Фаворит 1. Русские не сдаются!
Глава 1
Человека делают старым не морщины, а отсутствие мечты и надежды.
Хорхе Анхель Ливрага
Город Царское Село (Пушкин)
17 апреля 2025 года
Говорят, в молодости человек выглядит таким, каким его создал Бог. А в старости – как прожил жизнь… Тогда выходит, что я прожил большую жизнь, где каждая морщина – это память.
Я стоял в своей спальне напротив большого зеркала. Это, наверное, форма мазохизма такая – смотреть на себя старого. Но фантазия у меня еще ого-го, так что чаще всего я видел в зеркале молодого и готового прожить целую жизнь молодого человека. Статного, чернявого с зачесанной копной волос, смазанной гусиным жиром.
Я видел себя таким, каким был в 1942-м, когда, приписав себе полгода, отправился поступать на ускоренные курсы командиров. Или такого себя, какому зачитывали приказ, подписанный лично адмиралом Кузнецовым – о присвоении мне звания лейтенанта за особые заслуги.
Я не хотел видеть этого сгорбленного старика, покрытого морщинами. И он таял перед моими глазами. Я не видел редких седых волос, что только и остались от чернявой гривы. Я же другой, я все еще молодой… В молодости сны и мечты уносят в будущее, в старости – в прошлое.
– Экий я красавец! – сказал я, разглядывая себя в зеркало. – Здравия желаю, товарищ лейтенант 571-го отдельного батальона 260-й бригады морской пехоты Балтийского флота Никодимов Ефрем Иванович. Век прожил, а хоть завтра в ЗАГС какую молодку, девочку-восьмидесятилеточку поведу.
И за что мне такое?.. Это же не метафора, когда я говорю, что век свой прожил. Через двенадцать дней у меня день рождения. Сто лет, как в обед. Торжество, мать его. И зачем, почему я столько живу? Чтобы стать свидетелем краха Союза? Строили коммунизм и… всё, построили! Зато теперь все такие независимые!..
– Алиса, девочка, как там вообще… Какие на сегодня новости? – спросил я, снимая китель и примеряя другой.
«Алиса» у меня правильная, никогда не включает современный… Этот… контент, как говорят молодые.
– Сегодня состоялось заседание центрального комитета коммунистической партии Советского Союза. Генеральным секретарем товарищем Леонидом Ильичом Брежневым на повестку были вынесены острые вопросы… – вещало радио из глубин прожитых лет.
– О как! Острые вопросы поставил дорогой Леонид Ильич. Чего же ты острые колья не поставил, чтобы усадить туда предателей! – продолжал бурчать я.
Потом усмехнулся своей старческой улыбкой и стал протирать полотенцем зеркало. Это оно, наверное, запотело от того, что увидело такого красавчика. Улыбнулся еще раз, вспомнив поговорку, что мертвые не потеют. Так что в зеркале – живой человек, который изрядно задержался на этом свете.
– Алиса, «Смуглянку» мне дай! – сказал я.
– Как-то летом на рассвете… – зазвучала песня.
– Эх ты, набор цифр… – усмехнулся я.
Смуглянку она мне только в виде песни даёт, пощупать бы молдаванку, что виноград собирает. Ну и ладно – тоже память.
Покрасовавшись сперва в форме морского пехотинца, а потом и в кителе сотрудника КГБ, я подошел к окну. Город Пушкин, ну или Царское Село, опять был полон туристов. Шли бы дворец смотреть, а не шастать, где честные люди живут!
Вновь я усмехнулся, едва представил, что было бы во дворе, если бы лет так семьдесят назад меня увидели в кителе майора КГБ. Наверное, весь дом обходили бы за километр. Послужил я в конце войны в СМЕРШе, а потом и в Комитете, а после, когда «дорогой Леонид Ильич Брежнев» зачищал КГБ после смещения Семичастного, так и учителем в Пушкинской школе. Дальше завод, пенсия – и вновь школа…
Пытался доказать, что история – это не просто даты. Не чёрточки между цифрами. Это жизни людей, и наша жизнь тоже. А трудовик – это звучит гордо! Был я и тем, и другим, и третьим.
Руки подрагивали, когда я расстегивал пуговицы на кителе, и потом, когда протирал тряпочкой свои ордена да медали. Нет, я не болею болезнью Паркинсона, не злоупотребляю алкоголем. Руки трясутся, потому как нет более ценного для меня, чем награды, Родина, семья.
– Алиса, дай-ка, девочка, песню «От героев былых времен»! – под стать настроению заказал я.
Под песню из кинофильма «Офицеры» рассматривать свои награды куда как сподручнее.
Я и Алисе это не раз рассказывал. Вот он, Орден Красной Звезды. Получил его за то, что не дал бойцам после неудачного десанта в феврале 1944-го сгинуть. Батальон полег, но всё же почти тридцать бойцов получилось вывести, покрошив изрядно и фрицев. И чуда как такового не было, а была выучка, смекалка и решимость драться. Или все же кто-то меня опекал? Бдил за спиной ангел-хранитель?
А вот и главная награда – Звезда Героя Советского Союза. Ее я теперь никогда не снимаю. С ней на груди и хочу помереть. Вручили мне Звезду за подвиги при взятии Кенигсберга.
Моя рота в Кенигсберге первой вошла на территорию Башни Дона, которую эсэсовцы защищали рьяно, но тогда у них не было шансов… Как вчера помню… Апрель, только-только стало тепло, озеро, все вокруг зелено… Должно, вернее, быть зелено, но всё равно преобладает алый цвет крови. Пулеметные точки фашистов не умолкают, мы ползем… Артиллерия не может так ударить, чтобы там все сложилось.
Надя моя… Уже когда Кенигсберг был почти взят и ожидалась капитуляция «Города Королей», снайпер убил ее. Так что я резал, рвал зубами фашистскую гниду. Слезы текли, но я пёр вперед и просился еще и еще. Смерти я искал, но только такой, чтобы побольше врага с собой забрать. За любимую Надю, за ребят.
– Колька Пышнов, Володька Гладких, Иван… Ванька… Ты не серчай на меня, спи себе с миром, друг. Но помни, Ванька, что Надя выбрала меня… Ты там, на том свете, не балуй с ней. Скоро приду, так за уши твои оттопыренные потягаю! – усмехаясь, говорил я и представлял своих боевых товарищей, друзей.
Начистив медали, я пошел на кухню. Ностальгия – это моя верная спутница по жизни уже лет двадцать. Но и она не повод, чтобы отказываться от вчерашних пирожков, или, прости Господи, как соседка сказала, когда угощала, «эчпочмаков».
– Попробуй выговори! Русский мужик решит, что его послали, а не пирожком угостили!
Я взял пару увесистых треугольников, положил их в микроволновую печь. И пока циферблат отсчитывал полторы минуты, вновь ударился в воспоминания.
Говорят, что время лечит, что многое забывается. Но тогда мой крест и проклятие – моя же память. Помню же всё, всех ребят, которые не вернулись, их улыбки, их мечты, их выдумки, как с девками миловались. Пацанами еще многие были, бахвалились между собой любовными похождениями. Какие похождения? Сами они так нецелованными и помирали.
Я до Нади, санинструктора нашей, любви моей юной, тоже ни с кем не был. Сколько там лейтенанту Ваньке Любимцеву было, моему конкуренту за сердце красивейшей девушки на всю дивизию? Двадцать лет, не больше? И такие мы были взрослые… Нет, мы были детьми. С высоты ста лет я это понимаю.
– Скоро, товарищи, скоро… Сколько уже можно-то быть без вас! Вот стольник отмечу – и все, к вам…
Звякнула микроволновка, я попробовал взять эчпочмаки, но обжег руку.
– Етить твою в дышло! Был бы пирожком, а не этим чпокмаком, так и нормально всё бы было.
Русский пирожок – он для русского человека всегда ласков, не обожжет, но согреет. Надя… А умела ли она печь пирожки?
После Нади большой любви так и не было. Женился, дети пошли. Жену уважал, дурного слова не скажу – женщина основательная. Но развелись: без любви, когда дети уже внуков нянчат…
Звонок в дверь прервал мои ежеутренние беседы с самим собой.
– Пионеры, небось, опять! Или кто там сейчас в школах? Не приведи Господь, скауты какие пожаловали. Или эти…, а вы верите в Бога?.. – бурчал я, направляясь к входной двери.
Это я так, по-стариковски. Но, на самом деле, нравится мне, когда в преддверии Дня Великой Победы школьники приходят. Я с ними и поговорю, и кители свои покажу.
Мои дети все при деле, уехали. Хорошие дети, уже и внуки – все зовут меня к себе. Но нет, я – кремень и приучил всю родню к тому, что со мной нечего спорить. Сказал – отрезал.
Подойдя к двери, я, не опасаясь, даже не выглядывая, кто там пришел, стал открывать защелки. Мне ли, старику столетнему, бояться? Не боялся раньше, не стану и сейчас.
– Вот же нелегкая принесла! – выругался я, при этом сильно-сильно хотел правнучку обнять.
Вот такие мы, старики. Любим, но всё стараемся, чтобы никто не заметил нашей любви.
В дверях стояла красотка лет тридцати, чернявая, смугловатая, не в нашу породу, но вот характер наш, Никодимовский.
– Привет, деда, – сказала внучка и обняла меня, старого ворчуна.
– Ну, привет, родственнички нерусские, – сказал я, принимая объятья, но отворачивая голову.
Слезы предательски хлынули из глаз. Ну никуда уже без них. К глазнику, что ли, сходить, может, это болезнь какая, что влага вытекает.
– Какая же я нерусская? – улыбнулась красавица-правнучка, а из-за ее спины выглядывала красавица-праправнучка.
– Н-да… Древнее русское имя у тебя – Фарида. Хорошо, что еще приставок нет «ибн» или «оглы», – пробурчал я. – Отец-то как твой, Нурали Зиад Оглы? Он тоже русский, Коля-Николай?
– Ну ты, дед, опять за свое? Не знала бы тебя, так чего доброго бы подумала, что ты расист. Но я же знаю, что ты моего отца жалуешь, – улыбаясь, сказала Фарида. – Сдал сильно он в последнее время. Немолод уже… Не всем же быть столетними молодыми.
– Ты ему передай от меня привет, или как там… рахман? – бурчал я, направляясь на кухню, минуя зеркало, возле которого только что красовался. – Нурали – наш, Никодимовский, тут не имя определяет или национальность, а правильная жизнь!
На самом деле, я своего зятя-азербайджанца люблю. Правильный он мужик, хотя в некоторых, так сказать, геополитических моментах мы с ним расходимся. Он считает, что Землей управляют рептилоиды, а я – что дебилоиды. А в остальном… Только и осталась обида, что я хотел правнучку Надей назвать, а меня не послушали.
– Чай пить будем! – сказал я в привычной для себя манере, так, что отказ не предусматривался. – У меня еще есть эти… чпокмаки. Хотите? И почему не предупредила о приходе, я бы праправнучке хоть что купил. А то к деду приехала, а у меня и конфеты нет. Ну да у нас эти… черт бы их побрал… товарно-денежные отношения. Деньгами откуплюсь.
Маленькая егоза прошмыгнула мимо меня, не дав себя ухватить, чтобы поцеловать, и побежала в зал. Надюша, она такая, как я – нежностей не любит и всё приказывает, хозяйка в доме. А как своего деда Нурали строит! Ну как не подчиниться ангелочку пяти годков отроду? Она, да еще старшая праправнучка Аглая, на меня и имеют влияние.
Об одном я сожалею, что не увижу ни одну из них в свадебном платье. Это ведь только кажется, что увидел правнуков, да и будет, присматривай себе костюмчик, чтобы красоваться в деревянном ящике, обложенном цветами. Нет… Это как аппетит приходит во время еды. А желание жить появляется по мере того, как дети, внуки, правнуки заводят своих детей.
– Деда, меня прислали парламентером… – сообщила правнучка.
– Даже не начинай, Фаридка, а то от наследства отлучу, – отшутился я.
– Да какое наследство, дед! – рассмеялась правнучка.
Я промолчал. Будет сюрприз… Если бы кто и хотел наследства – так, может, и яду подлил бы. Но мои – не такие.
Есть у меня деньжата. Я успел сообразить, куда катится советская экономика. К бизнесу этому душа не лежала, и я сделал иначе. Снял тогда все деньги со сберкнижки, а честной службой своей я сумел накопить немало, ну и купил золото.
И даже теперь не собирался я говорить о наследстве. Такой вот я человек, что посчитал: пусть они сами в жизни устраиваются, а не ждут смерти богатенького деда. Хотел – и получил! Из всей семьи нет ни одного непорядочного человека. Напротив…
– Как там муж твой, Сашка? Пишет хоть? – спросил я у Фариды.
– Звонит, дед. Живой, за то и Богу молюсь, – резко погрустнела правнучка.
Повернулся я и посмотрел на неё внимательно. Будто Надя моя стоит, кручинится. Ничего, Надюша, будем жить. Слишком часто я вспоминаю свою единственную любовь, видать, пора мне уже к ней.
– Вернется он, девочка. Наша, Никодимовская порода, она же неубиваемая, словно кто-то охраняет. Пусть и Господь Бог, хотя ты знаешь мое отношение к религии. За правое дело воюет парень, – сказал я.
– Никодимовская порода? Так муж мой, Сашка, тебе не родственник, он Сомов, – Фарида Нуралиевна Сомова посмотрела на меня, прищурившись.
Хорошо ещё, не сказала – мол, ты что, дед, на старости лет… Нет, никто в моём разуме покуда не сомневался.
– Много ты понимаешь… Твой муж – парень правильный, вон, воевать пошел, когда Родина позвала… Значит, наш он, Никодимовский, и точка, – жестко сказал я и ударил по столу так, что из большой чашки с надписью «Босс» чуть не выплеснулся чай.
– Дед, ты ушел от ответа. Мы все очень просим тебя никуда не ехать. Ну правда, ну какое морское путешествие? Давай рванем в Москву, к Вадиму, соберемся у него… У тебя и приглашение на парад есть, на президентскую трибуну. Вот и отметим твой день рождения, потом на парад сходим, в «Бессмертном полку» пройдемся? А?
Я уже знал, что Фарида будет пытаться меня отговорить от запланированной поездки. Да правнучка и сама предупредила – парламентёр она сегодня.
Я усмехнулся, не показывая, как дороги мне эти уговоры.
– Я скоро вернусь. В Москве и встретимся, – я видел, как жалостливо стала на меня смотреть Фарида. – Пей чай, внучка! А я все равно поеду. Сто лет… Нужно подвести итоги, проехать по местам, где терял своих товарищей в той войне, где я любил… И одному побыть, вспомнить всех… Вот и восемьдесят лет прошло со Дня Победы. И ладно, был бы немощным стариком, вон и костыль не всегда беру с собой. Всё, нечего говорить. Решено…
* * *
Балтийское море
24 апреля 2025 года
Балтийское море… Сказал бы, что восхищаюсь им, но не буду врать. Оно для меня негостеприимное. Нарва… Сейчас я был напротив этого города, в пятнадцати милях, как мне сказали. Толком не видно в бинокль ничего, кроме моря. Но память и воображение работали, погружали меня в те февральские дни 1944-го.
Я лежал и смотрел на пасмурное небо, снег валил хлопьями, а вокруг стонали товарищи. Много раненых и тяжелых, что помочь уже нельзя. Нас ждали, нас встретили. Белый снег? Нет, уже не белый. Частью он измазался грязью, в которой ползли или корчились от боли советские воины. Частью приобрел бордовый и алый оттенок – от крови, пролитой во имя Великой Победы. Не получилось захватить плацдарм. Именно здесь я и потерял своих товарищей, Ваньку…
– Семён, сколько до берега? Не видно ничего, – спросил я, пытаясь вглядеться вдаль через бинокль.
– Ефрем Иванович, ближе подойти нельзя. И так идём у самых территориальных вод, – ответил мне тот.
Я с укоризной посмотрел на внука моего друга, с которым служили в КГБ. Семен не отказал, он чтит память своего деда и отозвался на мою просьбу. Наверное, это я с брюзжанием своим уже чего-то не замечаю, а молодежь-то хорошая у нас. Впрочем, и ему уже не двадцать, а, наверное, сорок. Вон, и виски чуть белеют.
Я сидел на каких-то ящиках на носу небольшого сухогруза, рядом прислонил трость, что заменяла мне инвалидную палку, и смотрел в бинокль – туда, где должен быть берег. Не видно ничего. Может, оптика моя слабовата?
Мне нетрудно было решиться на путешествие. Я хотел ещё раз побывать в тех местах, где проходил мой боевой путь, и знал, что на сухогрузе, курсирующем между Калининградом и Лугой, Ленинградом, служит Семён.
Ни на каком прогулочном судне с зонтиками, напитками и микрофонами я не прочувствовал бы того, что ощущаю сейчас, вся эта воркотня заглушила бы эмоции от воспоминаний. Да и ходят туристические корабли намного севернее, вдали от берегов. Ну а так… Капитан, выслушав Семёна, своего помощника, взял курс немного южнее, конечно, предупредив об этом нужные службы той же Эстонии. Но…
Но даже так я не мог рассмотреть бухты.
– Ефрем Иванович! Холодно, может, спуститесь в каюту? – чуть наклонившись, сказал старпом капитана сухогруза.
Я не ответил, а вновь прильнул к биноклю. Нахлынули воспоминания.
Вот я, молодой лейтенант, поднимаюсь и веду в отчаянную атаку оставшихся бойцов. Многие здесь ранены – и понимают, что это их последний бой. Но мы поддерживали друг друга и шли вперёд. Оттого атака наша была ожесточенной, и мы сбили три пулеметных огневых точки, а уже потом отступили, почти что и не получая выстрелов в спину…
Нас оставалось только двадцать восемь, но мы смогли отступить, потому как немцам пришлось перегруппировываться и заменять своих убитых стрелков. И я, зажимая кровоточащую руку, вел оставшихся бойцов, чтобы выжил хоть кто-то, чтобы продолжили парни уничтожать врага.
– Еще вздумают чухонцы нас постращать. Нужно с капитаном переговорить, уходить севернее, – размышлял вслух Семен, присаживаясь рядом со мной на ящик.
– Я правильно понимаю, что мы в международных водах? – уточнил я.
– Так-то да… – задумчиво отвечал Семен.
Я понимал, что политическая обстановка такова, что не стоит дёргать за усы эстонского котёнка. И на том спасибо, что я здесь, на судне, что вспомнил все те эмоции, что бурлили во мне, молодом офицере, который шёл на смерть. Я знал, за что умирать, если уж придётся.
– По левому борту – два пограничных катера! – прокричал матрос, высунувшись из капитанской рубки.
– Мля! Этого ещё не хватало! – выругался Семён.
Семен, больше ничего не говоря, сразу же направился в капитанскую рубку. У помощника капитана был в руках планшет, где на карте очерчен фарватер, по которому шло судно. Мы точно не были в территориальных водах Эстонии. До них ещё не менее трех миль.
Я, может быть, и седовласый морщинистый старичок, но на голову никогда не жаловался. Так что понял, что именно происходит. Прибалтийские котята решили поиграть в тигров. Сколько они угрожали, что будут захватывать российские суда, команды которых якобы спят и видят, как бы перерезать коммуникационные кабеля в Балтийском море. Видимо, заокеанский саблезубый тигр дал добро котятам на провокацию.
– Русский корабль, станьте в дрейф и приготовьтесь к досмотру! – закричали с одного из двух катеров.
Помнят правильный язык общения! На русском обращаются! Злость и решительность наполняли меня. Будто я в 44-м, и наш десант в Нарву решили вот так остановить немцы.
Да, фашисты сразу бы открыли огонь. А у этих просто кишка тонка, лишь пугают наставленными в сторону нашего судна крупнокалиберными пулемётами.
– Стоп машина! – почти в полной тишине, когда лица матросов были обращены в сторону капитанского мостика, прозвучал приказ.
– Да какое «стоп машина»! – возмутился я, выкрикивая погромче, но старость брала своё – я закашлялся и сгорбился.
Провокация чистой воды! Если сейчас промолчим – растопчут. Нужно действовать… пусть узнают, что такое русский старик.
В груди скребло – не бывало такого, что мы сдаёмся врагу. Да, да, ситуация сейчас другая, может быть, капитан и прав. Ну не воюем же мы с Эстонией! Да и разве медведь вообще может воевать с клещом?
Разве же начали бы стрелять пограничники, примерявшие на себя роль морских пиратов, если бы мы на полном ходу уходили севернее?
А стреляли бы – так, на мой взгляд, и пусть! Не пора ли снимать маски и врага называть врагом? Да не решились бы они. Это так, мяукать умеют, а рычать им не дано.
– Сынок, неужто лапки кверху? – обратился я к одному из молодых матросов, что был рядом со мной.
– Отец… дедушка, да был бы у нас пулемёт, я бы первый… – сквозь зубы зло произнёс матрос.
– Э, внук, разве же сила в оружии? Сила в духе! – продолжал сокрушаться я.
Но сам с облегчением подумал, что далеко не всё потеряно с молодым поколением.
Тем временем на судно уже подымались, с позволения сказать, фрицы, ну, эти… эстонцы. Я стоял, нахмурив брови, от чего, наверное, должен был выглядеть и вовсе старым. А, нет… я и так слишком старый.
А морды забрались на палубу и вели себя вызывающе. Они ухмылялись, посматривали на всех, словно на пустое место, не забывая при этом вертеть стволами автоматов в разные стороны. Так и хотелось мне повертеть стволом… А лучше скинуть всех их в море, пусть кильку бы подкормили для своих шпротов.
– Всей команде собраться на палубе! – выкрикнул один из пограничников.
Он был самым старшим, как бы не за пятьдесят лет мужику. И это для меня – юнец. А так… Явно же рожден, гад, в Советском Союзе, пионером был, Ленина любил.
– Офицер, я капитан судна. У нас нет ничего того, что могло бы вас заинтересовать. Вы нарушаете морское право, – говорил тем временем капитан.
– Рот свой закрой и подготовь корыто к проверке! – усмехался главный среди стервятников с автоматами.
– Мы находимся в шестнадцати морских милях от берега. Это экстерриториальные воды, вы не имеете… – капитан стоял на своём, но по жесту главного пирата его сорвиголовы взяли под руки нашего капитана и повели его к борту.
– Стоять! – выкрикнул пограничник и…
– Бах-ба-бах! – три раза выстрелил в воздух.
Было дернувшиеся немногочисленные члены команды судна быстро вернулись обратно и теперь лишь исподлобья, тяжело дыша, смотрели на ряженых пограничников. Конечно, это ряженые скоморохи, чести мундира не понимают – потому что нарушаются все возможные законы международного судоходства.
– Кomandör, siin Vana mees akupantides, – сказал один из пиратов, подойдя ко мне [эст.: командир, тут старик из оккупантов]. – Täht? minu vanaisa tapmise eest? [эст.: звезда? За то, что убил моего деда?].
– Не тронь! – сказал я, когда гад нацелился своими лапами к моей Звезде Героя.
– Валдис, оставь его! – почему-то на русском языке потребовал главарь.
– Мul on seda tähte vaja! [эст.: Мне нужна эта Звезда] – не унимался Валдис.
– Ефрем Иванович, не надо! – слышу я голос Семена.
Он знает, понимает, что я не дам никому трогать мою награду, мою Звезду. Но одёргивать тут надо не меня, а этого юнца-наглеца, который нацепил форму и считает, что право имеет.
– Не трогай руками! – прорычал я.
– А то что, дед? – почти на чистом русском языке сказал пират, но я уже не удивлялся.
– А то… – я повернулся к команде. – Чего же вы стоите? Смерти боитесь? А она лучше, чем позор?
– Ефрем Иванович…
– Молчи, Семен. Не может русский корабль сдаваться врагу без боя, – я посмотрел на эстонца, вдруг резко вспомнившего русский язык. – Стрелять будете? Не испутаетесь? Скрыть-то не получится. За нами великая страна!
– Хе! – удар пирата уронил меня на палубу.
Я заметил, как он изготавливается к удару, и понял, куда собирается бить, но старость… Не успел даже увернуться. Сто лет, как-никак. Я принял удар, потому что знал: пусть ударят в меня, а не в память всей роты.
– А Звезду я у тебя, дед, заберу, компенсацией будет, – сказал гад и потянулся к награде.
– На! – выкрикнул я и со всей мочи, что еще только оставалась во мне, огрел пирата своей тростью, привстав.
– Сука! – подлетел другой пират.
Удар ногой… Я падаю, и что-то попало мне под голову, какой-то ящик. Теряя сознание, еще слышу выстрелы и успеваю понять, что команда нашего судна начала действовать. Все правильно, так и должно быть. Смерти нет, если ты уходишь достойно, несломленным. Нет жизни без борьбы! Единожды сдавшись, ты не только подставляешь себя, ты и других подставляешь, потому как по дурному поступку могут судить всю нацию.
Я слышу, что сердце замедляется. Отсчитывает последние, редкие, слабые удары. Под звуки борьбы на палубе, под крики, понимая, что наша берет, что уже кричат пираты о том, что они готовы уйти, я улыбаюсь и кладу руку на Звезду Героя – получается, что и на сердце. А хорошо ухожу, как хотел, несломленным, как воин!
Темнота… Она вокруг, но не во мне. И я плыву в темноте… Слышится женский голос издалека. Мягкий и такой знакомый, родной.
– Ты сделал всё, что мог. Теперь… начни сначала.
– Надя…
– Живи! Проживи новую жизнь с честью… Люблю тебя…
Глава 2
Русские в плен не сдаются!
М. И. Кутузов
Балтийское море. Район Данцига
25 мая 1734 года
– Где я? Почему связан? Что за корабль?.. Где наши?.. Почему ты в парике?! – Эти вопросы вспыхнули в голове сразу, как только я начал приходить в себя.
Голова гудела. Руки и ноги затекли. Я ощущал тугие верёвки— не наручники, не стяжки, а именно сраные верёвки! Кто так пленников связывает? И главное – деда столетнего связать?! Вот же ущербные…
– Унтер-лейтенант, с вами всё в порядке? – донёсся голос откуда-то сбоку.
Кто-то наклонился надо мной, резко и ловко вспорол путы. Я приподнялся на локтях. Мир плыл. В висках стучало.
– Это ты, сынок, ко мне так обращаешься? А ты кто такой? – спросил я, силясь сфокусировать свое зрение на лице мужика.
Передо мной стоял… ну точно не наш. Лоснящийся парик, одежда, столь безразмерная, что рубаха представляла скорее балахон, пиджак… или что это вообще… грязный, в копоти. А еще эти манерные жесты – как с исторической реконструкции. Но голос был нормальный. Русский. Даже сочувствующий.
– Мы сдались? Где Семён? Что за фарс вообще?
– Александр Лукич, почто мне знать, где Семён? Да и нет серед офицеров на фрегате такого. Вы давайте, поднимайтесь, недосуг мне с вами возиться! – отозвался мой собеседник. – Нынче такое творится…
– Мы сдались? – спросил я.
Этот вопрос меня, действительно, волновал.
– Сдаемси. Стыдоба-то какая! – отвечали мне, чем еще больше добавили сумбура в кипящие мысли.
– Э, мужик… ты кто вообще?
Зрение постепенно возвращалось, будто пелена слетала, так что я более отчетливо рассмотрел мужика. И… он даже на реконструктора не похож, слишком какой-то… реалистичный, что ли.
– Мужик? Вы словно не в себе… Лаптев я, Харитон Прокофьевич. Всё, будет вам. Недосуг беседы вести. Приходите в себя и скажите своё слово, – буркнул он и метнулся прочь, будто его реально что-то ждало [Будущий исследователь Русского Севера действительно был на том корабле и при тех событиях, о которых пойдет речь].
Он ушёл, а я остался.
Один. С верёвками, с париком и с подозрением, что я больше не в своём веке.
Постепенно туман в моих глазах развеивался, и я силился получше разглядеть, что вокруг происходит. Но быстро понял, что внимание нужно обратить не на это. Бог с ним, с мужиком в парике. Голос не мой, тело не моё! Палуба, если я вообще на корабле, тоже иная! Впрочем, слышен и шум моря, и качает так здорово, будто ветер сильно поднялся. Но так не может быть!
«Проживи ещё одну жизнь!» – вспомнил я слова, что сказала мне во сне Надя.
А еще этот парик… Я поднял руку и опустил пятерню себе на макушку. Вот те на! На мне он тоже есть. И голова чешется, аж жуть. Я быстренько скинул парик и стал расчесывать свою голову. Свою ли? Жирные длинные волосы, но густые, как у меня в молодости. Потом зачесалась и спина… Этим занятием можно было заниматься бесконечно. Но лучше встать и рассмотреть, что происходит и где я.
Корабль. Парусник. Впереди, на палубе, столпилось не меньше восьмидесяти человек. Кто-то галдел меж собой, иные стояли понуро. И что интересно – все ряженые, какие-то в большинстве маленькие, щуплые. Были среди них и мужики, тьфу… в лосинах. Да что это за наряды? И корабль…
Я не хотел принимать действительность, разум отвергал напрашивающиеся выводы.
– От капитана поступил приказ сдаться, – услышал я немецкую речь.
Прямо сработала какая-то психологическая закладка. Немецкий язык, слово «сдаться». Хотелось в свойственной мне манере выкрикнуть «Русские не сдаются!», «Фашистская тварь!», но вспомнились угрозы эстонцев нашему сухогрузу. Наши же с эстонскими погранцами дерутся! Я стал крутить головой по сторонам… замер. Как всё быстро получилось! Ведь я буквально подскочил сюда, да и теперь за пару секунд всё оглядел и всю обстановку оценил. О такой своей резвости последние лет сорок, не меньше, я только вспоминал с ностальгией.
– Русские не сдаются! – все же вырвалось у меня.
Даже если это и реконструкция, то неправильная, нужно переработать сценарий, ибо если и был позор, когда русские сдавались, то это не те эпизоды, которые нужно проигрывать и ставить для выступлений – их нужно осуждать. На них нужно учиться, чтобы не повторилось впредь. Мы же русские… Мы не можем, как на Западе, героизировать побег. У англо-французов это гладко вышло у Дюнкерка во Второй мировой войне. Они драпали от немцев, а после это подвигом объявили.
– Ёшкин кот! Это я что, на вечеринку этих, которые в России запрещены, а в Европе поощрены, попал? – вслух сказал я, когда передо мной всё чаще стали мелькать мужики в лосинах.
Реконструкторы! Под восемнадцатый век играют!
– Господин унтер-лейтенант, с вами всё в порядке? – поинтересовался у меня один из реконструкторов. – Не гневайтесь, но нынче не до вас. Живы, и на том хвала Господу. Мы давеча…
– Происходит что? – перебил я.
– Капитан наш, хранцуз, грамоту прислал, дабы мы сдавались. Вот и ихний офицер пожаловали. А другой хранцуз, товарка капитана, також призывает сдаваться. Стыд какой!
– Никаких сдач не будет! – решительно сказал я, хотя ещё не знал пока ни своего статуса, ни возможностей.
Но я точно знал одно: при моей жизни сдач не будет. Русские не сдаются!
– Братцы! Да как же мы честью-то своей поступимся? Как же оскверним память благодетеля Петра Великого, – выкрикивал мужик, назвавшийся Харитоном – его я первым увидел, как очнулся.
Как его? Лаптев! Словно как русский мореплаватель, один из братьев, в честь которых и море назвали. И об этом я успел подумать, а вот все остальное… В моей голове мысли кучковались и распадались, словно после ядерного апокалипсиса химические элементы.
Я силился собрать все увиденное воедино и выдать версии, но к таким немыслимым выводам я пришел, что и озвучивать нелепо.
– Ви подчиниться! Письмо ваш капитан, что ви снять фляг, – услышал я слова с явным французским акцентом.
– Это кто здесь сдаваться собрался, морда ты фашистская! – выкрикнул я.
Не знаю, реконструкторы ли это, и куда подевались эстонские пограничники с русскими моряками, которые между собой дрались, когда я потерял сознание. Но сдаваться никто не будет! Не в этой жизни, которая… Черт, опять эти мысли…
– Не надь крика. Все понять и приказ справить, – было мне ответом.
– Сдаваться не позволю! Вы что тут учинили? Русские не сдаются! – напирал я.
Чувствовал себя так, что лететь хотелось, казалось, что вот сейчас оттолкнусь от деревянной палубы корабля и взлечу. Какая же разница была между тем мной, стариком, и сейчас… Убывало-то день за днём, и теперь я не мог поверить – неужели человек бывает вот так полон сил? И я когда-то был, и теперь снова силён! Ничего не болело, а легкость какая в движениях!
А еще я привлек к себе внимание, и ко мне рванул Лаптев. Он подскочил, встал в шаге от меня и эмоционально выкрикнул:
– Господин унтер-лейтенант, Александр Лукич, вы же приказали своим солдатам сопротивляться?
Приказать? Мы запросто! Вопрос в другом: кто подчинится.
– Приказываю всем солдатам не сдаваться! – прокричал я.
Я был удивлён, когда два десятка, или чуть больше, стоящих в толпе солдат в один момент извлекли из своих ножен клинки, и это были шпаги. У каждого солдата – шпага? А так разве было?
Или это гвардейцы?
– Слыхали, что его благородие приказали? Айда в Арсенал! Фузеи брать! – выкрикнул один из мужиков, вскинув вверх шпагу, и направился ко мне.
Ему пришлось пробираться через толпу моряков, даже кого-то толкнуть, а кого-то и подпихнуть плечом. Я находился немного в стороне от мужиков.
– То есть бунт на фрегат! Ви будете казнь! После капитан я командовать фрегат Митава! – опять же с французским акцентом кричал мужик, которого я из-за спин не мог рассмотреть [Речь идет о реальных событиях 25 мая 1734 года, в реальной истории это был первый случай сдачи русского корабля].
– Господин унтер-лейтенант, приказывайте! Вы не серчайте на нас, что не вызволили, когда вас вязали. Приказа не было, а вы-то без чувств лежали. Вот мы и… Не серчайте. Нынче все справим, как прикажете. Мы не подчиняемся капитану и сдаваться не намерены. Я рад, Ваше благородие, что вы в себя пришли. Уж думали, что хвороба какая насмерть свалила вас! – радостно проговорил тип в лосинах.
И все же не реконструкторы. «Проживи новую жизнь с честью!» – вновь ворвалась фраза в мое сознание.
«Проживу, Надя, может, и недолгую, но с честью!» – подумал я.
– Взять паникеров под стражу! – отдал я приказ.
– Кого?
– Смутьянов, кто призывает сдаться! – вынуждено я поправил себя, на мгновение удивившись, что слово «паникер» ещё не знакомо людям.
– Будет сделано! – отрапортовал…
Сержант? Погонов не было, но этот солдат отличался мундиром от других. Пусть условно будет сержантом. Понять разницу между фурьером, капралом и каптенармусом я все равно сразу не смогу. Да и недосуг мне теперь выяснять.
Я направился к толпе, где многие смотрели уже на меня.
– Не сметь! Унтер-лейтенант, вы забываться! Окститься и не ваш дело решать о сдача фрегат! – ко мне подошел какой-то, судя по мундиру, офицер.
Говорил он с жёстким немецким акцентом. Какой замечательный русский экипаж русского фрегата! Французы, немцы, может, и датчане имеются. А русские где?
– Все ли так считают? Все ли готовы прославиться как первые русские моряки, кто сдался неприятелю? – выкрикнул я, решив сосредоточится на главном – не допустить позора.
Я уже понял, что за события происходят, хотя пришёл в себя только меньше четверти часа назад. Это фрегат Митава, и он готовится сдаться французам. Я читал об этом, сокрушался, что команда и не попыталась сопротивляться. Так, убегали, а потом стали в дрейф. А после просто дали французам взойти на борт, хотя абордажные команды неприятеля были уязвимы перед пушками фрегата. После – только плен для экипажа и позор.
– Это наше дело, и я поддерживаю господина унтер-лейтенанта, – рядом со мной, слева, встал еще один молодой офицер.
– Назовите свое имя громко, чтобы все слышали! – потребовал я уже просто потому, что не знал, как зовут офицера, а обращаться, скорее всего, придется.
– Мичман Григорий Андреевич Спиридов, к вашим услугам! – лихо сказал офицер.
– Кто? – вырвалось у меня, и я пристально посмотрел на Спиридова. – Впрочем, об этом потом. Сейчас же я рад, что вы на правильной стороне [будущий адмирал Спиридов также служил мичманом на фрегате Митава, когда тот сдался].
Я шел сквозь расступающуюся толпу, не оборачиваясь, но чувствуя, что за мной пристраиваются ещё и ещё матросы и офицеры. Справа был сержант-гвардеец, слева Спиридов и Лаптев, за нашими спинами и по бокам – солдаты, уже ощетинившиеся фузеями со штыками.
– Ви не в праве, ви бунтарь! – с ощутимым акцентом и с явной растерянностью говорил типчик в центре круга, образованного толпой.
– Арестуйте его и в каюте заприте! – скомандовал я.
Раздалось коллективное «ах!». Наверное, да нет, точно – я сейчас приказал совершить преступление.
– Пройдемте! – потребовал от француза мой сержант, но пока что как-то неуверенно, поглядывая в это время на меня, будто всё ждал, что я отменю приказ.
Помощника капитана, или как там должность должна звучать в этом времени, увели под гробовое молчание всех собравшихся.
– А это кто? – спросил я, указывая на ещё одного, который жался к борту, будто желая спрыгнуть с корабля, и был он одет в отличный от русских мундир. – Француз?
– Je suis envoyé par Monsieur le lieutenant-général Barray. Votre capitaine a donné l’ordre de rendre la frégate [фр. я послан господином шеф-эскадром Барраем. Ваш капитан дал приказ о сдаче фрегата], – прощебетал, как скороговорку, француз.
Не сказать, что я был полиглотом, хотя немецкий знал хорошо, ну и английский неплохо, как языки потенциального врага. В КГБ без этого было никуда. Сказанного доподлинно не понял, но общий смысл уловил и по-французски.
– Арестовать и этого француза. Потом выменяем на капитана! – сказал я, и последовал арест.
Все… Теперь нужно было решать, как сопротивляться.
– Офицеры, ко мне. Вот вы – я на секунду задержался в размышлении, как же обратиться к своему условному «сержанту». – Вам обеспечивать порядок на корабле.
– Будет сделано, ваше благородие! – радостно, даже с азартом сказал тот.
Я рукой подозвал офицеров в сторону, и их оказалось всего трое.
– Трое офицеров? – спросил я, силясь вспомнить, а сколько вообще должно быть на фрегате офицерского состава.
– Кого вы арестовали, капитан и мичман Войников – у французов, иные офицеры отказались… Кхм, они выразили свое несогласие, но не будут мешать, – сказал Харитон Лаптев.
– А остальные? – спросил я, вспоминая, что на фрегате должны были быть и другие офицеры, да и видел я их, стоящих в стороне.
– Секретарь, ундер-лейтенант, комиссар и констапель устранились, – сообщил мне Спиридов. – Гардемаринов же не звали, боцмана и шхипера также, боцману нужно следить за матросами, да и не по чину ему [орфография наименования чинов во флоте сохранена, как было на 1734 год].
Я хотел было дать приказ, чтобы арестовали всех отказников, однако пока решил сильно не злоупотреблять первоначальным успехом. Самоустранилась часть офицеров? Пусть стоят в сторонке, трусы. Начнем действовать, и у них будет шанс восстановить свою честь. Стоит вспомнить, что русский флот сейчас не в том положении, чтобы арестовывать или расстреливать морских офицеров. Кадры нужно беречь. Тем более, на Митаве, одном из немногих кораблей, построенных недавно.
Я кое-что вспомнил про этот корабль, жаль, немногое. Построен он был во времена правления Анны Иоанновны. Если я получил новую жизнь, то именно в ее правление. А что мне с этим делать, я подумаю потом. Пока что я не могу допустить, чтобы русские сдавались. Кому? Французам? Хотя в этом времени они, наверное, считаются сильными. Ну да и Наполеону мы понаддавали затрещин!
– Ваши предложения, господа! – призвал я собравшихся проявить инициативу. – Одно скажу, что если не получится выйти из положения не проиграв, то я за то, чтобы корабль топить. Врагу не сдается наш грозный… Митава.
Некоторое время все молчали, а после Григорий Андреевич Спиридов, нахмурив густые брови, обрисовал общую обстановку:
– Рядом у нас два французских линейных корабля. Еще два могут быть недалече. Я узнал 64-пушечный «Ахилл». Он, верно, и флагман. Уйти мы могли бы – при удобном ветре. Небольшой туман нам в помощь…
– И не токмо он, отроки, но и Господь смотрит на вас, как и Богородица, что Россию защищает от супостатов! – пробасил приближающийся голос.
Это был священник, который теперь направился к нам, а до того я заприметил его у стоящих в сторонке офицеров-отказников. Что-то он им вещал. Ели призывал к сопротивлению, то одно; если же обсуждал обеденное меню, то это совсем иное. Ну не могу я в каждом священнике видеть хорошего человека. Немало во мне еще от борца с «опиумом для народа», пусть впоследствии и пересмотревшего свои взгляды.
– Отчего меня не позвали? – с упреком спросил батюшка.
Все засмущались, а меня так и распирало сказать, почему. Да потому, что я не слышал сегодня священника, который призывал бы не сдаваться. Промолчал, выходит.
А сейчас что изменилось?
– Ослушались вы приказа… – продолжал батюшка вещать. – Но на то благословение даю вам. И пущай меня Синод Священный осудит, но латинянам сдавать корабль русский я не хочу.
– Батюшка, а идите… Команду поувещевайте, чтобы они так же думали, – вежливо я направил священника заниматься его непосредственными обязанностями.
Получив гневный взгляд от батюшки и не поморщившись, я продолжил буравить его взглядом, и священник все же подчинился. Да и что ему делать на таком вот нашем скором военном совете?
– Я слушаю вас… – сказал я, обращаясь к трем офицерам.
* * *
Балтийское море. Район Данцига. Борт французского линейного корабля «Ахилл».
25 мая 1734 года
– Пьер, я рад вас увидеть вновь. Крайне странное стечение обстоятельств, но встреча все же приятная, – сидя на палубе линейного корабля «Ахилл», распивая за малым столиком вино и закусывая твердым сыром, вел беседу шеф-эскадр морских сил Франции Жан Андре Баррай.
Напротив него сидел и как ни в чем не бывало пил вино капитан русского фрегата «Митава» Пьер Дефремери. Он прибыл на французский флагман с тем, чтобы увещевать своих соплеменников-французов разойтись миром, но, как видно, миссию свою провалил. К слову, мичмана Войникова, прибывшего для переговоров к французам первым, к столу, в отличие от Дефремери, не пригласили.
– Мсье Баррай, но вы же нарушаете правила. Ладно бы вы шли под флагами Польши, но Россия с Францией не воюет. Вот и я прибыл добром решить недоразумение, – продолжал, однако, гнуть свою линию Дефремери.
– Вы будете всего-то интернированы. А после уйдете вновь в Россию. Я не претендую на фрегат, как на свой приз. Но, мой друг, понимать же нужно. Данциг держится в осаде во многом потому, что у Ласси, русского военачальника, нет осадной артиллерии. Да и у Миниха, который стремится забрать командование осадой русскими войсками Данцига, также нет артиллерии. А на «Митаве» она есть? – спрашивал шеф-эскадр. – Не везете ли вы осадные орудия?
– Если вы назвали меня другом, то я воздержусь от ответов, – произнес Дефремери.
– Ха-ха! – француз рассмеялся. – Но вы же уже отдали приказ о сдаче. Уже скоро я сам увижу, что перевозит бывший ваш фрегат.
Русский капитан французского происхождения уже был бы готов отдать другой приказ, но теперь оставалось только сохранять лицо. Наивно, выходит, Дефремери посчитал, что может договориться со своими соплеменниками. Он, на самом деле, боялся не бой дать. Будучи смелым и умным человеком, Пьер Дефремери не хотел только быть тем, кто начнет войну России и Франции.
Не знал капитан Митавы, что первое столкновение французов и русских уже состоялось. Лягушатникам надовали затрещин солдаты полковника Юрия Федоровича Лесли. Так что фактически война с Францией уже идет. И первыми ее начали французы.
– И все же… мсье Баррай, вы же таким путём, можно сказать, поставите вопрос о том, каковы отношения между… нашими странами. Императрица Анна Иоанновна весьма чувственная особа, она не потерпит… Россия может объявить войну Франции, и….
Французский командующий так же не был в курсе того, что уже, вчера, состоялся первый бой. Французы, не поняв, что русские – это уже сильная европейская армия, решили, видимо, что сражаются с какими-то туземцами. Ошиблись…
– Мы высаживаем десант, уже почти что высадили. Наши солдаты и офицеры уже будут убивать русских, возомнивших себя… – Баррай несколько забылся, посчитав, что общается со своим подчиненным.
Петр Дефремери резко поднялся и гордо заявил:
– Я попрошу вас! Я на русской службе и предан ей!
– Что ж. Тогда вы в плену, мой друг. Проявляйте благоразумие, – усмехнулся шеф-эскадр и махнул солдатам, чтобы те подошли. – Теперь вы будете под… Скажем, что под охраной. И можете даже воспользоваться своей зрительной трубой, чтобы видеть, как фрегат Митава спустит флаги.
Дефремери стиснул зубы. Он понимал, что теперь выглядит, как предатель. Французский командующий перехитрил его. Мало было ему сообщить через присланного русского мичмана условия сдачи. Баррай, опасаясь того, что фрегат все же попробует уйти, и придется стрелять и, возможно, и упустить русских, потребовал разговора с самим капитаном фрегата. Уже здесь прозвучал намек, что можно разойтись миром.
– А вот на воде и шлюпки, полные солдат и матросов моих абордажных команд, сейчас фрегат будет сдан. Не расстраивайтесь! Вы же будете в плену не где-нибудь, а на родине, в благословенной Франции. Какая нелепость, не правда ли? – усмехался шеф-эскадр Жан Андре Баррай.
– На фрегате подняты заслонки, они готовятся к сопротивлению! Русские открывают пушки! У них в зоне поражения наш десант! – кричали тем временем офицеры на французском флагмане.
– Дьявол! – выругался Баррай.
Нужно время, чтобы поднять четыре якоря, нужно время, чтобы выставить паруса. Но еще и другое… Абордажные команды сейчас в море, и если их собирать, то еще будет затрачено время. А если следовать к русскому фрегату, то напорешься на свои же шлюпы. Все это может дать русским шанс уйти в туман, несмотря на то, что Ахилл более скоростной корабль, чем Митава.
Но шеф-эскадр сдаваться точно не собирался. Он в душе презирал своего соплеменника на русской службе, а сейчас… Ведь оставить русский корабль без внимания для Баррая было равносильно поражению.
– Линейному кораблю Флеро готовиться в погоню! – принял решение шеф-эскадр.
Глава 3
В морском деле близкое расстояние от неприятеля и взаимная помощь друг другу есть лучшая тактика.
Адмирал П. С. Нахимов
Балтийское море. Район Данцига
25 мая 1734 года
– Руби борта! – кричал боцман. – Ах ты, Богу душу мать! Ты, окоем, что делаешь!
Недалеко от боцмана и матросов стоял батюшка и на каждое скверное слово осенял крестом и боцмана, и матросов. Словно в молитвенном запале, священник крестил без остановки – ругань лилась непрерывно, как морские волны, ударяющиеся о борт фрегата.
– Сержант, выдержит ли канат откат от пушки? – спрашивал я.
– Ваше благородие, так должно. Канат выдержит, а вот борта, за кои его цеплять… – отвечал сержант, которого, как оказалось, звали Иван, а по фамилии – Кашин.
Я теперь вслух называл его сержантом, без сомнений. . И алебарда у него имелась, как отличительный признак старшинства над солдатами. Да и сами они при мне к Ивану Кашину обращались по званию. Так что не ошибся, сержант он, и мой, по сути, заместитель.
– Я сумневаюсь по бомбардам, – ко мне подошел Лаптев. – Сколь они помогут?
– Крепите лучше! – только и мог я ответить.
Мортиры были поставлены на толстые брусья, чтобы при первом же выстреле не проломить палубу. Да и это было опасным. Такое решение точно в нормальной обстановке никто бы не одобрил. Но сколь нормальной ситуация была для нас? То-то… И решения принимались опасные.
Я не морской офицер, хотя и служил в морской пехоте. Кое-что слышал да знаю. Но насколько мои знания могут пригодиться в этом времени? Вот только пригодятся ли они в этом веке – ещё вопрос.
Но кое-что я знаю и как историк, человек увлекавшийся историей и некоторое время ее преподавая в школе. Вот мортиры, которые бьют по навесной траектории, это тоже огневая мощь. Даже без попаданий ядра заставят французов нервничать и сбавить темп. Нам сейчас хоть плеваться, лишь бы корабли погони поскользнулись.
Григорий Андреевич Спиридов, будущий адмирал, вносил предложений больше всех – и именно дельных. Это он решил попробовать зафиксировать две большие пушки, которые я сопровождал в Данциг, где русские войска держали город в осаде. Дело рискованное, но могло усилить огневую мощь фрегата с кормы.
А на колесных лафетах, зафиксированных канатами, пушку удержать можно. Вот для них и рубили борта – немного, чтобы только ствол ровно выставить. Думали не "собирать" орудие, не ставить на лафет, ведь везли орудия в разобранном виде. Но крутили, думали…
Итак… Я попал во время так называемой «войны за Польское наследство». Что думаю об этом? Пока не определился. Дел хватает. Всем сознанием я теперь не хочу допустить позора нашего флота – сдачи фрегата Митава. Похоже, уже не допущу – вовремя принял бой.
Как закончится сопротивление – неизвестно, но оно будет. И пусть меня на ремни режут, но в этот момент я буду поджигать бочки с порохом, чтобы подорвать корабль.
Русские не сдаются! Это раз. А два – нельзя даже допускать возможности сдачи: отложится в головах, что так можно. Тогда явление станет обыденным.
Нет, не бывать этому!
– Штуцеры есть, ваше благородие, нашёл в арсенале! – радостно сообщил один из моих солдат. – Пять и есть.
– Мало… А есть кто справно стреляет с них? – спросил я, всё больше стараясь говорить в манере тех людей, с кем приходится общаться.
– Справно? Видать, что я более иных… Макар еще… Фрол… Найдём, ваше благородие, кому стрелять, – отвечал сержант Кашин.
Из того, что я знал по военной истории времени, я помнил про штуцеры. Это нарезное оружие. Били они точнее и дальше фузей. Да, я знал про долгое заряжание, но и у нас будет время – попасть в лодку с французами и перезарядиться. Именно так: даже не в человека, а по днищам целиться. Тем более на корабле заряжание должно быть чуть быстрее. Можно же прикладом ударить по палубу, чтобы пуля быстрее ушла в ствол.
Может использовать штуцера и так себе идея. Но пока не мог себе представить, что значит стрелять и не целиться. С фузеей кто стреляет даже голову отворачивают. Так в кино… Думаю в этом как раз фильмы не врут. А в штецера пуля чуть меньшая дура и должна лететь, куда ее посылают.
Как будет происходить абордаж, я уже понял. Вражеские корабли даже не дрейфовали – они спустили якоря. Балтика не глубока, позволяла это сделать.
Так что десант пойдёт на шлюпках. А море волновалось, и то, что мы стояли на дрейфе, тоже было проблемой. Корабль разворачивало. Но и французы получат свое. Море и для нас и для них негостеприимное, волнующееся.
– Вот! Хватит, али ещё нужно? – спрашивал боцман, показывая на место для установки пушки.
– Справно, – подтвердил Спиридов.
– Давай, тащи пушки! – скомандовал я.
Осадные орудия стояли привязанными на палубе. Две пушки были 18-фунтовыми, ещё три мортиры – пятипудовые.
Спасибо товарищам, ну или господам, что много говорят, а я внимательно слушаю. Теперь знаю, где сколько фунтов и сколько пудов в тех орудиях, что, как оказалось, за мной числились. Нужно еще было включить внутренний калькулятор, чтобы представлять что к чему в привычной мне метрической системе мер.
Пушки были в данный момент почти что чемоданом без ручки. Они очень сильно перегружали Митаву. Так что я даже всерьез думал о том, чтобы сбросить орудия, как балласт, если не получится задуманное. Впрочем, если не получится, нужно весь корабль пускать на дно.
– Итак, господа, мы готовы, – сказал я, обращаясь к тем, кто пришел на военный совет.
– Французские команды, не дождавшись спущенных наших флагов, уже усаживаются в лодки, – когда я дал слово Спиридову, он стал докладывать. – До двух рот неприятеля пойдет на приступ. Нас – шесть десятков. Коли же в бой не вступят линейные корабли, мы имеем шанс подбить французов и спешно уходить.
– Я правильно понимаю, что им нужно начать спасение утопающих, и будет не до нас? – спросил я.
– Вы всех нас погубите, – высказал скепсис присоединившийся к военному совету корабельный комиссар.
– А все ли вы готовы умереть, но не сдаться? Покрыть себя славой, а не позором? – строго спросил я. – Тогда нужно готовиться ко всему, даже к тому, чтобы и самим взрывать фрегат.
– А вы мною не командуйте, я выше чином… – тот же комиссар вновь высказался.
– Если пришли, то уж подчинитесь! Нет, то идите и молитесь! – жестко потребовал я. – Меня волнуют пушки, а не ваши титулы и чины.
– Знаете ли… – возмутился комисар, но замолчал.
– Только Богу то ведомо. Еще никто сию задумку не пробовал. Кому сказать… Осадным орудием бить с корабля! – Лаптев покачал головой.
Главная проблема была в том, что на Митаве просто не хватало огневой мощи. Фрегат имел тридцать две пушки против суммарно ста двадцати двух пушек французов – почти один к четырем. И даже мне, человеку, опирающемуся на логику, а не на опыт морского сражения, понятно, что мы не можем давать бой линейным кораблям. Нам нужно уходить.
С другой же стороны, ни у нас, ни у противника, нет пушек на корме или на носе. Вот это и собирались мы исправить, что иметь возможность ударить по неприятелю, когда у противника нечем отвечать, пока из бортовые орудия не станут до нас доставать.
– Хранцузы идут! – закричал впередсмотрящий. – На лодках!
– Начинаем! – сказал я и направился на корму.
Именно тут и были прикреплены две пушки, которые я сопровождал к Данцигу. Мортиры, чтобы их навесная траектория не повредила наши же паруса, смещены к корме.
– Готовы, братцы? – спросил я, подойдя к изготовившимся бойцам.
– Как есть, ваше благородие. Готовы! – отвечал за всех сержант.
Три, пять, восемь шлюпок были спущены на воду французами. Это меньше двух рот солдат. Но ненамного.
– Ставим паруса! – скомандовал все-таки корабельный комиссар, как старший офицер.
Я бы предпочел, чтобы этот приказ все же звучал от Спиридова? Энергичный он малый, недаром стал адмиралом и одним из творцов победы в Чесменском сражении.
Да и приказ был общий, как, наверное "к бою", без конкретики. Ведь нужно указать какие паруса ставить, по какому ветру, и ставить ли, может опускать… Эти команды уже посыпались позже. Корабль оживал и становился, словно муравейником. Кто-то на реи полез, да так споро, что я загляделся, иные тянули канаты… В работе были все, кроме высшего офицерства на фрегате. А мои солдаты готовились первыми встретить врага.
– Стреляем со штуцеров, нужно попасть в днище лодок! – решив никого не ждать, скомандовал я.
Сам я не стал браться за неизвестное мне оружие. Пусть стреляет тот, кто это должен уметь делать. Будет время – дай Бог, я научусь всему. Я что, Бога уже поминаю? Дожился, коммунист! Еще и не такие метаморфозы, чувствую, меня ожидают.
Вражеские шлюпки, несмотря на то, что наш фрегат стал набирать скорость, все равно приближались. Да, их несколько подбивали волны, но гребцы французские работали справно и подходили к фрегату.
– Огонь! Бей их! – выкрикнул я.
– Ба-бах! – прогремела пушка, и…
Орудие на откате вырвало деревянные брусья сорвало крепление. Пушка проехалась по мачте – я видел, как, захватив одного из моих солдат, она проломила правый борт и рухнула в море. Это была первая потеря в людях – от своей же пушки.
– Бля! – выругался я, лишь благодаря реакции увернувшись от сорванного орудия.
– Бах-бах! – чуть замедлившись, выстрелило и второе орудие.
Я уже приготовился, что и оно, оторвется и так же может кого снести на своем пути, но, нет, удержалось, хотя брусья, на которых крепился канат, предательски затрещали.
– Отставить заряжать пушки! – прокричал я.
Второго такого отката крепление не выдержит. Если это будет последний шанс, тогда да, можно и даже нужно бить из пушки, невзирая на последствия.
– Бах-ба-бах! – одновременно раздавались выстрелы из штуцеров и разрядились три мортиры.
Их ядра по навесной траектории отправились в сторону французских линейных кораблей. Но это был выстрел так, больше для острастки. Главное – показать, что у нас есть зубы. Попадание с такого оружия могло быть только что случайным. Но и французам мы показывали, что собираемся драться – и даже на корме у нас имеется, чем встречать врага.
– Попали! Попали! – прокричали на корабле, пристально наблюдавшие за тем, как начался бой.
Нет, ядро, пущенное мортирой пролетело мимо, к сожалению. А картечь, заряженная в оставшуюся пушку, нашла цель. Одна шлюпка была буквально изрешечена. На ней – первые убитые враги.
– Александр Лукич, можете еще ударить? – кричал мне Спиридов.
– Нет! – признался я. – Только штуцерами.
В это время мои бойцы перезаряжали нарезные ружья. Это дело требовало до двух минут, ну или когда они друг другу помогали, полторы минуты. Мягко сказать, оружие спорное. Скорострельностью оно не блистало. Но дальность и точность брали своё. Фузеи? Сейчас – бесполезны. Вот подойдут французы на метров пятьдесят, вот тогда можно и ими стрелять. Но только залпами.
– Бах-ба-бах! – разрядились пять пушек фрегата по правому борту, куда приблизились еще две шлюпки.
Попаданий во врага критических не было. Но десяток раненых или убитых – и ещё важнее: пробоины, имелись. Теперь гребли они не вперёд, а за жизнь. Шлюпки тонули. А фрегат тем временем ловил ветер и уходил севернее.
– По правому борту! – кричали на корабле.
Я посмотрел вправо.
– Бах-ба-бах! – это уже французы стреляли.
С высоты палубы было видно: две шлюпки были слишком близко.
Наши частью пригнулись, пропуская выше голов вражеские пули, а иные матросы попадали на палубу в панике – хорошо хоть, никто не кричал «мамочка». Да… Боевой дух еще тот. Но не буду осуждать. Для большинства это первый бой. Как правило, в своем первом бою новичку нужно только выжить и не мешать остальным. А что делать, если новичков большинство? Я скажу – сжать зубы и сражаться!
– Кашин, остаешься здесь, командуй! – выкрикнул я сержанту. – Первый этот… плутонг, за мной!
Французы уже закинули абордажные кошки и подтягивали шлюпки. В этом месте, справа, ближе к корме, наши пушки уже были разряжены, а ружейными выстрелами враг не позволял начать новое заряжание. Точно, гады, били. Вообще работали лягушатники споро, смело и решительно. Нужно… очень нужно тренировать солдат и матросов, чтобы вот так уметь. Не готовы наши к серьезному бою. Запустили флот после Петра Великого.
А мне терять нечего, кроме чести и достоинства. Я сто лет прожил, но ведь я уже умер, а оказавшись в новом теле, еще не научился ценить новую жизнь. И будет ли такая в�