Что я помню
Вген Форестовски
ЧТО Я ПОМНЮ
повесть
50+
Публикуется в сокращении. Некоторые собственные имена и названия намеренно изменены
Обращение к читателю
Автобиографии можно верить только если
в ней раскрывается нечто постыдное.
Джордж Оруэлл
Наверно, нет ни одного человека, который бы не задумывался над вопросами собственного бытия. Нет, нет, я не о том, о чём вы сейчас, вероятнее всего, подумали. Глобальные проблемы смысла жизни всерьёз меня никогда не интересовали. К чему выдумывать и ставить вопросы, на которые не бывает ответа. А то, что же получается? Не спросив моего разрешения, меня зачем-то произвели на свет, и теперь я же должен мучиться вопросами собственного предназначения? Я имел в виду всего лишь наше отношение к прожитой нами жизни. Что же касается её высокого смысла, по-моему, лучше всех на этот философ- ский вопрос ответил Бурратино. Помните диалог из сказки?
– А для чего же тебя выстругали?
– На радость людям!
Ну, не красавчик?
С годами мы всё чаще мысленно возвращаемся к своему прошлому. Оцениваем совершённые нами поступки, сожа- леем, грустим, ностальгируем. С чего всё началось? Где оно, самое первое, самое раннее воспоминание, та точка отсчёта, до которой вообще возможно добраться, спустившись в самую бездну своего сознания?
Люди, которые говорят, что они ничего не помнят лет до семи, вызывают у меня смешанные чувства. Что-то среднее между недоверием и жалостью. Что значит "не помню"? Это же не включённый утюг, а годы вашей сознательной жизни. Каким скучным, серым и однообразным должно быть у ребёнка детство, чтобы он ничего из него не запомнил!? Вся наша жизнь состоит из воспоминаний, человек не может существовать без памяти о прошлом, она гораздо важнее планов на будущее, ведь наши воспоминания это наши знания и опыт. Отталкиваясь от них, мы делаем свой выбор и принимаем все важные решения. Можно сколько угодно читать, или слушать рассказы бывалых людей о том, как правильно соединять контакты в высоковольтных элек- троцепях, что в стужу нужно тепло одеваться, или, что лучше не нарываться на неприятности там, где без них можно обойтись, но только когда нас хорошенько шибанёт электротоком, когда мы однажды, по собственной глупости обморозим уши, или наживём другие неприятности, только после этого мы начинаем делать всё так, как надо. Нам очень важен именно собственный опыт, мы доверяем ему гораздо больше, чем чьим-то советам или книгам, написан- ным другими людьми. Как оказалось, тема поиска первых воспоминаний весьма популярна. Сотни людей задают себе те же вопросы, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь о начале своих мироощущений, так что в этом жанре я далеко не первопроходец. Меня огорчило лишь то, что прочтение
чужих воспоминаний оказалось довольно-таки скучным занятием, они не будили во мне личные переживания. Очень жаль но, вероятнее всего то, что я предлагаю читателю, будет так же не слишком интересным для людей, не участвовавших в описываемых событиях по тем же самым причинам.
Когда я говорил своим друзьям и знакомым о моём литературном опыте, их первая реакция была вполне предсказуема: "Ха, ты чё, писатель, что-ли?", или: "О-о-о! Да ты у нас за мемуары засел!" Причём, чем более интелли- генты и образованы были эти люди, тем более саркастична была их усмешка. Народ, что называется, попроще, первым делом интересовался, где можно почитать то, о чём я говорю.
Уверен, что любой мало-мальски грамотный человек в определённый период своей жизни в состоянии критически осмыслить прошлое и написать книжку, основанную на личном опыте и восприятии пережитого. Не для издания с целью продажи её тиража, или выставления на всеобщее обозрение в интернете. Вероятность любых публикаций в данном случае совершенно вторична. В конце – концов, я же не Юрий Гагарин, чтобы всем нравиться. Даже если у этой книги будет всего один читатель, – тот, кому ты был по настоящему дорог, или оказался искренне интересен, она стоила потраченных сил, времени и средств.
Не люблю слово "мемуары". Оно ассоциируется с камином, креслом-качалкой, дорогим коньяком и генеральскими бурками. Я всего лишь попытался собрать хронологическую цепь из наиболее запомнившихся событий собственной жизни. Решил написать правду о том, что меня вело, что сопровождало, к чему пришёл. Я просто поделился фактами.
В отличие от воспоминаний сильных мира сего, отшлифованных перьями литературных негров, простое описание жизни обычного человека, несомненно, ближе такому же рядовому читателю. Здесь вас не будут мучить глобальными проблемами, вы не станете чувствовать себя песчинкой мироздания и вам уж точно не придётся завидовать автору. Вспомните, сколько раз вы заворожённо слушали рассказы своих ничем, на первый взгляд, не примечательных случайных собеседников, оказавшись с ними наедине. В купе поезда, в больничной палате, в армейском наряде за совместной чисткой картошки… Люди из обычной жизни нам более понятны, мы легко ставим себя на их место, когда речь идёт о чём-то приятном, и облегчённо вздыхаем, если проблемы рассказчика не коснулись нас и наших близких.
Данная повесть, по крайней мере в том виде, в котором она представлена здесь, не может быть опубликована для широкого читателя. Слишком очевидны последствия. У меня нет никакой уверенности в том, что кто–то оценит мой труд, не говоря уже о каком–то глубоком понимании и осмысле- нии чужой жизни сторонними людьми. Не рекомендовал бы читать эту книжку юношам и девушкам, находящимся в максималистско-юном возрасте, я ориентируюсь на взрос- лого читателя, прожившего бóльшую часть своей жизни и познавшего то, что приходится познать человеку к пятидесяти и более годам. К этому возрасту люди, как правило, имеют достаточные познания о добре и зле, имеют представление о семье, отношениях между мужчи- нами и женщинами вне брака, имеют вполне подросших детей, многие проходят через разводы, теряют близких. Обычно, в зрелом возрасте люди становятся более прагматичными. Они уже не склонны огульно навешивать
ярлыки, или осуждать других за неблаговидные поступки, поскольку сами много раз совершали их в своей жизни. Определённо, это книга для них.
Когда вас снимают несколько камер одновременно, какие–то ракурсы будут более удачны, какие–то менее, но всё-равно это будете вы. Неправда начинается там, где есть фотошоп. Вот этого самого “фотошопа” я, как мог, старался избежать в своём изложении событий. Возможно, отдельные факты были освещены с неожиданной, или неприглядной с точки зрения читателя стороны, однако мной они воспринимались именно так, и не иначе. К сожалению, после 50-ти, люди на три четверти состоят из собственного негативного опыта, при этом они довольно сильно фонят своей отрицательной энергией, и с этим ничего не поделаешь.
У данного текста не было редакторов, я записал его, как сумел, поэтому заранее прошу простить меня за мою орфографическую самобытность, тем более, что на литературные достижения я вовсе не претендую. Не стоит так же обращать внимание на мелкие и не принципиальные неточности, ведь я ставил перед собой цели создать исторически-беспристрастный документ. Как любой человек, я бываю подвержен эмоциям и так же, как и вы, уважаемый читатель, могу в чём–то искренне заблуждаться. Я прекрасно отдаю себе отчёт в том, что написанное – графомания в её классическом виде, но мне очень хотелось зафиксировать как можно больше событий и фактов, которые никто кроме меня не знает, не помнит, или не расскажет. Я был бы счастлив найти подобную рукопись, написанную рукой отца, мамы, бабушек и дедушек. Хранил бы её, перечитывал, пытался понять. Может быть, и у моих потомков когда-то возникнет подобное желание.
И, последнее. В представленном тексте вам повстречаются несколько нецензурных выражений, употреблённых исключительно в виде цитат. Александр Сергеевич говорил, что не бывает "плохих", или "хороших" слов, бывают лишь уместные и неуместные. По мнению автора использован- ные в повести цитаты были совершенно незаменимы.
Выражаю благодарность всем, кто так, или иначе участвовал в моей судьбе, повлияв на мою жизнь и на моё мировоззрение. Так же прошу иметь в виду, что основной текст данной повести написан в 2010-м году и охватывает период от моих первых детских воспоминаний до начала текущего тысячелетия. Вот, пожалуй, и всё моё напутствие. Приводите спинки ваших кресел в вертикальное положение, усаживайтесь поудобнее и, как писала известная афористка, "Не забывайте, ваше мнение обо мне на вашей совести".
Отсчёт времени (первые воспоминания)
Каждый раз, когда очередной кадровый работник давал мне чистый лист бумаги и шариковую ручку для написания автобиографии, я терялся и несколько минут сидел за столом в полной прострации не зная, с чего начать. Автобиография может рассказать о человеке гораздо больше, чем любые характеристики, сведения о поощрении и приказы о наказаниях. Опытный глаз быстро выведет вас на чистую воду, составив объективное представление о ваших деловых, личных и моральных качествах. Когда соискатель, указавший наличие у себя одного, или нескольких высших образований пишет: "мне нравиться", согласитесь, невольно закрадываются некоторые сомнения в его компетентности и профессиональной пригодности.
Автобиография может быть формально-небрежной, или наоборот, излишне подробной, но по тому, какие события в своей жизни человек считает главными, какие второстепенными, а какие вовсе не заслуживающими внимания, можно довольно точно воссоздать его психологический и социальный портрет.
Беседуя с работодателями, я всегда чувствовал некое психологическое противостояние, как на допросе, – не взболтнуть лишнего, не забыть о главном… Хочется обратить гнетущий официоз в шутку, завернув что-нибудь в стиле главного героя советского фильма "Курьер", но строгие кадровики вряд ли оценили бы подобный юмор, как не оценили шутку моего приятеля на собеседовании в службу безопасности одного коммерческого банка. Широко улыб- нувшись, парень развернул стул спинкой вперёд, и, сев на него, как на коня, весело представился: "Здравствуйте! Меня зовут Дмитрий, и я – алкоголик!" Кажется, на том собесе- дование и закончилось. С чего же мне начать рассказ о себе…
Мама сохранила клеёнчатую тёмно-розовую бирочку из роддома, которая болталась у меня на руке в первые дни моей жизни. Из надписи, сделанной голубыми чернилами, следовало, что я появился на свет в старом здании третьего родильного дома, на Новосибирской 9/1. Под трёхзначным номером были указаны фамилия роженицы, а так же вес, рост и пол новорождённого. Внизу стояла подпись акушерки, приняв- шей роды, дата и время: "3. IV. 1965г., 13ч. 14мин."
Заглянув на архивный сайт гидрометеоцентра я легко представляю тот апрельский день в родном городе. Обычная для начала весны погода: +6°, без осадков, дул едва заметный западный ветерок. К полудню лёд, подёрнувший за ночь городские лужи растаял, проснулись и зажурчали сверкающие в лучах слепящего глаза солнца ручейки, загалдели стайки пернатых, и жизнь вошла своё привычное русло. Я никогда не любил это время года. До настоящего тепла и первых клейких зелёных листьев на деревьях в наших местах оставалось ещё, как минимум, пять, или шесть недель.
Мама вспоминала, как за день до моих родов в отделении, где она находилась, родился ребёнок с родимым пятном в пол-лица, после чего все будущие роженицы с замиранием сердца ожидали своей участи. К счастью, я появился в назначенный срок, здоровым, кудрявым, светловолосым мальчиком, без каких–либо патологий, инфекций и соматических проблем. Роды прошли легко, и уже на третий день, во вторник, шестого числа, нас выписали домой.
Меня никогда всерьёз не интересовали ни астрология, ни гороскопы, но однажды, зайдя на некий сомнительно-оккультный сайт, я поинтересовался, кто из известных людей родился в день третьего апреля. Ими оказались наследник Британской короны, принц Уильям, советский силач, Валентин Дикуль, актёры: Алек Болдуин, Эдди Мёрфи, Джуд Лоу, Марлон Брандо, Джоди Фостер. В этот день родились бывший канцлер Германии, Гельмут Колль, светская львица, Пэрис Хилтон, и множество персонажей, чьи фамилии основной массе людей, включая меня, не слишком, или совсем не известны. Среди них четырнадцать композиторов, восемь министров, тридцать пять писателей, девять поэтов, кардинал, пара принцесс и одиннадцать (?!) шахматистов. Третьего апреля 1965-го года родились всего два известных Википедии человека: канадская актриса
Энджела Фезерстоун и японский анимэ-режиссёр, по имени Ацуси Такэути. Недавно я с удивлением обнаружил, что в городе Владивостоке живёт мой тёзка, родившийся так же, 3-го апреля, правда, не 1965-го, а 1967-го года, имеющий такие же, как у меня имя, фамилию, и даже профессио- нальное образование. Правда, есть одно "но". Носимая мной фамилия не является исконной для нашей семьи. Она пристала к нам в 50-х годах прошлого века, и мы с ней смирились.
Рассказывали, что в раннем детстве я несколько раз болел воспалением лёгких, лежал в стационарах, где мне приходилось принимать массу неприятных и болезненных процедур. Я этого не помню. Припоминаю, как бабушка водила меня в детскую поликлинику на Яковлева 27. Это медицинское учреждение и сейчас на своём месте. Уверен, посетив его спустя пол-века, я покажу вам помещения, где мне приходилось бывать, и даже опишу их былую обстановку. В кабинете участкового педиатра, у входа, на невысокой деревянной тумбе стояли массивные чугунные весы с изогнутым стальным лотком для взвешивания младенцев. Каждый раз, когда я видел этот многократно окрашенный белой краской измерительный прибор, мне очень хотелось поиграть его подвижными блестящими гирьками на двух плоских шкалах из толстой хромирован- ной стали.
Хозяйка кабинета, доктор Савушкина, миловидная улыбчивая блондинка лет двадцати семи в тонких очёчках с четырёхугольными стёклами без рамок, послушав мои бронхи с помощью своей слушалки-фонендоскопа, делала какие-то записи в медицинской карте. В процедурной, расположенной в самом торце клиники, делали уколы. Я обречённо ложился голым животомна стоящую за ширмой кушетку, накрытую белой хлопчато-бумажной тканью, после чего дежурная медсестра вводила тупой многоразовой иглой в мою сжавшуюся от страха ягодицу болючий антибиотик, или какой-нибудь укрепляющий витамин. Годам к трём необходимость в уколах отпала. В следующий раз внутримышечные инъекции потребовались мне через 17-ть лет, в военном госпитале. Я лёг на такую же, как в детской поликлинике кушетку и непроизвольно напрягся в ожидании боли. Повернувшийся ко мне с набранным шприцем в руке военный фельдшер потерял дар речи, увидев лежащего перед ним двадцати- летнего бойца со спущенными штанами…
Не помню боль своего первого вдоха, первые погремушки, первые купания и первые прогулки. Помню лишь рыжую кондовую коляску с фанерным каркасом.. Она потом долго стояла никому не нужная, в стайке. Помню стеклянную бутылочку с мерными делениями и бледно-малиновой резиновой соской, из которой я когда-то потягивал сладкий кефир. Года в четыре я увидел её среди хлама на чердаке нашего дома, и вспомнил тот желанный и забытый вкус. Пустая пыльная бутылка с рваной соской. Я ходил с ней за мамой и бабушкой, упрашивая их наполнить ёмкость таким же сладким и тёплым кефиром, каким он остался в моих ранних воспоминаниях. Взрослые лишь посмеялись надо мной. Может быть, это была первая в моей жизни ностальгия?
Воспоминания не текут, как полноводная река, они прерывисты и неравномерны. Какие–то отрезки жизни в памяти совершенно невосполнимы, иные эпизоды напротив, как ни старайся, забыть невозможно. В моей жизни случались периоды, исчисляемые годами, все
воспоминания о которых умещаются всего в нескольких общих фразах и паре стоп-кадров, хранящихся в голове. Я хорошо помню удивительные подробности из далёкого детства, но могу запамятовать, куда минуту назад поло- жил мобильник, или связку ключей. Меня всегда ставил в тупик вопрос киношного следователя: “Где вы были и чем занимались впозапрошлый четверг между 14-ю и 15-ю часами и, пожалуйста, по минутам!” Даже попав ненароком под какое-нибудь нелепое подозрение, я навряд ли смогу обеспечить себе стройное алиби. Ни за что не вспомню, чем я занимался в это же самое время даже пару дней назад, но какие–то совсем не примечательные события, происшедшие со мной в очень раннем возрасте, по сей день стоят перед глазами, как яркие фрагменты недавно просмотренного кинофильма. Хотите пример?
…Жёлто-рыжая осень. Вечер. Прохладно. Недавно прошёл дождь. Мне около трёх лет, сидя на корточках, играю один в огороде нашего частного дома. Недавно прошёл дождь. На мне короткое расклешённое пальтишко в клеточку (донашивал за старшей сестрой) и драповая шапка сбитая на затылок. Рядом, в известной позе огородника, ковыряется в грядках мама. Повернувшись, она показывает мне дождево- го червяка, извивающегося на её ладони. Я с интересом беру его в руки, рассматриваю и играю с ним, присыпая червя влажной землёй. Живое существо быстро находит выход на поверхность. Меня это забавляет. Даю ему имя. Понаблю- дав за нами и, очевидно, желая меня удивить, мама говорит: “Смотри, Женя!”, и разрубает червяка тяпкой. Обе половинки “живут”, извиваясь на влажной земле, но мне всё-равно его жалко. Я не верил, что ему не больно. Да и сейчас не верю.
Куйбышева 79
Наши первые воспоминания всегда связаны с очень конкретной географической точкой, расположенной в том, или ином населённом пункте, на определённой улице, на территории всего в несколько десятков квадратных метров. Дом под номером семьдесят девять, куда меня принесли из роддома и где я прожил свои первые годы, находился на улице Куйбышева. Сегодня не составит большого труда узнать точные координаты любого места на карте планеты с точностью до метра.
56° 02832005563505 мин. северной широты,
92° 82966613769531 мин. восточной долготы.
Где–то там находится та самая точка отсчёта времени. Времени, с которого я себя помню.
Район, где я прожил первые годы своей жизни, был основан в позапрошлом веке. Его и сегодня называют “Николаевка”. Когда–то кое-как обустроенный рабочий посёлок железнодорожников “Николаевская слобода” именованный в память визита в Красноярск молодого Цесаревича и будущего самодержца, теперь – захолустный частный сектор в двух шагах от делового центра города. Изначально наша улица называлась “Нижневокзальная”, затем “Вокзальный переулок”, наконец, в 1936-м году, её окончательно переименовали в улицу Куйбышева, в честь скончавшегося за год до того советского и партийного деятеля. На момент написания данных строк со времён Государя Императора на “Куйбышева” мало что изменилось. Стоят те же унылые одноэтажные срубы, на улице так и не появилось ни современных коттеджей, ни даже приличных заборов. В 90-х, начавшуюся было застройку района современными многоэтажками приостановили, в связи с чем до большинства частных домов ковш экскаватора так и не добрался. Идеальная натура для съёмок сериала по роману Горького “Мать”.
Наш дом снесли в середине 80-х. Теперь на его месте нестриженый газон, частные гаражи и второстепенная дорога. Я успел побывать там, когда самого дома уже не было, но вокруг всё ещё валялись сломанные доски, вскрытая ножом бульдозера яма, оставшаяся от нашего подполья, стенная рaбица, остатки штукатурки с голубоватой побелкой, битое оконное стекло и другой бытовой мусор. На своём месте стоял только полусгнивший чёрный от времени палисадник. Местами на его влажных неокрашенных досках тускло зеленели округлые лепёшки плотного мха. Внутри невысокого забора виднелись свежие пни от спиленных почти что вровень с землёй старых
тополей, когда–то росших под окнами дома. Я помню эти деревья. Одно дерево росло в виде латинской буквы “V”. Я любил сидеть на месте, где эти деревья срослись между собой, как на коне, обхватив ствол руками. Когда–то сестра Марина со своей подружкой развлекала меня возле того тополя, устроив маленькое представление. Мне было 4 года, сестре, соответственно, десять. Поставив подругу перед собой, Марина просунула свои руки под её локти, прижатые к её туловищу. Создавалось впечатление, что руки принадлежали не сестре, а впереди стоящей девчушке. Подруга что–то пела, а Марина жестикулировала за неё своими руками. Это было забавно.
Даже не представляю сколько лет было нашему дому и кто в нём проживал до нас. Возможно, это постройка начала прошлого века, а может быть, дом старее, чем я думаю. Наверняка кого-то из прежних жильцов репрессировали в сталинские времена, кто-то уходил оттуда на фронт. В этом доме рождались, женились, выходили замуж и умирали какие-то люди со своими судьбами и своими историями. Старые дома хранят много тайн. Мама рассказывала, как однажды во время уборки на чердаке она нашла под половицей револьвер с россыпью патронов, завёрнутых в старую тряпку. Рассудив по-женски, мама унесла свою находку на Енисей, и забросила её в воду, от греха подаль- ше…
Примечательный факт. После физического сноса нашего дома произошла его архитектурная реинкарнация. Адрес "Куйбышева-79" передали восемнадцатиэтажному человейнику, построенному в 2016-м году, в сотне метров к югу от его предшественника.
По выходным мы с бабушкой ходили в продуктовый магазин, расположенный неподалёку, в Пороховом переул- ке, в просторечье, – “Пороховушку”. Когда–то в Пороховом переулке (название сохранилось до настоящего времени) был целый комплекс мощных кирпичных зданий каземат- ного типа с глухими толстостенными подвалами, где в царские времена располагались пороховые склады. Старожилы рассказывали, что здание “Пороховушки” в довоенные годы выставляли на продажу под частное жильё, но цена была высокой и никто не решился его купить, боясь показать своё финансовое положение.
В советское время в этом здании располагался богатый по тем временам ОРСовский магазин, принадлежавший Управлению железной дороги. Аббревиатура "ОРС" расши- фровывалась, как "Отдел Рабочего Снабжения". Поначалу в ОРСах отоваривались все желающие, не зависимо от места работы, но со временем в ряде ведомственных магазинов была введена система отпуска дефицита по пропускам. “Пороховушка” имела два входа. Один располагался в
центре здания и вёл в продуктовую лавку. Второй вход, с правого торца, вёл в хлебный ларёк в котором всегда имелось множество видов самого разнообразного чая, в том числе развесного и прессованного, из южных республик СССР и дружественных ему стран: Индии, Китая, Монголии, Вьетнама…Такого натурального аромата у чая, находящегося в свободной продаже теперь уже нет. Здесь же продавалась халва, обычно, трёх видов, зефир, конфеты, шоколад, и другие сладости. В нулевых здание отремонтировали, наскоро закрыв крепкую кирпичную кладку дешёвой облицовочной плиткой и устроили там адвокатскую контору.
Жилые дома, надворные постройки и частные заборы на Куйбышева были не покрашены. От времени и близкого соседства с железной дорогой, они сделались совсем тёмными, и глаз не радовали. Чтобы хоть как-то украсить унылые жилища, жильцы белили кирпичные печные трубы и подкрашивали ставни своих окон в приятные глазу, белый, синий, или зелёный цветa. Под низкими окнами некоторые хозяйки сажали цветы, рябину, или сирень. В огородах выращивали овощи и зелень, ставили теплицы, было всё, как у нас принято, вплоть до мака и подсолнухов. Запомнились цветы со смешными названиями, росшие на грядке: "львиный зев" и "анютины глазки".
В середине 60-х по всей округе активно велись земель- но-строительные работы. Помню, как дымила соляркой и лязгала гусеничными трaками техника, копошащаяся неподалёку от нашего дома. Мне нравилось смотреть на то, как работают подъёмные краны, трактора, бульдозеры и экскаваторы, встречавшиеся на пути прогулки по нашему району, особенно, когда при рытье котлованов, их долбили огромной, то падающей, то вновь поднимающейся на толстой стал ной лебёдке кайлой. Такой способ земляных работ уже не применяется, а раньше смотреть на него можно было бесконечно, как на огонь, или воду. Для прогулок трёхлетнему пацану пейзаж – что надо. Мы с бабушкой часто ходили смотреть на проезжающие автомобили к ограждению бетонного парапета на проспекте "Свободный". Ровно через 45-ть лет, в августе 2013-го года случилась трагедия. Именно тот парапет, то место возле того самого столба, где мы с бабушкой любили подолгу стоять, обрушилось на проезжавшие внизу машины. Погибли люди.
В нашем доме имелось две проходные комнаты, в одной из которых жили родители, а в другой, поменьше, мы с сестрой и бабушкой. Вместо дверей комнаты прикрывались занавесками. Стены, печку и потолки мама белила гашёной известью. Сейчас эта обычная для тех лет практика уже в прошлом. Люди, помнящие былые времена меня поймут. Свежесть в доме после побелки была особенной, никакие современные технологии не дают ощущения той чистоты и лёгкости дыхания.
На полу в прихожей и сенях лежали тканые дорожки, а в комнатах, – ковры из натуральной шерсти, которые, между прочим, дожили до наших дней. В сенях имелось подполье, где хранились овощи и соленья с нашего огорода. Конечно, при этом приходилось бороться с грызунами. Отец ставил в подполье капканы "двойки", применяемые охотниками на куниц. Нередко, сработав, капкан вышибал крысе мозг, или кишки. С тех пор у меня стойкое отвращение и к крысам и к капканам.
Все частные дома в Николаевке имели ставни, и люди не ленились ими пользоваться. В полной темноте переход в состояние сна происходит гораздо быстрее, а сам сон протекает намного спокойней и глубже. Поскольку водопровод в домах отсутствовал, умываться приходилось при помощи рукомойника. Колонка, куда взрослые ходили за водой, находилась в полусотне метров от нашей калитки. Для удобства люди пользовались коромыслами. В нашем доме имелись старинные чугункú и ухваты на длинных ручках. Была даже древняя ручная прялка (самопряха) Примерно так жили все наши соседи независимо от их социального положения, и эта жизнь казалась всем совершенно нормальной. Ну, подумаешь, неудобства, – нет водопровода с ванной, и туалет в конце огорода. Зато по вечерам уютно трещала печка, взрослые были всегда чем–то заняты, а я мог спокойно покопаться в земле возле стайки, строя сооружения для игр из камешков и щепочек от поленницы.
В большой комнате у стены, справа от входа, стояло чёрное пианино местной фабрики, там же находились стол-книжка производства ГДР, шифоньер, тумба с ламповым радиоприёмником, телевизор "Рубин", диван и несколько венских стульев. Потолок украшала тяжеленная люстра в стиле ампир, вероятно, 30-х годов прошлого века, из толстого матового стекла в виде еловых шишек, на пять плафонов. Думаю, эта люстра вполне могла бы украсить салон второго класса на “Титанике”. Запомнился один из вечеров. Я, отец и сестра ждали маму, которая задерживалась на работе. Марина играла на пианино, мы пели “Марш Сибирского полка” на стихи Гиляровского и музыку Александрова. Эта песня времён гражданской войны тогда была ещё не забыта. Кто помнит, подпевайте:
По долинам и по взгорьям
Шла дивизия вперёд,
Чтобы с боем взять Приморье -
Белой армии оплот.
Потом я боролся с папой на ковре. Конечно, он мне поддавался, но я думал, что на самом деле укладывал его на лопатки, чем был очень горд. Почему мне запомнился тот уютный и спокойный вечер? Может, быть потому, что таких вечеров в моем детстве было не слишком много.
В голове ещё звучит весёлый отроческий голос сестры. Она задорно пела:
Смелó мы в бой пойдём
За суп с картошкой,
И повара убьём
Столовой ложкой!
Или театрально декламировала:
– Ась?
– А ну, вылазь!
– Щёё?
– Сиди ещё!
Запомнилось множество смешных прибауток Марины из нашего с ней детства, сказав которые один, или два раза, она их больше никогда при мне не произносила. Я никогда не озвучивал их, но услышанное не забывается, продолжая
лежать среди пыльного хлама воспоминаний на чердаке моей памяти. Отлично помню, как двухлетним ползуном сидел под столом и жевал тетрадный листок в клеточку. Сестра, застав меня за этим занятием, громко нараспев ябедничала: “Ма-ам, а Женька опять ест бума-агу”.
В маленькой комнате стоял полированный платяной шкаф, два табурета, самодельная тумбочка и две железные кровати с панцирными сетками. Сегодня эти воспоминания не вызывают у меня ничего, кроме тоски и уныния. Жители Николаевки даже не задумывались о том, что из достижений цивилизации XX-го века у них в доме не было абсолютно ничего, кроме чёрно-белого телевизора.
Единственное окно в кухне-сенях выходило на Кум–Тигей (Караульную гору) с одиноко торчащей на её вершине остроконечной часовней. Сегодня этот древний символ города, растиражированный на бумажных российских червонцах, знаком каждому. Ежедневно, садясь за стол обедать, я рассматривал эту каменную башенку и, болтая не достающими до пола ногами, представлял отражение набегов на неё полчищ средневековых киргизов. Если верить Googlemaps, от нашего дома до сооружения по прямой было ровно два километра и четыре метра. В оконной раме маленькая одинокая часовня на лысой горе с кроваво-красными обрывами смотрелась, как на картине, прямо в центре. Ничего лишнего. Как-то раз мы с бабушкой сходили туда, и я с изумлением увидел, что внутри каменной башни, не имевшей тогда дверей был, мягко говоря, общественный туалет с характерными надписями и неприличными рисунками на стенах.
В 90-е, при заслуженно обожаемом всеми горожанами губернаторе, Петре Ивановиче Пимашкове, символ города восстановили. Часовню, ассенизировали, подсветили современными прожекторами, установили золочёную луковицу с православным крестом, и поставили у входа списанную армейскую гаубицу. Каждый день, ровно в полдень из пушки палили холостыми зарядами, возвещая о новом дне.
Помню худого плешивого соседа, дядю Лёву в майке- алкоголичке и трико с вытянутыми коленками, курящего папиросу в пожелтевшем от никотина белом костяном мундштуке. Дядя Лёва жил в соседнем, доме. Наши участки разделял высокий забор из серого неокрашенного горбыля с множеством витиеватых щелей. Иногда я подсекал через эти дыры в заборе за нашими соседями. Кстати, во времена моего детства в ходу было совершенно забытое ныне слово “заплoт”, а не “забор”, как мы привыкли говорить сейчас. Есть даже фотография, запечатлевшая такой момент: я стою возле нашего заплота в одной рубашке и ботинках, с голой задницей, и заглядываю в щёлочку. На снимке мне меньше трёх лет и, что совершенно поразительно, я, хоть и довольно смутно, но всё же припоминаю тот будничный эпизод. Конечно, можно возразить, что моя память зафиксировала события полувековой давности благодаря фотоснимку, сделанному отцом, ведь я видел эту фотографию и в три, и в четыре, и в пять лет… Но перед моими глазами всплывает не просто стоп-кадр, а увиденное ЗА забором, чего на наших семейных фото нет и никогда не было, – видеоряд с копошащимся в своём огороде худым лысым дядькой, напоминающим Небберкрякера из мульт- фильма "Дом-монстр", пыхтящим папироской возле стопки шифера у теплицы.
Соседкой по дому была жившая за стенкой одинокая тихая старушка, баба Нина. Я не помню её лица. В памяти остался лишь худощавый благочастивый образ в белом платочке, складчатой юбке до пола и резиновых галошах. Старушке было, вероятно, за 80-ть, но выглядела она бодрячком. В углу её комнаты находился ухоженный иконостас с уютно мерцающей масляной лампадкой из красного стекла. Центральная икона, размером с книжку, выглядела очень старой, наверняка она досталась старушке по наследству от родителей. Я подолгу и с интересом рассматривал святой лик с нимбом и потускневшую от времени позолоту на толстой деревянной дощечке без оклада. По воскресеньям Баба Нина ходила в одну из двух действующих в городе церквей и тихонечко верила в Бога. Я не видел, чтобы баба Нина крестилась, не слышал от неё ни единого слова о религии, но, скорее всего, это был единственный истинно верующий человек, которого я знал в своей жизни. Несколько раз я с мамой, или бабушкой бывал у неё в гостях. Взрослые о чём-то неторопливо беседовали, и мы все вместе пили чай со сладостями. Мама очень уважала бабу Нину. Достаточно сказать, что на моей памяти до смерти бабушки, мама была на одних-единственных похоронах, на похоронах бабы Нины, умершей лет через пять после того, как мы уехали из Николаевки. Я хорошо запомнил кисти рук нашей соседки. Худые, с высоко выступающими сухожилиями, обтянутыми коричневатым пергаментом старческой кожи. Такие руки любят изображать художники на портретах пожилых людей, проживших нелёгкую жизнь, старательно выписывая каждую морщинку и пигментное пятнышко.
В углу нашей маленькой кухни стоял неубиваемый временем холодильник фабрики “Бирюса”. Не удивлюсь,
если он и сейчас где-то исправно служит. Напротив холодильника находилась печка. Я обожал, сидя на корточках, смотреть сквозь щели вокруг чугунной дверцы на мерцание в ней огня. Зимой, по утрам, бабушка грела над тёплой чугунной плитой нашу с сестрой детскую одежду, которую мы быстренько надевали на себя, пока не остыла, собираясь в садик и в школу. Соседских мальчишек я почти не помню. Разве что Славку, но он был старше меня года на три. Раз, или два мы с бабушкой бывали у Славки дома, она навещала там свою знакомую, вероятно, его бабулю, мне было не больше четырёх лет, но я мог бы и сейчас максимум со второго раза найти тот дом на чётной стороне улицы, в низине, по дороге к путепроводу. Славка уже подрос, но делал вид, что ему со мной интересно. Помню, как Славка показывал мне свои игрушки, хранящиеся в большом старинном сундуке. Такие сундуки позапрошлого века ещё встречались в домах старой деревянной Николаевки. Некоторые сундуки были такими огромными, что на них можно было спать, чуть поджав ноги.
Не припомню, чтобы я маялся от скуки и безделья. Места в доме было, конечно, маловато, но в моём распоряжении был огород, поленница под навесом, стайка с бытовым хламом и отцовская мастерская. Я рано научился забивать молотком гвозди. Сначала криво, загибая их в бок, часто травмируясь, но многократно повторяя неудачные попытки, постепенно добился весьма сносного результата. Мне нравилось что–нибудь заколачивать, закручивать, строгать, или пилить. Такие развлечения были у четырёхлетнего пацана, жившего в частном подворье. Даже как-то странно, что у меня на руках остался полный набор из десяти пальцев.
В полусотне метров от дома проходила железная дорога. Пассажирские поезда на этом участке сбрасывали скорость и мерно постукивая колёсами, неторопливо катились к главному вокзалу города. До него было рукой подать. В тёмное время суток из окна был виден жёлтый свет мачтовых прожекторов, ярко освещавших широкую железнодорожную развязку. Из уличных громкоговорителей доносились строгие голоса женщин-диспетчеров, руково- дивших перемещением составов и действиями рабочих–путейцев. Привокзальный эфир работал без умолку, но привычных к шуму поездов жителей посёлка этот звуковой фон совершенно не раздражал.
В детстве я не любил поезда за шум и исходящую от них опасность. Особенно мне не нравились грязные, вечно спешащие куда–то товарняки. Пролетая с длинными душераздирающими гудками мимо посёлка, они волочили за собой громыхающие вереницы перепачканных мазутом цистерн, обшарпанные морские контейнеры, и открытые платформы с углем, и щебнем. Иногда пацаны постарше подкладывали под колёса проезжающих поездов мелкие монеты. После беглого осмотра, получившиеся гладкие кружочки обычно выбрасывались, или шли на рыбацкие блёсны.
Во времена моего детства всё ещё продолжали использовать паровозы на угле. За характерный звук тифонного гудка их называли "кукушками". Правда, встречались кукушки уже не так часто, как современные локомотивы. С натужным выдохом котёл паровоза испускал густые клубы белого пара, затем начинала чадить дымовая труба, приводились в действие блестящие от смазки поршни, оживали колёсные тяги и начиналось медленное движение по рельсам. Такой красоты воочию вы уже не увидите. Последний магистральный паровоз на Транссибе списали в 1986-ом году. Я очень скучаю по стуку вагонных колёс, оставшемуся в моих воспоминаниях. После внедрения новых технических стандартов, привычные слуху звуки канули в лету. Было в них что–то, умиротворяющее, родное, ассоциирующееся с движением, путешествиями, и далёким детством.
На ночь бабушка закрывала оконные ставни, от чего в комнате становилось совершенно темно и дом погружался в тишину. Хочешь – не хочешь, приходилось спать. Когда лёжа в кровати один я долго не мог заснуть, в полной темноте мне казалось, будто кто-то за окном жутковатым низким голосом монотонно повторял одно и то же слово: “…след, след, след, след…” Не знаю, что это было – плод детского воображения, или звуки железной дороги.
Одними из моих первых игрушек были тяжёлый рычаг от мясорубки с красной деревянной ручкой, и резиновый надувной олень, подаренный дедом. Помню запах, вкус талька на губах, и упругость резиновой игрушки. Рычаг был моим “пистолетом”, мне часто прилетало им по голове во время прицеливания, когда ручка, прокручиваясь на своей оси, делала неожиданный оборот вокруг неё. Помню лавочку на двух пеньках у калитки, старинные ворота и жестяной номер на доме, с подсветкой и названием улицы. Недавно я видел подобный в антикварном магазине. Об асфальте в таких районах не было и речи. Что там творилось весной…
В хорошую погоду мы с бабушкой гуляли по Куйбышева, прихватив с собой игрушечную машинку на верёвочке, или пластмассовый лук со стрелами и колчаном. Бабушка стреляла из лука вверх, потому что у меня ещё не получа- лось пустить стрелу высоко. Я стоял, восхищённо задрав голову и смотрел на то, как она это делает.
Оказывается, если напрячь память, перед глазами всплывают и, как фотокарточки в кюветке, начинают прояв-
ляться картины прошлого, о наличии которых у себя в голове я даже не подозревал. Мне казалось, что если о чём-то очень долго не вспоминать, память о событии навсегда стирается за ненадобностью.
При работе над книгой открылась странная особенность памяти. Вспомнив что-то далёкое, вернуться вновь к тем же воспоминаниям через какое-то время становится труднее. В памяти всплывают уже не сами события, а последние воспоминания и, собственно, размышления о них. Я где-то читал, что наши воспоминания перезаписываются всякий раз при обращении к ним, как закольцованная магнитная лента в чёрном ящике самолёта. Эта странная особенность очень мешает наведению резкости при взгляде на своё прошлое.
Припоминаю холодную зиму в Николаевке. Замёрзшие окна с ледяными потёками и узорами на стёклах, подвыва- ющая в проводах вьюга, потрескивание дров в печке, клубы белого пара стелящиеся по полу из-под захлопнувшейся за кем-то двери в сенях…
Одно из первых воспоминаний: раннее утро, бабушка везёт меня на санках в садик. Я вижу только её спину в поношенном тёмно-синем пальто с лисьим воротником и слушаю, как в утренней тишине под её валенками хрустит снег. На улице ещё совсем темно. Колко светят звёзды, я полулежу, укутанный до глаз пахнущей козой шалью, и обречённо смотрю, как на фоне фонарных ламп холодной белой мошкой суетливо снуют мелкие снежинки. Мы пересекаем деревянный настил, сколоченный вровень с рельсами специально для пешеходов с колясками и санями. Попутные острые камешки на промёрзших досках с противным скрежетом царапают металлические полозья. Наконец, санки бесшумно выкатываются на утоптанную дорожку. Тёмный ряд гаражей, пара попутных пятиэтажек, и вот он, "красный дом", детский сад-ясли железнодорожного района, чёрт бы его побрал.
Запомнился большой снеговик у дверей дома. С глазами из угольков и носом из свежей морковки. Было всё, как полагается, – и метла, и дырявое ведро на голове. Снеговика делали совсем ещё молодые отец с мамой, чтобы порадовать нас с сестрой. Светлое воспоминание.
Жизнь – игра. Сюжет так себе,
зато графика ох…ительная!
Геймерская шутка 90-х
Осень 68-го
В 60-х годах родители запросто отпускали погулять во дворе близлежащих домов совсем маленьких детей не боясь, что ребёнка кто–то куда–то заманит, что он выбежит на дорогу, травмируется на качелях, или его покусает бродячая собака. Никто не считал это безответственным, это было нормально, ведь советская идеология категорично утверж- дала, что маньяки – явление, присущее исключительно загнивающему Западу и в СССР их быть не может по определению!
Заблудиться в Николаевке было невозможно. Система улиц была простой и понятной даже ребёнку, пересекались они строго перпендикулярно, как стрит и авеню. Под присмотром пятилетнего ребёнка родители запросто могли отпустить гулять его младшего брата, или сестрёнку. Подходить к железнодорожным путям было строго-нaстрого запрещено взрослыми.
Я застал времена, когда мальчишки кое-где ещё поигрывали в чижа, в городки, гоняли обруч на палочке с крючком, но в основном практиковались игры с мячом: футбол, волейбол, одно касание, и им подобные. Девочки играли в “выжигала”, классики, крутили обручи, прыгали со скакалками, или болтали о чём–то своём, собравшись в тени, под тополем, на соседской лавочке. Беззаботно хохочущие девчонки в самодельных веночках из дворовых ромашек и одуванчиков были непременным атрибутом летних николаевских двориков. Теперь те забытые игры кажутся экзотикой, а слово "жмурки" ассоциируется только с плохим фильмом про карикатурных бандитов. Я уже и не помню, когда в последний раз видел разлинованные мелом клеточки на асфальте.
В сухие жаркие летние дни на Куйбышева бывало очень пыльно. Стоило подняться даже совсем небольшому ветерку вдоль незаасфальтированной дороги, как приходилось щурить глаза, прикрывая лицо рукой. Пару раз я был свидетелем, как перед грозой ветер поднимал вверх тонкие кривые столбики пылевых вихрей. Точно такие я видел на кадрах, снятых американским марсоходом "Perseverance".
Жизнь в посёлке полна бытовых забот. Колка дров, доставка воды, уход за огородом. Поскольку водопровод в домах отсутствовал, а стиральные машины были далеко не у всех, бельё в Николаевке стирали большей частью
вручную, на стиральных досках, в серых цинковых ваннах, или эмалированных тазиках. Затем его сушили во дворах, на длинных верёвках, приподнятых жердью. В нашей стайке с незапамятных времён хранилось старое деревян- ное корыто с чёрной трещиной по всей его длине. Вероятно, оно тоже когда-то использовалось при стирке, пока не превратилось в реквизит для сказки о Рыбаке и Рыбке.
Запомнилась женщина-инвалид, лет сорока с высоко ампутированной ногой. На женщине была болоньевая куртка и юбка чуть выше отсутствующего колена. Было странно, непривычно и даже, как-то жутковато видеть одну ногу в юбке. Стоя на крыльце детского сада, женщина о чём–то беседовала с воспитательницей, опираясь на деревянный костыль.
Дядя Толя Кучерýк, грубоватый пьющий шофёр старень- кого зелёного грузовичка иногда захаживал к нам в гости. Он был очень худой и болезненный. Мама говорила, что дядя Толя алкоголик. Кучерук, вроде бы, рано умер. Откуда этот человек и что могло быть у него общего с моими родителями я не знаю. Вероятнее всего, этот дядька с забавной фамилией был наш сосед.
Взрослые люди в 60-х годах прошлого века были куда спокойнее и учтивее. Они никуда не спешили, охотно общаясь друг с другом. Женщина-почтальон, лет сорока, носила на плече большую кожаную сумку поверх форменной куртки с почтовой эмблемой, выданную ей явно не по размеру. Видимо, женщина работала в нашем районе уже давно, так как все знали её по имени и жители посёлка могли подолгу о чём–то разговаривать с этой неприметной тётенькой, остановившись у дороги на пол-пути в “Пороховушку”, или с вёдрами, наполненными водой, у колонки.
Иногда в наши края наведывался штатный участковый милиционер, – худой дядька с рыжими пшеничными усами, в серой форменной рубашке, галифе, пыльных хромовых сапогах и в портупее. Сотрудники МВД в 60-е годы продолжали восприниматься взрослыми людьми, скорее, как угроза, нежели, как блюстители порядка. Время от времени родители, увидев милиционера в форме, пугали своих непослушных детей: "Будешь себя плохо вести, дядя милиционер заберёт в милицию." Дети, не заставшие прежние времена, милиционеров совершенно не боялись, видя в них образ михалкoвского Дяди Стёпы, который и защитит, и поможет, и воробушка достанет, если нужно. Насколько я припоминаю, милиция в моём детстве вполне соответствовала описанию этого книжного героя. Местные мальчишки, завидев инспектора, бежали за ним и кричали: "Дяденька милиционер, а покажите, пожалуйста, пистолет!" Участковый со вздохом останавливался, расстёгивал висящую на ремне коричневую кобуру и, показывая её внутренности, говорил: "Да нет у меня никакого пистолета, вот видите? Пусто!"
Интересно, как отреагировали бы мы в детстве на нынешних омоновцев, или гвардейцев. В мирное время, средь бела дня, эти блюстители общественного порядка в кирзовых берцах напоминают, скорее, "коммандос" из компьютерных стрелялок, вышедших на задание в тыл врага.
В летнее время николаевские улицы утопали в зелени. В основном это были старые тополя. Под окнами люди высаживали рябину, черёмуху, берёзки, или яблони. Зимой деревья стояли в снегу, красивые, как на открытке. Мне всегда нравилась осень. Когда ещё слепит солнце, но воздух уже прохладен, листья на деревьях меняют свой цвет, и небо из голубого становится ярко-сиреневым.
С большой вероятностью то, о чём я сейчас расскажу, произошло в конце сентября 1968-го года. Практически всё детство, где бы мы ни жили, я был самым младшим среди нашей дворовой компании, поэтому, как правило, меня никто не обижал, иногда я даже имел какие–то поблажки и фору в командных играх. Вечером, уже на закате, мы с местными мальчишками пошли гулять и наткнулись на копошившихся в жидкой грязи слепых котят. Они беспомощно барахтались в луже на дороге у частного дома. Не могу припомнить, что за ребята были со мной. Всего их было человека три или четыре, вероятно, самому старшему из нас было лет восемь, от силы, девять. Не помню ни одного имени, не могу описать внешность, или ещё как–то индивидуализировать этих пацанов, но я помню их голоса, интонации, их отношение к увиденному. Мы понимали, что если мы уйдём, беспомощные животные погибнут от голода, их раздавит проезжающий автомобиль, или разорвут местные собаки. Кто-то из мальчишек сказал, что котят выбросила бабка, жившая по соседству. Человеческая жестокость шокировала будничной непосредственностью. Глядя на карту, я совершенно убеждён, что события, о которых сейчас вспоминаю, происходили у дома номер два на улице Невской, в полутора сотнях метров от наших окон. Мы смотрели на котят, жалели их и сердились на взявшую грех на душу неизвестную старушку. Предвидя реакцию своей мамы, я не решился принести домой живность, а мальчишки постарше взяли с собой 2-х, или 3-х из 4-х, или 5-ти котят. Я подумал: что, если я принесу котёнка домой, а меня заставят отнести его обратно? Или выкинут его у меня на глазах теперь уже за нашу ограду? "Отпустят", так сказать. Весь мой маленький жизненный опыт подсказывал, что скорее всего именно так и произойдёт.
Хоть мы и жили в частном доме, почему-то у нас никогда не было ни собак, ни кошек. Мама не раз повторяла, что содержание животных – большая ответственность, давая тем самым понять, что это не наш вариант.
Вернувшись домой в подавленном настроении, я, как мог, рассказал об увиденном маме. Она ничего не ответила. Потом мама меня мыла. На столе у печки стоял эмалированный таз, в тазу – голый и чумазый я. Мама поливала меня тёплой водой из синего эмалированного кувшина. Пожалуй, это моё первое длящееся во времени серьёзное воспоминание о детстве, как сказали бы сейчас, в формате “5D”, со звуком, запахами и ощущениями собственного тела, не говоря уже о проявлении обычных человеческих эмоций и детских душевных метаниях. Мне было три с половиной года. Примерно, сорок месяцев отроду.
Бытовые подробности
Моё поколение застало множество архаичных предметов из навсегда ушедшего прошлого. Вещи которыми на протяжении веков повседневно пользовались наши предки, вдруг стали никому ненужными, или были вытеснены современными аналогами. Людям, видевшим угольные утюги только в кино, или музее, кажется, что пользоваться такими могли разве что до революции. На самом деле в ходу они были достаточно долго и выпускали их вплоть до 60-х годов прошлого века. Я видел, как таким утюгом пользовалась наша соседка.
Летом, чтобы не топить печь, для приготовления пищи многие жители Николаевки пользовались примусом, или керогазом. В каждом доме на случай отключения электричества имелась керосиновая лампа. Уют создавали своими руками. Женщины шили скатерти, вышивали салфетки, постельное бельё, занавески на окна. Вышивка с обмётанными по краям дырочками, под красивым названием "ришелье" имелась в каждом доме, два одинаковых узора встретить было невозможно. Умение вышивать считалось естественным и передавалось из поколения в поколение. Любая девушка с детства умела управляться с пяльцами, нитками мулине, крючком и спицами. Я не знал ни одной семьи, в доме которой не было бы ручной немецкой швейной машинки "SINGER" довоенного производства. На моих глазах произошла революция письменных приборов. До 1970-го года шариковые ручки в СССР были редкостью. При средней зарплате 110-ть, стоила самая простенькая ручка два рубля. Сменные стержни с чернилами
являлись огромным дефицитом, к тому же среди них был высок процент производственного брака, поэтому большинство людей по-старинке продолжали пользоваться перьевыми ручками с пипеточной, или поршневой заправкой чернил. Избегая социального неравенства и стремясь к единообразию, советские школы так же не спешили переходить на шариковые ручки, запрещая ими пользоваться до тех пор, пока они не стали общедоступны. Пару раз в неделю сестра доставала из тумбочки угловатые стеклянные баночки с фиолетовыми, или синими чернилами, садилась за стол, и прилежно заполняла ими колбы своих письменных приборов. Обычно у учеников имелось две ручки, – основная, и запасная. Для начала ручки нужно было разобрать, помыть от остатков чернил и тщательно высушить. Только после этого следовал ритуал заполнения чернилами с неизбежными кляксами на подстеленном листочке, протиранием ручек специальной тряпочкой и обязательной окончательной пробой пера. Кстати, перьев было великое множество, в зависимости от целей и назначения они производились под различными номерами и имели отличное друг от друга строение и форму. В школе мне довелось немного пописать перьевой ручкой с пером № 11-ть, в просторечье – “звёздочка”. Сколько пиджаков, портфелей и фартуков пострадало от протекания чернил, история умалчивает.
Сначала в школах шариковыми ручками разрешалось писать только в старших классах. Как минимум до 9-ти лет детей обучали письму пером. Никаких левшей при этом быть не должно. Всех учили писать строго правой рукой и, надо сказать, переучивали всех. Письмо перьевой ручкой обязывало к аккуратности и неторопливости, напоминая традиции древневосточной культуры "сёдо".
К середине 70-х годов советские школы окончательно перешли на шариковые ручки. Очень жаль. По моемý мнению, именно перьевые ручки необходимы для правильного обучения письму. Те, кто учился обращаться с пером, писали определённо иначе, не спеша, старательно, чувствуя нажим, изменяющуюся ширину линий, понимая красоту каллиграфии. Я уже не говорю о том, что с раннего возраста ученики приучались к аккуратности и чистоте, ведь им приходилось постоянно думать и заботиться о том, чтобы не испачкать пером пальцы, парту, или одежду. Даже сам предмет обучения владению письму назывался заворажива-юще-красиво – "чистописание".
В школьных тетрадях имелись разноцветные промокашки. По ним можно было судить о степени радuвости ученика. В идеале промокашка (мягкая бумажка по форме тетрадного листа с зубчиками по краям, напоминающая по фактуре туалетную, только потолще) должна быть абсолютно чистой, хотя её прямое предназначение – промакивание написанного, чтобы чернила не размазались, и не испачкали соседнюю страничку. Промокашка вкладывалась в тетрадь в един- ственном экземпляре, отдельно промокашки не продавали. На практике промокательная бумага обычно служила другим целям. На ней рисовали, на ней писали записочки, можно было оторвать кусок промокашки, пожевать его, смять в плотный комок и, пока учитель отвлёкся, запулить его в отвечающего у доски товарища. Промокашка идеально подходила для изготовления “боеприпасов” для бесшумной стрельбы из трубочек во время урока. Наконец, из неё получались отличные лёгкие самолётики. От наших родителей, чьё детство выпало на военные и послевоенные годы мы, школьники семидесятых, переняли умение делать из бумажных листков различные советские оригами. Дети складывали трёхмерные гармошки, несколько видов корабликов и самолётов, хлопушки, лягушки и другие полезные вещички, заменявшие нам современные китайские безделушки во время общения на переменах.
У старьёвщиков (я застал и их!) на макулатуру или старое тряпьё можно было выменять яркий мячик–мандарин из папье–маше на резинке, поролоновый клоунский нос, керамическую свистульку, или ещё какую-нибудь детскую радость. Летом, и в тёплые осенние дни, на пустыре, недалеко от нашей школы несколько сезонов подряд стоял увешанный гирляндами из разноцветных лампочек раскрашенный во все цвета радуги старинный троллейбус, стилизованный под цирковой фургон. Внутри его переоборудованного салона располагался пункт приёма вторсырья. Нутро фургона было увешано разноцветными воздушными шариками, сладкими петушками на палочках, бумажными хлопушками и другими игрушками кустарного производства. Старьёвщик с безразличным видом бросал принесённый ему хлам в угол фургона и выдавал свистульку или пару шариков в тальке, в зависимости от пожеланий малолетнего заказчика. При желании игрушку можно было купить, стоила она не дорого. Приходили к старьёвщику и взрослые. Они тоже несли с собой старую ненужную дребедень: радиоприёмники, мелкую деревянную рухлядь, бижутерию, одежду. Однажды я видел, как кто-то принёс и сдал старинную шляпу “шапокляк” на пружине. Коротко поторговавшись, люди получали какую-то совсем небольшую денежную сумму, после чего удалялись без признаков радости от удачно про�