Месть Медузы Горгоны
Вместо пролога
Париж, 11 февраля 1959.
– Зачем ты вернулся в мою жизнь?
Он засмеялся. Его появление почти застало её врасплох, хоть она иногда и думала, что рано или поздно это могло случиться. Но только не сейчас.
Он ждал её прихода, выжидая в укромном уголке, раскинувшись в кресле. На столе клубился дым недокуренной сигареты, в чашечке остывал недопитый кофе. Его пальцы медленно перебирали зажигалку, он явно волновался хоть и старался спрятаться за маской уверенности, сделать видимость, что ему всё равно, что этот визит был делом случая и только. Но это была неубедительная игра.
Она была холодна. Отрешённый, неподвижный взгляд, слегка поджатые губы. Она посмотрела на него свысока и тут же отошла к окну, встав спиной и скрестив руки на груди. На улице густыми хлопьями убаюкивающе падал снег, размыв границу между небом и землёй.
Он предполагал, что всё могло произойти именно так, и даже не рассчитывал на радость от встречи с её стороны. Бесшумно поднявшись, он сделал несколько шагов и остановился за её спиной, на расстоянии вытянутой руки, чтобы ненароком не дать чувствам выйти из-под контроля. Одно неловкое прикосновение, нежное объятие или попытка поцелуя сведут на нет все его старания. Только слова могли помочь ему достучаться в наглухо закрытую дверь. Выдержав томительную паузу, он наконец заговорил:
– Я был рядом, когда его не было неделями, месяцами, годами. Я помогал тебе всем, чем только мог и даже больше. Разве… для тебя это ничего не значит? – его мягкий голос аккуратно прервал тишину. – Ты бы умерла с голоду, или стирала бы руки в кровь за пару хлебных крошек. Разве ты забыла, как жилось в те времена? Я был рад дарить тебе свою заботу и ничего не просил взамен. Даже любви. Это был твой выбор, твоё желание, твоё решение. Я ни к чему тебя не принуждал. И даже когда он вернулся, я не претендовал на место под солнцем и ушёл в тень. Разве за все эти годы твоя честность и верность хоть раз были скомпрометированы?
В его голосе совсем не чувствовалось укора. Скорее, это была жалоба, сдержанный ропот, которым он пытался вызвать её жалость. Но она была недосягаема и стояла выше слёз и воспоминаний. Его слова не тронули её душу, сказанное лишь задело её самолюбие. В ответ она обернулась, гневно нахмурив брови и повысив тон:
– Ты угрожаешь мне шантажом?
– Нет. – коротко и просто ответил он. – Из любви к тебе я никогда бы этого не сделал. Легче умереть самому, нежели причинить тебе страдания. Всё, чего я прошу, чтобы теперь ты помогла мне.
– Не проси меня об этом. Ты знаешь, я не могу этого сделать. – наотрез ответила она.
Он вздохнул, и снова поджог сигарету, вернувшись в тёмный угол.
– Знаешь, милая, эгоизм – это порок. Как и ложь. Но я прощаю тебе любые пороки.
– Ложь? – недовольно, и как-то испуганно удивилась она. Почему-то именно это слово заставило её пребывать в замешательстве.
– Да, ложь. Ты сказала, «я не могу». Но ты можешь, можешь это сделать! Если не ради меня, то ради себя. Не обманывай себя и вернись к первому пороку.
– Невозможно. – вновь отрезала она.
– Если ты боишься, что после всего я навяжусь на твою голову, то это не так: я уйду, исчезну из твоей жизни если ты так пожелаешь и ты больше никогда обо мне не услышишь.
– Раз так, то я бы хотела, чтобы ты исчез прямо сейчас! – она почти кричала, тяжело дыша от злости и страха.
От её слов в комнате будто стало темно, гнетуще и бездыханно. По крайней мере, для него. Под ногами больше не чувствовалось земли, в груди сжимало, будто кончился кислород. Цепляясь за последнюю соломинку, он поджал пальцы к мокрым холодным ладоням и перешёл на шёпот, чтобы скрыть своё волнение:
– Хорошо, пусть будет по-твоему. Я уже просил тебя до этого, но в качестве последнего одолжения снова прошу: не обманывай себя. Не обманывай себя, что ты единственная, чьё имя он хранит в своём сердце.
И пусть эти слова, преисполненные последней надеждой были сказаны почти равнодушным шёпотом, для неё они оказались оглушающими, словно ей прокричали это в лицо. Она приоткрыла дрожащие губы, но ничего не смогла сказать. Она смотрела в его сторону, но не могла ничего разглядеть из-за внезапно накативших слёз. Спустившись с холодных небес, она оказалась охваченной безумным пламенем на земле.
Глава 1. Шорох воспоминаний (часть первая)
1940 год. Франция в период Вишистского Режима.
Это было одно из самых непростых времён на юге Франции, которое когда-либо помнили старожилы: Париж пал, позволив коллаборационистской машине маршала Петена проехаться по Третьей республике до хруста её костей. Ещё годом ранее молодой, ветренный и дерзкий парижанин по имени Госс Конте отправляется на фронт нисколько из чувств патриотизма и долга, сколько из простого любопытства. Уже с первого дня службы рядовой Конте становится головной болью для командира сапёрной роты Тиссо-Лагарда, устраивая драки-тотализаторы на деньги и пайки, промышляя карточным шулерством, срывом общей дисциплины и обыкновенным воровством – даже у самого Лагарда таким образом канули в Лету запасы сигарет, именная зажигалка и табельный пистолет. Что-то Конте оставлял себе как трофей, а что-то выменивал у вояк из другой роты на горячительное, в основном, на пастис или «Женевьев».
Для Конте, выросшего на улице, вскоре нашёлся дом: гауптвахта. Да, это место стало для него вторым домом, и если бы не острая нехватка солдат, то он бы просидел в холодной сырой камере до окончания войны. Конечно, его не обошла стороной битва при Дюнкерке, и ему даже посчастливилось быть в числе эвакуированных в Плимут, где рядовой Конте всё равно не потерял своих привычек. Тиссо-Лагард прекрасно отдавал себе отчёт, что такого самодура легче убить чем перевоспитать, потому через движение «Сражающейся Франции» бросает его на авось в составе разведгруппы близ демаркационной линии Виши. Операция называлась «Эскарго-8» и уже заранее была обречена на провал, на верхах к ней относились крайне скептически, но решили не сдерживать амбициозного лейтенанта Жан-Поля Вилье, которому требовалось минимум средств и максимум трое добровольцев. Вместе с Вилье были готовы пойти на риск лучший радист Тайной армии де Голля Жиль Эрве и лидер итальянского подпольного движения «К Свободе» Ренцо Бользонаро. Не хватало только третьего, но благодаря стараниям Тиссо-Лагарда, Конте был быстро перемещён на юг…
В разгар лета сорокового
– Это что за красотка на картинке? Твоя цыпочка? – задиристо спросил Конте, рассматривая найденные на столе фотокарточки. На одной как раз улыбалась миловидная девушка: овальное личико, большие, широко распахнутые глазки, наспех сплетённая добротная коса и простецкое фламандское платьице. Несомненно, её природная красота могла бы затмить многих разукрашенных светских дам.
В углу небольшой ранее пустовавшей сторожки сгорбился над радиоприёмником Жиль Эрве. Он был немного старше от Конте, но уж наверняка намного серьёзнее. Несмотря на возраст, в его светло-русых волосах уже пробивалась грубая седина – отпечаток военного времени, как и глубокий шрам над левым глазом и едва уловимая хромота. Искоса глянув через плечо, он холодно ответил:
– Моя сестра Мирей.
Развалившийся на стуле Конте с неистовым удовольствием выкуривал сигарету, выпуская дымовые кольца под потолок лачужки. Нельзя сказать, что он был особо чем-то полезен в этой операции, просто Вилье, как и остальные, слишком поздно осознали, что им посчастливилось заиметь чужую головную боль.
– О, если подкинешь адресок, с меня блок сигарет и хорошее винцо! – продолжал цепляться Конте.
– Она невеста Ренцо. – отрешённо бросил Жиль.
– Чёрт, жаль! Очень жаль… Повезло парняге!
В этот момент появился и сам Ренцо Бользонаро. В Италии его хорошо знают как самоотверженного революционера, во Франции – как борца за свободу и правду, так как ещё до войны Ренцо работал иностранным корреспондентом, публикуя статьи на острые социальные и политические темы. Он был довольно видным молодым человеком: высокий рост, густые тёмные волосы, горящие янтарные глаза. Даже глубокие морщины над переносицей только прибавляли обаяния. Его вид выдавал в нём человека отчаянного, мужественного, с чертовски обострённым чувством справедливости. Отряхнув пот со лба, он бросил тугой моток бечёвки на пол и с порога поставил сослуживцев перед фактом:
– План меняется: нужно уходить до заката!
Жиль тревожно прищурился, сразу отложив наушники, в то время как Конте не шелохнулся с места и принялся смешивать колоды карт.
– Эй, с чего такая спешка? Ну это не дело! Вроде как мы условились выйти ночью, даже передохнуть толком не успели… – пыхтя сигаретой возмутился Конте.
– Ночью уже будет поздно. Они что-то задумали, в Сен-Клер слишком много возни. Наш связной не вышел на контакт в условленное время, но на случай, если он появится, кто-то должен быть там. – в голосе Ренцо чувствовалось напряжение и даже гнев. И причиной этому был даже не раздражающий своим поведением рядовой Конте, а нечто более серьёзное, с чем каждому ещё предстояло столкнуться.
– А лейтенант Вилье? – спросил Жиль.
– Внедряется на завод в Клермоне. Так что вам двоим предстоит действовать самим. Ваша задача покинуть сектор «Ф» и присоединиться к группе подпольщиков в Нарбонне.
– А пропуска?
– Увы, немцы поменяли форму аусвайсов и к тому же их выдают теперь только во Флёри. Так что в ваших же интересах не попадаться на глаза патрулю, Жиль.
Как всегда, Конте подлил масло в огонь своим ехидным смешком и неуместной ремаркой:
– Вот что я тебе скажу, дружище: бред, бред, бред и ещё раз бред! Гиблое это дельце, что играть в русскую рулетку до победного. Мы сколько здесь уже копаемся? Вторую неделю? И что мы успели сделать кроме как промелькаться у всех перед глазами?! Покинуть сектор… Присоединиться… Это тебе не за хлебом сходить, дружище! – съязвил Конте ловко перетасовав колоду.
Ренцо злобно зыркнул в его сторону и сжал кулаки, но просто проигнорировал выпад и по-прежнему продолжил излагать план, неизменно обращаясь только к Жилю, вскоре развернув перед ним карту:
– До Нарбонны 16 км ходу просёлочной дорогой, а если пойдёте через лес – то всего 10. Я бы советовал пойти именно по этому пути. Учтите, караул патрулирует местность каждые полчаса-сорок минут. Особое внимание обратите при подходе к мосту – вот здесь и здесь ключевые точки, недалеко блокпост и почтовая станция, будьте максимально осторожными. Риск минимален, пока они не подтянули силы в эту сторону, поэтому вы должны выйти как можно раньше. Уверен, сориентируетесь на месте, осечки быть не должно.
– До скольки нас будут ждать в Нарбонне?
– До первых сумерек, Жиль. Наш человек по фамилии Маршан будет ждать вас в трамвайном депо на углу Сериз-Деграно. Обязательно передадите ему все картосхемы и списки. Всё понятно?
– Да, Ренцо, не переживай, будет сделано.
– А ты Конте, – сквозь зубы процедил Бользонаро, – прекращай играть в случайного человека и включайся в работу, если не ради общего дела, то ради азарта. Хорошенько подумай, ведь приз более чем заманчив – твоя собственная жизнь. Или закончишь эту партию со штыком между рёбер!
Конте приподнялся и удивлённо поднял брови, но не из-за прожигающего взгляда Ренцо, а скорее из-за туза червей, выпавшего из колоды. Взяв в руки интригующую карту, он задумчиво произнёс:
– Не нервничай, женишок. Нутром чую, эту ставку я выиграю, причём с минимальным отрывом.
Ровно через час
Почти сразу за Бользонаро, убрав все следы со сторожки двинулись в путь Эрве и Конте. Воспользовавшись советом Ренцо, они сразу вышли в сторону лесополосы. Эрве шёл с опаской, и всякий раз оглядывался, когда его подошву цеплял хваткий дикий плющ. Конте со свойственной ему беспечностью словно находился на загородной прогулке и вообще мало куда смотрел. Чтобы максимально избежать встречи с патрулём и ещё больше сэкономить время, Жиль перестроил маршрут через тихую и сырую низину близ дубовой рощи, потому дорога была относительно спокойной: только пыльные узкие тропки, насыщенные ароматы сырой земли и терпких дубовых листьев были их единственными спутниками.
Но, как назло, когда оставалось всего лишь три с половиной километра до намеченной точки, словно ниоткуда послышался отдалённый собачий лай и нарастающий грохот моторов…
Притаившись в заросшей ложбине, им ничего не оставалось как рассчитывать на удачу, что кюбельвагены проедут мимо них, чего конечно же не случилось: несколько машин остановились за метров сто, перекрыв возможные отходные пути.
– Теперь нам ни вперёд, ни назад… Конте! Неужели они вышли на наш след?! – дрожащим голосом шепнул Жиль, пригнувшись к земле.
Конте осторожно прополз к терновнику, и сквозь колючие ветки навострил взгляд вдаль.
– Вышли, Эрве, только не на наш! Они взяли кого-то в плен. О, уже прикладом долбанули и бросили в кузов. Наверное, нужная «рыбка», раз сразу не изрешетили его пулями. Хорошо, что эти без собак…
– Чёрт, Конте, ты следил за интервалом патруля?
– Да следил я, следил! Я что, по-твоему, самоубийца?! Всё делал как надо, сверял время по данным Ренцо, сейчас этих идиотов здесь вообще не должно быть! К тому же, я не уверен, что это обычный патруль…
– Это тайная полиция. Наверняка, их кто-то навёл…
– Может и так, Жиль! Повырывать бы кишки этим шестёркам, чтобы не ладно было языками трещать!
– Чёрт, Конте, что же делать?! А если они пойдут в нашу сторону? Или может вернуться? Пойти просёлочной дорогой? Но тогда мы не успеем в Нарбонну в срок… Хотя, завтра нас бы снова ждали в депо, может всё же лучше вернуться и где-то перекантоваться до утра…
– Ты главный, Жиль – тебе и решать. Всё, чем я могу помочь – стрелять и копать. На большее, прости друг, лошадиных сил в башке не хватит. Так что мне вообще всё равно, идти-не идти, хоть спать ложиться посреди леса, всё одинаково.
Мечущийся между двух огней Эрве никак не мог принять верное решение. Вернуться назад означало не только потерять во времени, но и сбить срок всего дела, поставив операцию под угрозу срыва. И эти три с половиной километра: ничтожно мало, ничтожно близко…
– Так что, куда идём? В город? – прервал размышления Жиля нетерпеливый Конте.
– Нет! Нам осталось совсем немного, должны прорваться! – твёрдо ответил Жиль. – Они не станут так глубоко прочёсывать лес. Сначала увезут пленного, а патруль пошлют по старому маршруту. Мы же немного подождём и продолжим следование.
– Вот это дело! Конечно прорвёмся! До Нарбонны рукой подать, глупо было бы идти кругами. К тому же, где там скитаться ночью, ещё и в комендантский час? К тому же, так охота перекурить, скорей бы уже выйти из этой чёртовой чащи. – довольный Конте потирал ладони в предвкушении окончания суматохи, которая, по сути, ещё была только впереди.
Дальше всё было так, как предрекал Жиль Эрве: немцы разошлись по своим маршрутам, очистив дорогу к Нарбонне. Тайная полиция увезла пленного, а патрульные, так и не приблизившись к перепутью, свернули на другой конец леса. Конте и Эрве продолжили путь, и ничто не предвещало беды. Только вот от предательства стихии страховки не существует: внезапный порывистый ветер сыграл злую шутку, всё же позволив собакам патрульных уловить следы дерзких лазутчиков, пытавшихся затеряться в глубине леса.
Когда Жиль Эрве осознал, что даже несмотря на отрыв их почти взяли в кольцо, он нашёл укромное место в чащобе и спешно начал разводить небольшой огонь. Немного отставший Конте наконец вовлёкся в игру, осознав, что желает удвоить ставку. Оценив направление ветра, у него рождается план как можно спасти дело и провести вечер по-настоящему «с огоньком».
– Что ты делаешь, Жиль?!
– Нужно уничтожить все бумаги, Конте! Даже если и доберёмся до Нарбонны, то все эти данные я знаю наизусть, как и схемы. Но нам не уйти… Не уйти! Нам проще сгореть прямо здесь вместе со всеми сводками!
– Да ты с ума сошёл, дружище?! Ещё как уйти, если разделимся! Ты давай не дури, чеши в свою Нарбонну, а я возьму их на себя. Если пробегу как заяц перед носом у охотничьей своры, то точно отведу их в другую сторону. По любому, дело должно выгореть!
– Конте, что ты городишь?! Ты понимаешь, что это «дело» для тебя станет последним?!
– Ну давай смотреть на ситуацию иначе, друг: джек-пот мне всё равно не сорвать, и даже если я доберусь до Нарбонны, то что я буду там делать? Я ни чертошеньки не понимаю в этих схемах и точно запорю всю операцию. А у тебя хорошая память, золотые мозги и неплохие шансы подняться на ступень выше самого Вилье. Так что давай, не ломайся! Ну, будь здоров!
Дерзкий и нетерпеливый Конте ринулся вперёд не дожидаясь одобрения Жиля. Ошеломлённый Эрве на мгновение оторопел, и едва успел бросить ему вслед:
– Постой, Конте! Чтобы ни случилось, запомни: не проболтайся о Нарбонне!
– Да как иначе, Жиль – могила!
– И Конте… Спасибо!
Благодарный взгляд Жиля Эрве – эти глаза, полные надежды, отпечатались в памяти Конте, который считал, что для него проще и лучше повернуть всё именно так. На самом деле, он просто поступил так, как должен был поступить, и никак иначе.
Конте действительно походил на шустрого зайца: его не останавливали ни свистевшие пули над головой, ни коварные выступы почвы и скользкие корни вековых деревьев. Ему с небывалой лёгкостью удавалось уворачиваться и даже отстреливаться, при том, что он навлёк на себя лавину патрульных. Но также легко смог отделаться от них в уже почерневшем сумеречном лесу, нырнув в овраг и найдя укрытие под каменным выступом. Маленький узелок с махоркой хорошо пришёлся к случаю: втирая порошок в ладони и одежду, Конте надеялся сбить преследование патрульных псов. Сложно оценить, что именно сыграло роль – переменившийся вновь ветер или пресловутая махорка, но патруль потерял след. Всё, что оставалось делать Конте это отдышаться и выжидать.
Наверное, сидеть бездвижно и тихо для него было гораздо сложнее, чем увиливать от вражеских прицелов, но в этом и заключался залог дальнейшего успеха. Когда машины одна за другой проехали мимо, и лес снова погрузился в тишину с редким кукуканьем горлицы, Конте обрёл уверенность, что опасность миновала и тут же выбрался со дна оврага. «Нетерпеливый и неосмотрительный», так о нём сказал Ренцо в первый день их знакомства. Ещё тогда он пытался втемяшить Конте, как следует вести себя, когда тебе садятся «на хвост», как читать направление танков по рытвинам на сырой земле, как ориентироваться по кронам и мхам деревьев, но… Всё будто вылетело из головы, которая и так была пуста.
– Идиоты! – громко рассмеялся Конте, посмотрев вслед удалявшимся машинам. Уже мысленно он представлял, как прогулочным шагом вальяжно доберётся до Нарбонны, утром зайдёт в город, отметится среди своих и наконец расслабится в соседнем бистро…
– Стой! – приказал голос со спины, толкнув дулом винтовки в его спину.
«Да чтоб его, домечтался!», подумал Конте и посмеиваясь, поднял руки над собой.
Патрульный дал знак остальным, что смог выудить в свои сети любопытный улов. Вояки подоспели довольно быстро, окружив новоиспечённого пленного со всех сторон, наставляя штыки и винтовки. Но даже неопытному Конте показалось, что они словно разглядывают его как заразную бактерию под микроскопом. Несколько минут они о чём-то разговаривали между собой на немецком, чем вызвали неприкрытое любопытство уже у самого Конте, который ни на грамм не понимал их языка. «Что они там так долго решают? Чёрт, был бы здесь Жиль, он бы мне перевёл. Кстати, интересно, как он там? Надеюсь, он не оплошал и уже рапортует в Нарбонне», не успев подумать про себя, Конте услышал оглушительную канонаду выстрелов наперебой с воем собак где-то неподалёку. Впервые с начала службы его сердце вздрогнуло, дыхание замерло, и странная дрожь пробежалась по всему телу. «Дьявольщина… это точно был он! Он! И спрашивается, какого я решил сделать доброе дело?! Правильно говорят, добрыми делами вымощена дорога на тот свет… Бедняга Жиль! Но почему тогда они оставили меня в живых?». В живых… Надолго ли? Конте обыскали и обезоружили, связали, и погрузили в открытый кузов, словно чучело убитого медведя. Желая щегольнуть своим «уловом», машина выехала как раз на ту самую просёлочную дорогу. «Эх, ну почему мы не свернули сюда хотя бы часом ранее? Тогда уж наверняка Жилю удалось бы избежать столь досадного финала…».
В Мерси
Скоро довольные немцы привезли своего «карася» в пригород городка Мерси, где в заброшенном с 1901 года особняке мебельщиков братьев Цемеров обустроили весьма уютное гестапо. Это здание было единственным в округе, которое располагалось на значительном перепаде высот и было удачно скрыто за кипарисами и пиниями. Оно состояло из двух корпусов в холодном готическом стиле, без изысков и намёков на жизнь, а все парадные арки и входы венчали маскароны с изображением Медузы Горгоны, ставшей у фашистов символом власти и мести. В первом корпусе, где некогда жили сами Цемеры, был разбит оружейный и пороховой склады, а в самом укромном корпусе, бывшем мебельном цеху расположилась администрация Рейха. За высокими подпорными стенами таились десять гектаров тенистого сада, и лишь немногие знали, какие тайны хранят с виду невинные клочки земли. Под некогда элегантными клумбами и тротуарными дорожками проходили глубокие подземные ходы с тупиковыми или сквозными разветвлениями – подвалами и ныне пустыми погребами. Вместо вина и провианта теперь туда бросают пленных, которым отводилось очень мало времени на дачу показаний, а когда они становились бесполезными, про них просто благополучно забывали в этом бездонном подземелье.
Как неприступная серая крепость, одна из башен была поглощена диким плющом и ветвистыми лианами девичьего винограда, а на самом верху в маленьком узком окошке довольно ярко горел свет керосиновой лампы. Сложно сказать, думал ли Конте о чём-то в тот момент, когда машина заезжала на территорию гестапо. Скорее, в его голове всё ещё звучали выстрелы, поразившие бедолагу Жиля.
Первым делом, пленного выволокли к чёрному ходу – низкому и узкому тоннелю, прорезанному между двух подпорных стен. Чтобы взобраться наверх к башне по мелкой каменной лестнице, даже невысокому Конте приходилось пригибаться и протискиваться вдоль стёсанных каменных плит, то и дело спотыкаясь на щербатых ступенях. Наверху ему толком не дали выпрямиться, потащив прямо к главному уполномоченному, но стража на входе ветировала нарушать покой их генерала. Видимо, последний был занят делом поважнее, потому патрульным ничего не оставалось кроме как воспользоваться временем «антракта». Благополучно забыв о Конте (ведь всё равно никуда не денется), они устроили перекур со стражниками, попутно на что-то жалуясь и что-то обсуждая.
Конте с небывалым интересом сделал несколько шагов вперёд, обойдя здание с другой стороны и рассматривая всё вокруг. Рядом с одной из клумб бурно шумела вода в круглом фонтане, по центру которого стыдливо прикрывалась руками мраморная обнажённая и практически безликая нимфа. «Знать бы куда меня притащили, и главное – зачем? С чего столько чести? Не люблю я такую тягомотину, лучше бы я оказался на месте Жиля и остался в том чёртовом лесу… О, а это что за бабёнка?», подняв голову вверх, Конте встретился взглядом с большим маскароном Медузы Горгоны, этой мифической коварной бестии с неподвижными, вселяющими оторопь глазами. Конте встал на цыпочки, пытаясь отыскать в ней хоть капельку притягательной женственности, которую в итоге не нашёл. Наверное, всему виной были клубившиеся на голове змеи с разинутыми пастями и странное выражение лица самой богини. «Батюшки-матушки, какие-то гады из башки торчат, между глаз то ли звезда, то ли разорванный снаряд. Впервые искренне рад, что не вижу продолжения её «восхитительных» форм, наверное, это было бы то ещё зрелище! И что это за непонятная хреновина у неё во рту, словно крючок какой-то? Наверняка, тоже какой-то гад. Видимо, скульптор срисовал эту «красотку» со своей благоверной и заткнул ей рот, чтобы хоть какая-то из них молчала. Шутки шутками, а всё же? Чёрт, если бы руки были свободны, я бы тут всё облазил. Наверняка, они где-то тут прячут награбленное, разные дорогие вещицы, деньжата, может, даже и золотишко есть…», вновь разыгравшаяся фантазия Конте позволила ему снова потерять бдительность. Докурив, немцы спохватились, что их «карась» сделал ноги, и тотчас начали рыскать по всей территории. К их счастью, далеко идти не пришлось – Конте, словно на выставке в Лувре стоял за углом, не сводя глаз с надменной и холодной богини. Даже когда его поволокли на допрос, укутав отборными немецкими ругательствами, он как завороженный оглядывался на каменную дамочку.
Вот и Конте оказался внутри этой неприступной и чертовски сырой башни. Антураж был более чем на уровне – старые портреты, обрамлённые в добротные позолоченные рамы, потрескивавший камин, вырезанный из цельного малахита, увесистая хрустальная люстра с вычурными фигурками над головой. И конечно – изысканная мебель, не потерявшая ни качества, ни вида за столько лет. Огромной овальный деревянный стол напоминал своей окраской шкуру оцелота, и благодаря лакированному покрытию блестел как новенький в лучах настольной лампы. Кресла были вершиной мастерства – грациозная форма, высокая спинка, мягкая основа цвета благородного бордо, вдобавок ко всему тонкая резьба – подлокотники напоминали крылья с золотыми перьями, а ножки – копыта быка с золотыми подковами. Конте не сразу заметил толстого маленького типа, вдавившегося в кресло у камина и сверлившего его своими маленькими хитрыми глазками. Это и был уполномоченный всего вишистского юга – генерал Отмар Легель. Напротив него на подхвате стоял его помощник – высокий, выцветший тип с кривым носом и нервно подёргивающимся правым глазом. Пока генерал шептался со своим сподручным, Конте в свойственной ему манере думал обо всём так: «Что за цирк уродцев? Наверное, вон тот брюхоногий здесь главарь. А вон та глиста в мундире явно его правая рука. И чего это они на меня так зыркают? Ладно, будь я белым тигром на сафари, но по факту же – обычный драный кот. Несуразица какая-то».
Генерал Легель закончив шушукаться, подпёр указательным пальцем свой нос, с хитрецой ухмыляясь, и конечно предвкушая, как его верный пёс Апцель будет проводить допрос.
Сделав несколько широких шагов, дёрганный Апцель подошёл вплотную к пленному, как-то болезненно прищурив глаза. Вероятно, он здоровски хромал на зрение и только встав лицом к лицу мог проявить своё превосходство, повышая тон:
– Кто ты такой? Кто тебя подослал? На кого ты работаешь? Отвечай: что ты делал в Мерси?! Ты шпион Сопротивления?! Говори!!!
Вопросы повторялись и повторялись, Апцель то на ломаном французском, то на жутко коробящем английском пытался добиться от Конте сведений, но каждый раз получал один и тот же ответ – молчание. Вцепившись пленному в горло, он тряс его как жадное грушевое дерево, не спешившее делиться манящими плодами. И в тоже время, Апцель досконально контролировал себя, чтобы не пересечь черту: пленный был нужен им не только живым, но и в сносной физической форме. Так что скорее сам Конте брал измором немцев, чем они его. В очередной раз взбешённый помощник уполномоченного не выдержал, и наотмашь ударил по лицу упрямого узника. Пока Конте валялся на полу, у него была отличная возможность рассмотреть диковинные ножки не только кресел, но и стола. По забавному стечению обстоятельств, шарообразная опора была вырезана в форме лица всё той же Медузы Горгоны.
– Повторяю в последний раз: Говори! Не станешь говорить? Ах так! Тогда я изрешечу тебя пулями и брошу на самое дно подземелья! Ты будешь умирать долго, молить о смерти, тебя ещё живого будут есть черви! Вот тогда уже поздно будет говорить! – щёлкнув предохранителем пистолета, Апцель направил его в сторону Конте.
– Да чтоб ты сдох, чего ты ко мне привязался?! Мой номер 2284 сектора Ф. Имя: Госс Конте, француз. Больше я ничего говорить не стану! – С неким апломбом выдал Конте, гордо умолкнув.
Апцель снова прищурился и попытался повторить имя:
– О. С. Скомпте?!
– Идиот, прочисти свои уши гранатой! КОНТЕ! – заорал в гневе узник.
– Конте? Italienisch? – с неким прищуром, тихо и ехидно проговорил Легель.
– Он утверждает, что француз, мой генерал! – выпрямившись по струнке ответил за Конте Апцель.
Загрудинный, словно металлический смех генерала Легеля звучал как насмешка из-за угла. Несмотря на то, что Конте сказал ему правду, у Легеля было своё мнение на этот счёт. Он изогнул домиком свои короткие опухшие пальцы, и что-то буркнув самому себе под нос самодовольно закивал. Только после уже дал команду своему псу:
– Das ist gut, Апцель! Эт-та адин из тех развед-чиков. Пад-ними его, я хочу сам его дапраси-ть.
Апцель рывком поднял связанного Конте на ноги и отошёл в дальний угол, подперев абажур. Медлительный генерал ехидно смеялся, копаясь в столе, то и дело отвлекаясь на почёсывание своего лба. Наконец, он с пыхтением поднялся с кресла, слегка отшатнувшись, и как старая черепаха выполз из-за стола. В его руках оказалась «кошка» – длинная плеть с дюжиной хвостов, обвешанных крючками и тяжёлыми наконечниками, напоминавшими медные болты.
– Знач-чит, Конте. Госс Конте. А мож-жет, Бользонаро?! – почти завизжал Легель.
Тогда Конте осенило: «Так вот оно что! Истинные кретины, они приняли меня за Ренцо! И как им такое могло взбрести в голову? Я же совершенно на него не похож!».
Легель едва дотягивал ростом до плеча Конте, но размахивая «кошкой» перед его носом, смотрел на него словно свысока и был уверен, что смог устрашить дерзкого «итальянца».
– Ты знаешь, was is dast? Тебе не будет gut, если ты не начнёшь гаворить! – резко взмахнув плетью, генерал угрожающе устремил орлиный взгляд в лицо пленного, взывая его к ответу.
Только Конте ни за какие коврижки не был намерен развязывать язык, и уж тем более трястись перед жирной образиной в погонах. Сморщив нос, он не смог удержаться, чтобы не дерзнуть и на этот раз, выпалив всё, что он думает:
– Да мне уже давно не gut, с тех пор как ты подошёл ближе, я думал, водопровод прорвало, а это от тебя разит! У вас там в Германии что, все дантисты перевелись? Что у тебя с зубами? Ну, я в принципе, могу попробовать помочь, и готов приступить к процедуре прямо сейчас, если мне освободят руки. Новую челюсть я тебе, конечно, не вставлю, а вот старую с лёгкостью выбью, причём довольно слабой правой!
В кабинете нависла тишина, причём такая, словно кто-то остановил время, поставил картинку на паузу, выключил звук и всё в таком русле. И без того по природе бледный Апцель просто слился с общим фоном – его лицо растеклось, растворилось, просто исчезло в воздухе. А вот генерал Легель замертво стоял, как вкопанный фонарный столб. Только глянув на Апцеля, почти упавшего за абажуром, он осознал, что ему далеко не послышалось, он правильно перевёл ремарку и уловил её суть. Вот тогда-то генералу Легелю ударила в голову вскипевшая от злости кровь: бившись в истерике он пытался отлупить хохочущего Конте кошкой, но скорее последний изогнулся бы от смеха на почве жалких потуг немца, нежели от побоев.
– Убрать его вон! Вон! Вон с маих глаз! Вон!
Как и следовало ожидать, Конте бросили в карцер одного из тайных подземных подвалов замка. Перед тем, как зашвырнуть наглеца в камеру, Апцель дал ему отрезвляющий подзатыльник – между его пальцев был зажат тонкий гвоздь. Насмеявшись до слёз, и в последствии обматерившись после жёсткого приземления, Конте не сразу заметил, что был в камере не один. Тусклый подмигивавший огонёк свечи давил на глаза ещё хлеще, чем кромешная темнота. Уловив еле слышимые стоны, Конте обнаружил, что на соседней койке кто-то лежит.
– Эй, кто ты? – осторожно склонившись над бедолагой спросил Конте.
Но незнакомец не отвечал. Он лежал, поджав ноги и закрыв глаза. Его подтряхивала лихорадка, может даже было сломано пару рёбер или что посерьёзнее. По его виду было понятно, что над ним хорошо поработали.
– Рем… Ре…– глухо прошептал избитый пленник.
– Реми? – громко переспросил Конте.
Человек приоткрыл глаза и медленно кивнул.
– А дальше?
– Л…Лор…ан…
– Реми Лоран значит. Значит как и я, француз. А я Госс Конте, Париж, любой закуток от Пляс Пигаль и выше – моя территория. Представь, эти тупицы приняли меня за итальянца! Ха, идиоты! Мне повезло, меня не отделали так, как тебя. Но это всё из-за того, что они спутали меня с Бользонаро. Знаешь такого? Ну, Ренцо Бользонаро, итальянец, ну тот, который вожак революционеров? Слушай, а ты совсем плох, дружище! Ты давай, не отключайся, а то невесть сколько тут сидеть придётся и мне даже не с кем будет словцом переброситься.
Реми Лоран периодически терял сознание, но на постоянное тарахтение Конте открывал глаза и даже иногда что-то отвечал. На последнюю его ремарку, он тихо, но твёрдо ответил:
– Нам осталось недолго.
– Да ладно, если ещё живы, значит есть надежда! Ты, кстати, из какого полка?
Внезапно вошёл Апцель в сопровождении подмоги, прервав разговор Конте и Лорана. Конте был уверен, что до гестаповцев наконец дошло, какую ошибку они совершили, и даже сам направился на выход, но его с силой оттолкнули назад.
– Aufstehen, schwein! – прорычал Апцель, махнув рукой в сторону Лорана.
Конте был ошеломлён и с удивлением для себя подметил, что парень держался молодцом: такой выдержке можно было лишь позавидовать. Лоран как ни в чём не бывало встал без посторонней помощи, и выпрямив спину насколько это было возможно, пошёл вперёд. Его не сбил с ног даже заточенный подзатыльник Апцеля.
«Они открыли на Ренцо настоящую охоту. Эх, если бы я только мог выбраться отсюда и предупредить его, чтобы он не попался в их лапы! Ведь пока они считают, что я это он, как раз таки именно я в безопасности, другие им не нужны. Сейчас они выжидают, чтобы день за днём прессовать меня как того парня, чтобы вытащить сводки о членах Сопротивления на юге. В чём-то, мне конечно, повезло: даже в бреду я не скажу им правду, потому что попросту мне ничего неизвестно. Сколько бы лейтенант Вилье или Ренцо не говорили о предстоящей операции, я скорее делал вид, что понимаю, а по факту – в одно ухо влетело в другое вылетело… А что, если их убили, как и Жиля? А разве это уже имеет значение, ведь если так, то недолго и мне присоединиться к их компании. А если всё-таки живы? Или нуждаются в помощи? Чёрт, так и хочется махнуть хвостом перед этими выцветшими рожами! Но как отсюда выбраться? Стены из камня, пол из камня, потолок – сплошной кусок скалы, чёртов каменный ящик! И вдобавок, напарник-доходяга. Нет, даже в такой ситуации можно найти выход. Чёрт, как же я ненавижу, когда ничего не можешь сделать, особенно, когда очень нужно что-то предпринять!», размышляя наедине, перед глазами Конте почему-то всё время была та деревенская девушка во фламандском платьице, сестра Жиля – Мирей. Пока её лучезарная улыбка не сходила с его мыслей, он не мог думать о смерти и всё время возвращался к построению плана бегства.
Глава 2. Шорох воспоминаний (часть вторая)
Прошло, наверное, не менее четырёх часов, прежде чем Реми снова оказался в камере. Увы, его стойкость на этот раз была сломлена – парнягу закинули, как старую обглоданную молью ветошь, с грохотом заперев дверь карцера. Конте сразу бросился к Лорану на землю, пытаясь привести в чувство и перетащить его на койку. Прийдя в себя, Реми лишь поднялся с помощью Конте на ватные ноги, и покачиваясь из стороны в сторону, сам добрался до железной кровати, упав практически замертво. Он еле дышал, но всё равно не принимал помощи. Конте думал, что бедняга скоро повидается с праотцами, и уже сам понемногу начинал терять силы – если не физические, то моральные, что в стократ хуже и опаснее. Он подошёл к Лорану, и аккуратно присел рядом, приложив руку к его шее. Реми дышал, но был очень ослабленным.
«Помолиться над ним что ли? Да знать бы ещё, как это делать. Всё же, если он откинется, то мне придётся ошиваться тут одному. А так хоть какая-то душонка, да и вдвоём будет легче придумать какой-нибудь план», пока Конте размышлял, Лоран как-то странно притих, чем вызвал тревогу у Конте, и тот принялся тормошить его во все стороны:
– Слушай, Лоран! Лоран! Ты слышишь меня?!
– Да, Конте, я слышу тебя… – обессиленно и крайне тихо ответил Лоран.
– Эй, я думал, ты уже того… Так вот, мне срочно нужно спросить: ты кого-то из святых знаешь? Кому следует молиться, когда попадают в подобную задницу? Или значения не имеет? Знаешь, я рос в обители, пока не смотался оттуда ещё юнцом, обитель носила имя Святой Магдалины, но кто она такая я вообще не в курсе. Магдалина вроде как женское имя, типа Магды или Мадлен, но даже если она и женщина, то первее всего – святая. Так?
От чуши, сказанной Конте, Лоран открыл глаза, захрипев:
– Господи, что ты мелешь, Конте?!
– Точно! – обрадовался Конте. – Есть же Господь! Попробую напрямую, а если он занят, то думаю в любом случае перенаправит кому следует и кто на линии.
Лоран почти засмеялся от простодушия своего нового друга, но резкая боль заставила его снова сцепить зубы.
В патовой ситуации, как известно, все средства хороши. Конте долго не думал, что ему выбрать – биться головой о каменную стену или провести часы в мольбах бесплотным духам и невидимым силам. Последнее было менее травматично и очень увлекательно, словно игра в шарады: до этого никогда осознанно не молившийся Конте битый час на пролёт что-то бормотал себе под нос, часто мыча в попытке подобрать нужные слова. Наверное, неловкая мольба Конте вызвала бы смех даже у самого Всевышнего, если бы не была такой искренней.
Время в подземелье не имеет счёта: неизвестно, когда солнце встаёт, а когда ложится, часы переходят не в дни и даже не в недели, а в тягостную вечность. Спустя несколько часов молений, Конте отключился стоя прямо на коленях на каменном полу. Обросшая восковыми потёками свеча превратилась в чёрный огарок, погрузив каменную ловушку в непроглядную темень. На поверхности в то время уже царствовала глубокая ночь, спустив свою сырую прохладу на землю, окутав туманной дымкой Мерси. Как только лучи полнолуния озарили её – жаждущую света, но заключённую в вечной темноте своего проклятия Медузу Горгону, произошло неожиданное…
За тяжёлой железной дверью карцера послышалась возня: кто-то долго не мог подобрать ключи, часто роняя связку на пол. Это разбудило заснувшего Конте и дремавшего в бреду Лорана. Последний тяжело вздохнул, прошептав:
– Они пришли за нами, Конте. Вот и всё. Я говорил, осталось недолго…
Конте подскочил с земли, и ловил каждый шорох за дверью. Чем больше некто копался и ошибался с выбором ключей, тем больше Конте выходил из себя:
– Да что там они копаются! И ещё хотят победить войну! Да они дверь-то открыть нормально не могут!
Наконец, верный экземпляр был найден. После нескольких оборотов ключа дверь камеры как-то непривычно медленно и аккуратно распахнулась, и на пороге, озарённый пляшущими языками свечного пламени появился ранее незнакомый тип. В одной руке он держал небольшой, но увесистый канделябр, а в другой – почти такую же увесистую связку ключей, которую сразу убрал в карман своего плаща. Он сразу приложил к губам указательный палец, намекая на поддержание тишины, и мягко улыбнувшись, положил канделябр на пол, подперев им тяжёлую дверь. Исчезнув на миг, он вновь появился, и словно фокусник с кроликом в шляпе, начал стаскивать в карцер еду и питьё. Так перед Конте и Лораном оказался большой оплетённый лозой бутыль с чем-то жидким, хорошая палка вяленой колбасы, три не самых захудалых яблочка, половина чёрного хлеба и наполовину полная жестяная банка со сгущенным молоком. Кроме того, незнакомец принёс пару тёмных стеклянных тюбиков – очевидно, с лекарствами для Лорана.
Конте разинул рот до пола. Он чувствовал аромат вяленого мяса, слышал треск лозы и стеклянных тюбиков, но никак не мог поверить во всё происходящее.
– Реми, это вижу только я или ты тоже это видишь?
– Я вижу… Но не верю, Конте!
– Уже хорошо, Лоран: не может у двоих вот так сразу помутиться ум! Эй, ты кто такой, черт побери?!
Незнакомец шагнул вперёд, подняв канделябр, и оказавшись в камере, тихонько прикрыл дверь, после чего уже представился:
– Моё имя Гюнтер. Вот лекарства, и нужно много пить, вода. Вам бы поесть. Сегодня есть, завтра спать, на другое завтра – уйти. Только т-с-с-с! Хорошо? Тишина, большая тишина! Freitag, я вернусь. Тогда на выход. Свобода! Иначе в Sonntag – смерть. Пять минут, есть, пить! Сейчас всё, я ждать.
– Эй, а сигарет у тебя случаем нет? – вдогонку шепнул Конте тайному добродетелю, но тот уже закрыл за собой дверь, ожидая, когда сможет забрать пустую тару.
Конте и Лоран не стали терять зря время и накинулись на этот «фуршет», как голодные голуби на свалке.
– Что там, вино? – спросил Конте у отхлебнувшего с бутля Лорана.
– Вода, обычная чистая холодная вода, Конте! Воистину, это лучше, чем вино!
Когда трапеза была закончена, Гюнтер с педантичной точностью, ровно через пять минут появился на пороге. Забрав тару, он вытащил из канделябра одну свечу поместив её вместо огарка – в камере снова появился свет. Перед уходом, Гюнтер обернулся, воодушевлённо сказав:
– Свобода, прийти Freitag!
После чего захлопнул дверь и запер её на ключ. Именно в этот короткий момент Конте успел получше разглядеть добродетеля. Гюнтер был типичным арийцем под брендом СС: худощавый, светлый, в маленьких очках и длинном плаще с потёртостями, кожаными высокими сапогами-крагами. Выглядел доброжелательно, постоянно улыбался и не имел при себе «кошки». После исчезновения Гюнтера, Конте и Лоран разговорились.
– Слушай, Лоран, что это было? Кто такой этот фрем, фру…
– Фрейтаг, значит пятница. Он вернётся в пятницу, Конте.
– Не понимаю я что-то. За чьих он играет?
– Не знаю, Конте. Это меня и настораживает.
– Ну, если после этого банкета мы не сыграем в ящик, значит узнаем, что будет дальше. Логично?
Таблетки Гюнтера помогли унять лихорадку и притупить боль, и Лоран смог рассмеяться.
– Да я смотрю ты весельчак, Госс Конте! Откуда ты взялся?
– Сам не знаю. Но люблю бывать в новых местах. Вообще, я из Парижа. Ты вот кто на гражданке?
– Вообще токарь первого разряда. Но работал и на сталелитейном – в Фужере, на токарном в Анси, на железной дороге в Перпиньяне. Да много где работал. Работал, где была работа, Конте.
– Ого! Да ты трудяга, Лоран.
– А ты кто, Конте?
– Кто я? Это зависит от того, в каком я положении. Когда мне нечего есть, то я выхожу на ринг и временно становлюсь боксером. Когда мне нужна пара ботинок или пальто, я угоняю машину богача, лучше какого-нибудь приезжего, например, американца. Ну а если у меня нет денег даже на дешёвый клоповник, то я вскрываю банковский сейф.
– Ты ВОР? – почти закричал Лоран, подскочив чуть ли не до каменного потолка.
– А что ты удивляешься? На это тоже нужно иметь талант! Меня знаешь как называют? «Кулак»! Крутые парни из площади Тертр сказали, что я далеко пойду! И если бы не эта чёртова война, уже бы сделал пару сотен шофёром на одном классном дельце.
– Каком ещё дельце, Конте?!
– Реми, ты хорошо знаешь Париж?
– Сносно, я из Лиона.
– Ты знаешь бистро «Шеваль Бланш»?
– Нет…
– А Фалардо «Грека» знаешь? Бена «Юпитера»? «Мясника»? А спеца по сейфам «Очкарика»?
– Нет…
– Тогда и говорить не о чем.
Лоран пребывал в некотором ступоре после разговора с Конте, и ещё долго не мог заснуть, в то время как сам Конте уже храпел на боку.
Сутки в камеру никто не заходил. Немцы были уверены, что обессилевшие пленники на следующее утро, утро пятницы будут готовы, и запросто расколются на последнем допросе перед казнью. По факту же, за эти «пустые» сутки подлатанные сытые пленники отсыпались перед побегом.
Ранним утром пятницы дверь каменной темницы снова распахнулась, но вопреки ожиданиям Конте и Лорана это был не Гюнтер. Сподручники Легеля забрали Реми на последний допрос, а сам Апцель перед уходом съязвил Конте, что он – следующий, намекнув что в камеру они больше не вернутся.
«Неужели, этот Гюнтер подвёл нас? Но зачем тогда устраивать всю эту блажь? Не нравится мне ухмылка этого Апцеля, но даже не зная немецкого, меня терзает мысль что день нашей казни перенесли с субботы на пятницу. Реми потащили на допрос, и при любом раскладе после – его расстреляют…», по новой крутившиеся одни и те же мысли только нагнетали волнение, а больше – жалость от упущенной возможности утереть нос врагам и выбраться на свободу.
Тяжёлая дверь карцера медленно и тихо приоткрылась – даже Конте не услышал, как некто открыл ключом запертый замок, пока звук подмёток кожаных сапог не привлёк его внимание. Обернувшись, он увидел немецкого офицера с оружием в руке:
– Идём, быстрей! Что рот раззявил?! Тебе что, совсем мозги отбили, ты меня не узнаёшь?! Ну же, вставай!
Конте прищурился, направив догоравшую свечу в лицо немца, и рассмотрев его, опешил:
– Ренцо! Я думал, ты, как и Жиль, погиб! Чёрт, ты жив! Жив! Но что за маскарад?! И как ты сюда попал?! Кто провёл тебя сюда?!
– Обо всём позже, Конте, мешкать нельзя, если хотим уйти!
– Погоди, погоди! Я не могу пойти без того парня, Лорана! Его только что поволокли на допрос, они убьют его, я обязан его спасти!
– Твоему другу уже ничем не помочь, как Жилю и Вилье.
– Разве Вилье погиб?
– Связь с ним оборвана, в депо нагрянули немцы, они устроили там настоящую мясорубку. Многие пали и я не исключаю, что среди них был и Вилье. Боюсь, нам придётся отступать. Единственный канал – через Марсель, дальше на Корсику, там осталось небольшое сосредоточение наших людей, они ждут подмогу с Англии. Послушай, Конте, у тебя есть шанс спасти свою жизнь – не выбрасывай его на ветер!
– Прости, но это слишком легко для меня, Ренцо.
Ренцо недоумённо посмотрел на Конте:
– Не понимаю, ты остаёшься?
– Остаюсь. Дай мне наводку как выбраться отсюда, я буду действовать на свой страх и риск, и если смогу спасти Лорана и выжить самому, то так и быть, примкнём к твоим людям на Корсике.
– Хорошо, смотри как знаешь! А теперь слушай меня внимательно: я проведу тебя к коридору, ведущему в соседнее здание – бывший мебельный цех.
– Это где сидит тот пузан Легель? О, я имел удовольствие там побывать!
– Да, верно, но ты был в башне, а теперь должен попасть под неё. Держи, в этом свёртке пистолет, ключи от двери подвала, фонарик и небольшой гвоздодёр – замок старый, может не поддастся, а тебе нельзя там долго возиться. Запомни, пленных расстреливают у стены за мебельным цехом, но смотри, будь осторожен – окна администрации выходят прямо на ту сторону, и часто сам Легель наблюдает за казнью прямо с балкона. У тебя будет один единственный шанс спасти парня – когда его поведут по коридору наверх. Твоя задача притаиться и деактивировать стражу, уйти сможете тем же маршрутом, то есть, вернуться под пороховой склад, где ты сейчас, но держаться левой руки, левой! Иначе снова окажешься у дверей карцера. Конте, не перепутай! Это – последний шанс!
Ничего не уразумевший Конте проследовал за Бользонаро, оказавшись перед каменными ступенями, ведущими прямо в … обычную стену. Ренцо ловко отыскал неприметный выступ, и прижав его ладонью, резко отошёл в сторону, заодно одёрнув несведущего Конте. Сразу после этого последовал шум изрядно заржавелого часового механизма, и стена совершила поворот, остановившись торцом: ход был открыт. Ошеломлённый Конте застыл на месте в растерянности, забыв обо всех наставлениях Ренцо…
– Погоди, Ренцо, но как я…
– Больше нет времени, Конте! Сейчас вернётся стража, я должен быть на своём месте. Удачи, мой друг! Беги, беги!
Бользонаро от души толкнул Конте в пропасть, поспешив вернуть стену в исходное положение. Конте, пролетевший пару ступеней, приземлился на дно тоннеля в беспросветную темноту, напрочь забыв, что у него где-то при себе был фонарик: «Где этот чёртов фонарик?! Война закончится к тому времени, как я проползу эту нору в его поисках! Эх, жаль при мне нет трофейной зажигалки Лагарда, вот та светила, как факел». Наконец отыскав еле живой фонарик, Конте обнаружил себя перед разветвлением четырёх коридоров. «И куда я должен идти? Ренцо сказал: держись левой стороны. А где это лево? Тем более, что я не знаю, где стоял изначально, ползая в поисках своих пожитков. Что китайцу объяснять на латыни, не мог он проще сказать, иди туда, сверни сюда! Зла не хватает на этого умника! Ладно, остаётся старое доброе проверенное средство. Как там было в той считалке? Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана, буду резать, буду бить – вот сюда мне проходить». Подобным неординарным способом Конте сделал выбор коридора и отправился спасать нового знакомого, надеясь, что ему ещё было кого спасать…
Блуждая по тёмным каменным коридорам в мертвецком холоде и давящей тишине, Конте упёрся в ту самую дверь, о которой говорил Бользонаро. Это была не просто дверь, а металлическая калитка с острыми пиками, зачем-то заграждавшая дальнейший путь. Ручка этой калитки была в виде кованой фигуры уже знакомой ранее дамы – Медузы Горгоны, рядом с которой висел старый, накрепко закрытый замок. Ключ, который был у Конте словно не подходил к этому замку, коронка даже на треть не заходила в скважину. Вспомнив о предостережении Ренцо, Конте не придал этому значения и пустил вход гвоздодёр. Энергичные старания дали свои плоды – старинный замок с грохотом повалился на землю. «Странно, он говорил – иди влево, влево. А здесь одна единственная лестница и та ведёт вправо. Может, Ренцо напутал чего? Что ж, есть только один способ это проверить – подняться наверх. Но тогда где тот коридор, откуда выводят пленных на расстрел?», долго не думая, Конте поднялся по лестнице, снова упёрся в уже более массивную дверь и снова выкрутился благодаря гвоздодёру. Этим ходом явно очень давно не пользовались – дверь словно приросла к стенам, в нос наотмашь бил неприятный гнилой запах, а по рукам щекотали то ли пауки, то ли жуки, роившиеся в этих подвалах. Дверь поддалась и на этот раз. Солнечный свет резко дал по глазам, заставив Конте закрыть лицо ладонью. Бросив пару крепких словечек, первым делом он избавился от паутины, обмотавшей лицо, и только тогда смог нормально открыть глаза.
«Да что за напасть, это же надо было влипнуть так во второй раз!», с иронией подумал про себя Конте, обнаружив занятную вещь: он оказался прямо за спиной немецких стражников, которые шумно беседовали во время перекура. Вскоре один из них удалился, оставив напарника одного на стрёме, тем самым позволив Конте воспользоваться ситуацией. Немец, присвистывая подошёл к фонтану, и принялся начищать сапоги в его бурной воде. Подкравшись сзади, Конте оглушил рукояткой пистолета немца, и оттащил его за дверь подвала, спешно убравшись с опасной территории. Оглядываясь по сторонам, он никак не мог понять, где оказался, пока вновь не встретился с ней взглядом – с той самой Медузой Горгоной, которая венчала подземный ход. «Так вот значит где я оказался! Опять у жирдяя в гостях. Я прополз под стенами башни, но не нашёл чёртового коридора! И время идёт против меня – Лорана могут расстрелять с минуты на минуту. Что же делать? Раз руки свободны, значит нужно пустить их в ход. Может, и здесь есть какие-то тайные двери?». Конте принялся стучать и надавливать на стены и даже бордюры, пока не вспомнил о странной детали лица каменной дамы. «Да, скульптор был тем ещё выдумщиком. Возможно, именно это и есть рычаг…», едва Конте дотронулся до языка Горгоны, который оказался пусковым механизмом в виде обычного крючка, как тут же потерял опору под ногами, провалившись в глубокий тоннель. «Вот что значит дёрнуть за язык! Как ещё только ногу не сломал, чёртова баба! Боже, да это не особняк, а парк аттракционов, что ни шаг то пропасть! Остаётся верить, что это не ловушка времён Средневековья, а самый обычный подземный ход», с фонариком в зубах и на четвереньках Конте начал следовать длинным и узким подземным коридором, который разительно отличался от предыдущих ходов: это был тоннель из довольно сырого суглинка на обычных деревянных опорах в виде местечковых деревяшек. Всё говорило о том, что кто-то прокладывал этот путь на скорую руку и уж явно не в 1901 году. Больше всего Конте выводила из себя не теснота и призрачность пути, а живность, искавшая влагу в толще почвы – шустрые многоножки и скорпионы, с которыми даже зрительный контакт приводил к отвращению. Помимо земляных гадов, путь заграждали разросшиеся вглубь коренья деревьев и кустарников, но универсальный гвоздодёр помогал справляться и с этим препятствием.
Фонарик попросту сдох, не оставив даже самого тусклого отблеска, потому Конте смог лучше понять жизнь кротов, и просто продолжал двигаться вперёд с надеждой что коридор сам приведёт к выходу. Но довольно скоро уперевшись головой в обмякшую от влаги почву, он понял: это тупик. Пути дальше нет. Выдохнув от усталости, Конте даже был готов смириться с тем, что ему придётся остаться там погребённому заживо. Эта вынужденная остановка помогла если не глазу, то уху уловить какие-то отголоски и перебивающийся топот. Конте прислушался: «Странно, чьи-то голоса… Значит, кто-то есть надо мной. Но как выбраться наверх? Так, нужно изловчиться, чтобы перелечь на спину, может, он прямо надо мной». Его исцарапанные острыми камнями ладони нащупали нечто походившее на деревянную доску. «Да, так и есть, в потолке люк. Видимо, кто-то продумывал пути отходного маршрута. Посмотрим, куда он выводит. Так, осторожно…». Люк оказался простой деревянной решёткой, хорошо замаскированной под слоем земли и опавших листьев. Медленно прогнув решётку внутрь и окунувшись в грязное месиво, Конте в который раз был рад увидеть свет. Несмотря на то, что голоса стали громче, ему всё равно не удалось прислушаться и понять суть разговора. Осторожно вытянув шею, подобно жирафу, взгляд Конте неожиданно упёрся в чьи-то ноги. Этим «счастливцем» оказался очередной пленный, с повязанным на лице белым платком и связанными за спиной руками. Когда Конте понял, что происходит, в этот момент некто монотонно начал отсчёт: «Eins, zwei, drei, vier, fu…». Конте не растерялся, и практически на последней секунде смог стянуть приговорённого прямо за ноги в свою кротовую нору. К счастью для двоих, этим приговорённым оказался Лоран, который чудом смог спастись от смерти: одна из пуль лишь слегка поцарапала его плечо.
Вцепившись Лорану за шиворот, Конте тащил его к отправной точке и попутно сбивал все опоры, чтобы за ними не смогли увязаться следом. Словно дождевой червь, он подгребал под себя суглинок и с рекордной скоростью смог достичь начала хода.
– Быстрее, Лоран, давай же! Они не знают, куда выводит этот ход, но мы прямо у них под носом, под башней Легеля! У нас есть шанс удрать!
– Конте! Как мы взберёмся наверх?
Лоран поднял голову наверх, к свет