Человек и свобода. Дневник реакционера

Алексей Алешковский

ЧЕЛОВЕК И СВОБОДА

дневник реакционера

Хоть убей, следа не видно

Пушкин, «Бесы»

– Я люблю комфорт жизни, – произнес с важностию Ситников. – Это не мешает мне быть либералом.

– Нет, это мешает, мешает! – воскликнула Евдоксия и приказала, однако, своей прислужнице распорядиться и насчет завтрака, и насчет шампанского.

Тургенев, «Отцы и дети»

– Cher ami, – благодушно заметил ему Степан Трофимович, – поверьте, что это (он повторил жест вокруг шеи) нисколько не принесет пользы ни нашим помещикам, ни всем нам вообще. Мы и без голов ничего не сумеем устроить, несмотря на то что наши головы всего более и мешают нам понимать.

Достоевский, «Бесы»

В книге упоминаются социальные сети, входящие в корпорацию «Мета» (признана экстремистской организацией, деятельность на территории РФ запрещена), а также персоны и СМИ, входящие в реестр иностранных агентов Министерства юстиции Российской Федерации.

ОТ АВТОРА

На моих глазах общество сходило с ума. Если ум у него вообще был. Сначала люди демократических убеждений, среди которых был и я, дорвались до свободы. Открылись шлюзы, фонтаны и закрома родины. Вместе с приватизацией собственности произошла приватизация идеологии. Впервые в истории интеллигенция сомкнулась с властью. В этом не было ничего плохого, кроме того, что она стала еще дальше от народа: если с вашими идеалами все в порядке, какое вам дело до чужих?

Следующая власть развернулась к идеалам большинства, а идеалам меньшинства начала наступать на пятки. Тогда цвет прогрессивной интеллигенции – бывшие диссиденты и бывшие коллаборационисты – начал мечтать о революции (ведь ничего более подходящего среди уроков российской истории найти было нельзя). Вскоре о результатах подобного подхода стало можно судить по Украине, которая поменяла коррупцию на агрессивный национализм. И тут русские «либералы» превратились в украинских «патриотов». Пока я шел к толерантности, прогрессоры двигались к нетерпимости.

Разумеется, наши пути разошлись. Все смыслы извратились до неузнаваемости. Сегодня либералами называют себя люди, защищающие права и свободы от граждан, которые их недостойны. Фарс правит бал на кладбище трагедии. Раньше сопротивление было подвигом, теперь стало модным трендом, как смузи или коворкинг. Странно, что в обиход еще не вошло слово «резистанс». Зона комфорта постоянно мигрирует: кухни вышли на улицы и зашли обратно.

С духовными поварами, которые слушают музыку революции, кашу сваришь только в голове. Будучи человеком традиционной либеральной ориентации, сегодня могу идентифицировать себя лишь как реакционера. Перефразируя Черчилля, готов утверждать, что наш режим – наихудшая форма правления, если не считать всех остальных в истории России. Судьбы демократии – инструмента манипуляции электоратом – меня не особо тревожат. В отличие от судеб свободы.

Почти вся книга составлена из еженедельных колонок, которые я публиковал в интернет-газете «Взгляд». До этого я несколько лет писал все то же самое в фейсбуке, но значительно короче. Благодаря Дмитрию Михайлину, который убедил меня рефлексировать регулярно и подробно, сложилась эта мозаика: надеюсь, в ней прослеживается лейтмотив, отраженный в названии книги.

Посвящаю ее памяти моего отца, который эти тексты читал, успел увидеть первую верстку и написать для обложки: «Я автора этой книги породил, я его и весьма зауважал».

Алексей Алешковский

ПРЕДИСЛОВИЕ

Главное, что удивляет в этом сборнике – как кардинально преобразило его начало Третьей мировой. Автор писал одну книгу, а мы сегодня читаем совершенно другую. Чтобы оценить глубину трансформации, давайте сначала попробуем посмотреть на нее глазами читателя мирного времени.

Итак, перед нами тщательный и подробный перечень симптомов катастрофы, случившейся с т.н. «русской либеральной интеллигенцией». Катастрофы превращения в своего вчерашнего антагониста – герметическую секту носителей абсолютной истины, отказывающих в человеческой природе каждому, кто допускает малейшее сомнение в непогрешимости этой секты.

Сам автор – плоть от плоти социальной среды, взрастившей этот удивительный феномен, русскую либеральную интеллигенцию образца XXI века, – до последнего надеется, что описывает не окончательную трансформацию, а тяжелейшую, смертельную, но хотя бы теоретически излечимую болезнь. Он до последнего хочет быть лечащим врачом, а не патологоанатомом.

Он ведет беспощадную интеллектуальную борьбу с бывшими единомышленниками – во имя их же прошлого облика. Он мечтает вернуть слову «либерал» его изначальный, закрепленный в словарях смысл. Он не желает примиряться с тем, что оно стало маркером принадлежности к идеологическому лагерю – абсолютно нетерпимому и подчинившему этику политической целесообразности.

Трудно сказать, имела ли надежда автора на то, что болезнь излечима, хоть какую-то почву под ногами, если бы мирное время продлилось еще какое-то время, – но она привлекательна хотя бы тем, что это позиция доброго человека. Но эта доброта не мешает зоркости, оценить которую позволяет уже военное время.

«Когда прогрессивная интеллигенция встречает разговоры об украинском фашизме брезгливым смехом и весёлым поминанием жидобандеровцев (интересно, почему никому ещё не пришло в голову шутить о жидобериевцах?), очень примечательно то, что фашизм она воспринимает исключительно в антисемитском изводе. Как будто в Руанде было что-то совсем, совсем другое. Движущей силой фашизма является ресентимент, а не расовая доктрина. Для немецкого обывателя евреи были повинны в бедах Германии, а национальность являлась лишь способом опознать злодеев. Собственно говоря, фашизм – это всего лишь практика, позволяющая справиться с ресентиментом». Текст 2016 года абсолютно точно описывает сегодняшнюю действительность.

Еще в мирное время большинству казалось, что пути российских либералов и народа России разошлись бесповоротно. Но только после 24 февраля это стало окончательно ясно. Дело уже не в том, кто прав, а кто виноват. В сознании презираемого либералами народа идет не спецоперация на Украине, а новая Отечественная, – за выживание страны и самого народа против коллективного Запада, территории возрожденного антирусского нацизма.

Так это видит «глубинный народ», для которого у либералов давно нет другого слова, кроме «быдло». Безоговорочно принявшие сторону врага стали в его глазах предателями, полицаями, хиви. Возвращение этой плеяды российских либералов на политическое поле России возможно только в обозе оккупационной армии.

И книга, которая должна была стать историей болезни, оказалась эпитафией. Надписью на могильной плите.

Игорь Виттель

БЕССМЕРТНЫЙ БАРАК

От слов «Бессмертный барак» меня уже начинает тошнить.

Чтобы было немного понятнее, расстрельный полигон «Коммунарка» стал кладбищем для моего деда, а бабка отсидела 8 лет в АЛЖИРе. Моё отношение к советской власти и её вождям соответственно. Акция «Возвращение имён» у Соловецкого камня кажется мне красивой и благородной.

Появление «Бессмертного барака» в пику «Бессмертному полку» с самого начала было довольно странным: память о фронтовиках – не тот повод и не та тема, которыми стоит манипулировать, а погибшие от рук большевиков не нуждаются в противопоставлении погибшим от рук фашистов.

Сегодня я открыл ленту, увидел Гагарина и практически вслед за ним – очередную публикацию «Бессмертного барака» про сталинских жертв советской космонавтики во главе с Королёвым. Это нормально и правильно, вспоминать на празднике тех, кто до него не дожил, и кому обязаны этим праздником те, кто гуляет на нём.

Только праздник на весь народ – один, и скорбь одна. А «Бессмертный барак» словно создаёт секту свидетелей истинного знания о том, что и кого нужно вспоминать в каждый конкретный день. И, разумеется, почему. Скажем, расстрелянного Лангемака – нужно, а без погибших в космосе – обойдёмся.

Почему – хорошо понятно: этим нехитрым способом путинский режим сковывается со сталинским одной цепью неведомой логической связи. Впрочем, фигуру умолчания несложно восстановить: если нынешнему режиму кровавости не хватает, вход пойдёт кровь, пролитая коммунистами.

Советская власть учила, как правильно думать, в течение семидесяти лет, покуда её барак не рухнул. И вот теперь дети свободы заботливо собирают его обломки, чтобы снова учить меня, как правильно думать и чувствовать. На каждый праздник у них есть свой мартиролог. На каждую радость они ответят политически выверенной скорбью.

Боюсь, что свобода пожирает своих детей точно так же, как и революция.

Бессмертная душа нужна не затем, чтобы жить в бессмертном бараке.

12 апреля 2016

ДЕНЬ ПОБЕДЫ

День Победы многое показал. И прежде всего, что у народа есть общие ценности. Эти ценности не разделяют некоторые представители оппозиции. В этом не было бы ничего страшного, если бы эти люди в другое время искренне не полагали, что они выступают за народ и от имени народа.

С этим забавным парадоксом стоит разобраться подробнее. Какие же скрепы возмутили наших народолюбцев? Милитаристский угар? Ксенофобия? Расизм? Нет. Камнем преткновения оказалась память о павших на войне. Память, которую чтят во всём мире. Потому что любому народу нужны объединяющие ценности. Но вам нужны разделяющие.

Вам недостаточно разделять живых, и вы начинаете разделять мёртвых, отвечая на «Бессмертный полк» «Бессмертным бараком». При этом вы утверждаете, что «Бессмертный барак» – политически грамотная акция, а «Бессмертный полк» – неуместная. Это было бы смешно, если бы не было дико. Разделять и властвовать – закон манипуляции, а не искренности. Но жажда манипулировать далеко не всегда свидетельствует о наличии мозгов.

Власть кажется значительно умнее хотя бы потому, что старается понравиться народу. Вы же считаете, что народ должен любить вас такими, как есть. Видимо, потому, что вы, в отличие от народа, – яркие индивидуальности. Индивидуализм ничем не плох, если вы не считаете других людей баранами только потому, что они не в вашем стаде.

Нет ничего плохого и в непоследовательности, пока вы не начинаете требовать последовательности от других. Проблема в том, что вы не умеете соответствовать собственным ценностям. Вы защищаете права и свободы от граждан, которые их недостойны. Почему у вас нет бархатной революции? Да потому, что у вас вместо Гавела Касьянов с Навальным. Вы превращаете в дерьмо всё, к чему прикасаетесь. Сначала благодаря вам ругательным стало слово «демократы», теперь вы скомпрометировали само слово «оппозиция».

В странах, которые вы считаете для себя образцом, оппозиция не может быть против народа. Вы жрали устриц, пока шахтеры стучали касками по Горбатому мосту, и считали издержки перехода к рынку оправданными. «Лес рубят, щепки летят», – думали вы, выходя с очередного банкета по поводу премьеры «Вишнёвого сада». «Они не сумели вписаться в рынок», – говорили вы об униженных и оскорблённых, сами вписавшись в рынок как на флэт – по знакомству. Вы прекрасно понимаете, что с этим образом мыслей вам не дорваться до власти, и поэтому ставите на майдан.

Уроки истории ничему вас не учат – ни давние, ни вчерашние. Вам было наплевать на одесский кошмар, потому что людей жгли Силы света. Вы никогда не пойдёте жечь людей сами, вы не так воспитаны. Но вы понимаете, что кому-то надо выполнять грязную работу. Ведь если враг не сдается, его уничтожают. А кто не с вами, тот против вас. Вас не смущает память об эсэсовцах в Латвии или о ветеранах УПА в Украине. Вас смущает лишь память о русских солдатах, павших на войне против фашизма.

Зараза, которую вы поселили в обществе, может вернуться бумерангом, – как после 1917 года. И это – самое страшное. Определённо это относится не ко всем представителям оппозиции, но о виде судят по общим признакам. Мне скажут: не надо обобщать. Но я использую ваш любимый риторический приём. Посмотрите, насколько он вам приятен.

Я далек от мысли о том, что народ всегда прав или всем хорош. Но я хочу воспринимать народ как людей, а не как стадо. С людьми можно разговаривать, а стадо нужно лишь погонять. Если вы держите народ за быдло, то за что он должен держать вас? Общество, которое всюду ищет врагов, здоровым не будет. Только когда вам хочется попенять на зеркало, подойдите к нему поближе. Вам не нужны общие ценности со своим народом. Народ для вас – помеха вашим ценностям. И, следовательно, враг.

Но вы не брезгуете манипулировать его страданиями, и это – единственное, на что этот народ вам годен. Если вам, высокоинтеллектуальным снобам, нравится слушать от своих кумиров команду «бараны, вперёд», то мне больше по душе «вперед, Россия!» Русский народ привык жить отдельно от власти и вопреки ей. Без вас и подавно обойдётся. Потому что русский бунт бессмыслен и беспощаден. Точно как вы.

10 мая 2016

ВЕЧНЫЙ МОСКАЛЬ

Когда прогрессивная интеллигенция встречает разговоры об украинском фашизме брезгливым смехом и весёлым поминанием жидобандеровцев (интересно, почему никому ещё не пришло в голову шутить о жидобериевцах), очень примечательно то, что фашизм она воспринимает исключительно в антисемитском изводе. Как будто в Руанде было что-то совсем, совсем другое.

Движущей силой фашизма является ресентимент, а не расовая доктрина. Для немецкого обывателя евреи были повинны в бедах Германии, а национальность являлась лишь способом опознать злодеев. Собственно говоря, фашизм – это всего лишь практика, позволяющая справиться с ресентиментом.

Хотя украинский майдан с самого начала («москаляку на гиляку») носил антироссийский характер, я далёк от мысли о том, что украинцы ненавидят русских по крови. Просто архетипический Вечный москаль (как архетипический Вечный жид в Германии), является олицетворением того, что мешает Украине быть свободной (богатой, евроинтегрированной и т. п.)

Соответственно, врагами-москалями могут быть и негр, и украинец, не разделяющие свидомых идеалов (как говорил рейхсмаршал Геринг, «у себя в министерстве авиации я сам решаю, кто еврей, а кто – нет»). В Одессе жгли не евреев и не русских. Жгли людей, про которых могли сказать: «Они мешают нам жить». Разве свидомым есть дело до национальности ватников Донбасса, если там живёт просто «другой биологический вид»?

10 июня 2016

ПРОБЛЕМА НЕ В РЕЛИГИИ

Я ненавижу фашизм – идеологию превосходства. Насилие не может быть оправдано расовой, идеологической или сексуальной правотой.

Но сколько кругом мирного, сытого превосходства в стремлении выделиться принадлежностью к племени или страте, прогрессивностью или дикостью убеждений, количеством денег или сексуальной ориентацией.

В разговорах о трагедии в Орландо я вижу навязываемый выбор – обсуждать убийство геев или убийство людей. Как будто гей – или недочеловек, или сверхчеловек. Для меня ценность человеческой жизни не связана с дополнительными условиями.

Фашисты убивали евреев и цыган за то, что они евреи и цыгане, а люди в гей-клубе были расстреляны за то, что они геи. Но это никак не возвышает евреев, цыган или геев над остальными людьми.

Идеология не существует без правоты. Реализация правоты требует насилия. Убеждения одних оплачиваются жизнями других. Я не готов обвинять ислам. Статистически больше крови на этой земле пролили христиане и коммунисты.

Проблема не в религии. А в том, когда религией становится превосходство.

14 июня 2016

ЭРА ПАРАДОКСОВ

Симптоматично, что даже в спорах о выходе Англии из Евросоюза всё чаще мелькает слово «ватники». На самом деле, популярность на Западе Путина и Russia Today объясняется просто: главный конфликт прекрасного нового мира находится на разломе традиционализма и космополитизма, а Россия для западных правых оказывается символом патриархальных ценностей.

Склоки «либералов» и «патриотов» в фейсбуке, демонизация России, Brexit, взорванный Ближний Восток или бойня на Донбассе – всего-навсего отголоски противоречий, которые бессмысленно представлять противоборством Добра и Зла. Тут даже интересы бенефициаров не настолько важны, как архетипы мышления, которыми они манипулируют.

Если раньше либеральный и консервативный подходы были достоянием культуры и политики отдельно взятой страны, то теперь они определяют глобальные процессы. Когда оказалось, что философия либерализма парадоксальным образом породила практику колониализма (Свободное государство Конго), коммунизма и фашизма, основания цивилизации оказались под большим вопросом. Можно сколько угодно рассуждать о том, что новое переселение народов в Европу инспирировано лично Путиным, но это никак не поможет решить проблему золотого миллиарда. Пытающиеся разделять и властвовать в глобальном масштабе США запустили неуправляемые процессы, связанные с пассионарным взрывом исламского фундаментализма.

Левые в это время пытаются хвататься за романтические призраки вроде единой Европы, идеалы которой якобы могут помочь переварить любое нашествие. Всё это – лишь показатель полнейшей метафизической растерянности, – запущенной болезни, которая прежде всего проявилась в политических симптомах. Если ваши новые соседи не переваривают ваши идеалы, ничто не помешает им переварить вас.

Раньше Европа наступала под знаменем своих идей – от идеалов христианства и Просвещения до призрака коммунизма. В политическом отношении эти идеи полностью выродились, обнаружив внутреннюю противоречивость и – как следствие – неспособность справляться с новой реальностью. Экономическое единство – это бантики: идеологическая экспансия обернулась необходимостью круговой идеологической обороны. Наш гибридный мир давно показал, что идеалы порождают лишь симулякры, а симулякры оказываются на защите идеалов.

23 июня 2016

КАССОВАЯ МОРАЛЬ

Зачем нам мораль? Чтобы не убивать, не красть и не прелюбодействовать? Да бросьте! Может, чтобы возлюбить ближнего? Бу-га-га. Мораль нам нужна для оправдания убийств, воровства, предательства и ненависти. Потому что театральных злодеев не существует: все люди хотят быть хорошими или, как минимум, правильными – даже маньяки. Собственно, идеи приличных людей о переустройстве мира мало отличаются от идей маньяков. Больше всего крови пролили идеалисты.

Ад – это, как выразился Сартр, другие. А мы – Силы Света. Так полагают представители любой секты. В основе каждой секты лежит маркетинговая установка: мы должны выглядеть более лучшими. Забитый всяким дерьмом на любой вкус духовный рынок удивить трудно, поэтому сегментация волей-неволей происходит в системе координат Добро – Зло. Так как практически каждый мудак за вычетом идейных сатанистов полагает себя делегатом Добра на пленуме Сил Света, главной насущной задачей становится не артикуляция простых истин, а сегментация Тьмы.

И вот тут – следим за руками – представители секты светлолицых вооружаются интересным тезисом: адепты Зла навязывают нам адский нравственный релятивизм, утверждая, что все относительно и всяк человек ложь. Тогда как Истина априорно явлена в наших лозунгах, наших симпатиях и нашей системе ценностей, которая оправдывает средства, необходимые для достижения нашей Цели. В принципе, совершенно нормальная политическая демагогия. Вопрос возникает только один: вы, в отличие от своих оппонентов, по «Майн Кампф» живете, или по Евангелию? Оппоненты абстрактной моралью тоже не шибко запариваются: свою они считают государственнической. В довольно широком понимании – от имперского до коммунистического, так как идеальное государство у каждого свое. И что ему, идеальному, полезно, то и морально – Прибалтику захватывать или пенсионный возраст повышать. Тут, как говорится, есть нюансы, но методология понятна. Так и большевики считали: морально то, что соответствует линии партии. А так как линия партии имела обыкновение колебаться, то и колебания морали были моральными. Этот подход выглядит логичным: не двойной стандарт, а смена концепта.

Куда интереснее мне кажется феномен людей, провозглашающих себя носителями общечеловеческих ценностей, и в то же время практикующих старый большевистский подход: кто не с нами, тот против нас. То есть, слезинка ребенка ими еще котируется, но только если ребенка обидели Силы Тьмы. А если Силы Света – то это допустимая жертва на алтарь свободы. Казалось бы, шизофрения. Но разве был шизофреником полицейский надзиратель Очумелов в вечно актуальном рассказе А. П. Чехова? Вопрос «чья собачка?» в известном смысле является базовым в любой тусовке. Потому что тусовка – это касса. Кормушка.

Исторический переход к рынку ознаменовался переходом от классовой морали к кассовой. Я сомневаюсь, что советские люди были лучше и чище нынешних: просто у них не было сегодняшних соблазнов. Их портили другие – если в свободной России стало можно продавать друзей, соседей или коллег за деньги, то в коммунистической были свои материальные эквиваленты – типа решения квартирного вопроса путем ипотечного договора с дьяволом. Разумеется, я далек от того, чтобы считать всех кругом продажными. Напротив, меня поражает святая повальная уверенность людей в том, что все их оппоненты продались Кремлю или Госдепу за свободно конвертируемую валюту. Но, как известно, если вы не параноик, это не значит, что за вами не наблюдают. А если вы не продаетесь, это не значит, что на вас не зарабатывают.

Вот боливийский иуда Ленин получил кредит МВФ. И тут же, по странному стечению обстоятельств, выдал британцам Ассанжа. А представители прогрессивной интеллигенции кричат: туда ему и дорога, полезному идиоту Путина! То есть, с одной стороны, мы за свободу информации, против суверенного интернета и Роскомнадзора. С другой, если Ассанж со своей свободой информации оказался врагом наших друзей, то он нам враг, и достоин не свободы, а тюрьмы. Шизофрения, двойные стандарты? Нет, кассовая мораль: он продался нашим врагам? – мы продадим его нашим друзьям! Чувство кормушки сродни чувству плеча. Можно даже считать эту кормушку духовной. Ведь так похоже: кормиться и окормляться.

Но без диалектики и здесь никуда: есть кормушка и есть кормушка. Симптоматично, что «сто сортов колбасы» то представляются ими смыслом и целью жизни (по примеру европейских демократий), то жестко высмеиваются – в изводе путинской стабильности, цинично купленной ценой свободы. Любители бесплатного сыра постоянно забывают, что за все надо платить. Ведь платить надо не всем. Уже и Гаагский трибунал заявил, что не будет рассматривать военные преступления в Афганистане. Закон – он для врагов, а не для друзей. И расплата тоже. А что же мораль? А мораль нужна для обоснования бесконечной своей правоты. Как заметил Пелевин, «моральное негодование – это техника, с помощью которой можно наполнить любого идиота чувством собственного достоинства. Именно к этому мы и должны стремиться».

16 апреля 2019

СИНДРОМ КОРОВЬЕВА

Украинские выборы послужили очередным поводом для сравнений свободной страны со страной рабов. Забавно, что разделяющая этот посыл русская интеллигенция наряжаться унтер-офицерской вдовой не боится – видимо, полагая себя свободной по праву рождения. Рядиться в оранжевые жилеты она не рвется, да и к восстанию рабов относится с подозрением: уроки истории и не усвоишь, и не пропьешь. Послушать музыку революции всем сердцем и всей душой ей, конечно, хочется, но самой играть – руки не доходят. Нынче рвутся не в революционеры, а в бенефициары.

Недавно протестный дискурс обогатился термином «ресентимент». Его автор Фридрих Ницше так описывал симптомы болезни: «Всем страдающим без исключения свойственна ужасающая охочесть и изобретательность в отыскании предлогов к мучительным аффектам; они наслаждаются уже своей подозрительностью, ломая головы над всяческими злыми умыслами и мнимыми ущемленностями, они роются в потрохах своего прошлого и настоящего в поисках темных, сомнительных историй, где им вмочь сибаритствовать среди избытка мучительных подозрений и опьяняться ядом собственной злобы, – они бередят старые зарубцованные раны, они истекают кровью из давно залеченных рубцов…» (пер. К. Свасьяна)

В этом описании каждый может узнать кого захочет. Хотя ментальное рабство географических характеристик не имеет, пропаганда очень любит территориальную сегментацию свободы в поэтических образах вроде острова свободы, свободного мира или страны, где так вольно дышит человек. «Я вижу слишком много освободителей я не вижу свободных людей», – заметил Герцен. Постсоветский человек в жажде свободы не из себя по капле выдавливает раба, а других мечтает отжать как половую тряпку.

Недавно Сергей Лойко в прямом эфире вывел Андрея Норкина из строя утверждением, что майдан – это состояние духа свободного человека, а россиянами движет психология рабов. Наш ведущий пропагандист к обсуждению этой вяленой дихотомии оказался не готов, хотя от бесконечного майдана соседям пришлось на этот раз отказаться в пользу стандартной электоральной процедуры. «Мечта рабов: рынок, на котором можно выбирать себе господ», – ехидничал в социалистической Польше Станислав Ежи Лец.

То, что в гибридной войне пикейных жилетов манипуляция заменила рефлексию, неудивительно. Мемом можно убить, мемом можно спасти, мемом можно полки за собой повести. Каждой из сторон давно пора составить справочник пропагандиста, где в левой колонке будут записаны аргументы оппонентов, а в правой – самые забористые контраргументы. Как в той байке про мужиков, которые запарились слушать друг от друга одни и те же анекдоты, и решили их пронумеровать. Чтобы потом достаточно было сказать: двадцать шестой! И начинать ржать.

Переубеждать кого-либо в чем-либо – занятие глубоко бессмысленное. Раньше мне казалось, что отсутствие уважения к чужому мнению – имманентная характеристика советского человека, но теперь стало очевидным, что флагманские демократические общества страдают той же болезнью: достаточно посмотреть на американских либералов. Уж не знаю, от наших ли они заразились, но, в отличие от классического, современный «либерал» защищает права и свободы от граждан, которые их недостойны. Тезис о русском рабстве довольно спорен для страны, прославившейся бессмысленностью и беспощадностью своих бунтов. Осмысленным и вегетарианским стал разве что август 1991-го, когда «русские рабы» постелили красную дорожку свободы союзным республикам, уже готовым откозырять похмельным вождям августовского путча. Свобода действительно преображает людей, и самым удивительным образом. Сейчас, например, в авангарде Сил света можно встретить без устали бичующего кровавый режим Игоря Яковенко, который в самые глухие годы застоя верно служил заведующим отделом пропаганды и агитации Дзержинского райкома КПСС г. Москвы.

«Татарский часто представлял себе Германию сорок шестого года, где доктор Геббельс истерически орет по радио о пропасти, в которую фашизм увлек нацию, бывший комендант Освенцима возглавляет комиссию по отлову нацистских преступников, генералы СС просто и доходчиво говорят о либеральных ценностях, а возглавляет всю лавочку прозревший наконец гауляйтер Восточной Пруссии». Мрачные шутки Пелевина давно стали нашей реальностью. Это я, собственно, к тому, что фарс – необходимая отрыжка трагедии. Лозунг «коммунисты, вперед!» теперь сменился призывом «вперед, бараны!» И в этой фарсовой реальности прогрессивные умы, ничуть не стесняясь, формулируют замечательную в своей откровенности мысль: да, мы все просрали, но за нами придут смелые и молодые, которые снесут к едрене фене кровавый мордор, а на обломках самовластья напишут наши имена. Я называю это синдромом Коровьева.

В трагические российские времена свободные люди за свои свободные порывы расплачивалась сполна – в сибирских рудниках, Шлиссельбургской крепости, на Лубянке, в советских лагерях и психушках. В эпоху фарса главным наказанием свободной тусовки стало лишение хамона и пармезана. И я иронизирую не над редкими людьми, которые и сегодня платят за свои убеждения, а над агрессивно-послушным оппозиционным большинством: оно не желает рисковать своим благополучием, но всегда предлагает хором кричать: «караул!» Нет ничего более рабского, чем чувство свободы, ставшее стадным.

23 апреля 2019

НРАВСТВЕННЫЙ ПАЛЛИАТИВ

Феномен советского человека довольно давно обсуждается в разных пропагандистских контекстах: и как кладезь добродетелей – благородный тип, выведенный под чутким руководством коммунистической партии, и как вместилище всевозможных пороков – Голем, созданный чудовищной советской системой. Последний получил презрительную кличку «гомо советикус», в просторечном обиходе – «совок». Обычно этот термин употребляется людьми, которые пытаются подчеркнуть свое явное отличие от совков умом, честью и совестью. Внутривидовое соперничество заложено у нас в генах. Поэтому считать себя умнее и лучше других либо глупо, но логично, либо разумно, но этологично. А вот считать себя другим биологическим видом – скотство, присущее лишь человеку.

Тем не менее, интеллигентные люди, почитающие себя свободными и цивилизованными, сплошь и рядом постулируют свое отличие от быдлорабов, не соответствующих их тонким гуманистическим критериям. Разумеется, этическая сепарация производится не с эстетическими, а с практическими целями. Потому что расчеловечивание оппонента легитимизирует (по крайней мере, в философском отношении) его правовую несостоятельность. На родине демократии рабы (как и женщины) правами свободных людей не обладали; точно так же современный лозунг «спрячь от бабушки паспорт» как бы констатирует ее невозможность стать дедушкой, то есть субъектом, права которого для свободного человека считаются очевидными.

Свобода, равенство, братство, – провозгласил Робеспьер, и с тех пор эти слова стали базовыми постулатами прогрессивных общественных идеалов. Разумеется их пропагандисты с тех пор руководствовались красивым лозунгом, а не его содержанием. Обозначающим, а не обозначаемым, как сказали бы семиотики. Декларация прав человека и гражданина трактовала вполне конкретно: «Свобода состоит в возможности делать всё, что не наносит вреда другому». А дефиниция братства возвращала прямиком к Золотому правилу: «Не делай другим того, что не хотел бы получить сам; совершай по отношению к другим такие благие поступки, каких ждешь по отношению к себе». Правда, Декларация была принята в 1795 году, когда идеалисты уже залили Францию кровью своих оппонентов, и даже отрезали голову самому Робеспьеру.

Для любых безнравственных поступков необходимы нравственные основания. В политике это еще объяснимо, потому что политика и нравственность – вещи несовместные. В основе политики лежит выгода, даже если называть ее общественным благом: кесарю – кесарево. Интереснее феномен носителей нравственного императива, которые оперируют им как дышлом. Тут стоит уточнить, что надежной связи между словами и поступками человека в принципе не существует. Читаешь фейсбук и видишь, как прекрасный индивид лепит что-то совершенно людоедское, – вероятнее всего, даже не соображая, что несет. Или явный подонок сеет разумное, доброе и вечное: теория вообще суха, в отличие от вечно зеленеющего древа демагогии.

Странному устройству нашей квантовой системы ценностей есть научное объяснение. И даже название: труднозапоминаемый термин «компартментализация». Взятый из биологии, в науке о сознании он означает локализацию несовместимых ценностей в несообщающихся отсеках. Есть замечательный еврейский анекдот, сюжет которого основан на запрете совершать определенные действия (в частности, прикасаться к деньгам) в Шабат – день субботний, когда человек, подобно Господу, должен почивать от трудов своих: «Представляешь, Моня, иду я по улице в Шабат, и вдруг вижу под ногами кошелек! Казалось бы, что делать? И тут смотрю: чудо! Вокруг Шабат, а под ногами – четверг!»

Нравственный императив чаще всего становится для нас нравственным паллиативом – способом убаюкать изредка просыпающуюся совесть. Поэтому возмущение совками как бы ставит возмущающегося на некий моральный пьедестал, с которого становится удобным отделять агнцев от козлищ: есть люди первого сорта, и есть совки. Любопытно, что этот феномен давно перешагнул постсоветские границы: отношение противников Трампа к своим оппонентам пришло явно из-за железного занавеса, и аналогии с Советским Союзом сегодня как никогда наглядны: скажем, «политкорректные» попытки Барака Обамы и Хиллари Клинтон называть террор против христиан на Шри-Ланке террором против туристов и «почитателей Пасхи» можно сравнить только с советскими фигурами умолчания о Холокосте: фашисты ведь убивали людей всех национальностей.

Принципы формирования социологической выборки «гомо советикус» глубоко загадочны. Это – люди, отдававшие жизнь свою за други своя на фронтах Великой Отечественной? или стукачи, написавшие четыре миллиона доносов? строители БАМа или держащие фигу в кармане члены творческих союзов? Добродетелей Вольтера, декларировавшего готовность отдать жизнь за свободу высказывать убеждения, которые он ненавидит, давно никто ни от кого не ждет. Сейчас бы не убивать и не оправдывать убийств носителей ненавистных вам взглядов. Чтобы не становиться карикатурами на собственные идеалы, не надо выносить совок из избы.

29 апреля 2019

МИФЫ, КОТОРЫЕ МЫ ВЫБИРАЕМ

Сообщается, что по просьбе крымскотатарских общественников из школьного учебника «История Крыма» вырежут главу о коллаборационизме крымских татар – с целью профилактики межнациональной розни. Одна из блогерш написала в фейсбуке: «Пусть тогда уберут из учебников и упоминание о депортации татар!»

В этой логике несложно представить себе новейший учебник истории в виде tabula rasa. Мир, в котором важны не факты, а интерпретации, становится по-оруэлловски абсурдным. В нашу эпоху информационного тоталитаризма пропаганда из метода промывания чужих мозгов превратилась в наркотик, жизненно необходимый для одурманивания собственных.

Намедни в одном блоге увидел горячее возмущение висящим в детском саду плакатом «Маршалы Победы» с изображением Сталина. Видеть кровавого упыря среди детских игрушек мне тоже неприятно. Значит ли это, что детей необходимо ограждать от исторических фактов и исторических персонажей? Каких и до какого возраста? Каким образом? Или транслировать им правду в собственном понимании? В каком объеме?

Помню, прибежал из детского сада (начало 70-х): «Папа, папа, помоги мне стишок про Ленина выучить!» Папа с утра плохо себя чувствует, спрашивает тяжело: «Алеша, ты думаешь, Ленин хороший?» – «Ну конечно!» – радостно кричу я. – «Так вот знай: Ленин – ГОВНО!!!» Я таким воспитанием, конечно, горжусь. Всем ли оно подходит? Не уверен.

Что делать, если виновник гибели миллионов оказался одновременно и спасителем миллионов? К сожалению, взрослые люди предпочитают жить в мире розовых пони и до седых кудрей. Они говорят: войну выиграл не Сталин!

Разумеется; так Сталин и не убивал своими руками, и четыре миллиона доносов собственноручно не писал. Или, скажем, о Победе в Великой Отечественной нам предлагают забыть: что уж там, навоевались, проехали! Но сталинские преступления при этом отмечать вечно: если уж барак, то бессмертный.

Виктимная идеология понятна. Но логика-то где? Память невинно убиенных котируется больше памяти павших на войне? Тогда какие претензии к гражданам, у которых все наоборот?

Инфантильное сознание нуждается в черно-белой картине мира: на большой шахматной доске расставлены черные и белые фигуры, и в этой партии полутонов не бывает. Зло, совершаемое Добром, есть Добро, а Добро, совершаемое Злом есть Зло.

В этой парадигме вполне логично считать День Победы не праздником, а днем скорби, потому что признание за силами Зла способность творить Добро превращает эту стройную картину в очевидный абсурд. Зато не вызывают никакого смущения манипуляции страданиями народа, который в зависимости от политического контекста получает в соответствующих построениях статус или рабского быдла, бессмысленного оплота кровавого режима, или невинной жертвы оного, нуждающейся в оплакивании.

«В концлагере моей мечты все будет наоборот и надзирателями будут евреи», – мгновенно прославивший Веру Кичанову твит стал символом нового мышления. Идеологическое насилие в эпоху хронической информационной войны становится даже не оружием – лекарством.

Борцы за свободу обсуждают механизмы исправления несознательного большинства в прекрасной России будущего посредством ковровой пропаганды отфильтрованного и сертифицированного Добра. Вот и Ходорковский в своей стратегии переходной диктатуры видит свободные СМИ находящимися под контролем худсовета специально делегированных комиссаров. Разумеется, ведь других способов мирного манипулирования людьми природа еще не придумала.

Удивительно не то, что эти прекрасные люди (как и любые другие) свято верят в свою правоту, – удивительно то, что они совершенно комичным образом игнорируют двойные стандарты.

В политическом отношении эта интеллектуальная бессовестность, безусловно, оправданна: свита будет играть, а не разоблачать любого голого короля, а мнение оппонентов – лишь подливать Аннушкиного масла в костер праведной страсти.

Стоит ли говорить сегодня об интеллектуальной честности в принципе? Является ли этот вопрос риторическим? Мне кажется, смысл есть. Людям, ангажированным деньгами, шорами или референтной группой единомышленников, его задавать бесполезно. Но, по счастью, ими человечество не исчерпывается.

Мы вечно разоблачаем какие-то мифы. Хотя сторонники мифа о том, что СССР развязал Вторую мировую войну в 1939 году участием в расчленении Польши, забывают, что в 1938 году Польша вместе с Гитлером за милую душу расчленила Чехословакию, и началом войны это почему-то не считается. А, скажем, противники мифа о том, что Сталин планировал наступательную войну против Гитлера, почему-то считают его сторонников предателями. Хотя, во-первых, этот миф (даром что сочиненный шпионом-перебежчиком Суворовым), является очевидной апологией сталинской мудрости, а во-вторых, совершенно непонятно, что плохого может быть в планах войны с фашизмом.

Но даже честные люди нуждаются в мифах, потому что они являются основой нашего сознания. Как бы мы ни пытались быть беспристрастными в оценке фактов, мы все равно будем на чьей-то стороне. Выбор стороны диктуют не только политические убеждения, но и система ценностей.

Миф – это основа воспитания. Наша история кровава и ужасна. И это – факт. Какие выводы мы из него сделаем? Что мы живем в уродливой и бездарной стране, и «кабы нас тогда покорили эти самые французы: умная нация покорила бы весьма глупую-с»? Или что мы живем в великой стране, которой можем гордиться несмотря на свинцовые мерзости русской жизни? Мы выбираем виктимность или независимость?

Выбор стороны не означает окопного мышления. Особенно если мы не в окопе, а на диване. И не навязывает необходимости заочно оплачивать великие победы чужой кровью. Мы – не маршалы, посылающие людей в атаку, и не участники Особого совещания, отправляющие их в лагеря. Наш выбор судит лишь нас самих. Мы – это мифы, которые мы выбираем.

8 мая 2019

УЦЕНКА ЦЕННОСТЕЙ

«Так тухло мы еще не жили. Какой уж там СССР!» – сетует Дмитрий Быков. Надо сказать, далеко не первым: протестный дискурс теперь основывается на тезисе «страшнее были времена, но не было подлей». Мне он кажется необыкновенно интересным и показательным в смысле анализа симптоматики. Отношения русской интеллигенции со свободой весьма комичным образом напоминают «Сказку о рыбаке и рыбке»: от нее хочется все большего, а результаты все меньше устраивают. Некоторый оптимизм внушает лишь то, что в спирали нашего исторического развития трагедия сменилась фарсом.

Но идея о необыкновенной подлости и тухлости нынешнего времени по сравнению с советским требует подробного осмысления. Исходя даже из того, что очевидным образом совпадает с настроениями ностальгирующих по СССР, которых вольнодумцы за подобное духовное рабство категорически порицают. Этот забавный парадокс свидетельствует о довольно серьезном когнитивном диссонансе, хорошо заметном в общественно-политических суждениях представителей духовных элит.

«Нас всех взяли в заложники. Взяли давно и довольно надолго, по всей видимости. Говоря несколько определеннее (поскольку речь идет о государстве), мы находимся в мягкой разновидности концлагеря», – пишет Шендерович. Я бы назвал этот феномен московским синдромом – он как стокгольмский, но есть нюанс: «заложников» никто не держит, но на свободу они не хотят, «террористов» за это ненавидят и выставляют им невыполнимое требование поменяться местами.

Казалось бы, к чему анекдотическая риторика, которая просто напрашивается на пародию? Если в знакомых писателях я не готов подозревать ничего дурного, кроме плохо отрефлексированного публицистического пафоса, то технология, стоящая на вооружении профессиональных пропагандистов, совершенно очевидна. Так как реальной кровавости наш режим обнаруживать, по счастью, не хочет, на него необходимо навесить все преступления советской власти, в которых он как бы окажется косвенно повинен. Казалось бы, смешно – зато отлично работает.

Нельзя сказать, чтобы это было ноу-хау либеральной пропаганды – по той же технологии евреев до сих пор обвиняют в том, что они распяли Христа. Ничего нового в жанре манипуляции общественным сознанием изобретать не требуется. Мне совершенно не хочется выступать адвокатом или апологетом нашего режима, который от идеала весьма далек. Агитировать я считаю необходимым исключительно за здравый смысл. А здравый смысл подсказывает, что все познается в сравнении.

Например, можно сравнивать круизный лайнер с философским пароходом, или очередь в «Макдональдс» – с ахматовской тюремной очередью. Крым с Колымой, Сталина с Путиным, а Троцкого с Артемием Троицким. Корректные сравнения, правда, предполагают некую релевантность. Одной из базовых аксиом драматургического ремесла является положение о том, что истоки любого конфликта – в противоречии между системами ценностей его сторон. Поэтому и сравнивать что-либо логично, лишь исходя из того, какие ценности лежат в основе наших оценок.

Если исходить из системы ценностей, в которой главенствующими являются права и свободы человека, то нынешний режим является самым либеральным в истории России. При всем уважении к Б. Н. Ельцину, его режим (который развалил вопреки решениям референдума СССР, расстрелял парламент, изменил Конституцию, утвердил правовой беспредел, развязал гражданскую войну в Чечне и организовал анекдотические президентские выборы), на основании одних лишь редакционных свобод назвать более либеральным никак не получается.

Конечно же, действовал Ельцин не в гипотетических обстоятельствах, а в критических, и сейчас бесполезно думать, что ждало бы Россию в случае альтернативных поворотов ее истории. Другое дело, большое удивление вызывает позиция нашей интеллигенции, которая в 1993 году призывала своего президента «раздавить гадину», а четверть века спустя отказывается понимать, что несет полную моральную ответственность за все, что случилось в результате реализации ее чаяний. Если вы обнаруживаете себя в мышеловке, это свидетельствует только о том, что сыр бесплатным не бывает. Даже если за свою свободу вы заплатили чужой, по счету рано или поздно платить придется.

Между невинными жертвами режима и людьми, ковавшими его своими руками, есть большая разница. Между людьми, которые хлебают баланду и испытывают перебои с хамоном – тоже. Нелепыми сравнениями в трагедию рядится фарс. Мы живем во времена не переоценки, а уценки ценностей. Даже память превратилась в разменную монету: одни предлагают нам забыть Победу, но вечно помнить бессмертный барак, другие – наоборот. Как прекрасно сформулировал по другому поводу тот же Быков, «одни для компенсации своей травмы всех готовы объявить предателями, а другие всех остальных… тоже предателями, наверное, потому, что другого клейма в России не придумано».

Прекрасная Россия будущего – это мираж. Как говорили спутники Моисея, красота не в пустыне, а в душе верблюда.

20 мая 2019

МЕЖДУ КОНСТИТУЦИЕЙ И СЕВРЮЖИНОЙ С ХРЕНОМ

«Демократия – это вам не лобио кушать»: пророческая фраза Джабы Иоселиани сегодня слышится эпитафией несбывшимся надеждам на самозарождение прекрасного нового мира в руинах советской империи. Что же случилось, когда на строительной площадке цивилизации произошел Большой Взрыв, после которого все ужасы коммунизма должны были осыпаться и обнаружить под собой все прелести демократии?

Когда дым рассеялся, демократии на площадке не было. Казалось бы, удивляться этому странно: примерно такой же пассионарный взрыв (хотя и с куда более печальными последствиями) произошел стараниями цивилизованного мира на Ближнем Востоке, и результаты оказались примерно такими же. От перестановки декораций сумма демократии не меняется. «Европа – вот здесь!» – как, уперев указательный палец в лоб, сказал президент Зеленский в инаугурационной речи.

Проблема в том, что для постсоветского человека демократия оказалась не институцией, а мантрой. Дышло демократии оказалось удобным использовать в самых неподходящих целях – и, в первую очередь, для строительства на просторах маленьких субимперий компактных тюрем народов. Правда, у наций, которым в новых демократических государствах не посчастливилось быть титульными, обнаружились собственные представления о демократии, – и начались гражданские войны, которые в той или иной форме не прекращаются до сих пор.

Выяснилось, что демократия умеет много гитик, и вообще не является исключительной по своей стройности системой, которая может разрешить на цивилизационном уровне все противоречия – например, между принципом территориальной целостности государств и правом наций на самоопределение.

Источником власти в любой стране принято считать народ. Демократию можно сравнить с краником, который стоит на этом источнике. Если краник срывает, демократия накрывается. Ведь, по сути, демократия – это всего лишь институт согласования интересов. Не могу назвать себя большим поклонником демократии по одной простой причине: когда решения принимаются людьми, у которых здравый смысл развит хуже, чем аппетиты, риски слишком велики.

Демократия пришла к нам из Древней Греции, где рабы (даже освобожденные), иноземцы и женщины права голоса не имели, и по некоторым подсчетам управлением государством занималось примерно 14% населения. Эта цифра могла бы порадовать наших либералов, но вряд ли она имеет отношение к тем ценностям демократии, которые они же декларируют. Кстати, в США, принявших Декларацию независимости, правом голоса наделялись только имевшие собственность белые мужчины.

Можно сколько угодно хвастаться, что советская власть дала право голоса всем угнетенным, но нелишне помнить, куда они могли засунуть этот свой голос. В современном мире работающая демократия – плод тяжелой и мучительной борьбы за свои права. И везде краник устроен по-своему: например, в США институт прямого выбора президентов просто отсутствует. На мой взгляд, выбирать из современных вариантов квазидемократий один, единственно верный, – занятие совершенно бесперспективное.

Наша суверенная демократия мало чем отличается от американской в том смысле, что тоже явилась плодом пусть недолгого, но тяжелого исторического опыта, связанного с расстрелом мятежного парламента. Когда задача сохранения севрюжины с хреном потребовала изменения Конституции. С одной стороны, можно говорить, что идеалы демократии этим расстрелом были похоронены. С другой – что с тех пор наша молодая демократия приобрела свою сермяжную окраску, приспособившись на манер хамелеона к условиям ментального рельефа, сформированного конвергенцией мечтаний прогрессивных умов с аппетитами чиновничьей системы: одни хотят как лучше, другие – делают как всегда.

Глас народа – штука капризная. Он удобен только для социологов, которые умеют манипулировать им как угодно. Какие результаты хотят получить, такие и вопросы задают. А в политике он – как дышло: иногда становится актуальным, когда используется для решения политических задач, вроде возвращения Крыма, иногда – забывается, как референдум о сохранении СССР. А недавно в Волгограде даже часовой пояс изменили посредством референдума: тоже демократия, и вполне безобидная, хотя местные конспирологи чувствуют невидимую руку пенсионеров-дачников, которые хотели часом больше копаться на грядках, и ради этого взбаламутили умы.

Тридцать лет назад открылся Первый съезд народных депутатов СССР. Право голоса получила вся страна. Казалось: вот оно, счастье – говори не хочу. Сколько открылось умов, сколько талантов! Вся страна не отходила от телевизоров и радиоприемников. Если раньше государством командовала коллективная кухарка, то тут им словно начала заправлять в свободном эфире интеллигентская кухня. Но постепенно оказалось, что слова словами, а дела делами. Свободные порывы конвертировались в свободно конвертируемую валюту, а в демократию – не хотели. В результате вместо Сахарова и Солженицына мы имеем Пионтковского и Гозмана, и не то что поговорить как с Махатмой Ганди – даже послушать некого. Выговорились.

Лучшие заповеди политического гуманизма сформулировал Иосиф Бродский: «Нельзя ничего навязывать обществу. Единственное, что необходимо сделать, это создать такие механизмы, которые защищали бы одного человека от другого. Это и есть главная задача. Создание такой правовой системы, которая предупреждала бы возможность нанесения вреда одним человеком другому. Главная цель человечества – гарантирование безопасности большинству, а в идеале – всем, создание системы взаимозащиты каждого от каждого. Вот смысл и цель существования общества». В такую демократию я верю.

25 мая 2019

НЕВЫНОСИМАЯ ЛЕГКОСТЬ ДЕМОКРАТИИ

Новый президент Украины заявил на встрече с председателем Евросовета, что евроинтеграция гарантирует благосостояние украинцев и станет крахом имперского проекта России. Мне Зеленский пока нравится независимо от его антироссийской риторики: странно видеть патриотов, которые точно как либералы убеждены в том, что все наши соседи обязаны быть нашими друзьями. Разве что одним надо, чтобы все следовали фарватеру нашей внешней политики, а другим – чтобы мы плелись в хвосте делегации цивилизованных стран на пути к миру и прогрессу. У всех свои национальные интересы, и каждый президент добивается их соблюдения. Если на Донбассе воцарится мир, какая разница, ценой каких слов? Слова – это не человеческие жизни. А если в наследство от этого президентства останется, как от Порошенко, не благосостояние, а только слова и трупы, это многое объяснит и в евроинтеграции.

Но дальше стало совсем смешно. Выяснилось, что речь для президента подготовили спичрайтеры, которые параллельно работали на Порошенко. И Порошенко произнес все то же самое на съезде своей партии. Команда нового президента обвинила старого в провокации, хотя я ничуть не удивился бы, если ласковые телята-спичрайтеры просто хотели срубить бабла с двух папок. Казус Зеленского примечателен, но сама по себе политическая риторика интересна для анализа и вне контекста этого анекдота. И в данном случае речь о претензиях к имперскости России. Претензии к ней украинцев еще понятны: превратив Россию во врага, эту тему надо эксплуатировать в хвост и в гриву. А вот претензии нашей прогрессивной интеллигенции и политических элит стран Запада довольно забавны. Как будто Империи Зла противостоит Идея Демократии.

Империя в современном мире – понятие достаточно расплывчатое. Наверное, так можно называть в пропагандистских целях страны или союзы, претендующие на международное лидерство. Империями можно назвать Китай и Соединенные Штаты (вспомним хоть пресловутый американский империализм), империей традиционно называют Россию, а лидер английских лейбористов Джереми Корбин называл «империей XXI века» и «милитаристским Франкенштейном» Евросоюз. И тут начинается обычный в случае с прогрессивной фразеологией когнитивный диссонанс. То есть, империя – это, конечно, плохо, но только в случае, если империя – Россия. А если про то, что империя – плохо, говорит человек, который против Евросоюза, это тоже плохо, потому что прогрессивная империя против имперской России – это хорошо. Вроде бы, юмор на уровне Петросяна, но, к сожалению, аргументация нашей оппозиции примерно его по большей части и напоминает.

В дискуссиях с представителями прогрессивной интеллигенции часто возникает интересный кульбит. Загнанные в угол примерами нехороших поступков уважаемых западных партнеров, они внезапно говорят: да, вы правы. Политика – грязное дело. Но разве это значит, что мы должны брать с них пример?! Тут обычно записные остряки, выдержав мхатовскую паузу, говорят: «занавес!» Вообще-то, должны. И дело тут не в народной мудрости насчет того, что с волками жить – по волчьи выть. А в том, что вся система международной безопасности последние 70 лет держится на ядерном паритете, и в широком смысле даже Крым, Донбасс и Сирия стали следствием, продолжением и развитием политики сдерживания, которой Россия занимается точно так же, как и ее международные соперники и конкуренты. Наверное, можно мечтать о том, что Путин должен уйти, но довольно комично надеяться, что от его ухода в этом мире изменятся правила игры.

Еще смешнее, что идеологическим обеспечением тезиса «Путин должен уйти» служит идея демократии. Любые претензии к нашей суверенной мне понятны; в некотором роде, на то она и демократия, чтобы иметь к ней претензии. Забавно, что в пример ей приводятся западные. Я бы тут хотел процитировать не Хазина, Дугина или Старикова, а Владимира Буковского, который говорил в 2011 году в Тбилиси: «Европейский союз, отвечая на нашу критику своих структур, признаёт: да, у нас есть дефицит демократии. Я очень люблю Европейский союз именно за то, что он ведёт себя точно как описал Оруэлл: вот эта фраза «дефицит демократии» – это абсолютно оруэлловская фраза. Не может быть дефицита демократии, так же, как нельзя быть немножко беременной. У тебя или есть демократия, или её нет. Так вот, в европейской структуре её нет».

Но евроимперия – не единственный пример нищеты западной демократии. Английский журнал «The Economist» вышел с заголовком «Следующий удар – по Конституции» на обложке, который сопровождался рисунком: обвязанный взрывчаткой Биг Бэн и горящий бикфордов шнур. Речь о том, что британская демократия превращается в селектократию, когда главу исполнительной власти избирает не народ, а – благодаря хитроумным демократическим процедурам – несколько десятков депутатов. Ровно то же происходит и в Германии, где о сменяемости власти можно говорить только с улыбкой. Как будто ориентиром для оплотов свободного мира становится китайский опыт. К сожалению, демократия – лишь еще одна идеологическая манипуляция, и в этом нет ничего хорошего или плохого. Она везде суверенная. Как справедливо заметил Черчилль, наихудшая форма правления, за исключением всех остальных.

6 июня 2019

РОМАНТИКА АБСУРДА

Дело Ивана Голунова примечательно для современной России мгновенным явлением бога из машины там, где эта машина обычно перемалывала косточки людей при всеобщем молчании. Первая реакция на арест журналиста была достаточно прогнозируемой: мгновенное возмущение либеральной аудитории и радостные вскрики патриотической: барыгу-либерала поймали! Но дальше начались чудеса, которые уже не прекращались. Сначала фуфловые фотки нарколаборатории якобы из дома журналиста, которые спустя несколько часов были дезавуированы самой полицией, потом весь остальной бред из тайн следствия, атомный взрыв в фейсбуке, вставшие на защиту Голунова записные патриоты, реакция высших чиновников, закулисные переговоры Венедиктова и Муратова, домашний арест и волшебное освобождение с последующим поруганием за слив протеста.

Мне эта история больше всего напомнила Первый съезд народных депутатов СССР, когда вся страна вдруг начала взахлеб обсуждать то, что и раньше прекрасно знала. Можно подумать, историй с подбрасыванием наркотиков мы не слышали каждый день. Но тут вдруг количество произвола превысило критическую массу и запустило цепную реакцию. И реакция эта оказалась совершенно неожиданной. Например, в разгар истории с Голуновым был почти незаметно освобожден по УДО попавший за решетку тем же путем чеченский правозащитник Оюб Титиев. А сразу после хэппи-энда выяснилось, что в кустах случайно оказался законопроект о смягчении наказания за хранение наркотиков, который мгновенно будет внесен в государственную думу. Предположить, что власть прогнулась и начала сдав�