который всегда платит по своим счетам. Его зовут Шарль-Сезар де Рошфор. Прощайте! Уверен, судьба еще сведет нас.

Глава 2 Закат

Уже несколько часов в воздухе стоял неповторимый, заглушавший все запах моря. Это началось после того как дорога стала петлять сквозь поля вдоль берега. Соленый ветер, приносивший шум прибоя и далекие крики чаек, освежал в знойный летний день трех путников, движущихся к Ла-Рошели. В рыбацких деревушках, мимо которых они проезжали, шла неспешная жизнь: кто-то чинил развешенные на треногах сети, кто-то смолил свою лодку, а кто-то уже возвращался с морского промысла на берег. Все в этих прибрежных селениях было связанно с морем, даже названия придорожных трактиров и лавок, а самым популярным изображением на вывесках был утыканный иголками морской еж.

После Жарнака Шато-Рено и его спутники переночевали в Тонне-Шаранте и без приключений добрались до побережья. Филипп почти не говорил дорогой, он был поглощен мыслями и воспоминаниями и думал о встрече с братом, о странном его письме, о том, чем вообще занимается сейчас Николя. А еще он думал о человеке из Жарнака. Сразу за Тонне-Шарантом лежало поселение, небольшой городок, по иронии судьбы носивший нередкое во Франции название Рошфор. Филипп узнал это от хозяина гостиницы, где они остановились перекусить, и мысли о дворянине, представившемся Шарлем де Рошфором и растворившемся в ночи, не покидали Шато-Рено весь оставшийся путь. Кто этот человек, чем он занимается, почему его хотели убить? Смог ли он доехать до Люсона, и что он будет делать дальше? Кажется, Люсон – небольшой городок, расположенный к северу от Ла-Рошели, и званием города обязанный исключительно епископской кафедре. Какие же важные дела могли направить его в это захолустье? Все эти раздумья с вопросами без ответов сократили дорогу, и Филипп почти не заметил, как их путешествие подошло к своей цели.

Шато-Рено, Эсташ и Жак миновали очередную рыбацкую деревушку и их взорам открылся город. В половине лье за деревней начинались городские укрепления. Широкий ров, заполненный водой, отделял поля, обсаженные кустами по краям, от земляных бастионов и тянулся до самого залива. В некоторых местах бастионы уже были облицованы камнем, кое-где работы по облицовке продолжались прямо сейчас. За линией новых укреплений возвышались старые башни и стены, за которыми располагался, собственно, сам город и порт. Казалось, что весь залив будто кишит кораблями самых разных размеров: от рыбацких суденышек, до грозных галеонов. Лес мачт и реев, дыхание парусов, неслышимый отсюда, но угадывающийся скрип лениво покачивающихся на волнах больших неуклюжих деревянных чудовищ привели Филиппа в восторг. С еще большим восторгом и удивлением смотрел на залив Жак, и лишь Эсташ без всякого интереса взирал на эту величественную картину.

Шато-Рено никогда не был в Ла-Рошели. Будучи чисто сухопутным жителем он и на море-то бывал только один раз, но прекрасно представлял, чем являлась Ла-Рошель для его единоверцев. Среди крупных городов и крепостей, отданных Нантским эдиктом гугенотам, таких как Монтобан, Сомюр или Монпелье, Ла-Рошель была, пожалуй, самым важным, представляя собой и сильную крепость, и, что гораздо ценнее, удобнейший порт.

Филипп, как человек в меру любознательный, интересовался и политикой, настолько, насколько это было возможно в провинциальной глуши. Многое рассказывал еще отец, особенно про Нантский эдикт, который он считал главным достижением короля Генриха. Часто он говорил, что воевал за короля именно затем, чтобы в стране появился такой закон…

И закон появился, но как любой компромисс эдикт сразу же вызвал неудовольствие обеих сторон: гугеноты рассчитывали получить еще больше прав, а католики не могли смириться даже с этими. Пока правил Генрих, гугеноты чувствовали свою безопасность, но короля не стало, и новое правительство пошло на лишение их части уже существующих привилегий. К тому же после смерти Генриха IV круто изменилась и внешняя политика. Католическая партия, пришедшая к власти, во главе с королевой-матерью взяла курс на союз с Испанией и Римом. Эта новая политика заставляла гугенотов объединяться и снова готовиться к защите своих прав. Они вставали под знамена недовольных правительством аристократов, закрывали свои города от королевских чиновников, искали поддержку у протестантских и не только государств. Последний всплеск недовольства в стране вызвало случившееся почти год назад бракосочетание молодого короля Людовика с испанской инфантой. Возглавил недовольных вельмож принц Конде. Правительству удалось добиться мира ценой больших уступок; договор, подписанный в Лудоне в этом мае, делал самого Конде главой Королевского Совета, а гугенотам не только подтверждались все их привилегии, но давалось право объединить свое церковное управление с единоверцами из Швейцарии. Все эти новости Филипп узнавал в основном в соседней протестантской церкви, которую посещал с детства, а последнее известие было торжественно объявлено всего две недели назад.

Из общения с единоверцами, Шато-Рено получил представление почему Ла-Рошель стала так важна для его собратьев: она была неофициальной столицей, символом и ядром гугенотских территорий. Новости из этого города, которые обсуждались на собраниях в церкви, были для гугенотов важнее новостей из Парижа. В случае войны под знамена Ла-Рошели собирались протестанты со всех уголков Франции, приезжали добровольцы из соседних стран, недовольные дворяне и просто авантюристы всех мастей. Король и его чиновники, по сути, не имели никакой власти в гугенотских городах; именно поэтому владения протестантов на юге Франции считались правительством государством в государстве и вызывали постоянное опасение, что другие страны, прежде всего Англия или Испания, могут воспользоваться этим обстоятельством в своих целях. С точки зрения французского правительства такое положение было опасным.

Но и в ратуше Ла-Рошели избранные мэр и чиновники этой почти независимой республики тоже чувствовали напряжение от такой ситуации. Прекрасно понимая все выгоды и уязвимости своего положения, они всегда держ�