Светлейшая

Книга вторая

Время проклинать

Глава 1 Наш час еще придет

Адмиралу Франсиско де Ривере нравился Неаполь. Было в этом городе что-то непонятно-притягательное, что-то сладкое до приторности, растворившееся в густом смолистом воздухе и бирюзовых водах моря. Вроде бы ничем он не должен был отличаться от десятков таких же южных итальянских городов, кроме размеров, конечно, но отличался. И его столичный статус был здесь ни при чем. Не он создавал эту терпкую атмосферу, привлекавшую его. Город, полный жизни – такое странное определение Ривера вывел для себя, прекрасно понимая всю его нелепость. Как будто в других городах нет жизни…

Может быть, дело было в той высокой горе, что виднелась на юге и когда-то погубила окрестные города. Или в дышащих Флегрейских полях, приносящих иногда в город особый запах гари, смешанный с сосновым запахом пиний… Или в знаменитом заливе… Нет, все это тоже ни при чем. В любом городе главное люди. А Неаполь был первым итальянским городом, который он увидел. После чопорных испанских площадей и улиц, после холодных и деловитых нидерландских кварталов Неаполь его встретил простотой и бесшабашной непосредственностью, говорливым потоком, бурлящими эмоциями и страстями, которые поначалу занимали, тревожили и удивляли его, даже раздражали порой, пока он не понял, что за всеми ими не скрывается решительно ничего. За бесконечными воззваниями к Святому Януарию не стояло ни капли веры, за изощренными проклятиями не кипела ненависть, а сладкоголосые вечерние серенады редко вдохновлялись любовью. Даже за хитростью не всегда была корысть, а за вендеттой – расплата.

Может, поэтому город и очаровывал. Именно своей легкостью, словно жители его решили, что жизнь и так непростая штука, и усложнять ее не нужно, а нужно жить, как можно меньше думая о проблемах и заботах, и наслаждаться доступными человеку радостями. Сам Ривера не мог разделить до конца беззаботность этого города и насладиться ею в полной мере. Слишком много в нем было Испании, слишком велико было чувство долга, предназначения, слишком значимой частью жизни было желание ставить цели и добиваться их; он был человеком, живущим по правилам, даже в кабацкой драке не дающим забывать о том, кто он есть такой. Но жить среди людей, для которых порядок и правила были не более чем пустой условностью и которых эти условности не могли лишить ни жизнелюбия, ни собственных представлений о жизни, ему было комфортно…

Громада Кастель-Нуово с его башнями, покрытыми черным туфом, осталась позади. Сразу за дворцом вице-короля начинались расчерченные как по линейке, уходящие вверх Испанские кварталы, полные казарм, борделей и кабаков. А прямо напротив расположилась внушительных размеров стройка – возводился большой королевский дворец, способный достойно принять монарха Испанской империи, раскинувшейся меж морей и океанов… Империи, в которой, по словам льстецов, никогда не заходило солнце.

Ничего хорошего от визита к герцогу Осуне Ривера не ожидал. Самому ему похвастаться было нечем, а оправдываться он не умел. Поэтому Ривера ожидал упреков, вполне заслуженных, в лучшем случае молчаливого недовольства. О своей адмиральской карьере он старался не думать, хотя отогнать мысли о том, что командовать флотом он теперь не будет, было непросто. Ну уж пару-то кораблей под его началом все-равно оставят…

…Педро Тельес-Хирон и Веласко, герцог Осуна, несмотря на свой невысокий рост, был роскошен и исполнен величия, как всегда. Настоящий испанский гранд во всей красе: черные, как смоль, короткие волосы, загнутые к верху пышные усы, аккуратная бородка и тяжелый уверенный взгляд вельможи, видевшего в своей жизни не так уж и много людей, превосходящих его по статусу и положению.

Великий Осуна или Педро Великий, как называли вице-короля жаждущие его расположения придворные, был и правда человеком незаурядным. Чем бы он не занимался в своей жизни, всегда он вкладывал в дело невероятную энергию, личную храбрость, принципиальность, справедливость, как ее понимал он, и честность, как ее понимали в то время.

Эти его качества, которых, несмотря на все их достоинства, было у него, пожалуй, слишком много, проявлялись у герцога Осуны и в многочисленных сражениях, и в еще более многочисленных любовных похождениях, и в непростом деле государственного управления. В общении с людьми он отличался великодушием, но иногда мог буквально взрываться в гневе; в Нидерландах он не прятался от пуль, идя в атаку в первых рядах с обычными солдатами; на протяжении многих лет самое меньшее два часа в день уделял чтению; к своим многочисленным бастардам был привязан и любил их, как и законных детей, а при отправлении правосудия находил подчас необычные формы для торжества справедливости.

Ривера уже давно был в Неаполе и знал многочисленные рассказы о том, как скоро и сурово правосудие вице-короля. Особенно это касалось преступлений против детей и духовных лиц. И преступлений самих духовных лиц – тоже. Но жестокость и суровость приговоров нравилась его подданным: в стране, где справедливость определялась исключительно толщиной кошелька, наконец-то увидели неподкупное правосудие. И пусть оно порой было чудным, зато никогда – корыстным.

К тому же и милосердие было не чуждо Осуне. Рассказывали, что однажды, инспектируя тюрьмы, герцог обнаружил человека, который отбывал наказание уже два с половиной десятка лет. Осуна распорядился немедленно отпустить его, даже не интересуясь, в чем его преступление. «В чем бы оно ни было, – сказал вице-король, – столь долгих страданий достаточно, чтобы искупить любой грех».

Лично Ривере нравился другой забавный случай, который ему рассказали об Осуне. Однажды герцогу показалось, что в Неаполе слишком много калек, просящих подаяние. Тогда он пошел по улицам города, которые были буквально наводнены калеками и убогими, жалобно прильнувшими к стенам. За ним шли слуги и разбрасывали золотые и серебряные монеты. Видимо, монеты оказывали на калек очень мощный оздоровительный эффект, потому что те исцелялись от своих увечий и недугов буквально на глазах и бросались подбирать монеты, теряя костыли и вновь чувствуя силы в увядших ногах и руках. Они слишком поздно замечали, что вслед за слугами, раздающими деньги, шла рота одной из терций, которая собирала излечившихся. Так на улицах Неаполя исчезли калеки-попрошайки, а в войсках короля Испании появилось много новых рекрутов.

Человек с таким чувством юмора и справедливости ожидал сейчас его, Риверу, в Зале приемов. Рядом с вице-королем стоял Кеведо. Похоже, они уже переговорили об основном и теперь ждали только Риверу, разговаривая о пустяках. Ну что ж, вот он и явился. Терзайте, ваше светлость…

– А… Вот и наш адмирал, – произнес Осуна без всяких признаков неприязни. Впрочем, он, как опытный царедворец, всегда умел скрывать свои истинные чувства, и если не хотел показать, что у него на душе на самом деле, то и не показывал.

– Я явился по вашему приказанию, ваша светлость, лишь только организовал работы по приведению вверенного мне флота в порядок, – отрапортовал Ривера как можно казеннее и выжидательно застыл.

– Я получил ваш отчет, адмирал, – сказал Осуна снова без всякой суровости, – но желал бы услышать ваши слова.

– Ваша светлость, у Рагузы мы попали в полный штиль. Потом подтянулись венецианцы, их привезли гребные суда. Свои галеры с десантом я спрятал за островами и в бой не вводил. Когда ветер дал возможность двигаться, я атаковал строй противника…

– Как вы его оцениваете?

– Противника? У него было преимущество в кораблях и пушках, но силы его были слишком разнородны. Венецианцы так и не смогли скоординировать действия галеонов, галер и галеасов. Голландские и английские корабли в бой не вступили, а галеасы продемонстрировали полную беспомощность против больших галеонов. Если бы не самоубийственная атака их галер… Мы зажали меж двух огней шесть венецианских галеонов, начали превращать их в решето и уже готовились к абордажу, но венецианским галерам удалось сломать наш строй. После я принял решение вернуться к галерам де Лейвы, но ветер быстро усиливался… В конце концов сирокко начал сносить нас на запад. Венецианцы отправили свои галеры к островам, но остальной флот преследовал нас некоторое время. Три дня назад я получил информацию, что их снесло к Манфредонии. Потом они ушли на восток.

– Каковы их потери?

– Во время боя потоплены четыре галеры и сильно поврежден их главный галеон.

– Наши?

– Мы не потеряли ни одного корабля в бою, но… У де Лейвы шесть галер разбились о скалы во время сирокко, я потерял два грузовых галеона… Общие потери в людях – более двух тысяч человек.

– Думаю, шторм их тоже изрядно потрепал… – задумчиво сказал герцог.

Осуна замолчал, обдумывая услышанное, а Ривера внимательно ждал, что скажет вице-король. В конце концов, зачем оттягивать? И так все ясно. Чем раньше решится его судьба, тем лучше!

– Ваша светлость, – решительно произнес Ривера, – я не выполнил возложенную на меня задачу. Я готов принять наказание.

– Наказание? – совершенно искренне удивился Осуна. – О чем вы?

– О целях экспедиции… не достигнутых по моей вине.

– По вашей вине? И в чем же вы виноваты, по-вашему?

– Я… не смог… обеспечить доставку десанта к Венеции… – несколько растерялся Ривера. – Сорвалась операция…

– Сорвалась, с этим не поспоришь, – спокойно сказал Осуна. – Но в чем же ваша вина? Вы разве проявили трусость? Или трусость проявили ваши офицеры? Вы действовали безалаберно, непредусмотрительно? Или вы нарушили мои приказы? Быть может, вы вызвали этот чертов сирокко?

– Нет, ваша светлость…

– Лучше ответьте мне, откуда перед Рагузой взялся венецианский флот? Почему противник знал, где вас искать?

– Это могло быть совпадением…

– У нас другие сведения! Господин Кеведо считает, что вражеские шпионы знали о вашем маршруте и все донесли венецианцам. Они также сорвали выход Виллафранка и захват крепостей! Ваша экспедиция, Ривера, была поставлена под удар, еще не начавшись! Так что успокойтесь, дорогой адмирал, никто не собирается вас ни в чем обвинять… – тон Осуны стал совсем добрым, герцог сделал даже попытку улыбнуться. – Да ведь и не произошло ничего страшного и непоправимого. Виллафранка остался в Милане, наши люди в Венеции себя не обнаружили и готовы действовать, а флот снова готов выйти в море… Ведь он готов? Или – когда он будет готов?

– Корабли нуждаются в ремонте… Пополнить экипажи… Через два месяца мы будем готовы, но зима… Галерам идти в Венецию очень рискованно.

– Я понимаю это прекрасно, дорогой Ривера. Мы подготовимся лучше и следующую попытку сделаем весной…

Когда несколько растерянный, но не пытавшейся даже скрывать, что довольный Ривера ушел, молчавший все это время Кеведо, произнес:

– Мы продолжаем игру, ваша светлость, таково ваше окончательное решение?

– Да, друг мой, – ласково сказал Осуна, – и в этой игре я по-прежнему не обойдусь без вас. Скажу больше, мои надежды связаны с вашими опытом, старанием и смелостью.

– Я счастлив служить вам, ваша светлость. Вы знаете, что я предан вам… И никаких сомнений у меня нет, но… В Венеции мне теперь будет действовать сложнее. Боюсь, что вскоре за мной начнут настоящую охоту, а я… Поймите правильно, ваша светлость, я слишком много знаю…

– Вы совершенно правы. И предусмотрительны. А что если вы поедете в Венецию официально? Со всеми положенными бумагами? Герцог Лерма все устроит. Никто не посмеет тронуть помощника посла!

– Ваша светлость, я прошу разрешения пояснить вам…

– Поясните.

– В той игре, в которую я играю с венецианцами, правила порой условны. А для того, чтобы соблюсти внешние приличия нужно всего лишь, чтобы вас ни в чем не уличили. Что я имею ввиду? В нашем конкретном случае: я прикроюсь дипломатическим статусом, чтобы защититься от преследований венецианских властей и давления их секретной службы. Но… и они могут точно также прикрыться и действовать под чужим флагом, так сказать. Например, на меня могут напасть уличные грабители. Или похитить разбойники. Я вообще могу утонуть, случайно упав в канал. Сенат Венеции выразит лишь сожаление о произошедшем с испанским дипломатом.

– Значит, официальная бумага не поможет?

– Поможет, ваша светлость. Всегда лучше иметь такую бумагу, чем не иметь никакой. Просто полагаться на один лишь дипломатический статус нельзя. Я опять отправлюсь в Венецию инкогнито.

– Хорошо. Бумага о назначении вас помощником королевского посла для предоставления в венецианский Сенат у вас скоро будет. Пока же вам придется снова рискнуть. Отправляйтесь так, как привыкли. И не теряйте времени. Нужно успокоить и ободрить наших друзей, объяснить им, что все планы остаются в силе. И все договора – тоже… Что их час еще придет…

***

Заседание Сената сегодня ожидалось особенно бурным. Вернулся адмирал Веньеро, и сенаторы должны были решить его судьбу. Мыслей и мнений по этому поводу было хоть отбавляй. Наказание адмиралу придумывали самые разные: от вечного изгнания до тюремного заключения и от лишения гражданских прав до публичной казни.

Не то чтобы сенаторы были так кровожадны или не любили Лоренцо Веньеро, вовсе не в этом было дело. Просто, нарушив приказ, адмирал покусился на их власть, украл ее частичку и нанес таким образом каждому собравшемуся в Сенатском зале Дворца дожей личное оскорбление. Простить такое? Создать прецедент? Невозможно.

Конечно, казнить адмирала желало совсем немного сенаторов – лишь тех, кому на самом деле не нравился Веньеро: за его крутой нрав, пренебрежение условностями… Казнь человека, который всю жизнь защищал Венецию не принесла бы ей славы и пользы – это понимало большинство сенаторов. К тому же были и другие обстоятельства. В конце концов, адмирал поднял мятеж (а именно так квалифицировали в Сенате его действия) не для узурпации власти, а для сражения с врагом. И вернулся… Сам явился на суд Сената. Так что в казнь Веньеро никто не верил, по большому счету, даже если и призывал к ней. Но уж тюремного-то заключения он точно заслужил!

Шум и гомон затихли, и сидящие в креслах вдоль стен сенаторы в красных тогах встали, приветствуя дожа. Ведомый под руку Контарини дож скупыми, старческими движениями добрался до своего трона и уселся в него. Что-то сказал севшему справа от него Контарини и сидящему слева Корреро. Сенаторы тоже расселись, и в зале наконец наступила тишина, нарушаемая лишь шуршанием тог и негромким покашливанием.

Сегодня в зале лишних не было. Никаких магистратов, губернаторов и проведиторов – только сенаторы, имеющие право голоса по любым вопросам. Формально сегодняшнее заседание не было судом над адмиралом. Сенаторы собрались, чтобы заслушать его отчет, но все прекрасно понимали, что результатом отчета станет разбирательство, а потом – приговор.

И вот наконец из Зала четырех дверей в Сенатский зал твердым, уверенным шагом вошел адмирал Веньеро. Поклонившись дожу, затем сенаторам, он прошел почти через все помещение и остановился у первой из семи ступенек, ведущих на возвышение, где сидели дож и его советники.

– Вам разрешено говорить, адмирал Веньеро, – произнес Антонио Приули – глава Совета Мудрых Сената.

– Я пришел дать отчет в действиях моего флота перед дожем, Светлейшей Синьорией и Советом приглашенных1, – Веньеро снова поклонился дожу и спокойно продолжил: – Соединившись с эскадрой адмирала Беленьо, я встретил вражеский флот перед Рагузой. У противника было пятнадцать галеонов. У нас – восемь галеонов флота, десять английских и голландских нанятых галеонов, двадцать восемь галер и пять галеасов. Во время штиля мы предприняли атаку испанского флагмана галерами, но поднявшийся ветер сорвал ее. Испанцы двумя линиями атаковали наш строй, охватили авангард и начали артиллерийское сражение. К сожалению, голландские и английские корабли не вступили в бой. Также как и галеасы, они не смогли или не пожелали приблизиться к строю противника. Бой вели только восемь галеонов флота против пятнадцати испанских. Атака наших галер смогла нарушить испанский строй и разомкнуть охват. К этому времени ветер усилился, и я отослал галеры в Курцоле. Противник предпринял попытку вернуться к Рагузе, я дал приказ перехватить его, но вскоре ни мы, ни они не смогли двигаться к побережью. Буря разметала часть кораблей. У Манфредонии мы смогли соединиться… Наши потери – четыре галеры в бою и еще пять разбились о скалы у Меледы. Также в шторм погиб галеас «Сан-Тодаро», вероятно со всем экипажем… Поврежденный «Сан-Марко» проходит ремонт в Курцоле. Мы потеряли почти четыре тысячи человек. Также мною были арестованы и доставлены в Венецию шесть командиров галеасов и галер. Я закончил доклад.

– Прошу досточтимых сенаторов задавать вопросы, – торжественно провозгласил Приули.

Право первыми задать вопросы принадлежало дожу и его советникам. Но Джованни Бембо молчал, опустив слегка трясущуюся голову, так что вообще было непонятно: слушает он или спит? Поэтому первый, самый главный, волнующий всех вопрос задал Контарини:

– Почему вы нарушили распоряжения Сената и морской магистратуры, адмирал? Зачем вышли в море?

– Я признаю, что нарушил приказ, полученный мною от Сената. Сделал я это чтобы предотвратить возможную высадку испанского десанта в Венеции.

– То есть решение Сената, по-вашему, было направлено на то, чтобы обеспечить высадку испанцев? – злобно спросил Антонио Дона. – Вы позволяете себе оскорблять Сенат?

– Ни в коей мере. Просто, принимая решение, Сенат не обладал всей информацией о планах испанцев. Я получил важные сведения и понял, что медлить нельзя и нужно перехватить испанский флот.

– И от кого же вы получили эти важные сведения?

– От одного французского дворянина.

– Вы готовы верить первому встречному? И где же теперь этот француз?

– С ним меня познакомил сопракомито Николо Мочениго, и у меня не было повода не доверять его словам. Он отправился с нами в экспедицию и, видимо, погиб вместе с сопракомито Мочениго… – Веньеро повернулся налево в сторону рядов с сенаторами. – Пользуясь случаем, хочу принести соболезнования сенатору Маркантонио Мочениго. Ваш сын проявил настоящие отвагу и мужество и покрыл свое имя славой…

– Но все же…

– К тому же все полученные мною сведения полностью подтвердились. Мы встретили испанцев, где и ожидали.

– Не в этом дело, – произнес Антонио Фоскарини. – Дело в нарушении приказа, оправдано это было или нет. Вы признаете свою вину?

– Полностью признаю, – хладнокровно ответил Веньеро.

– И чего вы добились? – не унимался Дона. – Вы потеряли столько кораблей и людей! Испанцев вы не победили! А если они вернуться? Как мы будем защищаться? Своей авантюрой вы поставили под угрозу безопасность республики!

В зале разрастался гул, начались обсуждения, но допрос еще не прекратился. Один из недоброжелателей Веньеро встал и громко спросил:

– Адмирал! Вы готовы нести ответственность за бессмысленную гибель стольких людей? За подорванную обороноспособность государства? За нарушение присяги?

– Я готов принять любое решение Сената… – ответил Веньеро, но слова его потонули в шуме и выкриках. Никто не пытался сдерживать себя, несмотря на строгий запрет прерывать речь других. И возгласы в большинстве своем были явно неодобрительными. Даже раздавались кое-где крики вроде: «Смерть предателю!» и «Казнить изменника!»

Наконец порядок в зале был восстановлен. Следующие выступающие не столько задавали вопросы адмиралу, сколько высказывали свое мнение, красуясь собственным патриотизмом и приверженностью законам. Веньеро припоминали все – и былое, и настоящее. Даже его спокойствие и готовность признать вину трактовали как гордыню. Были, правда, и защищавшие Веньеро, но по большому счету полностью оправдывающих его действия было совсем мало. Разве что Корреро и опечаленный гибелью сына Маркантонио Мочениго выступили с полной поддержкой действий адмирала.

Казалось, это не закончится никогда. Веньеро чувствовал, как стремительно устает от всего происходящего. Он готовился к суду, а попал, кажется, сразу на пытку. Один за другим возмущенные сенаторы требовали суровой справедливости, а ведь высказались еще только пара десятков человек. Неужели все захотят порисоваться и поучаствовать в его травле?

В это время, пока очередной сенатор изрекал что-то вроде «закон суров, но это закон» и «пусть рухнет мир, но свершиться правосудие», Джованни Бембо поднял свою усталую голову, встал и, оперевшись на руку тут же подоспевшего Контарини, медленно поковылял к Веньеро. Пока он шел, пыл выступавшего сенатора угасал на глазах, а тишина в зале становилась настолько звенящей, что даже в самом дальнем углу стал слышен звук шаркающих шагов дожа. Наконец говоривший совсем замолчал прямо на полуслове.

А Джованни Бембо, спустившись по ступенькам к Веньеро, неожиданно для всех обнял адмирала и произнес негромко, но хорошо слышно в абсолютной тишине:

– Спасибо, адмирал… Жаль, что у Венеции так мало сыновей, способных защищать ее… вопреки ее воле, – и, обратясь к Контарини, попросил: – Проводи меня, Франческо, я устал сегодня, мне плохо…

***

В четырехэтажном доме рядом с каналом Милосердия в некоторых окнах еще горел свет. В кабинете на последнем этаже сидел и пересматривал какие-то бумаги невысокий, чуть полноватый человек. Он уже собирался закончить работу на сегодня, как в дверь его постучали. По стуку он сразу узнал Росси и привычно произнес:

– Входи Джузеппе… Чем ты меня обрадуешь?

– Вы просили доклад по французам, господин Консильери… Извините, что так поздно, я могу доложить завтра.

– Есть что-то важное?

– Ничего важного. Они прошерстили всю Кьоджу, но ожидаемо никого там не нашли.

– А мы?

– У нас тоже новостей нет, господин магистрат. Очевидно, что в Кьодже больше некого искать.

– Куда они могли отправиться?

– Могли и вовсе уехать. Что им теперь здесь делать?

– Считаешь, что все закончено?

– Этого нельзя утверждать. Но на данный момент все затихли. У французов, кстати, потери. Судя по докладу адмирала Веньеро, Шато-Рено утонул вместе с Николо Мочениго.

– Веньеро был в Сенате?

– Да. Сегодня.

– И что с ним сделали? – мрачно спросил Консильери.

– Ничего. Дож был на его стороне. Его не оправдали, но и не обвинили. От командования флотом он отстранен, но Веньеро и сам хотел сложить полномочия. Так что для него все кончилось крайне благоприятно.

– Хоть это хорошо… Теперь о том, кончилось все или нет. До сих пор мы действовали по обстоятельствам, в обозе событий, реагируя на возникающие проблемы… Теперь есть передышка. Нужно разработать мероприятия по выяснению всех обстоятельств, выявлению участвующих в них лиц, предотвращению угрозы безопасности государства с их стороны. Теперь можете действовать обдуманно и не спеша… Мое разрешение на беседу с Кеведо в силе.

– Что делать с французами?

– Они тебе мешают?

– Не то чтобы, просто…

– Переловишь одних – приедут другие. Лучше иметь известных шпионов, чем искать неизвестных. Можешь, если нужно, наладить с ними контакт, можешь допросить их, можешь арестовать, можешь… все, что хочешь. Но я советую просто наблюдать. Возможно, они еще раз принесут нам пользу…

***

На всякий случай в этот раз Кеведо остановился на Лидо. Самонадеянности больше не было – прошлый визит в Венецию излечил бы от нее кого угодно. Он до сих пор не мог понять, как французы смогли вычислить его в прошлый раз. Вычислить и подготовить засаду. В том, что это была не случайность, а именно засада, сомнений быть не могло. Ему вообще невероятно повезло, что удалось уйти… Нужно их как-то устранить, слишком уж они мешают…

И все-таки, как же у них получилось его выследить? Чертовы французы… А французы ли? Вернее, то, что они французы – в этом нет сомнений, но сами ли они действовали или за их спиной стояли люди Совета десяти? Быть может, французы были только прикрытием для венецианцев? Очень даже возможно… Тогда нейтрализовывать всю эту французскую банду бессмысленно, раз за ними стоит секретная служба республики. Просто нужно быть еще более осторожным.

Но вот осторожность и визит к маркизу Бедмару сочетались очень слабо. А если честно, то вообще никак. Дом испанского посла перекрыт наглухо, это понятно, но увидеться с ним необходимо. Нужна именно личная встреча… Плохо, что после ранения скрывать хромоту совсем не получалось. Так они его быстро раскусят… Что-то придется придумать…

***

Летом вести наблюдение на канале, сидя в гондоле, жарко. А зимой – холодно. Лучше всего изображать из себя гондольера весной и в начале осени. Но с начальством не поспоришь, раз выделили этот пост – значит, сиди и мерзни, пока кто-нибудь не выйдет из дома этого проклятого испанского посла!

Обычные размышления сотрудника Службы наблюдения под оперативным псевдонимом «Медведь» (и кто только их выдумывает, эти прозвища; ну где они видели такого тощего медведя?) прервались, и он сосредоточил все свое внимание, когда к дому посла подплыла закрытая гондола. Но тревога оказалась ложной – гондола проплыла мимо и свернула в канал Сан-Поло. Даже если и к послу, то это уже не его участок…

Сегодня он уже одну поездку сделал. К парадному входу приплыл какой-то разодетый, весьма солидный человек, пробыл в палаццо около часа, а потом снова сел в ждавшую его гондолу. Медведь отправился за ним и оказался у палаццо французского посла на канале Мадонна дель Орто. Ну и хорошо – будет, что записать в отчете.

А вот, похоже, еще один клиент. Молодой дворянин, иностранец, не иначе. Длинные волосы, аккуратные усы… Щеголь… Ну, на Кеведо не похож нисколько. Конечно, описание испанца то еще… Волнистые черные волосы, усы и борода… А если он побреется, как мы его узнавать будем? Только по хромате и остается…

Гондола с молодым дворянином остановилась у палаццо посла, ее пассажир вошел внутрь, а гондольер со скучающим видом остался ждать. Нет, это явно человек молодой и здоровый – из гондолы выпрыгнул, как кошка…

Прошло минут двадцать, и из палаццо вышел и сел в гондолу тот же молодой человек, но не один. Так… Кто это? Господи! Да это же сам маркиз Бедмар! И слуга при нем. Ну, ну…

Медведь несколько секунд прикидывал, не дать ли команду второй их гондоле следовать за ними, но потом решил, что их с помощником, безмятежно лежащим сейчас на дне гондолы, хватит. Главной целью был Кеведо, а его здесь явно не было.

Гондола с послом и его молодым гостем не спеша двинулась по Большому каналу в сторону залива Сан-Марко. На всякий случай Медведь держался на приличной дистанции, но не на такой, чтобы не успеть среагировать на попытку клиентов скрыться. Он проплыл вслед за ними до конца канала, потом вдоль площади Сан-Марко и наконец увидел, как их гондола направилась к набережной Скьявони.

Здесь пришлось поднажать и приблизиться. Медведь хорошо разглядел, как молодой дворянин расплатился с гондольером, как вышел вместе с послом и его слугой, и как потом все трое направились в сторону площади Сан-Закария.

Раздумывать было некогда, Медведь накинул широкий черный плащ-табарро, выпрыгнул на набережную и, бросив помощнику короткое: «Жди!», направился вслед за клиентами.

Но на Сан-Закарии они разделились: посол со слугой отправились в сторону Риальто, а молодой человек свернул в сторону канала Сан-Проволо. Тут тоже выбор был нехитрым. Маркиз им был не интересен сам по себе; он, конечно, не мог отправиться на секретную встречу сам – не царское это дело. Поэтому Медведь, не раздумывая, пустился следом за его гостем.

А гость его неспешно проследовал узкими улочками за мостом Кармини и вышел на Морщинистую улицу, непонятно почему так названную, ибо была она на редкость для Венеции прямая и широкая. Оказавшись на площади Санта-Марии Формозы, молодой человек сразу же зашел в бакалейную лавку, а Медведь решил подождать его на площади.

Но лишь только он так решил, как тут же вспомнил, что в этой лавке есть второй выход прямо в канал! Немедля ни секунды он буквально ворвался в лавку и, глядя на удивленное лицо хозяина, быстро спросил:

– Где?

– Кто? – еще более удивленно спросил хозяин.

– Он!

– Там… – показал галантерейщик на маленький коридорчик, в конце которого что-то светлело, скорее всего выход.

Медведь бросился туда, остановился на ступеньке у воды и с тоской увидел, как гондола увозит молодого человека. А рядом, как назло, ни одной лодки…

***

Все получилось, как нельзя удачно. Управляя гондолой, он лихо подплыл к палаццо Бедмара, высадил разодетого и слегка преображенного Пабло с запиской для маркиза и дождался, когда посол и Пабло вернуться. А дальше – неспешный разговор под плеск волн и в сопровождении гондолы наблюдателей, любезно направленной венецианской секретной службой.

– Извините, ваше сиятельство, что вынужден побеспокоить вас и провести разговор так… несколько необычно.

– Ну что вы, дорогой дон Франсиско! – тихо произнес Бедмар, не оборачиваясь в сторону гондольера, как его и попросил Кеведо в записке. – Я напротив, очень ждал вас. В Венеции полно слухов, а мы не знаем, чему верить и что думать!

– Если кратко… Венецианцы узнали планы Риверы и перехватили его у Рагузы. В сражение вмешалась буря, и Ривере пришлось вернуться в Бриндизи. А я… Я не смог доставить в Милан приказ о выступлении… А раз Ривера не высадился, то Виллафранка и не выступил.

– А почему вы не смогли доставить письмо?

– Мне, представьте, ваше сиятельство, устроили засаду, морскую погоню со стрельбой… Меня ранили. До сих пор хожу с трудом… Вообще я спасся чудом.

– Главное, что вы живы! – совершенно искренне сказал Бедмар.

– Это немаловажный факт. Он позволяет мне продолжить дело.

– Значит, дело продолжается?

– Да. Герцог Осуна настаивает на его продолжении. Вернее, на доведении дела до конца. Просто придется перенести сроки и кое-что изменить в наших планах с учетом новых обстоятельств. Потребуется некоторая подготовка.

– Когда же новый срок?

– Весна. Точнее – потом, по ситуации… Я хотел спросить вас, ваше сиятельство, нет ли у вас вестей от господина Николо? Все ли у него хорошо?

– Есть! Он буквально на днях был у меня. Он тоже не совсем понял, что произошло… К тому же ему пришлось покинуть Кьоджу. По его словам, слишком многим стало известно, что у него там штаб-квартира.

– Вы знаете, как его найти?

– Да, он теперь в Мурано. Он оставил мне свой адрес, чтобы я сообщил его вам.

– Мурано… Не слишком ли близко?

– Он хотел быть поближе к месту главных событий… Что мне ему передать?

– Я сам встречусь с ним и обо всем расскажу. Вам же, ваше сиятельство, вернее, вашим людям нужно убедить своих… друзей не беспокоиться и не предпринимать пока ничего. Наш час еще придет…

Окончив разговор, Кеведо аккуратно причалил у набережной Скьявони, высадил своих пассажиров и, никуда не торопясь, направил гондолу в обратный путь. Но перед самой площадью Сан-Марко он повернул в Дворцовый канал, а потом свернул к площади Санта-Марии Формозы. Никто за ним не плыл, в этом он был уверен. В условленном месте он подошел поближе к выходу из бакалейной лавки, дождался, когда Пабло прыгнет в гондолу и так же не спеша направился на Лидо.

***

Мурано Кеведо знал не то чтобы очень хорошо – как-то не сводила судьба его с этим островом. Но в силу своих занятий общее представление о Мурано он имел и был уверен, что нужный дом на площади Сан-Донато найдет без труда.

В этот раз он добирался из Лидо в качестве пассажира гондолы, причем воспользовался услугами обычного гондольера. Пабло отпросился куда-то, судя по жалостливому взгляду – по сердечным делам. Он отпустил его – не держать же молодого парня на цепи.

Неспешно проплывая мимо островов, кораблей и лодок, Кеведо погрузился в свои мысли. Он вновь пытался анализировать все, что произошло в ноябре, понять, какие были допущены ошибки. В очередной раз он пришел к выводу, что, скорее всего, произошла утечка информации. От Бедмара и его людей? От господина Николо? От венецианцев? Можно только гадать. Но точно не от него самого. Он действовал безупречно…

Только подумал о своей непогрешимости и улыбнулся. Непогрешим только папа римский… В голову полезли грустные философские мысли о бренности жизни и тщетности усилий, а потом сами собой начали складываться строки. На ту же примерно тему.

Когда гондола проплывала мимо бенедиктинской церкви на Сан-Микеле, в голове уже вполне созрел жизнеутверждающий сонет. Так сказать, по мотивам последних событий и усталости от рефлексии.

Кто не испытывал судьбы злой рок?

Кому неведом крах надежд, мечтаний?

Нам жизнь спешит дать горестный урок,

И мы пьем чашу разочарований.

Спроси с обидой: «Что пошло не так?»

И возмутись: «Куда ушла удача?»

Солги себе: «Лишь маленький пустяк

Не дал тебе решить твою задачу!»

Так просто ложь найдет причины, оправданья,

Но чтоб тебя свет правды исцелил,

Не дай обманывать себе сознанье –

Ты у фортуны много запросил.

Признай несбыточность всех ожиданий

И слабость человечьих сил.

Получилось так себе. Зато быстро.

Совсем рядом уже были дома Мурано. Нужно было забыть о стихах и готовиться. Хотелось надеяться, что его хромота не вызовет подозрений… Ну не расставлены же агенты Совета десяти на каждой площади и каждом перекрестке, в самом деле!..

***

– Я рад вас видеть, дон Франсиско, – приветствовал хозяин, выглядевший сегодня необычно мрачным, – я надеюсь, вы объясните, что произошло?

– И я рад вас видеть живым, здоровым и свободным, господин Николо.

– Да, мы успели выскочить в последний момент. Они перерыли всю Кьоджу снизу доверху, но нам повезло.

– А мне повезло меньше. Ваши соотечественники устроили за мной погоню и даже стреляли в меня. Сделали меня хромающим на обе ноги… И если бы не охрана, которую вы мне любезно предоставили… Одного из них убили, правда.

– Вам не нужно так рисковать. У меня есть подозрение, что французы действуют заодно с венецианцами. Это означает, что охота объявлена не только на меня, но и на вас лично. Сами понимаете, что случится, если вы попадете к ним в руки… Ваша смерть еще поправима, но если они возьмут вас живого, то это будет провал окончательный, поймите меня правильно…

– Я понимаю, – усмехнулся Кеведо. – Но если уж речь зашла об этом, то вы знаете много больше меня. В ваших руках все нити и все местные связи.

– Безусловно. Но я не один. И у нас предусмотрено множество вариантов, как не допустить подобных событий.

– Я тоже не один, господин Николо. Двое ваших людей по-прежнему со мной, сейчас они на Лидо. К тому же я здесь не задержусь, сразу после визита к вам я покину Венецию и вернусь сюда только с официальной дипломатической грамотой.

– Не рассчитывайте на нее слишком…

– Я и не рассчитываю. Мне придется появляться в Венеции только в крайнем случае, когда без меня будет не обойтись. А вообще скоро начнется карнавал, и передвигаться по Венеции станет намного проще…

– Ну что ж, пусть будет так… От моих источников из штаба адмирала Веньеро до меня дошло кое-что о битве под Рагузой. Вы расскажете подробности?

– Ривера и его флот в относительном порядке. Самое важное и интересное для нас в том, откуда венецианцы узнали о походе Риверы и его маршруте? Согласитесь, выйти в море, оставив Венецию без защиты, и направиться прямо к нашему флоту, можно только точно зная о том, когда и каким путем пойдет Ривера.

– Соглашусь. Но ответ лежит на поверхности – вам нужно было тщательнее маскировать свою подготовку в Бриндизи. Венецианцы несомненно пронюхали что-то, начали копать, вербовать агентуру… Смущает только одно. Один наш венецианский друг говорит, что в Совет десяти информация о флоте Риверы пришла через французов, а их собственная секретная служба не смогла сказать ничего определенного.

– Может, нам уже пора окоротить их прыть? Слишком много от них проблем.

– Я понимаю, дон Франсиско, что в вас говорит обида… Если бы стреляли и ранили меня, то я, возможно, рассуждал по-другому…

– Думаю, и в вас говорит определенное чувство, господин Николо… Вам небезразлично, что они французы?

– Было бы странно, если бы это было не так. Но у меня есть и еще один резон. Один из их людей поставляет мне информацию об их деятельности. Конечно, руководители все свои планы держат при себе…

– Я понял. Значит, пусть продолжают вставлять нам палки в колеса, раз вам их жалко!

– Ну! Дон Франсиско! Должна же и у меня быть слабость! Я не могу вот так взять и забыть, кто я, и кем мне приходятся эти люди. Оставим разговор о моих соотечественниках, лучше поговорим о наших дальнейших планах. Ведь, как я понимаю, несмотря на досадную неудачу игра продолжается?

– Продолжается. И в этой связи у меня есть несколько мыслей…

***

При свете одинокого светильника Антонио Фоскарини просто сидел за столом и ничего не делал. Хотя можно было сказать, что он делал сразу три дела: пил вино, ждал и думал. Ждал господина Николо, который должен был вот-вот прийти, а думал… Ни о чем и сразу обо всем. Мысли его то плавно перетекали из одной в другую, то перескакивали на темы, никак не связанные с предыдущими, то улетали куда-то в мечтания, навеянные воспоминаниями и вином.

Но так или иначе, все мысли сенатора и члена Совета десяти возвращались к произошедшему в этой комнате месяц назад. Кровь на полу давно была отмыта, испачканная одежда сожжена, а тело молодого сенатора Баффо нашло покой на дне соседнего канала. И на душе Фоскарини тоже вроде бы наступил покой… Сколько времени уже прошло… Только вот никак не шел из головы образ самого Альвизе Баффо. Серьезный… Улыбающийся… Решительный… Искренний и бесстрашный. Воспоминания о нем вызывали у Фоскарини печаль, тоску и обиду. Обиду на несправедливость судьбы, на собственную глупость или на единственно верное тогда решение Андреа Корреро? Эта обида вызывала у него иногда даже слезу. Хотя, может, это вино ее вызывало…

Самое нехорошее было в том, что с недавних пор его стали посещать сомнения. Нет, не банальные колебания или неуверенность в своей правоте – в ней он был уверен. И даже не сомнения в успехе своего дела – тут-то абсолютной уверенности не могло быть изначально. Появившиеся сомнения были другого рода, они приняли какую-то философскую направленность и заключали в себе извечный вопрос: а стоит ли правое дело, благая цель, да хоть счастье всего человечества тех средств, коими это счастье достигается?

Да, он хочет изменить свою страну. Конечно к лучшему, конечно во благо ее граждан – в этом-то Фоскарини сомневаться себе не позволял. Но вот Альвизе Баффо, он стал первой жертвой на алтарь победы, первой платой за то лучшее, к которому шел Фоскарини. Так стоит ли счастье знакомых и неизвестных ему людей, разных, в общем-то, достойных и не очень, стоит ли оно жизни благородного, уж без всяких сомнений достойного человека? И стоит ли этой жизни его личное, Антонио Фоскарини счастье? И, быть может, раз за эти прекрасные цели и высокие мечты взимается такая плата, то и не нужно ставить перед собой эти цели и гнать от себя такие мечты, как бы прекрасны они не были? Впрочем, любой ответ от сомнений все равно не избавит.

Мысли сенатора перешли на Андреа Корреро. В первые дни Фоскарини не мог без сострадания смотреть на своего молодого друга. Осознание им содеянного пришло к Андреа быстро, в тот же вечер. Он тогда замкнулся и не разговаривал. Фоскарини не мог отпустить его такого. Даже постороннему человеку было видно, что он полностью раздавлен – зачем им были лишние вопросы? Да и не ровен час, в таком состоянии он разрыдается и все расскажет… Нет, Андреа будет ночевать здесь.

Но на следующее утро, к радости Фоскарини, Андреа Корреро взял себя в руки и только спросил, что сделали с телом Баффо. Оказывается, что все его воспоминания вчерашнего вечера после убийства заволокло словно туманом. Он больше не плакал, был мрачным и немного отрешенным, но спокойным, а на подбадривающие слова Фоскарини, вроде «…это было необходимо, у нас не было выбора…» не отвечал.

Фоскарини все еще переживал, как Андреа поведет себя на людях, не выдаст ли себя при упоминании имени Баффо. К счастью, опасения оказались напрасными – Андреа владел собой, а его мрачность и нелюдимость прекрасно объяснялись исчезновением друга. Даже о деле он мог вскоре говорить спокойно, а уж что у него было на душе, и какую вину он чувствовал за собой, Фоскарини пока понять не мог. В целом можно было сказать, что спустя месяц после трагедии Антонио Фоскарини уже почти не волновался за своего молодого друга, тот явно возвращался к жизни, к их делам и заботам.

…Стук в дверь прервал мысли сенатора – это старый Вито впустил в комнату долгожданного гостя. Господин Николо снова был в простой, скромной городской одежде и с синим платком на голове.

– Наконец-то! – приветствовал гостя Фоскарини. – Я так ждал вас!

– Видите ли, в прошлый вторник я не пришел, потому что мне нечего было сообщить вам. Обнадеживающего.

– А теперь есть?

– Судите сами. Герцог Осуна хочет продолжить наше дело. Флот Риверы будет вновь готов через два-три месяца. Как вам?

– Да… Право… Но многие наши сторонники обескуражены, поймите правильно…

– И правда, вы не очень веселы, господин Фоскарини. На то есть причины – наш план не удался… Но давайте посмотрим на вещи с другой стороны. Если не считать того, что мы не смогли в этот раз достичь наших целей, то все остальные обстоятельства в нашу пользу.

– Как-то не очень это бросается в глаза…

– А вот послушайте. Флот Риверы цел. Виллафранка не выступил и тем не выдал наших планов на севере…

– Они и так известны Совету десяти…

– И тем не менее он сохранил неопределенность и силы на внезапную атаку. Очень даже хорошо, что он не получил приказ выступать – нам на самом деле повезло.

– Ну допустим…

– А самое главное – мы не сделали преждевременного первого шага, не засветили своих людей! Мы по-прежнему готовы действовать, а власти республики имеют о нас и наших целях – с ваших же слов – довольно смутное представление.

– Да, все так… Но ситуация меняется. С императором подписан мир. Неделю назад войска начали распускать. Скоро здесь будет много частей способных защитить город.

– Вы попали в самую точку! Именно так и будет.

– Вас это не тревожит?

– Нисколько! Это входит в наши планы.

– Планы? Значит у нас точно будет еще одна попытка?

– Конечно. Уверяю вас, наш час еще придет! Более того, наша тактика немного изменится, наше выступление будет столь многоплановым, с привлечением таких сил и средств, что неудача на одном или даже нескольких направлениях не сможет остановить нас! Мы всадим в республику не один кинжал, а сразу три! Четыре! Так и передайте своим обескураженным друзьям. А самым доверенным вы можете сообщить подробности.

– Вы меня заинтриговали, – грустно улыбнулся Фоскарини. – Какие подробности?

– Подробности наших планов, в которые я посвящу вас. Заодно хочу услышать ваше мнение и вашу критику. Это не просто дань уважению, поверьте. Когда твои соображения анализируют со стороны – это всегда им только на пользу…

***

Сегодня он был совсем другим. Сегодня перед своими гостями Фоскарини излучал уверенность и энергию, он не имел права показывать перед ними сомнения или растерянность – только силу, только веру, только предвкушение победы. Кстати сказать, гости его и сами старались друг перед другом не выказывать никаких сомнений, но демонстрировать свою твердость и бесстрашие. Фоскарини без труда различал, где уверенность мнимая, а где настоящая, но дело было в том, что его сообщники действительно увязли в этом заговоре достаточно, чтобы идти до конца без особых колебаний, а постыдное чувство страха, если таковое у кого и было, старались запрятать поглубже.

Андреа Корреро, тот вообще удивлял своим хладнокровием и уверенностью, бескомпромиссностью и резкостью суждений. Что-то изменилось в нем… Да и не могло не измениться. Фоскарини в каждую новую встречу с Корреро с радостью и печалью наблюдал, как его друг становится сильней, хитрей и как-то злее, что ли… Фоскарини даже заметил, без всякой ревности, впрочем, что Андреа все больше выдвигается на лидерские позиции среди верхушки заговора, потесняя до этого бесспорные позиции Фоскарини. Это было не страшно – после победы всем всего хватит, в конце концов, таким, как Андреа и должна в итоге достаться Венеция.

Но пока Венеция принадлежала не им, и собравшиеся вновь обсуждали меры, чтобы исправить эту несправедливость. Сегодня у Фоскарини было много хороших новостей, и сегодня ему было, что ответить. Передав сказанное ему господином Николо, Фоскарини с удовлетворением увидел, как преображаются лица благородных патрициев, как в потухших было глазах вновь разгорается огонь, а воодушевление и возбуждение снова проникает в их речь. Что ж, в такие моменты воодушевление охватывало и его самого.

– Я так понял, что наша роль станет более активной? – спросил Гуссони.

Момент тонкий – ему по-прежнему страшно. Но это и понятно. Страх, не страх, а здоровое чувство опасности должно было присутствовать у всех, это только на пользу.

– Вы правильно поняли, дорогой Гуссони, – ответил Фоскарини, – но хочу заметить, что проявим мы себя, как и предполагалось раньше – лишь после того, как события примут необратимый характер.

– Но, если все произойдет так… – спросил Дуодо, – то зачем нам теперь испанцы?

– Не забывайте, что деньги – их, люди, занимающиеся этим, – тоже их. Просто сейчас мы готовим выступление на всех возможных направлениях, так, чтобы неудача на одном, как это произошло в прошлый раз, не повлияла бы на общий исход. Республика в таком случае не сможет парировать все удары, и наша победа будет гарантирована.

– А что предпринимают власти? – спросил осторожный и всегда внимательный Джанфранко Диедо. – Вы же сами, господин Фоскарини, говорили, что в Совете десяти знают кое-что о наших планах.

– Дорогой Джанфранко, Совет десяти не знает ничего конкретного. Только смутные предположения о наличии заговора на уровне слухов. К тому же о нас Совет ничего не знает и даже не догадывается – они уверены, что это исключительно испанские очередные попытки досадить Венеции. Теперь, когда война с ускоками и императором закончилась и подписан очень даже выгодный для республики мир, в Совете и Сенате царит благодушие и ощущение, что угроза миновала. Возвращающиеся войска вселяют в них уверенность, что силой Венецию теперь не взять.

– Вряд ли они и дальше будут беспечны, если слухи о нашей деятельности дойдут до Совета, – произнес Корреро. – Тайная служба Совета будет копать связи испанцев, может ли она через них выйти на нас?

– С человеком, работающим на испанцев, – удивленно и растерянно произнес Фоскарини, – знакомы только я, господин Гуссони и господин Дуодо. Наши имена, как уверяет этот человек, не знает даже маркиз Бедмар, но знает, что мы существуем.

– А этот человек испанцев… он надежен? Он не может переметнуться и предать нас?

– Такую гарантию в нашем деле не может дать никто и ни за кого. Если он попадет в руки венецианских властей…

– Если любой из нас попадет в умелые руки, то нам всем конец! – жестко резюмировал Андреа Корреро. – Так что лучше не попадаться. Нам нужно быть трижды осторожными теперь. И всячески избегать прямого отождествления себя с испанцами среди наших сторонников. Хотя после всех этих слухов и сражения при Рагузе многие могут и так догадаться… А что касается этого человека испанцев… Если нашему делу будет угрожать… Если угроза нависнет над нами, то нужно будет просто ликвидировать его. Как опасного свидетеля и единственного человека, через которого можно выйти на нас.

– Хорошая мысль, Корреро! – заявил Гуссони. – Меня очень смущает, что этот ловкий человек знает наши имена.

– Я скажу больше… – задумчиво произнес Корреро. – Когда все закончится… и власть будет в наших руках, нужно будет в любом случае устранить этого человека. Он слишком много знает о нас и наших связях с испанцами – в будущем это может скомпрометировать нас в глазах венецианцев.

Все уставились с раскрытыми глазами на невозмутимого, глядящего на своих собеседников Корреро и несколько секунд молчали, обдумывая им сказанное. Наконец Диедо, с уважением глядя на Корреро, произнес:

– Это по-настоящему мудро, Андреа… Не будем, господа, скрывать друг от друга, что связь с испанцами – это не предмет для гордости. Мы должны быть спасителями страны, а не… Ну вы сами понимаете.

Легкие кивки и опущенные взгляды подтвердили согласие с этим всех присутствующих. Лишь Фоскарини ощутил, что ему не по себе от этого. Он вспомнил свои беседы с господином Николо и в это мгновенье почувствовал симпатию к этому человеку. Он хоть и был хитрым наемником, но все же чем-то привлекал его, в любом случае Фоскарини не хотел его смерти, тем более убийства. Но сейчас он промолчал. Сейчас нужны были единство и уверенность, чтобы снова вдохнуть жизнь в их замысел, раздуть его огонь, поэтому, подводя итог, Фоскарини несколько напыщенно произнес:

– Наша неудача, господа, оказалась всего лишь досадной случайностью. Именно так мы и наши друзья должны к ней относится. Мы сделали из нее нужные выводы и подготовим новую операцию так, чтобы неудача оказалась невозможной! Я верю, наш час еще придет!

Глава 2 Красные платки, черные платки и платки вдов

Слухи о том, что флот адмирала Веньеро возвращается, появились внезапно и со скоростью пожара распространились по городу. Это было хорошо, Шато-Рено должен был вернуться наконец. Через Мочениго можно было узнать последние военные новости и новости из Сената… Но пока флот не вернулся, Рошфор занимался делами, заходя, так сказать, с другой стороны.

Сегодня ожидалось представление – последний и решающий в этом году бой Николотти и Кастеллани. После Рождества, во время карнавала, бои были запрещены, и новый сезон открывался только следующей осенью. Последняя битва перед Рождеством была самой важной, она определяла, где же все-таки живут лучшие бойцы: в западных рыбачьих окраинах или рабочих районах возле Арсенала.

К этой битве готовились загодя. Обе команды приберегали своих лучших бойцов, готовили резервы молодых, обученных приемам кулачного боя подмастерьев, заготавливали необходимый инвентарь в виде заточенных палок, копий, небольших алебард и прочего холодного оружия, чтобы разместить потом все это в лодках неподалеку от главной арены – Кулачного моста.

Конечно, оружие было запрещено применять, и власти всячески пытались предотвратить его использование. С недавних пор запрещены были даже палки – только кулаки, но попробуй, образумь разгоряченную толпу! Сами участники предстоящих событий, как обычно, договаривались проявлять благородство и не использовать никакие запрещенные инструменты, но всегда держали их наготове. Так, на всякий случай, мало ли что? И в редкий бой такой случай не происходил, а запасенный арсенал не приходился обеим армиям кстати.

Ибо и Кастеллани, и Николотти были никем иным, как двумя враждующими армиями. В них, как и положено в армии, были отряды, возглавляемые своими сержантами, объединенными в роты с капитанами во главе. Были и свои генералы, которые могли вывести на бой до тысячи человек. В соответствии с военным искусством перед решающими сражениями устраивались засады, разведки боем, составлялись планы и готовились пути отступления. Каждую из группировок возглавлял совет – нечто вроде штаба – в который входили убеленные сединами ветераны, уже не имевшие возможности принять участие в этой молодецкой забаве, зато могущие передать свои опыт и знания новым поколениям бойцов.

У каждой из команд были и свои поклонники. Состоятельные люди заранее снимали комнаты с видом на Кулачный мост, нанимали гондолы, чтобы следить за сражением с воды, ну а люди попроще занимали место на набережных и крышах. Уже за неделю делались ставки на команды и на победителей в индивидуальных боях; заинтересованные люди всех лучших бойцов знали поименно, а самые вовлеченные могли часами рассказывать об их сильных и слабых сторонах.

Рошфора это зрелище не сильно привлекало, но он делал вид, что безумно заинтересован происходящим. Хотя на самом деле его интересовало совсем не это. Не так давно в доме одной из венецианских куртизанок, чье имя в известном каталоге находилось на шестнадцатой странице, он познакомился с разговорчивым и, как показалось, не семи пядей во лбу патрицием Бернардо Гизи, сумел ему понравиться и воспользовался приглашением посмотреть на состязание.

Бернардо Гизи был страстным любителем боев, можно сказать, заядлым. Его любимцами были Николотти и их чемпион Маурицио Катто. На финальный бой сенатор Гизи всегда снимал комнату на третьем этаже, прямо перед мостом, из которой открывался великолепный вид на сражение.

Рошфор и сенатор уже сидели в удобных креслах, а слуга Гизи предупредительно подливал вино в бокалы и отходил в дальний угол, всем видом демонстрируя нелюбопытство и благоговейное усердие. Разговор конечно шел о предстоящем бое, о бойцах и ставках на них. Сенатор, казалось, мог говорить об этом вечно, но Рошфора это не совсем устраивало, и пока две армии внизу готовились к боевым действиям, он невзначай перевел тему на политику и только что заключенный мирный договор с австрийцами. Рошфор хотел узнать его подробности, так сказать, из первых рук, ибо сенатор Гизи был одним из тех, кто утверждал его параграфы.

– Договор нас вполне устраивает, дорогой Рошфор, – вальяжно и несколько покровительственно говорил Гизи. – Мы добились главного – этих проклятых ускоков отселят с побережья, а в Сени поставят австрийский гарнизон. За теми ускоками, которым разрешат остаться, будет установлен контроль. Так что торговле нашей теперь ничего не угрожает.

– А территориальные изменения?

– Никаких. Но мы же ведь так и не смогли взять эту чертову Градиску, так что здесь все честно.

– А что же испанцы?

– Испанцы остались с носом, – самодовольно сказал Гизи. – Они вложили немаленькие средства в это предприятие, но ничего в итоге не выгадали. Испанский посланник граф Оньяте, говорят, заявил протест венскому двору, но его протест проигнорировали.

– Почему?

– Императору стало не до нас. В Богемии начались брожения, есть случаи столкновений католиков с протестантами, так что мы разыграли свои карты наилучшим образом.

– Но Испания? Она ведь договор не подписала?

– Граф Оньяте демонстративно отказался. Ну и черт бы с ним, переживем!

– Я не очень понимаю в этой политике… Но почему же испанцы так недовольны?

– У них одна забота – Вальтеллина. Им нужен проход через нее в Тироль, вот вокруг этого они и суетятся.

– Но, господин сенатор, при чем здесь Венеция? – сделал непонимающий вид Рошфор. – Вальтеллина ведь принадлежит Гризону.

– Ха! Вы, дорогой Рошфор, не знаете всех тонкостей международной политики… Но смотрите! Начинается! Это Катто! Каков красавец! Вот это мощь! Сила! Залюбуешься!

Рошфор досадливо посмотрел в окно, где на мост без оград и перил, не спеша, позируя и приветствуя публику, выходили с разных сторон две пары раздетых до пояса мужчин. Как некстати! На самом интересном месте!

Радостные крики толпы заглушили на мгновенье все, а четверо бойцов встали напротив друг друга и приготовились к бою.

– Встают на специальные метки, – комментировал Гизи, – они выложены из белого камня! Начинать бой можно только на них.

Отвлечь сенатора от этого зрелища не представлялось возможным, и Рошфор, приняв заинтересованный вид, стал смотреть на поединки.

Кулачный бой в венецианском исполнении показался ему чем-то варварским и бессмысленным. Противники наносили друг другу удары замотанными в несколько слоев плотной кожи кулаками. Били в основном правой рукой, а левой только защищались. Вскоре, правда, в ход пошли обе руки, и Рошфор стал находить определенные закономерности в действиях бойцов и даже, как показалось, выделять некоторые приемы этой драки. Получалось – не такая уж она была и бессмысленная.

Чтобы не получить удар в челюсть нужно было проявить изрядную ловкость, но все же периодически все бойцы пропускали удары соперников, если не в голову, так в грудь или живот. И при каждом таком ударе толпа с обоих сторон моста взрывалась ревом.

Первая пара свой бой вскоре закончила. После хитрого удара в голову, пропущенного соперником, представитель клана Николотти мгновенно нанес второй, и, воспользовавшись той долей секунды, пока его противник был дезориентирован, ударом головой в грудь выбросил его с моста в канал.

– Николотти! – вскричал Гизи вместе с поднявшим руки победителем и сотнями разгоряченных глоток бойцов и им сочувствующих.

– Здорово он его… – вынужден был признать Рошфор.

– Теперь главное, чтобы Катто победил! – возбужденно воскликнул сенатор.

Но у Катто соперник был, похоже, посильнее или похитрее своего упавшего в канал соратника. Хотя он больше защищался, чем нападал, но действовал так ловко и умело, что Катто никак не мог нанести решающий сокрушительный удар. А вскоре чемпион Николотти и сам пропустил два удара. Ситуация стала складываться не в пользу Катто, и сенатор Гизи начал нервничать и недовольно махать рукой:

– Проклятье! Ну что он делает? Хочет освежиться в зимней водичке!

Тем временем Катто, защищая голову, получал один за другим удары в корпус и стало казаться, что соперник вот-вот добьет его. Даже хладнокровный Рошфор против воли проникся возбуждением и с интересом наблюдал, чем же кончится дело.

А дело должно было кончится прямо сейчас: боец Кастеллани размахнулся, чтобы последним ударом повергнуть противника на камень моста или в воду канала, но Катто, который еще секунду назад едва держался на ногах, вдруг преобразился и нанес невозможный, молниеносный удар снизу вверх в челюсть соперника. Тот, замерев на секунду, рухнул, как скошенный сноп на каменные плиты моста. Под радостный рев публики и представителей Николотти и негодующий рев Кастеллани Катто ногами, всем видом показывая презрение к поверженному, лежащему без сознания противнику, сбросил его в канал.

Рошфору показалось, что Кастеллани сейчас бросятся на своих врагов без всякого объявления войны – так велика была ненависть на лицах проигравшей команды. Но оказалось, что регламент представления был им более важен, чем обида и злость. Ведь должны были состояться еще два боя, на них были сделаны ставки, и начавшееся раньше времени сражение нарушило бы программу. Потому страсти немного улеглись и все стали готовиться к новым индивидуальным боям. Рошфор тут �