Червоточина

1

Несмотря на испорченный вечер, следующее утро началось как обычно. Нича проснулся с первого такта «будильной» мелодии, сразу поднялся, прошлепал на кухню, включил чайник. Затем умылся, побрился… и так далее – все, что он делал «на автомате» каждое буднее утро.

Перед самым выходом, уже в кроссовках, джинсах и джинсовой же курточке, Нича заглянул в зеркало, провел растопыренной ладонью по непослушным темно-русым вихрам и, прищурившись, выдал: «Ничо так».

Собственно, за это «ничо так» его и прозвали Ничей. Еще в школе, когда приставучий словесный сорняк неожиданно, но прочно прописался в его лексиконе. Столь же прочно приклеилось к нему новое прозвище. Более того, оно практически заменило ему настоящее имя; даже родители стали звать его Ничей. А он и не возражал. Нича так Нича. Вполне даже ничо так…

* * *

«Шестерка» прибыла вовремя, Нича как раз подходил к остановке. Новый маршрут был для него очень удобен – и остановка возле дома, и автобус не делал крюк через полгорода, а следовал прямо на Фабрику. Плохо лишь, что маршрутки ходили по нему крайне нерегулярно – можно и полчаса было без толку прождать, а потом бежать на остановку «копейки», нервничать и в результате опаздывать на работу. Поэтому Нича взял за правило никогда не ждать «шестерку»; если ее нет – сразу идти на «единичку».

На сей раз удача оказалась на Ничиной стороне, и он, согнувшись, поднялся в салон и сел на переднее сиденье, спиной к водителю. Ездить спиной вперед он не любил – казалось, что каждый из пассажиров его оценивающе разглядывает, – но больше свободных мест не было. Впрочем, теперь и он мог рассмотреть своих попутчиков, большую часть которых он сразу признал. Но заметил и несколько новеньких: светловолосого парня в зеленой ветровке напротив; неопределенного возраста угрюмую тетку, сидевшую возле двери; грузного мужчину лет сорока пяти с глубокими залысинами, который дремал на втором слева сиденье, прислонив голову к окну, и молодую женщину с пышной, рыжего цвета прической, устроившуюся в крайнем ряду. Женщина показалась Ниче похожей на куклу – то ли из-за цвета волос; то ли из-за белизны «фарфоровой» кожи; возможно, из-за чересчур, на его взгляд, правильных черт лица; а еще из-за того, наверное, что глаза ее тоже были закрыты.

Нича не любил ездить на этом сиденье еще и потому, что не видел дорогу впереди. Чисто психологически ему становилось от этого неуютно. Зато белобрысый парень, расположившийся возле окна напротив Ничи, как раз что-то впереди и увидел. И это что-то ему явно не понравилось, особенно после того, как маршрутка неожиданно вильнула влево. Глаза парня испуганно округлились, он открыл рот и, наверное, закричал, но все возможные звуки перекрыл в этот миг оглушительный визг тормозов и последовавший вслед за ним скрежет и грохот. Ничу резко и больно вжало в сиденье, а парень с разинутым ртом, сложившись пополам, с огромной силой въехал головой в Ничин живот. Затем мир кто-то выключил.

* * *

Включался же он постепенно. Сначала возникла боль. Болели спина и живот. Саднило прикушенную губу – Нича почувствовал на языке вкус крови. После осязания и вкуса прорезался слух – рядом кто-то тихо стонал. Отсутствовали пока лишь обоняние и зрение. Последнее испугало Ничу больше всего. Впрочем, он быстро понял, что у него просто-напросто закрыты глаза. Но сразу он их открывать не решился, опасаясь того, что увидит – море крови, кучу трупов, гору искореженного металла… Именно так – в преувеличенных масштабах – ему это все и представлялось.

Неизвестно, сколь долго еще находился бы Нича в плену своей болезненной мнительности, если бы не услышал возле самого уха:

– Молодой человек, вы живы?

Голос был настолько мелодичен и нежен, что кровавые картины разрушения и смерти тут же выветрились из головы. Нича раскрыл глаза. И сразу увидел ее лицо, совсем-совсем рядом от своего. Настолько близко, что до него можно было дотронуться губами – до чистой белой кожи лба, щек; до правильного, будто выточенного умелым резчиком носа, до нарисованных – но не помадой, а красками жизни – губ… Впрочем, конечно же, нет – до лица рыжеволосой незнакомки нельзя было дотянуться губами; эту иллюзию устроило накрытое шоком сознание. После того как Нича проморгался, все стало таким, каким было на самом деле. Но даже чуть «отодвинувшись», женское лицо оказалось достаточно близко, чтобы дотронуться до него по крайней мере рукой.

Конечно же, он не стал этого делать. Хотя, удивившись, понял, что очень этого хочет. Потому что лицо было прекрасным. А его обладательница – гораздо более юной, чем показалось Ниче сначала. Девушку «взрослил» деловой – жакет и юбка-миди – костюм темно-серого цвета. На самом же деле едва ли ей было многим более двадцати… И как только он мог сравнить это совершенное чудо с куклой?..

– Все хорошо? – вновь спросило «чудо».

– Ничо так, – неуверенно ответил Нича. Затем шевельнулся, осторожно выпрямился и понял, что на самом деле «ничо». Спина с животом хоть и побаливали, но терпимо. А на прикушенную губу можно было и вовсе не обращать внимания.

– Вот и замечательно, – улыбнулась девушка и перешла к соседнему креслу, на котором сидел, схватившись за голову, тот самый парень, что «нокаутировал» Ничу. Он тихонечко стонал и что-то неразборчиво приговаривал.

«Ага, – с непонятным чувством, очень похожим на ревность, подумал Нича, – так тебе и надо! Будешь знать, как бодаться!.. Скажи еще спасибо, что это мой живот тебе подвернулся, а не перегородка какая-нибудь или железяка. Может, я тебе вообще жизнь спас…»

Кстати… Нича завертел головой. В салоне, кроме него, девушки и парня, сидела еще та самая тетка, возраста которой он не смог определить. Теперь, приглядевшись внимательней, он решил, что за полтинник ей перевалило точно. Тетка была изрядно напугана и мелко дрожала. По неестественно серому лицу ручьями катил пот, смывая остатки косметики. От грязных потеков лицо казалось вовсе неживым и страшным. Удивительно, как женщина вообще удержалась на месте – перед ее сиденьем не было ничего, что помешало бы ей упасть. Впрочем, она вполне могла и подняться, пока Нича был в отключке.

Больше никого в маршрутке не было. Нича обернулся. Водительское место тоже пустовало. А еще его очень удивило состояние маршрутки. Во всяком случае, внутри она казалась абсолютно целой. Даже лобовое стекло присутствовало на положенном месте – и без единой трещинки!

– Ничо так!.. – хмыкнул Нича. – А куда все делись?

Девушка оторвалась на миг от парня, которого пыталась привести в чувство, и тоже огляделась.

– Не знаю, – сказала она. – Может быть, вышли? Сходите пока, посмотрите… Да, вы не знаете, где тут может быть аптечка?

Нича перегнулся в кабину водителя и сразу увидел пластиковый кейс с красным крестом, будто специально для него выложенный на пассажирское сиденье.

– Вот, – протянул он находку девушке и кивнул на стонущего парня. – А что, с ним что-то серьезное?

– Не знаю, – пожала та плечами. – Вроде бы все в порядке. По-моему, просто стресс… Но я же не врач.

– Зачем же тогда аптечка?

– Дам хоть нашатыря понюхать… Да вы идите, посмотрите, что там на улице!

«Ну вот, прогоняет, – мысленно вздохнул Нича. – А впрочем, и правильно делает. Я ей только мешаю спасать, так сказать, человека, а могу ведь заняться не менее полезным делом – разведать обстановку и найти остальных».

Странно, но почему-то у него поднялось настроение. Возможно, это тоже было последствием стресса, а быть может, еще и осознанием того, что страшная беда миновала, задев их только краешком. Никто ведь, как говорится, не умер! Хотя… Нича помрачнел. Может, как раз никого и нету здесь больше, потому что их уже увезли… Да нет же! В таком случае сначала увезли бы их, уцелевших, кого еще можно спасти. Мертвые всегда могут подождать. Они-то уж точно никуда не опоздают.

Рассуждая так, Нича открыл дверь. И не сразу понял, что же насторожило его, что заставило убрать назад занесенную уже над ступеньками ногу. Нахмурился, склонил голову набок, даже принюхался. Не пахло абсолютно ничем, словно и впрямь обоняние еще не оправилось от удара. И тут он догадался, что не понравилось его подсознанию, – снаружи автобуса было тихо. То есть абсолютно. Словно мир вокруг них напичкали невидимой ватой. Или внезапно заложило уши.

У Ничи возникло сильное желание их прочистить. Но тут как раз всхлипнула потеющая тетка:

– Ой, что там?..

Нича понял, что с ушами у него все в порядке. И, не оборачиваясь, буркнул:

– Ничо так!.. Тихо все. Сейчас гляну…

Насчет «тихо» он сказал чистую правду. Только несчастная женщина и не подозревала, насколько буквальную.

Нича словно ступил в густой туман. Хотя никакого тумана не было и в помине. Напротив, небо радовало глаз почти полной безоблачностью, июньское солнце приподнялось уже довольно высоко над лысыми сопками… Нича посмотрел на часы, но те стояли. Стрелки застыли на восьми сорока.

Он тряхнул кистью, но часы так и не подали признаков жизни – скорее всего они стали единственной жертвой аварии. А может, просто села батарейка.

«Да и хрен с ними!» – подумал Нича и внимательно огляделся вокруг.

Маршрутка стояла почти перпендикулярно шоссе, носом к обочине. Трасса была абсолютно пустой в обе стороны. Конечно, их городок не являлся ни Москвой, ни Чикаго, ни даже Урюпинском, но на шоссе, ведущем к Фабрике, всегда было хоть какое-то движение. Тем более, в будний день. Тем более в час, когда заканчивалась ночная и начиналась утренняя смена. Хотя… Нича почесал затылок… Фиг его знает, который теперь час. Он снова глянул на солнце. Но определять по нему время он не умел.

Ладно, решил Нича, не важно. То есть, не очень важно. Пока. Предположим, что рабочий день уже начался, и так уж совпало, что сейчас никто никуда не едет.

Стоп! Он чуть не подпрыгнул. А где вторая машина?!. Та, с которой столкнулась маршрутка? Неужели удрала? Но ведь удар был достаточно сильным, чтобы она столь легко отделалась! Или это был какой-нибудь «КАМАЗ»?..

Нича обошел автобус кругом. Оранжевая, словно апельсин, «ГАЗель» была абсолютно целой! Мало того, на блестящем лаковом глянце не красовалось ни единой царапинки! Казалось, автобус только что съехал с заводского конвейера.

– Ничо так!.. – вновь почесал затылок Нича.

Он посмотрел в сторону Фабрики. До нее было километра три. Фабричные трубы четко вырисовывались редким уродливым гребнем на фоне ясного синего неба. Знакомая картина чем-то не понравилась Ниче. Что-то в ней казалось настолько неестественным и неправильным, что разум забуксовал. Ниче стало жутко, словно вместо труб он увидел задранные вверх жерла гигантских пушек. Казалось, еще мгновение, и из них вырвутся языки пламени, повалит пороховой дым, а еще через пару мгновений послышится вой приближающихся снарядов…

Стоп!.. Вот теперь Нича, не удержавшись, подпрыгнул. Дым! Конечно же, дым! Никакого дыма не было, трубы не коптили это ясное синее небо! А такого быть не могло. Никогда. Производство на Фабрике было цикличным, круглосуточным. Даже если останавливали из-за аварии или на профилактику какой-нибудь цех – остальные продолжали работать и отравлять, как говорится, окружающую среду вредными выбросами. Через эти самые трубы в первую очередь.

Значит, что? Нича сел прямо на асфальт, потому что ноги вдруг отказались его держать. Значит, трындец!.. А если конкретней? Если конкретней, то, например, началась война. Что там им в школе еще, помнится, рассказывали про нейтронную бомбу?.. Дескать, после ее взрыва все живое погибает, а материальные ценности остаются. Именно это сейчас и наблюдается.

– А мы?! – вскочил Нича, не замечая, что вопит вслух. – Ведь мы-то живы!..

«Или это корпус маршрутки сыграл роль экрана? – перешел он снова на мысленный монолог. – Но разве может полмиллиметра – или сколько там? – жести послужить экраном от жесткой проникающей радиации?..»

Не будучи технарем, Нича все равно был уверен, что металлическая скорлупка микроавтобуса защитит от взрыва нейтронной бомбы ничуть не лучше яичной скорлупы. К тому же куда делись остальные пассажиры? Испарились, потому что сидели возле окон?..

Ему вдруг стало очень смешно. Он согнулся пополам, прижав руки к заболевшему от смеха животу. Кривясь от боли, он не мог остановиться – все хохотал и хохотал. Его скрючило так, что колени опять подогнулись, и Нича упал на асфальт, продолжая сотрясаться в припадке судорожного смеха.

Очнулся он от резкого запаха нашатырного спирта. Рядом с ним стояла на коленях рыжеволосая девушка, держа возле его носа ватку. Нича поморщился и отвел ее руку.

– Не надо больше… Спасибо… – хрипло выдавил он.

– Что с вами случилось? – заглянула в его глаза девушка. Ничу словно прошибло током, почище даже, чем от запаха нашатыря, – настолько синими, бездонными и прекрасными были глаза незнакомки!.. Кстати, а почему незнакомки?.. Нича сел и, оставив без внимания ее вопрос, задал свой:

– Как вас зовут?

– Соня… София. А почему… Погодите, при чем тут мое имя? Что с вами случилось, вы можете ответить?

– Да ничего со мной не случилось, – улыбнулся Нича. – Это вот с ним что-то случилось, – развел он руками.

– С кем? – обернулась Соня.

– С миром.

– С вами на самом деле все в порядке? – вновь посмотрела на Ничу девушка.

– Ничо так, – сказал он. – Нормалек!

– А?.. – отчего-то вздрогнула Соня и неожиданно покраснела. Нича слышал, что белокожие рыжеволосые люди краснеют очень сильно, но не думал, что настолько. Теперь уже забеспокоился он:

– Что с вами? Вам плохо? Где эта… как ее… аптечка?

Нича вскочил и завертел головой. Рванулся к автобусу, но Соня крикнула:

– Не надо!

– Что? – замер Нича. – Почему? Вам же плохо… – Впрочем, он уже видел, что краска медленно, но уверенно сходит с лица девушки. – Или… нет?

– Нет, – тихо ответила Соня и отвела взгляд. Поднялась с асфальта, отряхнула ладони и, не глядя на Ничу, продолжила: – Просто… вы сказали: «Нормалек»…

– Ну, да, я так сказал, – пожал плечами Нича. – И что?

– Разве вы меня знаете? Мы с вами встречались?.. Вряд ли, я бы запомнила. Вы… такой высокий и… видный… – Она снова начала краснеть.

– Ну, не такой уж высокий, – засмущался теперь и Нича. – Всего-то метр восемьдесят пять. Но почему вы решили, что мы… что я вас могу знать?

– Но вы же сказали… – начала Соня и неожиданно рассмеялась: – Постойте! Вы сказали: «Нормалек», в том смысле, что все нормально?.. Все в порядке?..

– Ну, да, – удивился Нича. – А в каком смысле можно еще это сказать?

Соня засмеялась в голос. Отсмеявшись, хлопнула себя по лбу:

– Ну я и балда!

– Да что такое-то? Вы знаете, я себя ощущаю куда большей балдой. Более длинной – определенно.

– Да все очень просто, – вновь отвела взгляд Соня. – Просто мои близкие, мои друзья называют меня так.

– Нормалек?.. – разинул рот Нича. – Но почему?

– Потому что это мое любимое слово. Ну, слово-паразит, знаете, бывают такие?

– Еще бы не знать!.. – вздохнул Нича.

– Ну, вот, – улыбнулась Соня, и синий цвет ее глаз поменялся для Ничи местами с небом. – А еще у меня и фамилия соответствующая. Нормалева.

– Мы с вами – товарищи по несчастью. – Нича продолжал падение в небесную синеву. – То есть не по несчастью, а по… этому… Как его?..

– Счастью? – подсказала Соня.

– Да! То есть нет. Или тоже да, но не сейчас… Не про то… – Он вдруг понял, что несет околесицу, но рассуждать и вообще связно мыслить неожиданно разучился.

– Мне кажется, у вас все-таки контузия… – нахмурилась Соня. – Наверное, стоит показаться врачу.

– Я покажусь, – внезапно пришел в себя Нича. – Обязательно. Только не называйте меня во множественном числе, ладно? Я ведь один. – Он просительно улыбнулся. – Хорошо?

– Ладно, – неуверенно пожала плечами Соня. – Только я ведь даже не знаю, как вас… как тебя зовут.

– Вот! – обрадовался Нича. – Именно это я и хотел сказать! Тогда.

– Когда «тогда»? – снова нахмурилась Соня.

– Когда сказал, что мы товарищи по несчастью. Ведь у меня тоже прозвище. Нича. – Он церемонно поклонился, прижав к груди руку.

– Нича? – улыбнулась девушка. – А почему?.. Постой, постой, не говори!.. – замахала она. – Я, кажется, догадалась. Ты все время как-то так смешно говоришь… «Ничего так». Да?

– Ну, почти. Только у меня получается короче: «Ничо так».

Они засмеялись вместе, и Нича понял, что именно сейчас, когда мир, похоже, перестал существовать, когда, возможно, в живых на свете осталось всего четыре человека, он впервые почувствовал себя по-настоящему счастливым.

– А как тебя зовут мама с папой? – все еще смеясь, спросила Соня.

– Так и зовут, – ответил Нича мрачнея. – А еще Колей. По паспорту я Николай.

– Что с тобой опять? – испугалась Соня.

– Ты знаешь… Нет, ты, конечно, не знаешь… Посмотри вон туда. – Нича показал на трубы Фабрики.

– И что? – приставив ладонь ко лбу, всмотрелась вдаль Соня. – Я ничего там не вижу, кроме труб.

– Вот именно, – кивнул Коля. – А ведь еще там должен быть дым.

– Ой, правда! – зажала девушка рот ладошкой. – Почему же его нет?

– Потому что, боюсь, людей, кроме нас, тоже больше нет.

– Как это нет? Вон же они! – повернулась к маршрутке Соня. – Витя и… женщина.

«Ага, они уже успели познакомиться, – помрачнел Нича еще больше. – Молодец, Витек, не теряется, ему и конец света нипочем!..» Вслух же он пробурчал:

– Я не об этих. Не о наших… Обо всех остальных.

– А… что с остальными? – захлопала длинными ресницами Соня, каждым их взмахом заставляя Ничино сердце прыгать баскетбольным мячом. – Если не дымят трубы, разве это значит, что нет людей? Может быть, авария на Фабрике… Или ремонт.

– Ремонт всей Фабрики? – усмехнулся Нича. – Ну, хорошо, посмотри тогда на шоссе. Сколько мы тут уже торчим? Минут двадцать? Полчаса? Ты видела хоть одну машину, хоть одного человека, кроме нас? Или они все сейчас ремонтируют Фабрику?

– Ну зачем ты так? – обиделась Соня. – Я ведь только предположила.

– Ты прости меня, – побледнел Нича. – Я ничего такого… Это я к слову просто. Только я думаю, Соня, что никого больше нет… – Последние слова он произнес шепотом.

Соня съежилась и обхватила плечи руками, словно ей стало вдруг холодно.

– А может… – все так же шепотом сказал Нича и замолчал.

– Что? Что «может»?.. – задрожала Соня, и Ниче так сильно захотелось обнять ее и согреть, что он даже сделал шаг к девушке. Но тут же вспомнил, о чем подумал перед этим, и отвернулся.

– Ничего. Больные фантазии. Последствия контузии.

– Нет уж, ты давай говори! – схватила его за рукав Соня. – Раз уж начал.

– Но это и правда лишь мои домыслы, – замямлил Нича. – Просто… Просто я подумал, что, может быть, с миром ничего не случилось… Что это с нами… Мы ведь попали в аварию все-таки…

– Ты подумал, что мы… умерли? – почти беззвучно выдохнула Соня.

Нича кивнул.

– Понимаешь, тогда многое объясняется, – быстро, словно оправдываясь, заговорил он. – Почему нет людей, почему наша маршрутка целехонькая. Почему нас тут лишь четверо оказалось…

– То есть остальные пассажиры, по-твоему, остались живы, потому их и нет? – задумчиво прищурилась Соня. – А маршрутка целая почему? Это ее душа, что ли? – Девушка не удержалась и хихикнула.

А Ниче смеяться совсем не хотелось. Он теперь почти уверился в своей правоте. Странным было лишь то, что оказались они не где-то на «том свете» – не в Раю, не в Аду, не в Чистилище, наконец, – а в привычных, что называется, декорациях; но кто его знает, как должен осуществляться переход в загробный мир? Может быть, это и сделано для того, чтобы он показался не столь резким, не шокировал душу.

Нича истерично всхлипнул, но тут же взял себя в руки. С Соней на эту тему ему объясняться расхотелось. Главное, что она была с ним. С ней он готов был отправиться куда угодно, даже в Ад. Маловероятно, конечно, чтобы такой синеглазый ангел был предназначен для Ада.

Подумав так, он испугался. «А я? Куда ждет дорога меня? Что, если в Ад попаду я?» Но поразмыслив, Нича все же решил, что на Ад он своими грехами еще заработать не успел.

Не успел он и дать воли своей буйной фантазии. Из двери автобуса высунулась Витина голова.

– Эй! – позвал парень. – Идите скорей сюда! Тут этой плохо…

2

Утро в семье Бессоновых-старших тоже поначалу было привычным и будничным. Зоя Валерьевна встала, как всегда, рано, не было еще и семи. Геннадий Николаевич поднимался в восемь, так что и ей можно было еще поспать с полчаса как минимум. Но она не любила торопиться, постоянно оглядываясь на часы. Жизнь «впритык», в постоянном таймауте была не для нее. Собственно, еще и поэтому на пенсию она вышла сразу, как только ей исполнилось шестьдесят. Денег им с мужем хватало, Геннадий Николаевич работал программистом в больнице, и хоть зарабатывал почти вдвое меньше, чем когда-то на Фабрике, но и такой зарплаты плюс ее пенсии было вполне достаточно для приемлемого существования. Хоть и не любила Зоя Валерьевна этого определения, полностью согласная с песенным утверждением «жить, а не существовать», но сказать, что им хватало средств именно для достойной жизни, она все-таки не могла. Сердилась на себя, мысленно обзывала мещанкой, а то и «неблагодарной скотиной», но все же хотелось порой чего-то большего. Большой, уютной квартиры, путешествий по дальним странам, внуков…

Тьфу, при чем тут внуки?.. Благодушное утреннее настроение мгновенно испортилось. Сразу вспомнилась вчерашняя глупая ссора. Ну, зачем она вчера так разнервничалась? Почему опять завелась? Расстроила Колю, обидела Гену… Понятно же, что сын до сих пор не женился вовсе не для того, чтобы досадить ей. Но внуков так хочется!.. И, самое главное, так тревожно за сына… А может, она и впрямь старомодна со своими взглядами? Ведь если посмотреть, редко кто из мужчин сейчас женится до тридцати. Может, это и правильно? Надо сначала встать на ноги, определиться в жизни, подождать, пока выветрится мальчишеское легкомыслие… Сколько вокруг примеров, когда ранние браки рассыпаются, словно карточные домики! Вон Мишка Чернов, Колин одноклассник, уже дважды был женат – и что хорошего вышло? Или Витя Емельянов… Так что и прав, может быть, Коленька, что не торопится? Хотя разве он это специально… Может, и рад бы, да не выходит. Не может найти ту самую, которая…

Зоя Валерьевна махнула рукой, отгоняя прилипчивые мысли, и поспешила в комнату, к своему «садочку», как она любовно называла небольшой цветник на подоконнике. Цветы Зоя Валерьевна любила, и рядом с ними тревожные мысли улетучивались сами собой.

Похоже, что и растения любили свою хозяйку, отвечая на ее заботу теплыми красками цветочных лепестков. Как-то и впрямь получалось, что у «подопечных» Зои Валерьевны при цветении преобладали теплые тона. Вот оранжевые и красные розы; вот желто-розовые цветы бегонии; красные, с плавным переходом в пурпур, гвоздики. А это – один из любимчиков: кактус лобивия. Уход за ним предельно простой, а цветы – такой великолепно насыщенной желтой окраски!

Карминно-желтые цветки белопероне, собранные в колоски на концах веточек, склонились перед Зоей Валерьевной на тонких и гибких стеблях, словно отдавали почести своей доброй владычице. Она тоже кивнула им, как старым верным друзьям.

Из теплой гаммы выбивались лишь африканские фиалки и розмарин. Фиалка не была любимым цветком Зои Валерьевны, но именно этот кустик сенполий подарил ей на шестидесятилетний юбилей Коля, поэтому фиалки как вид разделились для нее на две категории: именно этот цветок, который она полюбила всем сердцем, и все остальные, к которым ее душа продолжала оставаться холодной. Зоя Валерьевна легонько коснулась темно-лиловых лепестков и улыбнулась так, будто гладила сына. Затем она слегка потерла узенькие серовато-зеленые листочки розмарина и будто открыла флакончик духов – столь чудный аромат проник в ее ноздри. Зоя Валерьевна наклонилась и благодарно коснулась губами мелких голубых цветов, покрывавших густые красивые кустики.

Затем она, бережно придерживая каждый горшок, оборвала сухие листочки и увядшие лепестки, деревянной палочкой взрыхлила в двух из них землю и напоследок полила каждое растение из оранжевой пластиковой лейки.

Настроение снова стало таким, каким ему и положено быть солнечным летним утром. Теперь можно было браться и за приготовление завтрака.

Зоя Валерьевна любила готовить, а сейчас, когда настроение ее пришло в полную гармонию с окружающим миром, она и вовсе чувствовала в себе способность творить кулинарные чудеса. Но Геннадий Николаевич издавна приучил ее к тому, что меню его завтрака не должно превышать пары бутербродов и чашки кофе или чая. Максимум, на что он мог согласиться утром, помимо бутербродов (точнее, вместо одного из них), – это глазунья из двух яиц, которую и решила сейчас сделать Зоя Валерьевна. А чтобы ее вдохновенный порыв не пропадал уж совсем даром, она задумала сварить кофе по-восточному, причем по не совсем обычному рецепту.

Быстро приготовив яичницу, Зоя Валерьевна глянула на часы. До пробуждения мужа оставалось пять минут, можно было приступать к таинству.

Она и правда относилась к приготовлению кофе словно к некоему культовому обряду. Кофейные зерна были у нее помолоты с вечера, причем не в электрической кофемолке, а с помощью ручной мельницы, что с точки зрения Зои Валерьевны давало более правильный помол. Она никогда не молола кофе впрок, поскольку аромат молотых зерен был весьма недолговечным. Лучше бы и вовсе это делать перед непосредственным приготовлением напитка, но ручной помол отнимал довольно много времени, так что она пошла на сей небольшой компромисс, засыпая на ночь молотый душистый порошок в жестяную коробочку с плотно закрывающейся крышкой.

Но доставать ее сейчас Зоя Валерьевна не спешила. Она взяла с полки латунную, потемневшую от времени джезву с восточным узором, поставила на включенную плиту и, не наливая воду, высыпала в нее чайную ложку сахарного песка. Через пару минут конфорка, а вместе с ней и джезва, нагрелась, и песок начал медленно плавиться, приобретая коричневатый оттенок. Запахло карамелью. Дождавшись ведомого только ей результата, Зоя Валерьевна сняла джезву с огня и залила в нее воду. Затем снова поставила сосуд на конфорку и пошла будить мужа.

Когда она вернулась на кухню, вода уже закипала. Теперь пришел черед и заветной коробочки с намолотыми с вечера зернами.

Высыпав в воду три чайные ложки порошка, Зоя Валерьевна стала ждать, когда появится пена. Дождавшись, она быстро сняла джезву с плиты и с полминуты подождала, пока пена уляжется. Затем она вновь вернула на плиту латунный сосуд и еще дважды проделала ту же процедуру, не давая воде окончательно закипеть.

Как раз к окончанию кофейного таинства в кухне появился Геннадий Николаевич. Он шумно потянул носом и восторженно крякнул:

– Ну и аромат! Аж слюнки текут.

– Садись, глазунья уже, наверно, остыла, – с трудом удержала довольную улыбку Зоя Валерьевна.

Она подала мужу тарелку с яичницей, отрезала кусок черного хлеба (другого Геннадий Николаевич за хлеб не признавал) и стала намазывать маслом ломтик батона (который, «хоть и не хлеб, но на десерт годится»). Себе тоже сделала бутерброд и налила кофе.

Завтракали молча. И лишь когда, блаженно жмурясь и постанывая, супруг приступил к дегустации восточного напитка, Зоя Валерьевна, робко коснувшись запястья мужа, сказала:

– Ген, ты прости меня за вчерашнее…

Геннадий Николаевич резко, плеснув кофе на блюдце, поставил чашку, обнял ладонями руку супруги и собрался что-то сказать, но поперхнулся, закашлялся, и Зоя Валерьевна, вскочив, начала стучать по спине мужа сухоньким кулачком.

Откашлявшись, Геннадий Николаевич допил кофе, поблагодарил жену и, задержавшись в дверях кухни, пробубнил:

– Ну… Ты тоже… это… не серчай на меня.

– Надо бы Коле позвонить, – вздохнула Зоя Валерьевна, – он, наверное, обиделся на нас.

– Угу, позвони. Ему ведь тоже на работу к девяти, всяко проснулся уже.

– Да он уже в автобусе, наверное, – махнула рукой Зоя Валерьевна. – На работу позвоню.

Геннадий Николаевич снова угукнул и пошел одеваться.

Проводив мужа, Зоя Валерьевна не спеша вымыла посуду, прибралась на кухне, даже помыла там пол, а потом, войдя в уборочный раж, переместилась в прихожую, а затем и в комнаты. Домашние хлопоты, особенно такие вот, сугубо механические, не требующие ни физической силы, ни умственных затрат, всегда ее успокаивали. Под эти занятия хорошо думалось ни о чем, мечталось. Если она при этом находилась в квартире одна, то пыталась даже напевать.

Вот и сейчас, мурлыча незатейливую мелодию без слов, Зоя Валерьевна увлеклась уборкой настолько, что совершенно забыла позвонить Коле. И, когда запиликал телефон, ойкнула, бросила взгляд на часы и сокрушенно замотала головой: «Совсем старая стала, ничего в голове не держится!»

Она подняла трубку, мысленно подбирая для сына слова извинения, но услышала голос мужа:

– Ты… это… Ниче звонила?..

Геннадий Николаевич произнес фразу нарочито небрежно, и эту нарочитость Зоя Валерьевна сразу же уловила.

– Что?.. Что с Колей?! – выдохнула она, чувствуя, как подгибаются колени.

Муж словно увидел это и заговорил уже обычным, хоть и заметно встревоженным тоном:

– Да ты успокойся! Сядь и успокойся. Ничего с Колей не случилось. Просто я дозвониться до него не могу. Мобильник у него вне зоны действия сети. А рабочий телефон я не помню. Такой вот хард-рок.

– А зачем тебе… Коля?.. – опустившись на диван, выдавила Зоя Валерьевна, с трудом шевеля губами.

– Ну, мать, ты даешь! – натужно хохотнул супруг. – Зачем мне сын!.. За тем же, зачем и тебе! – Но услышав в ответ лишь сиплое дыхание, он быстро сменил тон: – Э! Зоя! Ты в порядке?..

– Д-да, – клацнула зубами Зоя Валерьевна.

Мир в ее сознании рухнул. Она отчетливо поняла, что с сыном случилась беда. И это понимание произошло не от того, что она услышала от мужа, – в его словах и впрямь не было ничего страшного. Она почувствовала это чем-то другим: материнским ли сердцем, внезапно проснувшимся первобытным чутьем – не важно.

Нажав кнопку отбоя, она впала в ступор. Сколько она просидела так, недвижно, без единой мысли в голове – пять, десять минут, полчаса? – неизвестно. Внезапно очнувшись, тут же набрала Ничин рабочий номер. К телефону долго никто не подходил, а потом в трубке раздался незнакомый мужской голос:

– Планово-экономическое управление, Юрий Макаров. Слушаю вас.

– Могу я услышать Николая Бессонова?

– Вы знаете, а его… А кто его спрашивает?

– Это его мама… Где Николай?..

– Вы меня простите, пожалуйста… – Голос в трубке отдалился, послышались другие, плохо слышимые: «Чего там?», «Это мать Бессонова…», «Случилось что?..», «Дай сюда!..», а потом телефон заговорил густым и липким, словно клейстер, басом:

– Добрый день. Начальник ПЭУ Леонид Васильевич Голиков. Вы мать Бессонова?

– Да, я Колина мама… А что с Колей? Где он?!

Зоя Васильевна вскочила с дивана, готовая сорваться и бежать. Знать бы только – куда?

– Да вы успокойтесь!.. Как вас зовут?

– З-зоя Ва… лерьевна… – У нее опять застучали зубы и перехватило дыхание.

– Успокойтесь, Зоя Валерьевна. Это как раз я хотел узнать у вас, что случилось с Николаем Геннадьевичем. На работу он не пришел, домашний телефон молчит, мобильный – вне зоны доступа…

– Как не пришел? Почему не пришел?.. – вновь опустилась на диван Зоя Валерьевна.

– Вот и я хочу знать почему? – тяжело вздохнули в трубке. – Вы его давно видели?

– Вчера…

– С ним все было в порядке? Не заболел, не… гм-м… праздновал чего?

– Да вы что! Разве Коля…

– Нет-нет, это я так, мало ли! Все ведь люди.

– Нет, Коля был абсолютно здоров и… трезв. – Разозлившись, Зоя Валерьевна почувствовала себя уверенней, даже перестали трястись губы и выровнялось дыхание.

«Может, в аварию попал?» – послышался чей-то отдаленный голос, трубка в ответ свирепо шикнула, а потом все тот же липкий бас заговорил неестественно слащаво, отчего Зое Валерьевне показалось, что эта приторная масса потечет сейчас из динамика прямо ей в ухо, и она невольно отодвинула трубку.

– Вы только не волнуйтесь, я думаю, это всего лишь недоразумение. Возможно, Николай Геннадьевич просто забыл пропуск и вернулся за ним. А телефон оказался разряжен… Или почувствовал недомогание и поехал в поликлинику. Или ава… Ава… А вас я попрошу, если вы что-то узнаете, сообщите, пожалуйста, нам.

«Авария!!!» – набатом загудело в голове Зои Валерьевны, и она, не попрощавшись с Колиным начальником, прервала разговор и бросилась к тумбочке, где лежал телефонный справочник.

«Больница, больница, – трясущимися руками стала листать она книгу, – где эта чертова больница?» Потом, сообразив, что именно там работает ее муж, она отшвырнула справочник и только стала набирать знакомый номер, как входная дверь щелкнула замком.

– Что?.. Что?! Что-о-о?!! – завопила она, метнувшись в прихожую.

Геннадий Николаевич ринулся к ней, сграбастал в охапку, принялся гладить по голове и спине.

– Ты чего? Ты чего, Зоюшка? Ничего ведь не случилось. Ничего страшного.

– Коля?.. Где Коля?! Что с ним?.. – Зоя Валерьевна не выдержала и разрыдалась.

Не выпуская из объятий супругу, Геннадий Николаевич, наступая на задники туфель, разулся и повел жену в комнату, к дивану. Усадил ее, опустился рядом, не переставая гладить ее голову, но тут же вскочил:

– Успокойся, Зоя, прошу тебя! Что тебе принести? Валерьянки?..

Зоя Валерьевна отчаянно замотала головой, разбрызгивая слезы.

– Ну тогда водички, – сорвался с места Геннадий Николаевич. – Я сейчас!

Он сбегал на кухню и вернулся с кружкой.

– На, выпей…

Зоя Валерьевна вцепилась в кружку так, словно в ней было спасение. Сделала пару судорожных глотков и дернулась:

– Что это?..

– Вода. И я туда пару капель коньячку плеснул. Тебе надо прийти в себя. Пей и не морщись!

Зоя Валерьевна терпеть не могла алкоголь, но сейчас почему-то не стала спорить с мужем и сделала еще несколько глотков. Даже от этих едва ли ста граммов подкрашенной коньяком воды в голове приятно зашумело, в животе стало тепло, и паника нехотя отступила, подыскав себе более мягкую замену – тревогу.

– Почему ты пришел? Ты что-то узнал про Колю? – отставила кружку Зоя Валерьевна и бросила на мужа взгляд, полный одновременно надежды и страха.

– Нет, не узнал, – положил на ее плечи руки Геннадий Николаевич. – Клянусь, я тебя не обманываю, не успокаиваю специально! Но…

– Но что? – вцепилась Зоя Валерьевна в отвороты рубашки супруга.

– Если ты будешь так реагировать, – осторожно отнял ее руки Геннадий Николаевич, – я ничего не стану рассказывать. То, что я собрался сказать, возможно, и вовсе не связано с Ничей.

– Я не буду, не буду! – словно маленькая девочка замотала головой Зоя Валерьевна и даже спрятала руки за спину. – Пожалуйста, расскажи все, что ты знаешь! И… почему ты вернулся…

– Да потому и вернулся, что тоже ведь за Ничу переживаю! – крякнул супруг, отводя глаза в сторону. – От меня там толку сейчас!.. Авария сегодня утром была…

– Авария!.. – подпрыгнула Зоя Валерьевна, сжав лицо ладонями.

– Зоя! Ну ты же обещала!.. – притянул ее к себе муж. – Да, авария. Есть… погибшие. Но Ничи среди них нет.

– А среди раненых?..

– Ты знаешь, – почесал в затылке Геннадий Николаевич, – раненых вообще нет. Не считая водителя «КАМАЗА», который в эту маршрутку въехал. Но у него просто шок нервный…

– В маршрутку?! – снова подпрыгнула Зоя Валерьевна. Но быстро опомнилась и спросила уже более спокойно: – Какой номер? «Шестерка»?..

– Да откуда я знаю!.. – махнул рукой супруг. – Спрашивать не у кого, трупы одни… – Он испуганно глянул на жену и добавил извиняющимся тоном: – А к «камазнику» этому не пускают никого, кроме врачей.

– Кто не пускает?

– Милиция. И, похоже, не только.

– То есть? А кто же еще?..

– Ну, я точно не знаю. Там машин понаехало!.. Говорят, что вроде и эфэсбэ заинтересовалась.

– Но… почему?..

– Не знаю. Наверное, потому что жертв очень много.

– Много? Сколько? Ты ведь говорил, что…

– Я говорил, что раненых нет. А погибших… одиннадцать.

– Да ты что!.. – снова схватилась за щеки Зоя Валерьевна.

– Такой вот хард-рок… – виновато развел руками Геннадий Николаевич.

– А остальные? Те, кто ехал в маршрутке?.. Они где? Что они говорят?

– Зоя, я правда ничего больше не знаю, – приложил к груди руку супруг.

– Так позвони скорей Игорю! Он ведь, наверное, может узнать!..

Игорь Ненахов был одноклассником и старым другом Геннадия Николаевича. Три года назад он вышел на пенсию, а до этого руководил розыскным отделом городского ОВД. Так что совет Зои Валерьевны был вполне разумным. Но Геннадий Николаевич вспомнил о друге еще раньше.

– Да я ему еще с работы позвонил. Он сказал, что, как все узнает, перезвонит.

– Ну, вот, а ты ушел!

– Я ему сказал, что домой иду. Так что он сюда звонить будет, не переживай.

Словно в подтверждение этих слов раздался звонок. Но не телефонный, а в дверь.

Супруги вскочили разом. Но открывать пошел Геннадий Николаевич, поскольку Зоя Валерьевна почувствовала такую слабость в ногах, что вновь опустилась на диван. Ей вдруг подумалось, что это пришли незнакомые, чужие, страшные люди, которые сообщат сейчас… Нет-нет-нет!!!! Зоя Валерьевна судорожно затрясла головой. Ее охватил такой ужас, что захотелось убежать, улететь, утопиться, повеситься, лишь бы не услышать того, что ей скажут сейчас!..

Но сказали совсем другое. И вполне знакомым голосом Игоря Ненахова.

– Привет, Зоя! Ты чего так смотришь, будто перед тобой привидение? Неужто я так сдал за пару недель?

– Ой, Игореша, здравствуй! – поднялась навстречу мужчине Зоя Валерьевна. – Да ты ведь знаешь, что у нас случилось…

Подтянутый и моложавый, хоть и совершенно седой, бывший милицейский полковник подошел к ней и поцеловал руку. Казавшийся бы у других наигранным, этот жест в исполнении Ненахова смотрелся совершенно естественно и органично.

– Присаживайтесь, – словно гостей или даже посетителей пригласил он супругов, сделав жест в сторону дивана. Сам уселся напротив, оседлав стул вперед спинкой и сложив на ней руки. Побарабанил большими пальцами и наконец-то прокомментировал сказанное Зоей Валерьевной: – А что у вас случилось? Ничего у вас не случилось. Николай пропал? Это неприятно, тревожно, но это еще не трагедия. Ведь среди погибших его нет.

– Ты что-то еще узнал? – подался вперед Геннадий Николаевич. – Почему ты не позвонил, а сам приехал?

– Да потому что догадывался, как вы тут места себе не находите, – кивнул отставной полковник на съежившуюся Зою Валерьевну. – А по телефону я бы только сильнее вас озадачил.

– Что?!. – синхронным дуэтом выкрикнули супруги.

– Да в том-то и дело, что ничего, – поморщился Ненахов, но взгляд не отвел, продолжил: – Ерунда какая-то с этой маршруткой… Развели секретность, как мама не горюй! Эфэсбэ на кой-то ляд влезла, теперь что-то разузнать трудно будет.

– Но хоть что-то ты успел разнюхать? – Геннадий Николаевич хорошо знал друга и понимал, что с пустыми руками тот бы вряд ли явился.

– Что я тебе, собака? – фыркнул тот. – Не легавый я уже, если ты это имел в виду.

– Не придирайся. И не тяни ты, будь человеком!

– Да не тяну я, не тяну… Не знаю только, как и сказать, чтобы вы меня идиотом не посчитали. Я и сам пока в это врубиться не могу. В общем, ребята, что на дэтэпэ выехали, на месте аварии только «КАМАЗ» застали с побитой мордой. И кучу трупов рядом.

– А маршрутка?! Неужто с места происшествия скрылся, засранец?..

– Ага, – скривил губы Ненахов, – выгрузил покойников и умчался!.. Вообще-то так и гайцы сначала подумали, хоть это и бред натуральный.

– Ну, почему же бред, – подала наконец голос и Зоя Валерьевна. – Просто человек не полной сволочью оказался, подумал, что этим людям могут еще оказать помощь…

– А уцелевшие что ж, решили в сообщники записаться? – нахмурился Геннадий Николаевич.

– Гена, я просто предположила… – обиженно заморгала Зоя Валерьевна.

– Не надо ссориться, друзья! – растопырил ладони Ненахов. – Тут заковырка в другом. Среди трупов опознали и тело водителя.

– Так что же, маршрутку пассажиры угнали? От стресса? – нервно хохотнул Геннадий Николаевич.

– Не думаю. Судя по повреждениям на кабине «КАМАЗА»… «КАМАЗА»! Вдумайтесь!.. Так вот, судя по ним, от «ГАЗели» груда хлама должна была остаться. Куда уж там на ней удирать!

– Так где же она?

– Неизвестно.

– Может, эфэсбэшники забрали?

– Нет. Гайцы первыми приехали. Те подключились, когда вся эта хрень вылезла как раз.

– Что еще? – подозрительно глянул на друга Геннадий Николаевич. – Ведь есть же что-то еще, вижу!

– Ну, – замялся бывший полковник. – Есть, но это уже явные сказки…

– Давай-давай!

– В общем, ребята свидетелей опросили… Собственно, такой лишь один нашелся, он как раз сзади маршрутки ехал, на «девяносто девятой». Как раз собирался на обгон пойти, а на встречной – «КАМАЗ». Ну, он снова за «ГАЗель» ушел и сразу хлопок услышал, после чего маршрутка на встречку вильнула и – лоб в лоб…

– Хлопок? Баллон лопнул?

– Видимо. Но странность не в этом. Таких-то случаев – мама не горюй! Все дело в том, как утверждает свидетель, что маршрутка после удара исчезла. Растворилась! Только тела на асфальт попадали…

– Да он пьяный был поди, свидетель этот! – подскочил Геннадий Николаевич. Зоя Валерьевна одобрительно посмотрела на мужа и закивала.

– Проверили. Трезв как стеклышко! Подозревают, правда, что это у него от нервного шока крыша поехала.

– Ну или так, – снова сел Геннадий Николаевич.

– Так-то оно так, – вздохнул Ненахов, – да только гайцы, кроме тормозного следа и трупов, ничего от той «ГАЗели» не нашли. Ни кусочка, ни стеклышка, ни краски на грузовике. Ни-че-го! А такого, поверьте мне, не бывает.

– Значит, или гаишники почему-то врут… – начал Геннадий Николаевич.

– …или не врет свидетель, – закончил за него друг.

3

Соня, а сразу за ней и Нича быстро вернулись в автобус.

Женщине было не просто плохо. Судя по всему, она умирала. Серое и до этого лицо стало попросту пепельным, нос заострился, губы посинели и мелко тряслись. Тушь, перемешанная с потом, разукрасила щеки и подбородок такими замысловатыми узорами, что казалась ритуальной маской, словно нанесенной специально для встречи со смертью.

Она лежала на задних сиденьях, свесив в проход ноги, а Витя вжался в угол рядом с водительской перегородкой. Нича окинул парня презрительным взглядом, но говорить ничего не стал, а сразу прошел в конец салона следом за Соней.

– Нужна помощь? – тихо спросил он.

– Да какая помощь? – буркнула склонившаяся над женщиной Соня. – Откуда я знаю, что нужно делать? Я ведь не врач, говорю же тебе.

Губы умирающей внезапно зашевелились.

– Что? – еще ниже наклонилась девушка. – Что вы сказали?

– Домой… – скорее угадал по губам, чем расслышал, Нича. – Отвезите… Там… лекарства…

– Ты слышал? – резко обернулась Соня. – Вот теперь твоя помощь нужна. Умеешь водить машину?

– Умею, – кивнул Нича. И добавил почти беззвучно: – Вроде бы…

– Что? – вновь обернулась девушка. – Так умеешь или нет? Витя!..

– Умею! – быстро выкрикнул Нича и метнулся к двери. Не хватало еще, чтобы этот трусливый Витек оказался шустрее и здесь! Ну уж нет!.. Конечно, сам Нича машину водил – если это можно было назвать вождением – раза два, да и то шутки ради. Причем один из этих двух случаев вспоминался с трудом, тогда они здорово отметили на природе день рождения приятеля, а потом рассекали по лугам и полям на его же машине, в результате чего праздник тому обошелся недешево – с учетом ремонта автомобиля… Но по крайней мере педаль газа от педали сцепления Нича умел отличать, а поскольку дороги сейчас были пустыми, задавить кого-нибудь он не боялся.

Не с первого раза, но завести «ГАЗель» ему все-таки удалось. Витек сунул голову за перегородку водителя, но Нича так рыкнул на него, что больше тот не высовывался.

Тронулся же он и вовсе замечательно. Не учел, правда, что автобус стоял поперек дороги, поэтому чуть не съехал в кювет. Но затормозил вовремя, нашел, как включается задняя передача, и вырулил-таки на шоссе. «Ничо так», – буркнул под нос и даванул педаль газа. Долго ехал на третьей передаче, привыкая к процессу вождения, но потом все же решился и перешел на четвертую. Быстро гнать он, конечно, опасался, но и при семидесяти километрах в час крайние городские дома, до которых вначале было около километра, приближались довольно уверенно.

Въехав в город, Нича притормозил и выглянул в салон.

– А куда ехать-то?

– Я не знаю, – ответила Соня. – Она опять без сознания.

– Ну, поройся у нее в сумочке, может, там документы есть. Посмотри адрес.

– Я не вижу здесь сумочки…

– Вот она, тут, – подал голос Витя. – Она ведь в этом кресле сидела. Это я потом ее туда перенес, когда ей плохо стало.

Парень встал, прошел к первому от двери сиденью, взял оттуда и протянул девушке сумочку. А Ниче стало вдруг очень стыдно. Витек-то, оказывается, не такой уж никчемный, как он подумал. Как бы ни было ему страшно и неприятно, но женщине он сначала помог, а уж комплексовать начал после.

– Есть, есть паспорт! – раздался радостный Сонин возглас. – Слушай адрес…

* * *

Нужный дом Нича нашел быстро. И к подъезду подрулил лихо, как заправский таксист – чтоб из двери в дверь. Только вот было уже поздно. Женщина все-таки умерла.

– Что будем делать? – побелевшими губами спросила Соня, испуганно переводя взгляд с Ничи на Витю. Тут уж сам бог велел Ниче брать инициативу в свои руки.

– Все равно надо ее домой отнести, – командным голосом объявил он. – Не оставлять же на улице. – Потом добавил, чуть снизив тон: – И не возить же с собой… – Затем он снова взял на себя роль командира: – Ты, Соня, найди ее ключи и беги открывать дверь. А мы с Виктором… Короче, Витек, выбирай: за руки или за ноги потащишь?

Судя по Витиной бледности, он бы выбрал какой-нибудь третий вариант, не связанный с конечностями и прочими частями тела покойницы, но выбирать было больше не из чего.

– За руки, – лязгнул он зубами и сразу сжал их покрепче.

– Учти, это не лучший вариант, – пожалел парня Нича. – Покойников носят ногами вперед, так что тебе на нее все время смотреть придется…

– Тогда за ноги, – поспешно выпалил Витя.

К счастью, жила их недавняя попутчица на втором этаже. Но и этот короткий путь едва не закончился для Виктора обмороком. Лишь только они с Ничей свалили печальную ношу на диван, как парень чуть не пристроился рядом.

Пришлось его срочно вести – почти что нести – в соседнюю комнату, где, к счастью, стояла кровать, и отпаивать холодной заваркой, которая нашлась в чайнике на кухне. Туда же, для профилактики, Соня капнула немного коньяку, початая бутылка которого обнаружилась там же.

Себе они, обосновавшись на кухне, тоже плеснули по чуть-чуть, но уже в рюмки. И, разумеется, без заварки.

– Не чокаясь… – сказал Нича, поднимая рюмку.

Соня, не ответив, кивнула и, словно водку, разом опрокинула в рот жидкость. Задержала дыхание, потом резко выдохнула, поставила рюмку и сжала ладонями вмиг заалевшие щеки.

Нича тоже опустил на стол рюмку. Пожевал губами, поводил носом и выдал:

– Ничо так. В самый раз под настроение.

– Налей еще, – попросила Соня.

– Ладно, – ответил Нича и налил.

– И Витю позови.

– Его-то зачем? Помрет еще тоже…

– Не надо, Коль, – дотронулась до Ничиной ладони Соня. От этого прикосновения и от того, что Соня впервые назвала его настоящим именем, Ничу прошибло жаром так, словно он только что выхлестал в одиночку всю бутылку.

– Ладно, – просипел он, поскольку голос внезапно пропал. Но тут же прокашлялся и переспросил: – А все-таки зачем?

– Я вам сейчас расскажу что-то.

От того, каким безжизненно-тусклым голосом произнесла это Соня, Ниче стало непередаваемо страшно. Не переспрашивая, он почти выскочил из кухни и столкнулся нос к носу с Виктором.

– Куда вы делись-то? – чуть не плача, залепетал парень. – Я думал, вы ушли уже, а меня тут… с ней бросили…

– Никто тебя не бросал, что ты несешь? – зарычал Нича. – Я как раз за тобой иду. Пошли, дело есть.

– А… зачем? А… куда? – испуганно заморгал Витя. – Может, не надо?

– Ну вот, на тебя не угодишь, – скривился Нича. – Пошли, пошли. Не укусим. Может быть, даже нальем, если вести себя хорошо будешь.

Когда они вошли на кухню, Соня сидела в прежней позе – сжав ладонями щеки. Только они были теперь не алыми, а фарфорово-бледными, как в тот первый раз, когда Нича сравнил ее с куклой. И рюмка перед ней была снова пустой.

Соня перехватила взгляд Ничи.

– Не бойся, я не алкоголичка, – сказала она. – Я почти вообще не пью. Просто сейчас мне… надо. Налей себе и Вите. А мне – самую капельку.

– Мне не надо, – попятился Виктор. Видимо, он тоже почуял в Сонином тоне что-то не очень хорошее.

– Надо, Витя, надо, – выдала девушка интерпретацию классической фразы. Только она не вкладывала сейчас в нее ни толики юмора. – На трезвую голову слушать то, что я вам сейчас расскажу, не годится.

У Ничи мурашки побежали по коже. Захотелось даже отряхнуться. Но вместо этого он взял бутылку и разлил остатки коньяка по рюмкам. Хватило им с Витей по полной и на половинку для Сони.

Выпили молча, по-прежнему не чокаясь. Даже Виктор перестал возмущаться и спорить, смирившись, по-видимому, с судьбой. А потом Соня обвела совершенно трезвым взглядом ребят и спросила:

– Готовы?

Нича кивнул. Витя пожал плечами. На Соню тот и другой почему-то старались не смотреть. Девушку это, похоже, вполне устраивало. Она тоже отвела взгляд к окну и выдохнула:

– Нормалек… – Помолчала еще пару мгновений, тряхнула головой и сказала: – Ну, во-первых, Коля, ты уже понял, что твоя теория развалилась?

– Насчет того… – Нича бросил взгляд на Виктора и закончил вполголоса: – …что мы умерли?

– Да.

– Понял. Мертвые не умирают. А у тебя, как я вижу, появилось новое объяснение?

– Оно у меня уже давно появилось. Почти сразу. Как только ты сказал, что, кроме нас, никого больше нет. – Голос Сони на протяжении фразы становился все тише, и слово «нет» она обозначила одним лишь движением губ.

– Ничо так!.. А почему ты до сих пор молчала? – спросил Нича без особой, впрочем, обиды. Мало ли, в конце концов, что могла выдумать Соня. Вот если бы она знала наверняка!..

Девушка словно подслушала Ничины мысли.

– Потому что во всем виновата я. И я… Я боялась в этом признаться. До последнего надеялась, что найдется иное объяснение. Но его не могло быть. Потому что я знаю причину. Знаю наверняка.

– Соня!.. – дернулся Нича к девушке, но та выбросила ему навстречу растопыренные ладони:

– Стой, Коля! Не перебивай! �