Записки ночью из холодного отеля
От автора
Это всегда происходит ночью.Я представляю, как лежу в дешевом номере придорожного мотеля, закинув ноги в дырявых носках на спинку кровати. Печатная машинка "ремингтон" с круглыми железными клавишами стоит у меня на груди. Слепой метод печати. Я курю (хотя я вообще-то некурящий). Сигарета "олд голд" зажата в пальцах, горький дым уплывает под потолок. Рядом на табуретке – стакан контрабандного канадского виски. Его глоток – как удар пыльным мешком по голове.
Я набираю "Скоро начну писать". Щелк, щелк, щелк. Это магическая фраза. Именно с этой фразы каждый вечер начинается моя работа – и мое путешествие. Голодная луна висит над мотелем, где-то вдалеке воют волки-оборотни из чикагского клана Капоне. Возможно, они ищут меня… Или кого-то еще. Может, ту певичку из кабаре, что любила ходить в крошечной красной шляпке? Пока не знаю. Но, возможно, найдется герой, что им помешает? Путешествие только начинается. Щелк, щелк, щелк… Я печатаю.
На самом деле, нажимать на клавиши – это и есть моя работа писателя. А путешествие – это просто огромный невероятный бонус к ней.
Итак…
I. Женщина и будущее
Космос, женщины, проблемы на работе. В общем, то, о чем чаще всего думают мужчины, когда думают о будущем.
1. Страсти по Жанне
«После полной остановки (power off) масса робота уменьшается на 20,967 грамма. Считается, что этот эффект связан с выгоранием штатной батареи».
Выдержка из служебной записки
Я киборг, но это нормально.
Состав: армилибден, бабблой, дюраниум, бериллиевая бронза, ферхель.
Тест памяти: false. Еще попытка: false. Заблокировать сбойные сектора. ............. Выполнено.
Позитронный мозг восьмого поколения. Вычислительная мощность 96 триллионов операций в секунду. Хрупкая электронная начинка заключена в герметичную бронированную капсулу.
– Шесть-два-один-восемь, слышишь меня?! – женский голос.
– Перестаньте кричать. Он все слышит. – мужской.
– Шесть-два-один-восемь, отступить на исходную. Слышишь?! Это минное поле. Повторяю: минное…
Взрыв.
Куски брони отлетают под ударом. Я чувствую потери. Голубая вспышка плазменного разряда на мгновение ослепляет меня. Загораются параметры: давление за бортом, скорость, гравитационный коэффициент, количество целей: 254.
– У него контузия.
Количество целей: 256, 258…
– Контузия.
Целей: 360000000040000000077567647E+.
– Контузия. Выводите его. Быстрее!
Еще взрыв.
Кажется, я вижу, как по своим орбитам летают электроны.
* * *
Киберсол шесть-два-один-восемь. Серийный номер дабл-пи-ай-двенадцать-двадцать один-ноль. Шасси базисное, боевая специализация: астероиды. Действия в условиях пониженной гравитации и критического перепада температур.
Выведен из боя после взрыва гравитационной мины.
Координатор – высокая блондинка в сине-белой форме корпорации (на правой стороне груди горит алая искорка) – обходит кибера по кругу. Лоб блондинки наморщен.
– Похоже, все не так плохо. С виду он вполне целый.
Киберсол 6218 – почти черный, закопченный от взрывов. Шесть суставчатых лап. Два манипулятора. Подвеска вооружения. Одна, потому что вторую оторвало взрывом.
– Шесть-два-один-восемь, тест оборудования.
Мужчина в черном:
– Не реагирует. Попробуем еще.
– Смотрите, – говорит блондинка неожиданно.
– Что там?
По лицевой бронепластине кибера 6218 змеится трещина. Синяя окалина.
– Кажется, теперь он красавчик.
Мужчина смеется.
* * *
Я идиот.
По человеческим меркам – очень умный идиот. Хотя это false/true. Потому что я не идиот. Но и не человек.
Я киберсол серии RZX-21бис. Ограниченный выпуск.
Со мной что-то не так.
Это true.
* * *
Капает вода. Жанне кажется, что она снова не закрыла кран в комнате. Не довернула ржавую задвижку. Хотя никакого крана там и в помине нет.
Это все память.
Память о родных трущобах, о домах, сделанных из кусков гофрированного шифера, память о реках нечистот, бурлящих под ногами. Чебаркуль, родина корпорации Северсталь. Ныне – жуткая клоака, откуда топ-менеджеры иногда берут ручных зверушек. Вроде нее.
Это что-то вроде традиции.
«Нельзя забывать о своих корнях», – сказал президент Северстали, выступая на банкете для сотрудников корпорации.
И они приняли это как руководство к действию.
Это было два года назад.
Сначала их умилял ее уральский акцент.
Потом перестал. Тогда же ее перевели из отдела по связям с общественностью. Сбросили вниз. Лететь бы ей до самого Чебаркуля, но тут подвернулась вакансия…
Теперь она здесь, одна, на безымянном астероиде. Командует маленькой армией вторжения. Читает в минуты отдыха «Алису в стране чудес», затрепанную крошечную книжку с прозрачными страницами. Пьет водку (это напиток корпорации. Гордись Северсталью!)
Нет, не полководец. Совсем.
Всего-навсего диспетчер.
Зато теперь, после окончания обучения (мужской голос), она может сидеть за пультом в удобном халате. И курить, сколько влезет. И это хорошо.
* * *
Ему двадцать восемь. Худой, стремительный. Можно сказать, красивый.
Киберпсихолог. Прислан из центрального офиса. Экспериментальная программа по повышению эффективности военных действий.
Одобрено руководством корпорации, что важно.
– Раньше я занимался настройкой стиральных машин и роботов-пылесосов. Да, не удивляйтесь. Это очень сложные машины. Особенно пылесосы. Сложность решений, которые им приходится принимать каждый день, превышает уровень сложности, необходимый для ведения боевых действий. Представляете? Одно решение, что делать с хрустальной вазой, а что – с прозрачной оберткой от пачки сигарет… Очень сложно. Это приводит к хроническому стрессу. Я недавно написал статью «Киберстресс или Боятся ли роботы ответственности» для журнала «Корпоративная наука». Не читали?
Жанна взяла себя в руки.
– Но он же не пылесос…
– Это неважно.
«А что тогда важно?», хотелось ей спросить, но она промолчала. Доктор, по крайней мере, относится к ней как к человеку. А не как к придатку к станции освоения. И он… симпатичный. После полугодового одиночества на астероидах это вдруг стало важным.
Доктор почесал в затылке. Похоже, переход от пылесосов к боевым киберам для него тоже оказался непрост.
– Вычислительный блок полностью автономен. То есть, не можем просто вынуть его мозги, исправить, что хотим, и вставить обратно?
Она кивнула:
– Не можем. Но и противник, естественно, тоже.
– Это радует, – сказал доктор. – А что насчет психологии?
– Простите?
– Как быть с психологией? Он – этот шесть-два-один-восемь – какой? Мягкий, жесткий, уступчивый, послушный или не очень… Какой?
– Он кибер.
Доктор посмотрел на нее:
– Это же не все, что вы о нем можете сказать?
Жанна смешалась.
– Ну… он хороший кибер.
* * *
Астероид принадлежит компании Северсталь. На него претендует корпорация Уралвагонзавод. Это спорная территория.
Боевые действия без официального объявления идут уже два месяца. Она – лично она, Жанна – потеряла за это время шестнадцать киберсолдат. Один из них 6218.
Но теперь его вернут в строй.
Даже нестабильные киберы с «юпитерианским синдромом» должны сражаться.
– Мне кажется, вы ему нравитесь, – сказал доктор наконец. Жанна поморгала.
– Ээ… Вы о чем?
– Нравитесь. Понимаете?
Она решила, что это шутка. Такое бывает даже с самыми крепкими. Космическая радиация. Психоз. Здесь, в астероидном поясе, это обычное дело…
– Какая ерунда, – сказала Жанна. – Он же кибер.
– Даже у киберсолов могут быть чувства.
Она не сразу поняла, что он имеет в виду.
– Как вы себе это представляете? – сказала Жанна.
– Ну… у него же есть сенсоры, верно?
– На поверхности?
– Да.
– Есть. Датчик температуры, например, – она пожала плечами.
– Что он может почувствовать датчиком температуры?
Она посмотрела на доктора, как на идиота, и сказала:
– Температуру.
* * *
На панели загорелся вызов.
– Через два часа сядет челнок. Готовься, к тебе «осел».
«ОСЛ» – отдел селективной лимитизации. Внутренняя полиция корпорации «Северсталь».
Ублюдки в дорогих обтягивающих костюмах. Часы на руке – ролекс – стоят больше, чем половина боевой станции.
Жанна отвела глаза.
До прилета инспектора она успела принять душ. Сменить халат на сине-белую форму корпорации. Убрать окурки с рабочего места.
Оглядела себя в зеркале. Неплохо.
Что здесь нужно ослам?
– Повторите обязанности координатора. Вслух, пожалуйста, – инспектор сел и закинул ногу на ногу. – Ну, я слушаю.
Она переступила с пятки на носок. Почем-то перед этим «ослом» она чувствовала себя неловкой и глуповатой. Словно девчонка.
– Координатор общается с киберсолами голосом… он должен беречь имущество компании… координатор должен всегда сохранять контроль над ситуацией…
Инспектор кивнул. Потом сказал:
– Раздевайтесь.
– Что?
– Вам же нужна эта работа?
Она помедлила. Кивнула. Когда расстегивала блузку, у нее затряслись руки. Благо компания снабжает ее формой на липучках. Спасибо родной компании…
Он кончил в нее два раза – второй раз в рот. Проверил работу обоих ее рабочих механизмов, пошутил он напоследок.
Его сперма пахла рыбой.
Она проторчала под душем два часа, потом пошла к киберам. От выпитой натощак водки горел пищевод, но облегчения не наступало. Словно этот холеный сукин сын кончил ей в душу. И теперь у мыслей вкус рыбы.
Киберсолы стояли в ангаре – матово поблескивающие, одинаковые. Дежурный огонек горел тускло.
– Вот ты где, – сказала Жанна.
6218 возвышался, почти неотличимый от собратьев. Только если подойти вплотную, становилось видно, что он – другой.
Шрам.
– Мэм?
Хриплый скрежещущий голос.
Жанна представила, как он подхватывает ее на руки… какие руки? Совсем чокнулась. Она присела рядом, прислонилась к холодной исцапаранной броне. От его металлического корпуса шел холод, холод остужал голову и гасил боль.
Он был… чистый. И огромный. И надежный.
Жанна опустила голову.
Координатор киберсолов. Это как диспетчер такси. Целый рой маленьких желтых машин. Только у каждого такси полный комплект вооружения.
* * *
Сегодняшний бой закончился поражением. Жанна захватила позицию на высоте 121, но потеряла кибера.
Киберсолы «Уралвагонзавода» – у них другой стиль дизайна, другая манера ведения боя. Хотя в принципе, все тоже самое.
И где-то там, за многометровой толщей боевой станции, сидит такая же растерянная, в халате, женщина, курит, не переставая, и командует вторжением. И, может быть, на днях ее «рабочие механизмы» проверил какой-нибудь заезжий инспектор.
Две усталые, заебанные женщины играют в шахматы на астероиде.
В шашки.
Дерутся сумками, некрасиво вздрагивая при каждом попадании. Жанна представила, сколько ей еще предстоит провести здесь, на станции освоения… Долго.
Почему женщина? Умение делать несколько дел одновременно. Пониженная агрессия. Высокий болевой порог и физическая выносливость. Устройчивость к стрессам.
А главное: женщины обходятся намного дешевле.
После того, как руководство Северстали объявило о курсе на минимизацию расходов, этот довод становится все весомее.
Дешевле. Скоро этот довод станет вообще единственным.
* * *
– Понимаете, – это снова доктор. Киберпсихолог. – У координатора и киберов особые отношения. Они для него как живые, у каждого свой голос и своя манера говорить. Свое поведение. Свои пристрастия.
Жанна не поняла сначала, с кем он беседует.
И только потом сообразила. Диктофон. Конечно. Готовит очередную завиральную статью.
– Возможно, что киберсолы в итоге могут привязаться к своему координатору. Как… скажем, как собаки. Или – не будем называть это любовью… конечно, это совсем другое. Но в целом…
Голос стихает.
Она открыла глаза. В каюте горело дежурное освещение, на панели высветились зеленые цифры 4:34.
Можно поспать еще час.
Все-таки жаль, что доктор уехал. Жанна зевнула. Одиночество в эту секунду настолько сильно, что становится непереносимым.
Словно в сердце загнали стальной бур.
Что там про устойчивость к стрессу? Она невесело улыбнулась. Спать. Еще целый час.
Вместо этого она накинула халат и пошла в ангар.
* * *
Через месяц снова появился тот инспектор. Рука с часами, за которые можно купить весь Чебаркуль. Или накормить половину Урала.
В этот раз она сказала: нет. Инспектор посмотрел на нее, глаз едва заметно дернулся. Тик-так.
Потом он сделал вид, что ничего не было. А в ангаре приказал, обращаясь к киберу:
– Убей ее.
Жанна похолодела. У него выше права, он может это сделать.
6218:
– Сэр?
– Убей эту сучку, – повторил инспектор. И посмотрел на нее так, что она снова почувствовала рыбный привкус. Она повернулась, чтобы бежать…
Удар сбил ее на пол. Вспышка где-то под ребрами.
Пауза.
– Нет, – хриплый голос. Киберсол 6218. – Нет.
– Не обращайте внимания, у него поврежден речевой блок, – сказала она автоматически. Боже, что я несу. Ей хотелось смеяться и плакать одновременно.
Инспектор заорал:
– Киберсол шесть-два-один-восемь! Неподчинение приказу… я тебя, жестянка!
Киберсол молчал. И не двигался.
– Ты, сучка, – инспектор повернулся к ней. – Ты кубарем улетишь в свой сраный Чебаркуль!
Шесть ног вдруг сдвинулись. Инспектор открыл рот, начал поворачиваться…
Взревели сервоприводы. Заглохнувший, задавленный крик. Под весом киберсола с треском лопнули дорогие часы. Ролекс, автоматически подумала Жанна.
Осколки стекла.
Кровь.
6218 остановился. Медленно повернулся к ней. Жанне вдруг показалось, что он смотрит на нее – не просто так.
Лицевая броня рассечена шрамом.
– Мэм?
* * *
Расследование ее оправдало. Жанна настолько вымоталась, что даже не удивилась этому. Несчастный случай. Возможно, инспектор кому-то перешел дорогу наверху и его просто списали… как спишут и ее, когда придет время.
Все мы – навроде киберсолов. У каждого свой диспетчер.
Она пришла в ангар, когда закончилась смена.
– Шесть-два-один-восемь. Ты спишь?
* * *
Я выдвигаю манипулятор. Она делает «ой» и отскакивает.
– Мэм? – голос не похож на мой. Хриплый, потрескивающий.
Она смотрит на меня,
– Иногда мне кажется, что ты надо мной подшучиваешь
– Мэм?
Она вздыхает. Грудная клетка приподнимается и опадает. Изменение состава атмосферы – повышение уровня углекислоты на 0.02 процента.
Это true.
* * *
Вызванный две недели назад техник наконец прилетел. Высокий пожилой мужчина с седыми висками. А усы, наоборот, темные.
– Ну что ж… приступим. Попросите его о чем-нибудь.
– Скажи «Варкалось. Хливкие шорьки пырялись по наве».
Шесть-два-один-восемь сказал.
Они переглянулись.
– У него поврежден речевой блок, – пояснил техник. – Подождите, сейчас налажу…
– Не надо, – сказала она.
Он поднял голову, моргнул.
– Простите?
– Не надо. – Жанна покачала головой. – У остальных такие звучные, поставленные голоса. Ну, вы слышали. Отвратительно, если честно. Я как представлю: сидят сытые актеры где-то глубоко в тылу и читают тексты в микрофоны. Такая фальшь. – она передернулась. – А этот – шесть-два-один-восемь… он говорит совсем как человек. У него есть… индивидуальность.
Техник издал странный звук и покачал головой.
– Он все равно не человек. И никогда им не будет.
– Интересно он выглядит с этим шрамом.
Она дотронулась пальцами до синеватой окалины. Трещина рассекла квадратную лицевую пластину чуть правее глаза. 6218 стоял неподвижно.
– Эй, – позвала она негромко.
С негромким жужжанием глаз открылся.
– Сэр, – сказал киборг. Щелчок. Пауза. – Мэм?
Пауза.
– Мэм, вы в порядке?
Жанна вздохнула.
– Ничего, шесть-два-один-восемь. Отбой тревоги.
* * *
Шрамы украшают мужчину. Они украшают даже боевых роботов серии RZX-21бис.
Когда ее пальцы дотрагиваются до моего изуродованного металла, до синеватой брони, оплавленной плазмой и рассеченной осколками, я замираю. Момент true. Я чувствую тепло ее руки (хотя проигнорирую вспышку плазменной гранаты и солнечную радиацию) и стою неподвижно.
Я просыпаюсь. Киберсолам не снятся сны. Это всего лишь бег электронов. Сон. Электромагнитная активность позитронного мозга. Я бегу во сне.
Я лечу.
Это false/true.
Потому что во сне летит кто-то другой. Не я.
Я стою в ангаре. И всю ночь стоял. Мои навигационные данные это подтверждают.
Загорается свет. Это она.
Она присаживается передо мной на колени. Поднимает руку и касается моей брони. Проводит пальцами.
Я чувствую… ущерб. Тепло. Боль.
Смотрит на меня. Содержание углекислоты в атмосфере увеличивается быстрее, чем обычно.
– Ты меня любишь, шесть-два-один-восемь?
Я хотел ответить, но речевой блок опять отказал.
* * *
Надо с этим что-то делать.
Надо меня починить. Это true. Потому что я так больше не могу. Это тоже true.
Киберсолы не люди. Это true.
Но когда она прикасается к моей броне, к моим манипуляторам, я чувствую боль… потерю.
Это тоже true.
Словно болит металл. Болит каждая гайка в моем огромном металлическом теле. Словно нервы прорастают сквозь металл.
Это… true.
– Шесть-два-один-восемь. Твой выход. Готов?
* * *
– Шесть-два-один-восемь, держись! Сейчас я тебя вытащу.
Киберы Уралвагонзавода сегодня получили подкрепление. Их больше в три раза, перевес в огневой поддержке – в два с половиной раза. Я в заднице. Это true.
* * *
Она почувствовала на губах вкус крови.
«Держись, шесть-два-один-восемь. Сейчас я тебя вытащу».
И тут заговорил динамик. Экстренная связь.
– Астероид признан неперспективным для разработки. Подготовить станцию к эвакуации в течении пятнадцати минут. Это приказ руководства. Вы меня поняли?
Жанна кивнула. Что ж… все к этому шло.
Война продолжается, пока расходы не превышают прибыли.
– После вашего ухода по астероиду будет нанесен ядерный удар. Если вы не стартуете за отведенное время, корпорация не несет ответственности за возможные последствия.
– Что?
– Мы не можем оставлять ресурсы для конкурентов. Вы понимаете меня?
– Но там… киберы… я… – она смешалась.
– Вы поняли приказ?
Пока не вспыхнет свет, ты не знаешь, что на самом деле жил в кромешной тьме.
– Да.
* * *
Количество целей: 355… 357…
Меня окружают. Плазменный удар вышибает куски из моей брони. Потери. Снова потери. Опять потери…
Взрыв. На мгновение вокруг меня снова начинают кружить электроны. Я вижу, как вспыхивают голубым их орбиты.
И тут я вижу ее.
Она идет ко мне – сквозь ударные волны разрывов. Сквозь голубые трассирующие линии плазменных автоматических пушек.
Она прекрасна. Это true.
– Две минуты до удара. Уходи, шесть-два-один-восемь!
Это false. Я не могу уйти.
Это true. И не собираюсь.
– Шесть-два-один-восемь, отступить на исходную!
Ее голос. Но это false/true. Потому что я слышу ее голос в своей голове, но вижу ее перед собой. И это важнее. Это приоритет.
Она – в бронированном корпусе, закрывающем центральную часть тела. Синеватая окалина на металле. Шрамы от плазменных снарядов и царапины от осколков.
Белые волосы развеваются на солнечном ветру. Она улыбается. Она идет ко мне, освещенная выходящим из-за диска астероида светом солнца.
Она вспыхивает, как раскаленный электрод.
Она прекрасна.
– Шесть-два-один-восемь, сейчас будет поздно! Они уничтожат астероид!
Голос затихает. А она идет ко мне – шагая по оплавленной, изрытой взрывами поверхности астероида…
TRUE. TRUE. TRUE.
И я чувствую любовь.
Огромную и ослепительно прекрасную.
Как вспышка ядерного взрыва.
2. Сын Бляго
1. Джек
Зовите меня Джек. Вообще, если честно, я хотел, чтобы меня называли Язон. Или Тезей. Или, например, Монко – как того крутого типа из старого земного кино. Это фильм обожает смотреть мой старик, когда напьется (то есть, каждый вечер).
Это хорошие имена.
А меня назвали Джек.
Нет, вы правильно поняли.
Как Джека Потрошителя.
Но я никого не убивал. Честно. Хотя иногда и очень хотелось.
* * *
Начну издалека. Роддом. Космические ясли, где папа улыбался кибернетическим медсестрам (что характеризует его как нетрезвого романтика), а мама пыталась выдавить из себя меня и никому не улыбалась. Что, видимо, характеризует ее как рожающего практика.
Сосуды в ее глазах лопнули.
Но она все равно была прекрасна. Когда меня, пищащего и нудного, положили ей на руки, мама улыбнулась чудовищными красными глазами и сказала:
– Мой Джек.
На самом деле мама хотела назвать меня Язон. Или Тезей. Но папочка заявил, что назовет меня Монко, как героя Клинта Иствуда. Мама сузила красные глаза. Она ненавидела этот фильм. Это фильм отбирал у нее папу и вечерний ретро-повтор "Санта-Барбары". Теперь дурацкий вестерн собирался отнять у нее античного сына Язона. Или Тезея. Или Мейсона (кажется).
Но мамочка всегда была не промах.
Она не сказала "только через мой труп", как сделала бы на ее месте другая, менее целеустремленная женщина.
Она сказала: только, сука, попробуй. Убью.
"Хайби!" – укоризненно сказал папа и замолчал. Он вдруг вспомнил, что мама родилась в трущобах на старой Земле. Момент был напряженный. Мама могла в горячке позабыть, что является ученым с галактическим именем. А умереть героем папа рассчитывал на работе. Он был капитаном дальнего космического плавания.
"Назовем его Джек, – решил папа. – Кажется, в твоей Барбаре тоже есть кто-то с таким именем?"
Мама кивнула. Мир был восстановлен.
"А в вестернах Джеков как грязи", – небрежно добавил папа.
Так я в первый раз послужил компромиссом, а папа не умер.
2. Фиона
Имя, как у глуповатой дурочки с соседнего факультета, к которой ты зачем-то подкатывал на вчерашней вечеринке.
Фиона. Это моя планета.
Буйство нестабильных ДНК. Заросли лжебаобабов, насиженных лжеворонами, среди лжестволов которых бегают лжецератопсы (или как их там?). До прихода землян на Фионе все цвело и пахло. С приходом – все начало вонять, тухнуть и отмирать. Другими словами: стабильные земные ДНК нагнули нестабильные фионские и круто их поимели.
Это я узнал из доходчивых объяснений мамы.
Которая, хоть и была микробиологом и доктором наук, все равно мыслила сугубо трущобными понятиями "кто сверху, тот и главный".
Студенты обожали мамины лекции. Я тоже.
"Каждый землянин – это генератор стабильности, Джек. Ты садишься попой на землю и вокруг тебя начинают отмирать нейробиотические связи. Джек, ты слушаешь? Ты помыл руки, Джек?!"
"Ну, ма-ама."
«Ешь свои хлопья. В радиусе трех метров вокруг твоей попы образуется аналог земной биосферы… Зачем ты засунул кошку в центрифугу? Ее тошнит! Джек!»
«Ей было скучно».
* * *
В возрасте восьми лет я узнал, что уникален. Как у всех гениев, это произошло в самый неподходящий момент.
– Джек Астрагрид! – строго сказала учительница. Я подскочил. – Пожалуйста, вынь голову товарища из унитаза и следуй за мной.
В кабинете директора меня ждали новости. Потные и лысые. Мужчина из департамента сказал «Поздравляю, молодой человек!» и пожал мне руку. Потом сказал, что моего папу уволили в герои.
Он имеет право носить черный мундир там, где захочет, только не там, где это будет раздражать руководство космофлота.
Другими словами: одни стабильные земные ДНК нагнули другие стабильные земные ДНК и круто поимели. Папа больше не капитан.
Для меня это означало, что доказывать законы Архимеда теперь придется в другом месте. И элитная школа радостно открыла мне шлюз на выход. Имеешь скафандр? Вали путешествовать! В иллюминаторе задумчиво плыл голубовато-фиолетово-желтый диск Фионы.
К челноку меня провожала учительница. Она же помогла мне пристегнуть шлем.
«Джек, тебе сейчас не до этого. Но все же – ты пытался утопить своего товарища?».
«Нет, мэм. Я проверял, вытеснит ли его голова положенное количество жидкости, мэм. Первый закон Архимеда, мэм».
Я соврал.
На самом деле в унитазе завелась какая-то гадость и ее нужно было срочно стабилизировать земными ДНК. Мама бы меня поняла.
Зато учительница не поняла и растрогалась.
– Ты уникум, маленький Джек! – сказала она и поцеловала меня в шлем. Ее можно понять. Она была учительницей физики.
Весь полет до Фионы я разглядывал след ее бесцветных губ на прозрачном забрале.
3. Папа
Он у меня капитан космического дальнего плавания.
Именно он привел легендарный первый корабль колонистов на Фиону. На этом корабле было двадцать три тысячи человек, двести сорок три вида земных животных, и мама.
Мама в то время была еще молодая, но уже умная.
Они вращались в разных кругах. Папа капитанил, мама ученила.
И тут папа неосторожно решил к ней подкатить. Он шел по коридору с бокалом мартини в руке, слегка покачиваясь и напевая. В бокале плавала оливка. И тут папа увидел ее. Она сидела на диванчике с книгой.
«Что вы читаете?» – снисходительно спросил роскошный капитан дальнего космического плавания.
«Адыгейские сказки», – спокойно ответила мама и подняла голову. Стальной взгляд трущобной красотки пронзил папу насквозь…
Он бросился к ее ногам.
Как многие властные мужчины, папа искал в своей жизни еще более властную женщину. Правда, он этого не знал и перепортил до встречи с ней множество других женщин.
«Вас тошнит?» – спросила мама на всякий случай.
«Какая милая ножка, – папа поднял голову. Он знал, что у него красивые глаза. – Чудесный изгиб…» – и нежно провел пальцами. В тот момент папа еще не знал о чудесных свойствах другой маминой ноги. Удар!
Очнулся папа с синяком и уже влюбленный.
* * *
4. Охота на Фионе
Удовольствие для настоящих мужчин, которым нечего терять. Так говорит папа. Он вообще любит ни к месту вставить пару афоризмов.
Перед нами простирается фионийское болото в первозданной, желто-фиолетово-черной кипящей форме. Чужие, нестабильные ДНК.
И сейчас земные ДНК, затянутые в зеленые комбинезоны, слегка порезвятся.
Взревывают двигатели. Поехали.
Папа увлекся охотой еще до моего рождения. Главное, объяснял папа, успеть разглядеть, чего ты там убил, до того, как оно превратится в какую-то земную хрень. Что я, уток не видел? Или там ежиков?
Мы разворачиваемся на своих шлепоходах, поднимая волны. Брызги от папиного шлепохода заливают меня с ног до головы…
Привал. Я отплевываюсь, папа смеется. Я знаю, что он это специально сделал.
«Как-то я убил забавную тварь, Джек. Но, видимо, ее успели сожрать до моего возвращения».
«А почему забавную?».
Папа повернулся и посмотрел на меня капитанским взором.
«Она не менялась, Джек. Я восемь часов пробыл рядом с ней, а она не менялась».
Будь это не мой отец, я бы рассмеялся.
Я знаю, что такого быть не может. Стабильность местных ДНК – миф, ерунда. Земные ДНК изменяют чужую биосферу в течение максимум получаса. Если я сяду посреди болота, через час вокруг меня образуется земная биосфера три метра радиусом. Все фионийское, попавшее в этот радиус, видоизменится и станет земным. Уток можно будет есть, яблоки срывать и надкусывать… От тигра или медведя отбиваться ногами.
Тварь, которая не менялась? Бред.
«Па, а ты бы не пил… В смысле, она точно была не с Земли?»
Папа смотрит вдаль, в кипящую фиолетово-желтую массу лжеболот, и лицо его на мгновение становится стальным. Словно папа снова на мостике космического лайнера и ему пора наматывать парсеки на гипердвигатель.
В следующий миг его лицо обмякает. Неудачник, как говорит мама.
«Эта тварь напоминала кошмарный сон, Джек. И я до сих пор хочу найти еще одну такую. Веришь мне?»
Я киваю. Я просто не хочу спорить.
5. Знакомство
«Это твой дядя Бляго. Что нужно сказать, Джек?»
Я чешу затылок. Затем открываю рот…
Мама хмурится:
«Нет, Джек! Почему у вас синяя поросль на лице – это не то, что мы обычно спрашиваем у родственников… Нет, ты не можешь взять пробу слюны. Это невежливо. Джек, перестань!»
Я перестаю. На время.
Дядя Бляго огромен. Никогда не видел таких огромных людей. Я сам выше многих, выше своего отца на голову. А мне всего тринадцать лет. Что будет, когда я вырасту? Даже мама не знает, а она знает все.
Я стану таким, как дядя Бляго?
С минуту я обдумываю такой вариант. Потом решаю: лучше уж застрелиться. Из папиного бластера.
Дом родителей – это лаборатория, врезанная в настоящее мексиканское ранчо. Два этажа, кабинет отца отделан деревом. Правда, находится все это на Фионе. Я выглядываю в окно, вишу на перилах. Смотрю, как по зеленой равнине бегут тысячи земных лошадей. Если лететь на вертолете, видно, как перед бегущим табуном фиолетово-желтая каша-размазня на глазах превращается в зеленую траву.
Стабильные ДНК. Интересно, сколько из этих лошадей – фальшивые?
Я возвращаюсь – может быть, слишком рано. Или слишком бесшумно.
И вижу: тот, кого называют моим дядей, кладет маме руку на плечо.
Секунда, вторая… сейчас мама ее сбросит!
Рука лежит.
Я выдыхаю.
Мама не отстраняется. Наоборот, она придвигается ближе.
* * *
Знакомое имя. Я забиваю его в поисковик. Читаю:
«Бляго – дракон, олицетворение злых сил природы».
Я поднимаю глаза и вижу заголовок. Он гласит: «Сказки народов мира. Адыгея».
Тварь, думаю я.
6. Мама
– Хайби, – сказал папа. По капитанскому лицу текут слезы. – Хайби.
Мама выпрямилась. Гордая, с железной волей. Женщина, что выросла в трущобах, а стала ученым с галактическим именем.
Она бросает на меня умоляющий взгляд.
Я поворачиваюсь и выхожу из комнаты. Сажусь за мамин терминал, вбиваю пароль. Еще бы мне его не знать. «Мейсон», идеальный мужчина из «Санта-Барбары», ретро-сериала, который даже древние старики уже не смотрят.
Слышу, как за стеной говорит отец. Как настоящий мужчина, он не может рыдать. Он может только повторять ее имя с различными интонациями:
– Хайби.
Интонация отчаяния.
– Хайби.
Интонация любви.
– Хайби.
Интонация смерти.
Я открываю дневник опытов и читаю:
«Объект: Бляго. Стабильность пробы ДНК – восемьдесят девять процентов».
Ничего себе, думаю я. Единственный стабильный организм на Фионе – и к тому же разумный. Еще результаты тестов. И короткая запись маминым почерком:
«Язон, Тезей – полубоги. Ха, смешно. Надеюсь, у меня получится. И надеюсь, мой ребенок меня простит. Но это так важно. Лишь бы все получилось. Лишь бы».
Поднимаю голову:
– Получилось, ма? – спрашиваю я вслух.
И вдруг понимаю, что все кончено.
– Хайби, – слышу я за стеной.
Интонация смерти?
Выстрел бластера беззвучен. Проклятье! Я бросаю мамин терминал и врываюсь в комнату. Останавливаюсь. Пытаюсь вдохнуть.
Мама лежит на диване, откинувшись, глаза открыты. На белой блузке черная точка – лазерный ожог. Из маминой руки выпала книга, скатилась на пол…
Папа в черном капитанском мундире сидит у ее ног и раскачивается. Он совсем седой.
«Мой Джек». Мне чудится мамин голос. «Зачем ты запустил кошку в центрифугу?» «Ей было скучно».
В руке отца бластер.
Я поворачиваюсь и выхожу в дверь. В покрасневших глазах стоят слезы.
7. Сын Бляго
Меня зовут Джек.
А не Язон, не Тезей, и даже не Мейсон (кажется)…
Меня зовут Джек.
Как Потрошителя.
Папа кивает мне, я киваю в ответ. Мы идем. Рукояти бластеров мокрые под нашими ладонями.
Бляго. Тварь, которая не меняется. Стабильное ДНК в мире Фионы.
Мой настоящий отец.
«Когда-то я убил забавную тварь, Джек», сказал отец.
Нет, папа. Ты его не убил. Ты его только ранил. Бляго ушел по твоему следу и нашел наш дом.
Убивать его придется сегодня.
* * *
«Джек, я твой отец». Вот что могла сказать эта тварь. Но не сказала. Толстое огромное тело фиолетово-желтого оттенка оплывает на глазах. Он уже совсем не похож на человека…
Он был похож на человека только рядом с моей мамой.
Я поднял голову и убрал бластер в кобуру. Я никого не убивал. Честно.
Это сделал мой отец.
Смешно. Оказывается, он тоже был похож на человека только рядом с мамой.
А потом мы с папой сели на шлепоходы и поехали к солнцу. К огромному красному диску, заходящему за фиолетово-желтый край Фионы.
Каждый – в свою сторону.
3. Бумажные звезды, бумажные города
БУМАЖНЫЕ ЗВЕЗДЫ, БУМАЖНЫЕ ГОРОДА
На далекой-далекой космической станции, прямо посреди невесомости, на орбите двойной звезды затменно-переменного класса…
Жила-была девочка по имени Катя.
И был у нее скафандр.
Планетоид был заселен родителями Кати и зелеными бумажными человечками.
Это был космический феномен – оживающая бумага. И только в одном месте, рядом со станцией.
Еще на станции была коллекция фарфоровых слоников со старой Земли, уничтоженной взрывом коллайдера. Коллайдер сколлапсировал и превратился в черную дыру, но прежде чем это случилось, волна уперлась в фарфоровых слоников. Слоники отважно задержали волну. За это время родители Кати добежали до космического корабля. И даже часть слоников забрали с собой. Некоторые были повреждены черной дырой, но все равно стояли на почетной полке в гостиной, рядом с собратьями.
Родители высадились в другом конце Галактики, где нет злобных изовретиан (именно они, сказал папа, запустили коллайдер), а только оживающая зеленая бумага.
Человечки, которых Катя складывала из бумаги, создали цивилизацию. Их город разросся и теперь был виден из окна невооруженным взглядом. Человечки строили очень высокие дома. Скоро они стали выше станции.
Десятки небоскребов из бумаги, сотни этажей, тысячи квартир и офисов.
Однажды родители Кати увидели это – и слово проснулись. Папа посмотрел в иллюминатор и сказал "Э?", мама сказала "Я тебя предупреждала!" и вынесла папе зажигалку и пожаропрочный скафандр.
Папа шел, подпрыгивая. Плавно опускался, и на пыльной поверхности планетоида оставались следы его космических сапог. Так он прыгал, пока не добрался до города зеленых человечков.
Папа отдышался. Трудно быть мячиком в таком возрасте. Даже если ты одержим местью.
Папа увидел город. Бумажные небоскребы мягко колыхались от ветра, в окнах суетились бумажные человечки – работали, жили, смотрели бумажные телевизоры, встречались, влюблялись и вывозили на крошечных бумажных колясочках крошечных бумажных детей. Гуляли в бумажных парках и дворах. Бумажные машины стояли в бумажных пробках. В машинах сидели бумажные человечки и слушали бумажное радио.
Папа замер. Потом медленно поднес зажигалку…
Чирк! Чирк! Пламя занялось.
Человечки кричали. Но, как известно, в космосе никто не услышит твой крик. Даже если вокруг разреженная кислородно-метановая атмосфера. Человечки беззвучно воздевали бумажные руки к небу.
Звезды молчали в ответ.
Город вспыхнул как гигантская зеленая спичка – и исчез. Пламя опалило папу Кати, он отшатнулся – но пожаропрочный скафандр спас его от ожогов.
Пламя утихло. Осталось черное пятно на поверхности планетоида.
– Получайте, проклятые изовретиане! – кричал папа, оправдываясь. Но не слышал сам себя. Пепел прилипал к стеклу папиного скафандра.
В глазах папы стояли слезы.
* * *
ПАПА КАТИ (запись в дневнике номер 2351)
После геноцида целого народа трудно занять себя чем-то другим. Все время чувствуешь, что даром теряешь время.
МАМА КАТИ (заметки от руки в кухонном календаре)
…путь к депрессии. Курение в туалете и внеплановая беременность тоже.
КАТЯ
Сегодня на обед гречка с куриной котлетой. Надоело! Сколько можно! И куда уходил папа?
* * *
Бумага перестала оживать. Катя поняла, что бумажных человечков больше не будет.
Это наполнило ее сердце печалью.
* * *
ПАПА КАТИ (запись в дневнике номер 2360)
Что, если бы у них были свои, бумажные, фарфоровые слоники? Смогли бы они задержать огонь хотя бы на несколько мгновений? И какая-то семья могла добежать до бумажного звездолета… Бумажный папа, бумажная мама, бумажная дочка. К счастью, это только выдумки.
МАМА КАТИ (заметки от руки в поваренной книге)
Он опять курит в туалете! Что делать???
КАТЯ
Папа сегодня вышел к завтраку с красными глазами. Похоже, он плакал. От него пахло жженой бумагой. Ненавижу этот запах. Он напоминает мне о Земле. Интересно, куда подевались наши фарфоровые слоники?
* * *
Папа, стоя над сгоревшим городом, кое-что увидел. Пламя погасло. Подул ветер и разметал пепел над планетоидом. Прозрачное стекло папиного скафандра засыпало черным и липким.
Папа стер его непослушными, толстыми пальцами…
Папа замер.
Посреди черного пятна белели фарфоровые слоники. Некоторые выглядели так, словно их повредила черная дыра. Папа долго смотрел. Затем повернулся и, волоча скафандровые ботинки, побрел обратно. Он больше не прыгал. Что вы хотите, возраст.
…Катя доела гречку. После Бумажного Конца Света папа изменился. Теперь он часто молчал, уставив неподвижный взгляд в стену. Иногда его губы что-то шептали. Катя прочитала Г-Е-Н-О-Ц-И-Д, но что это означает, она не знала. От этого слова шла низкая вибрация – как от работающего коллайдера.
В кают-компании было пусто. Папа ушел, не сказав ни слова. От него пахло алкоголем.
Маму съела ложку гречки и ее затошнило. Она выбежала прочь, девочка осталась одна. Катя пожала плечами. Вдруг ей стало нестерпимо жаль себя. Чтобы не заплакать, Катя вытащила салфетку из-под тарелки и начала складывать. Раз, два. Наверное, это будет космический корабль…
Она слышала голоса родителей. Они говорили друг с другом впервые после Г-Е-Н-О-Ц-И-Д-А. Папа отвечал монотонно, потом охнул…
Что-то изменилось.
Катя подняла голову и увидела бумажный звездолет. Он был опален огнем. Там была бумажная мама, бумажный папа сидел за штурвалом, а бумажные мальчик и девочка смотрели в маленькое окно. Катя помахала им. Зеленые человечки махали в ответ крошечными бумажными руками.
Бумажные человечки поднялись ввысь и направились к далекой бумажной звезде.
Основывать новые города. Жизнь продолжается, прозвучал в голове Кати голос бумажного капитана.
– Катя, – окликнули ее. Девочка повернулась.
В дверях кают-компании стояли папа с мамой. Какие-то совсем новые.
– Мы с мамой, – начал папа. Он до смешного стал похож на упругий, звонкий мяч, – должны тебе кое-что сказать…
Голос его прервался. Мама стояла рядом, сложив руки на животе. И улыбалась утомленной, бледной улыбкой счастья. И тут Катя наконец поняла.
– Жизнь продолжается, – сказала Катя.
– Да, – сказал папа. – Жизнь продолжается.
II. Мужчина и прошлое
Вторжение монстров, память, долг, путь.
Все, чем оправдывает мужчина перед женщиной свое долгое отсутствие.
4. Русские в космосе
"Ураган" зверь машина, поэтому мне не доверяли. Оно и к лучшему. Я бы, наверное, не удержался, вдавил разок от души. Там в движке моща космическая, на орбиту можно запросто улететь. За рулем "урагана" прапор с допуском, он сидит в левой кабине с офицером, а в правой кабине – дозиметры, генератор, вся техническая байда.
Я потихонечку за рулем автобуса – везу комплект "звездочек", от лейтенанта до полковника. Офицеры в салоне сладко дремлют, обняв автоматы. На такое дело нам положено ходить с оружием, даже мне пистолет выдают. Я "погоны" с вечера собирал по городу, с частных квартир, из военного городка, а утром, когда все заканчивалось, развозил отоспавшихся обратно. А потом тащил их "калаши" оптом в оружейку. Видели фильм "Коммандо"? Там Шварц идет, увешанный оружием по брови? Так это я, в розовых лучах утренней зари.
Вообще, люблю ночью ездить. Печка автобуса тихонько гудит, тепло, за окном темный лес мелькает. Хорошо.
Боеголовки мы возили только ночью. Чтобы штатовские спутники не застукали. Огромный "ураган" прет себе, не включая фар, как огромная черная тень. Перед ним, в метрах полсотни стах, движется "урал"-бытовка со взводом охраны, там автоматчики с офицером. На каждой своротке высаживают по солдатику, перекрывают съезды, чтобы никто не выскочил атомной машине в стратегический бок. За "ураганом" иду я на автобусе, а за мной – еще один "урал", тоже в полукилометре, он собирает солдатиков, оставленных на своротках.
Таким караван-сараем и движемся до подземной пусковой. Снимаем боеголовку, загружаем на "ураган" и прем обратно на базу – там ее проверят до винтика. И все за одну ночь. Или за две, если пусковая далеко. Тогда мы днем стоим, маскируемся и отсыпаемся.
А через две ночи обратно – ставить боеголовку на место.Местные и так знали, кто тут по ночам ядерные боеголовки туда-сюда возит. Завидев "урал", сами съезжали на обочину и ждали, пока "ураган" пройдет мимо. Он же широченный, в две полосы. Однажды, было дело, неместный один выскочил, да и решил, что он тут самый джигит.
И прет себе по пустой дороге на приличной скорости. Лоб в лоб.
За рулем "урагана" тогда сидел прапорщик Севцов, ехидный, как все старые прапорщики. Ему даже палец в рот класть не надо, ему только намекни – он у тебя все пальцы откусит. По жопу боевого товарища.
Севцов спокойно дождался, когда жигуленок подойдет ближе. И врубил фары в последний момент. Порадовался за "Гастелло".
Мужик за рулем жигуленка, наверное, совсем о… очень удивился. Удивишься тут, когда на тебя такая дура прет, в полнеба. И светит прожекторами. Джигит ударил по тормозам. Визг и скрежет.Жигуленок вывернулся и улетел с дороги, в кусты на обочине. "Ураган" даже не дрогнул, так и продолжал идти ровно.
Я проезжаю на автобусе, а там в кустах просека и дымится что-то. Словно профессор Пржевальский решил добраться до Монголии прямо отсюда. С матом и жигулями.
А не лезь, когда советский ядерный щит прет на техническое обслуживание.
* * *
1993 год, август
– Короче, пацаны, не отсвечиваем и ждем Борю, – сказал нам Киря. – Поляна накрыта, пошлите жрать, пожалуйста.
Боря – бывший морской диверсант, "пиранья", служил на Черном море, через границу с одним ножом ходил, а сейчас он второй человек в бригаде. Служба безопасности.
Киря – юрист. Трепло феноменальное, за это и ценят.
Мы сидим в ресторане на двадцатом пятом этаже гостиницы "Космос". С нами две симпатичные девчонки – бухгалтерши, они какой-то аудит для бригады свели. Может, по лесозаготовительному заводу, куда я Кирю возил, может, еще по какому. Не знаю, не мое дело, в общем. Бригада решила легализоваться, а бухгалтерши сделали комар носу не подточит. Теперь пацаны их душевно благодарят. "Поляна" ломится. Икра, шампанское, фрукты, закуски всех видов. Шашлык горкой, в гранатовых зернышках. Бабок не жалеем. У бригады бабок – завались.
Время такое. Веселое.
А я опять водила. Поэтому водку пью умеренно, чтобы с ног не падать.
После армии я подался на Север, Самотлор осваивать. Возил трубы и вахты. Там и познакомился с Костей Длинным. Закорешились крепко. Вместе возили вахту, шабашили, чинили машины на пятидесятиградусном морозе, вместе квасили, потом в Севастополь переехали, я Ленку перевез. Люблю море. Чтобы семью кормить, я по Крыму дальнобои гонял, по половине России, по всей Украине, а затем, когда начались смутные времена, и через Польшу до Германии. Польша вообще опаснее всего, там много наших, шоферюг, полегло. Бандюки польские открыто, днем грабили машины, а людей убивали. Полиции насрать было. И монтировкой я отмахивался, и в меня несколько раз стреляли. Помню, однажды уходил от погони по проселочным дорогам, гнал бешено, а в кабине оглохнуть можно от свиста. Дыры в лобовом от пуль, палец проходит. Воздух и свистел. Но ничего, оторвался.
Пока я там весело гонял, Длинный крутил дела, продать там, купить, подвезти, а потом пересекся с Борей, своим старым другом-диверсантом. Тот Длинного в Москву позвал, а Длинный меня с собой сосватал. Так я и оказался в бригаде.
– Серый, глянь, Боря подъехал? – сказал Киря. Я встаю и иду мимо молдаван к балкону.
Молдаван в бригаде двое. Один квадрат размером два на два, шея как останкинская башня, кмс по вольной борьбе, уши изуродованы, розовые оладьи свисают, лицом чувствительного человека убить можно. Такой Кинг-Конг. Кликуха Батый, не знаю почему. Может, потому что русских не любит. Другой – Юра, его так и звали Молдаванин, хотя он русский из Кишинева, ростом ниже меня, щуплый, курносый, всегда молчит. На первый взгляд кажется, что Батый опаснее Молдаванина, но нет. Юра это ходячая смерть. Его даже Боря опасается, мне кажется. Хотя Боря вообще ни фига не боится.
Мы на даче под Москвой жили. Двое молдаван и я с Длинным. Киря обозвал нас "засадным полком" и долго ржал.
Я как-то вышел ночью отлить, а Юра там, в подсобке, топор точит. Я спрашиваю "Ты чего это задумал?", он улыбается. Так и разговорились. Оказывается, он ночью спать не может, а если днем спит, то сидя и вполглаза. Привычка. А инструмент точил, чтобы от безделья не маяться. Молдаванин настоящий солдат удачи, прошел Афган, Карабах, Приднестровье. Высшие награды от правительства Армении и Молдовы. Только Юре на них плевать. Он только две вещи ценит: деньги для семьи и войну.
Я, говорит Молдаванин, сюда приехал, думал, тут дело будет. Настоящее, опасное. А тут скучно. Сидишь на этой даче… Я не могу, когда скучно, я с ума сходить начинаю. У меня зависимость от войны, Серый. Я на войне, как на игле.
Вот сейчас Молдаванин сидел скучный за столом и только водку глушил. Даже в лице не менялся, перепить его невозможно. Молдаванам, похоже, наверху дополнительную печень выдают. Кивнул мне и снова наливает.
Я закурил и выглянул с балкона. Стемнело уже, парковка освещена фонарями. Де Голль торчит, как средний палец. Наши "тачки" кучно стоят. Потом смотрю, знакомая серебристая точила заворачивает на пандус. Ну все, Боря приехал. Теперь бухать будем по-серьезному. У Бори здесь номер, трехкомнатные апартаменты, есть, где погудеть. На неделю зависнут. А мы завтра с Длинным на самолет и в Крым. Типа в отпуск.
Точно, Боря. Его зеленый пиджак. Боря вышел из "бумера", огляделся и вразвалочку пошел ко входу.
И тут появился мудачок.
Это позже мы узнали, что "мудачков" трогать не стоит. А лучше мочить их с расстояния, из крупного калибра. А тогда – кто ж знал? Тем более, что у Бори и ствол при себе был.
Мудачок расхлябанной походкой шел к Боре. Диверсант наш насторожился, замедлил шаг. Зырк, зырк по сторонам. Я уже собрался пацанов звать, но не успел. Боря расслабился. В Боре два метра, он сейчас еще жирком зарос, такая живая медная статуя. Его взгляда даже дети пугаются. Что ему какой-то мудачок.
А мудачок идет и руки к нему протягивает. Алкаш, по ходу. Совсем берега потерял.
Я аж вздрогнул, представишь, что сейчас с ним будет. Но Боря просто его толкнул. Мудачок покачнулся и упал, Боря пошел дальше.
Мудачок встал и побежал на Борю. Камикадзе хренов!
В последний момент Боря развернулся и вдарил ему от души. Мудачка на несколько метров откинуло, он грохнулся затылком на асфальт – словно мешок с тряпьем, а не человек. Боря вошел в гостиницу. Мудачок остался лежать.
Я помедлил. Убил он его, что ли? Черт. Нет, мудачок зашевелился и начал вставать. Нормально алкаш удар держит, я бы уже помер…
Я затушил окурок и вернулся в ресторан.
Вошел Боря и сразу к нам. Он вообще везде ориентируется в две секунды, одно слово – диверсант.
– Полотенце дай, – сказал Кире. Боря взял бутылку «Абсолюта» и щедро полил ободранную руку водкой. Розовая вода закапала на скатерть.
Взял и замотал кисть. На белой ткани салфетки проступило бледно-кровавое пятно.
– Ты чего? – удивился Киря.
– Да забор одному поправил, – сказал Боря. – Весь кулак ободрал. И пиджак запачкал, блин. Че ты резину тянешь? – это уже Длинному. – Наливай.
Я же говорил, Боря быстрый. Нет, мгновенный.
Боря опрокинул стакан и сел. Выдохнул. Даже закусывать не стал.
– А алкаш, по ходу, из этих, – сказал Боря задумчиво. – Интуристы, блин.
– Это почему? – Киря почесал затылок.
– Так негр он, – обыденный голосом сказал Боря. – Представляешь?
Лева гулко засмеялся. Лева – бывший боксер, мастер спорта. Он серебро по Казахстану брал в тяжелом весе, прежде чем попался на фарцовке валюты. Потом «присел отдохнуть» на десять лет. Как начался развал Союза, Леву выпустили.
Рядом с Левой сидит Вован – словно его брат-близнец. Только Лева огромный, тяжелый, в "адидасе", с золотой цепью на шее, а Вован – мелкий. Но тоже в "адидасе" и с цепью. И даже бритый налысо, как Лева. Только Лева при этом выглядит мощно и угрожающе, а Вован как ощипанный цыпленок. У него особая, сидельческая худоба. Впалая грудь и худая, морщинистая шея.
Вован – гость «бригады».
Вован выпил и проводил взглядом делегацию сенегальцев… Или кто они там? В общем, целая вереница негров прошла мимо нас. Вел их рыжий парнишка, с виду русский. В очках, растянутый свитер с оленями, поверх свитера – пиджак с квадратными плечами. Смешной. Он что-то объяснял на чистом русском языке. Сенегальцы прошли мимо нас и заняли большой стол в следующем отсеке. К ним тут же побежали халдеи. Оно и понятно, валюта, все дела.
– А эти что здесь забыли? – удивился Боря.
Все повернулись и посмотрели на сенегальцев, словно до этого их не видели.
А я почему-то посмотрел на Борю. И как-то мне не по себе стало.
– Боря, – сказал я.
– Че?
– А ты чего такой…
– Какой такой? – Боря даже повернулся ко мне.
– Зеленый. Траванулся, что ли?
И, правда, он совсем бледный стал, с прозеленью. Еще и в поту весь, от пота лоснится, словно из графита сделан. И главное, глаза.
Глаза у Бори стали совсем нехорошие.
Я вспомнил, такие глаза были у польского бандюка за секунду до того, как он начал в меня стрелять. Черт.
– Эй! – Боря щелкнул пальцами. Официант тут же подбежал, склонился услужливо.
– Водки хорошей, похолодней. Бутылки три. Чтобы ваще ледяная, понял? Быстро! Стой, – халдей остановился. Боря кивнул в сторону негров. – Эти кто?
– Делегация из Африки, – ответил официант. – Они со вчерашнего дня в нашем отеле живут.
– Ну-ну, – сказал Боря. Бросил на стол несколько купюр. – Водку неси. И позови того… рыжего…
Официант убежал рысцой. Через несколько минут к нашему столу приблизился тот русский паренек. Очки опасливо сверкали на его коротком носу.
– Эй, ржавый, подойди сюда, – благодушно позвал Киря. – Давай, не бойся. Не обидим.
Рыжий нехотя подошел.
– Вы что-то хотели? – голос у него дрогнул. «Бригаду» все боятся, особенно почему-то интеллигенты. Словно у них есть, что брать.
– Тебя как зовут? – спросил Боря ласково. Вообще, это фирменная манера «бригадных». С равными разговариваешь, словно проверяешь. А этого что проверять? Он явно лох педальный.
Но не «барыга». Барыги не заслуживают никакого уважения. А лох может пригодиться и вообще, что его зря тиранить?
– Алексей, – сказал Рыжий.
– А что ты с этими? – Боря кивнул на сенегальцев.
– Сопровождающий от института. Меня назначили.
– Так ты за Африку бакланишь? – удивился Киря. В смысле, «говоришь по-сенегальски».
Студент помотал головой.
– Нет?
– Я даже английский со словарем, если честно. Не, просто у них половина по-русски говорит лучше меня. Учились здесь в разные годы. Делу марксизма-ленинизма, в основном. А сейчас привезли своего принца – будет в нашей Керосинке осваивать нефтегазовое ремесло.
– Принц? – заинтересовался Боря. – Это который из них принц?
– Вон тот, в зеленом.
Боря пригляделся.
– Жирный? – спросил с сомнением.
– Нет, рядом с ним. Толстый это его дядя, начальник охраны. Принц молодой, перед ним еще тарелка золотая. Видите? Ему по традиции нельзя есть иначе как с золота. Иначе он опозорит свое звание «принца».
– Эдди Мерфи, – сострил Длинный. Пацаны заржали. По мне так вообще не похож, только шапочка круглая, как у Мерфи была в «Поездке в Америку». Ничего так фильмец. Мы, сидя с Длинным и молдаванами на даче, уже миллион фильмов посмотрели. Некоторые по несколько раз. А что еще на даче делать?
А мне девчонки-бухгалтерши сказали, что я похож на Мерфи в «Полицейском из Беверли-Хиллз». Аксель Фоули. Ну, я не негр, но смуглый по жизни. И волосы жесткие, как проволока, и курчавые. И такой же резкий, как Фоули. Так что нормально, мне нравится. Я подмигнул Юле через стол. Она улыбнулась.
– Говоришь, он в нефтегазе будет учиться? – уточнил Боря.
– Да, а что?
– Получается, нефть у них там нашли?
– Нефть? – Рыжий поморгал. – Да, вроде нашли. А… а что?
– Пойдем познакомимся, – Боря подмигнул Кире. Юрист усмехнулся, намахнул стопку. Выдохнул, с хрустом скусил огурчик. Вытер губы, отложил салфетку, встал. Опять пацаны какую-то аферу задумали.
– Пора с неграми о делах побазарить, – Киря отправился к сенегальцам. Через две минуты он уже сидел там за столом, пил с сенегальцами водку и болтал языком. Потом начал показывать на пальцах и черкать на салфетке – явно цифры пошли. Уже дела крутит.
Вообще, одно из сильнейших ощущений от бригады – нет ничего невозможного. Пацаны такие дела крутят, только успевай поворачиваться. Уровень страны. Раньше я думал, это когда еще советское время было, что делами мира управляют какие-то особые люди, их для этого специально учат и воспитывают. Оказалось, нет. Столько мудаков и идиотов, как при власти, я больше нигде не видел. А пацаны умные. Они этот мир взяли в свои натренированные спортом руки и вертят, как хотят. И они щедрые, за бабло не держатся. Это во власти в основном «барыги» сидят, что за копейку удавятся и других удавят. А пацаны «барыг» презирают и ненавидят.
Сейчас и с Африкой что-нибудь сообразят. Отправят братьям-неграм десять вагонов списанного нефтегазового оборудования из Бобруйска или Баку – по-братски, за «зеленые». Или еще что. Может, тот же лес.
– Эй, Рыжий, – Лева почесал затылок. – А че им, больше некого отправить было? Ну, учиться? Че сразу принца-то?
Рыжий помедлил.
– Давай, колись, – добродушно сказал Лева. Рыжий покосился на великана-боксера.
– Говорят, у них там эпидемия в стране началась, – сказал Рыжий. – Какой-то вирус. Поэтому, говорят, принца срочно в Москву отправили.
– Спидяра? – спросил Боря. Голос дрогнул.
Спида все боятся до усрачки. Киря рассказывал, как Лева-боксер однажды пытался два презерватива надеть – один на другой, чтобы от спида застраховаться. Ему подозрительная шлюха попалась. Вот Киря ржал, да.
– Не, там что-то другое, – пояснил Рыжий. – Очень странное. Они не рассказывают, я случайно услышал, когда толстый дядя водки перепил. Он все говорил, что зараженные чуваки из провинции идут на столицу. Армия разбегается и не может остановить зараженных. И все мы, мол, скоро умрем. Поэтому они и сбежали в Москву.
Мы переглянулись. Юра Молдаванин взял стул и сел поближе. Я оглядел стол. Девчонки-бухгалтерши щебетали о чем-то своем. И хорошо. Их Лева с Вованом развлекали. Незачем девчонкам знать о всяких ужасах.
– А что за болезнь? – говорю. – На что похоже-то?
– Ну, я сам не видел, конечно. Но говорят, они… как сказать… кивают.
Рыжий почесал курносый нос. Я тоже почесал, только затылок.
– Че? – говорю.
– Кивают они все время. И остановиться не могут. Как деревянные болванчики.
Не знаю, про каких болванчиков он говорит, а я почему-то вспомнил шоферский оберег – их из капельниц плетут. Висит такой под потолком кабины «урала», шея из витой трубки, и дрожит. Вверх, вниз, вверх, вниз. Я представил, что такое с живым человеком и мне аж муторно стало.
Когда Рыжий ушел к своей делегации, я передернул плечами. Ладно, это в Африке, не в России. Все-таки другой континент.
От этих дурацких историй у меня проснулся волчий аппетит. Я навернул шашлыка, добавил оливье, заполировал водочкой. И сразу стал лучше себя чувствовать. Поесть это вообще первое дело.
– Серый, – сказал вдруг Молдаванин.
Я поднял голову. Что-то меня начало в сон клонить. От сытости, похоже. Покурить надо, вот что. Подышать никотином, проветрить мозги. Я достал сигареты, зажигалку. Но закурить не успел…
– Видишь? – спросил Молдаванин. Вот упорный.
Я не сразу сообразил, про что Юра. Но понял, что дело серьезное. Молдаванин просто так рта не раскрывает.
– Где? – я повертел головой.
– Вон туда смотри. Странные типы.
И верно. В ресторан "Планета" ведет длинный узкий коридор. И по этому коридору медленно и уныло бредут какие-то инвалиды. То есть, это я сначала подумал, что инвалиды. Они шли молча и дергано, словно им кости переломали. У кого руку, у кого ногу, у кого ребра. Утро в городской поликлинике, блин. День травмы.
– Что-то не так, – сказал Молдаванин.
Я кивнул. У меня даже нутро заледенело от ощущения «что-то не так». Я встал и поставил перед собой стул. На всякий случай. Положил руки на спинку – если что, стулом можно отлично драться. Пальцы подрагивали – �