История Греции. Том 1

Первый том «Истории Греции» Джорджа Грота.

Новаторский научный подход: Первый том фундаментального труда Джорджа Грота знаменует собой революционный переворот в историографии Древней Греции. Его ключевой методологический принцип – строгое разделение легендарной и исторической эпох. Грот решительно отвергает романтизированные попытки найти историческую правду в мифах о героях. Вместо этого он предлагает изучать легенды как продукт уникального мировоззрения древних греков, их верований и «исторической веры».

Основное содержание тома: Большая часть первого тома (и всего последующего второго) посвящена подробному анализу легендарного периода греческой истории. Грот не пытается «приподнять завесу» мифа, а, используя знаменитую метафору художника Зевксиса, заявляет: «Завеса и есть картина». Он рассматривает эпические поэмы, в первую очередь «Илиаду» и «Одиссею» Гомера, как главные источники для понимания нравов, общества и религиозных представлений «героического века». Отдельное внимание уделено активному в то время «Вольфовскому спору» о происхождении гомеровских поэм.

Отправная точка истории: В отличие от своих предшественников, Грот начинает повествование о собственно исторической эпохе лишь с первой засвидетельствованной Олимпиады (776 г. до н. э.). Период до этой даты объявляется недоступным для исторического познания из-за отсутствия достоверных источников. Этот скептический подход стал эталоном для последующих поколений историков.

Цель и значение: Грот подчеркивает, что понимание легендарного периода критически важно для изучения последующей политической истории Греции. Без знания эпических традиций и религиозных представлений многие события и общественные реакции классической эпохи (например, дело об осквернении герм в Афинах) останутся непонятными для читателя.

Целевая аудитория: Том адресован как широкой образованной публике, так и профессиональным историкам. Грот стремится представить не просто хронологическое изложение событий, но всестороннюю картину греческого мира, основанную на строгом критическом анализе источников.

Таким образом, первый том закладывает философские и методологические основы всего грандиозного труда, провозглашая новые, современные стандарты исторического исследования, актуальные и по сей день.

Предисловие

Первая мысль об этой истории возникла много лет назад, в то время, когда древняя Эллада была известна английской публике преимущественно по трудам Митфорда. Моей целью при написании было исправить ошибочные факты, содержащиеся в его работе, а также представить явления греческого мира с более справедливой и всеобъемлющей точки зрения. Однако в то время у меня не было достаточно досуга для осуществления столь масштабного литературного замысла, и лишь в последние три-четыре года я смог посвятить этой работе непрерывный и исключительный труд, без которого, хотя можно осветить отдельные вопросы, невозможно достойно изложить сложную тему для широкой публики.

Между тем состояние английской литературы, касающейся древней Эллады, изменилось в нескольких отношениях. Если бы «История Греции» моего давнего друга доктора Тирлуолла появилась на несколько лет раньше, я, вероятно, никогда не задумал бы эту работу; во всяком случае, я не был бы побужден к ней теми недостатками, которые я ощущал и сожалел у Митфорда. Сравнение этих двух авторов служит ярким доказательством прогресса в понимании древнего мира, достигнутого за последнее поколение. Изучив те же источники, что и доктор Тирлуолл, я лучше других могу свидетельствовать о знаниях, проницательности и беспристрастности, пронизывающих его превосходный труд. И мне тем более важно выразить это мнение, поскольку в дальнейшем мне придется чаще указывать на расхождения с ним, чем на совпадения.

Либеральный дух критики, в котором доктор Тирлуолл столь разительно отличается от Митфорда, принадлежит ему лично; другие же его преимущества разделяет с ним его эпоха. За поколение, прошедшее со времени работы Митфорда, филологические исследования в Германии достигли значительных успехов. Ограниченный набор фактов и документов, дошедших из древнего мира, был осмыслен и истолкован тысячами различных способов. И если мы не можем умножить число свидетелей прошлого, то у нас есть множество толкователей, которые улавливают, повторяют, расширяют и разъясняют их отрывочные и едва слышные показания. Некоторые из лучших авторов в этой области – Бёк, Нибу.

Изложить историю народа, который первым пробудил дремлющие интеллектуальные способности человеческой природы, – эллинские явления как отражение эллинского духа и характера – вот задача, которую я ставлю перед собой в настоящем труде; не без мучительного осознания того, насколько исполнение отстает от замысла, и еще более болезненного убеждения, что полный успех невозможен из-за препятствия, которое никакие человеческие усилия уже не могут устранить, – недостатка первоисточников.

Ибо, несмотря на ценные изыскания многих способных комментаторов, наши знания о древнем мире остаются плачевно неадекватными запросам просвещенного любопытства. Мы располагаем лишь тем, что выброшено на берег после крушения корабля; и хотя среди этого есть драгоценные обломки некогда богатого груза, но если кто-нибудь бросит взгляд на цитаты у Диогена Лаэртского, Афинея или Плутарха, или на список имен в «Vossius de Historicis Græcis», он с горечью и изумлением увидит, как многое безвозвратно утрачено из-за порабощения самих греков, упадка Римской империи, смены религии и нашествия варварских завоевателей.

Таким образом, мы вынуждены судить обо всем эллинском мире, столь многообразном, по немногим сохранившимся сочинениям; превосходным самим по себе, но носящим почти исключительно афинскую печать. О Фукидиде и Аристотеле, как исследователях фактов и людях, свободных от узкоместных предрассудков, невозможно сказать слишком много; но, к несчастью, труд последнего, который дал бы нам обильнейшие сведения о греческой политической жизни – его собрание и сравнение ста пятидесяти различных городских уставов – не сохранился: а краткость Фукидида часто оставляет нам одно слово там, где не хватило бы и предложения, и предложения, которые хотелось бы развернуть в целые абзацы.

Эта недостаточность первоначальных и достоверных материалов в сравнении с теми ресурсами, которые считаются едва достаточными для историка любого современного государства, не может быть ни скрыта, ни смягчена, как бы мы ни сожалели об этом. Я обращаю внимание на этот момент не только потому, что он ограничивает объем сведений, которые историк Греции может сообщить читателям, – вынуждая оставлять значительную часть картины абсолютно пустой, – но и потому, что он сильно портит исполнение оставшегося. Вопрос достоверности постоянно навязывается, требуя решения, которое, благоприятное или нет, всегда влечет за собой спор; и придает тем очертаниям, которые должны быть прямыми и четкими, нерешительный и дрожащий характер. Выражения условного и колеблющегося утверждения повторяются, пока читателю не станет тошно; в то время как сам автор, для которого это ограничение еще мучительнее, часто искушается вырваться из невидимых уз, которыми связывает его добросовестная критика, – возвести возможное и вероятное в достоверное, отбросить противоречащие соображения и заменить полуизвестные и запутанные реальности приятным вымыслом.

Желая в настоящем труде изложить все, что может быть достоверно установлено, наряду с такими догадками и выводами, которые разумно из этого следуют, но не более того, – я заранее отмечаю тот несовершенный характер первоисточников, который делает неизбежными дискуссии о достоверности и колебания в суждениях. Подобные рассуждения, хотя читатель может быть уверен, что они станут реже по мере углубления в лучше известные времена, достаточно утомительны даже применительно к сравнительно позднему периоду, который я избираю в качестве исторического начала; они были бы гораздо невыносимее, если бы я счел своим долгом начать с первобытной эпохи Девкалиона или Инаха, или с неупокоенных пеласгов и лелегов, и подвергнуть героические века подобному же анализу. Я не знаю ничего более обескураживающего и бесплодного, чем тщательное взвешивание так называемых доказательств, – сравнение ничтожных вероятностей и ничем не подтвержденных догадок, – применительно к этим туманным временам и лицам.

Закон о достаточности доказательств должен быть одинаков для древних и новых времен; и читатель найдет в этом труде применение к первым критериев, аналогичных тем, что давно признаны для последних. Приближаясь, хотя и с некоторой снисходительностью, к этому стандарту, я начинаю подлинную историю Греции с первой засвидетельствованной Олимпиады, или 776 года до Р. Х. Тем, кто привык к методам, некогда всеобщим, а ныне еще не совсем изжитым в изучении древнего мира, может показаться, что я вычеркиваю тысячу лет из исторического свитка; но тем, чьи критерии достоверности заимствованы у г-на Аллама, г-на Сисмонди или любого другого знаменитого историка новых событий, я, напротив, покажусь скорее снисходительным и доверчивым, чем строгим или скептичным.

Ибо правда в том, что собственно исторические свидетельства начинаются лишь долго после этой даты: и никто, кто беспристрастно рассмотрит крайнюю скудость удостоверенных фактов на протяжении двух столетий после 776 года до Р. Х., не удивится, узнав, что состояние Греции в 900, 1000, 1100, 1200, 1300, 1400 годах до Р. Х. и т. д. – или в любом более раннем веке, который угодно будет включить хронологам в свои исчисленные генеалогии, – не может быть описано на сколько-нибудь приемлемом основании.

Я надеюсь, когда дойду до жизнеописаний Сократа и Платона, проиллюстрировать один из ценнейших их принципов – что осознанное и признанное неведение есть лучшее состояние ума, чем мнимая, без реальности, осведомленность. А пока я начинаю с этого признания применительно к действительному миру Греции до Олимпиад; имея в виду, что это отрицание относится ко всякого рода общей истории, – но не исключает строго каждое отдельное событие.

Времена, которые я таким образом отделяю от области истории, различимы лишь благодаря особой атмосфере – атмосфере эпической поэзии и легенд. Смешивать эти совершенно разные вещи, по моему мнению, в корне нефилософски. Я описываю ранние времена сами по себе, такими, какими их представляли вера и чувства первых греков, известные нам только через их предания, – не пытаясь определить, сколько исторической правды в этих легендах. Если читатель упрекнет меня за то, что я не помогаю ему в этом разобраться, если спросит, почему я не приподнимаю завесу, чтобы открыть картину, – я отвечу словами живописца Зевксиса, к которому обратились с тем же вопросом, когда он демонстрировал свой шедевр подражательного искусства:

«Завеса и есть картина».

То, что мы сейчас читаем как поэзию и легенды, некогда было общепринятой историей – единственной подлинной историей, которую первые греки могли себе представить или принять о своем прошлом. Завеса не скрывает ничего, что было бы за ней, и никакими ухищрениями ее нельзя отдернуть. Я лишь пытаюсь показать ее такой, какова она есть, – не стереть и уж тем более не переписать.

Три четверти двух томов, которые я представляю публике, посвящены этой эпохе "исторической веры" в противовес более поздней эпохе "исторического разума". Я стремлюсь показать ее основу в человеческом сознании – повсеместное религиозное и персонифицированное толкование природы; проиллюстрировать это сравнением с подобным складом ума в ранней современной Европе; продемонстрировать невероятное обилие и разнообразие повествовательного материала при малой заботе о согласованности между разными сказаниями; наконец, указать причины, которые заглушили и отчасти вытеснили старый эпический дух, заменив буквальную веру множеством компромиссов и толкований.

Легендарная эпоха греков обретает свое главное очарование и достоинство в гомеровских поэмах. Поэтому целая глава посвящена им, а также другим памятникам древнего эпоса, – и ее объем оправдан уже самими именами «Илиады» и «Одиссеи». Я счел своим долгом затронуть "Вольфовский спор" в его нынешнем состоянии в Германии и даже позволил себе некоторые предположения относительно структуры «Илиады». Общество и нравы героического века, известные нам в общих чертах из описаний и намеков Гомера, также рассмотрены и проанализированы.

Затем я перехожу к "исторической эпохе", начиная с "776 года до н. э.", предварив это замечаниями о географических особенностях Греции. Я пытаюсь выяснить, каково было состояние Греции в этот период, несмотря на скудные и туманные указания, и осторожно предполагаю, опираясь на самые ранние достоверные факты, какие именно предшествующие шаги привели к этому состоянию. В настоящих томах мне удалось охватить только историю Спарты и дорийцев Пелопоннеса вплоть до времен Писистрата и Креза. Я надеялся включить сюда всю историю Греции до этого периода, но объем оказался недостаточным.

История Греции естественным образом делится на шесть частей, из которых первую можно рассматривать как подготовительный период для пяти последующих, исчерпывающих свободную жизнь эллинского мира.

1. "Период с 776 г. до н. э. до 560 г. до н. э." – время прихода к власти Писистрата в Афинах и Креза в Лидии.

2. "От правления Писистрата и Креза до отражения Ксеркса от Греции."

3. "От отражения Ксеркса до окончания Пелопоннесской войны и падения Афин."

4. "От конца Пелопоннесской войны до битвы при Левктрах."

5. "От битвы при Левктрах до битвы при Херонее."

6. "От битвы при Херонее до конца поколения Александра."

Пять периодов, от Писистрата до смерти Александра и его поколения, представляют собой действия исторической драмы, которые можно изложить в четкой последовательности, связанной ощутимой нитью единства. Я вплету в соответствующие места важные, но периферийные события из жизни сицилийских и италийских греков, добавляя, где необходимо, заметки о греческих политических устройствах, философии, поэзии и ораторском искусстве, чтобы показать разностороннюю активность этого народа в течение их короткой, но блистательной истории.

После поколения Александра политическая жизнь Греции становится скованной и приниженной – она больше не интересна читателю и не влияет на судьбы будущего мира. Конечно, можно отметить пару событий, особенно революции Агиса и Клеомена в Спарте, которые поучительны и трогательны, но в целом период между "300 г. до н. э." и поглощением Греции римлянами сам по себе неинтересен и ценен лишь постольку, поскольку помогает понять предшествующие века. С этого времени достоинство и значение греков принадлежит им лишь как "отдельным личностям" – философам, наставникам, астрономам, математикам, литераторам, критикам, врачам и т. д. Во всех этих ипостасях, особенно в великих школах философской мысли, они остаются светочем римского мира, хотя как сообщества уже потеряли свою орбиту и стали спутниками более могущественных соседей.

Я планирую довести историю греческих государств до "300 г. до н. э.", то есть до конца поколения, названного именем Александра Великого, и надеюсь уложиться в восемь томов. Следующие два или три тома уже во многом подготовлены, и третий (а возможно, и четвертый) я опубликую в течение предстоящей зимы.

Публикация одной части истории отдельно от остальных имеет значительные недостатки, ибо ни ранние, ни поздние явления не могут быть полностью поняты без взаимного освещения, которое они дают друг другу. Однако такая практика стала привычной и более чем оправдана общеизвестной невозможностью «долгих надежд» в кратком сроке человеческой жизни.

Тем не менее, я не могу не опасаться, что мои первые два тома пострадают в оценке многих читателей, выйдя в одиночку, – и что люди, ценящие греков за их философию, политику и ораторское искусство, сочтут ранние легенды недостойными внимания. Действительно, сентиментальные черты греческого ума – его религиозное и поэтическое начало – здесь представлены в непропорционально ярком свете по сравнению с его более сильными и мужественными способностями – с теми силами действия, организации, суждения и умозрения, которые раскроются в последующих томах.

Однако я осмелюсь предупредить читателя, что в дальнейшей политической жизни греков встретится множество обстоятельств, которые останутся непонятными, если он не будет посвящён в круг их легендарных представлений. Он не поймёт безумного ужаса афинской публики во время Пелопоннесской войны при известии об увечьях статуй, называемых Гермами, если не проникнется их верой в то, что устойчивость и безопасность государства связаны с обитанием богов на их земле. Равным образом он не сможет в полной мере оценить обычай спартанского царя во время военных походов – когда он совершал ежедневные публичные жертвоприношения за своё войско и свою страну – «всегда проводить эту утреннюю службу до восхода солнца, дабы упредить других в получении милости богов», если не знаком с гомеровским представлением о Зевсе, который засыпает ночью и пробуждается на рассвете, поднимаясь от ложа «белорукой Геры».

Действительно, не раз представится случай отметить, как эти легенды проясняют и оживляют политические явления последующих времён, и мне остаётся лишь подчеркнуть необходимость рассматривать их как начало серии – а не как законченное произведение.

Лондон, 5 марта 1846 г.

Предисловие ко второму изданию томов I и II.

При подготовке второго издания первых двух томов моей «Истории» я воспользовался замечаниями и исправлениями различных критиков, опубликованными в английских и зарубежных рецензиях. Я исключил или исправил некоторые положения, которые были указаны как ошибочные или недостаточно обоснованные. В ряде случаев я усилил аргументацию там, где она, как мне показалось, была не до конца понята, – добавив несколько новых примечаний, частично для более подробного разъяснения, частично для защиты некоторых мнений, которые подвергались сомнению. Большинство этих изменений внесено в главы XVI и XXI Части I, а также в главу VI Части II.

Надеюсь, что эти три главы, наиболее насыщенные рассуждениями и потому более уязвимые для критики, чем остальные, теперь предстанут в более завершённом и удовлетворительном виде. Однако должен сразу добавить, что в основном их содержание осталось неизменным, и я не увидел достаточных оснований для пересмотра своих ключевых выводов, даже касающихся структуры «Илиады», хотя они и были оспорены некоторыми из моих уважаемых критиков.

Что касается характера и особенностей греческих легенд, которые в этих томах чётко отличаются от греческой истории, я хочу отметить два ценных труда, с которыми познакомился уже после выхода первого издания. Первый – «Краткий очерк первобытной истории» Джона Кенрика (Лондон, 1846, опубликован почти одновременно с моими томами), где с глубоким анализом рассматриваются общие черты легенд не только Греции, но и всего древнего мира (см. особенно стр. 65, 84, 92 и далее). Вторая работа – «Прогулки и воспоминания индийского чиновника» полковника Слимана, с которой я познакомился благодаря прекрасной рецензии на мою «Историю» в «Эдинбургском обозрении» за октябрь 1846 года. Описание, данное полковником Слиманом состояния умов, ныне распространённого среди коренного населения Хиндустана, предлагает яркое сравнение, помогающее современному читателю понять и оценить легендарную эпоху Греции. В примечаниях этого второго издания я включил два-три отрывка из поучительного труда Слимана, но вся книга заслуживает внимательного прочтения.

Закончив шесть томов этой «Истории», не дойдя даже до Никиева мира на десятом году Пелопоннесской войны, я вынужден отказаться от обещания, данного в предисловии к первому изданию, что весь труд уместится в восемь томов. Опыт показал мне, как трудно заранее оценить объём, который потребуется для исторических тем. Всё, что я могу теперь пообещать, – это продолжить работу с максимально возможной краткостью, не забывая при этом о главной задаче: сделать её достойной внимания публики.

Лондон, 3 апреля 1849.

Имена богов, богинь и героев

Следуя примеру доктора Тирлуолла и других выдающихся учёных, я называю греческих божеств их подлинными греческими именами, а не латинскими эквивалентами, принятыми у римлян. Для помощи читателям, которым греческие имена могут быть менее знакомы, привожу таблицу соответствий.

Греческое – Латинское

Зевс (Zeus) – Юпитер (Jupiter)

Посейдон (Poseidôn) – Нептун (Neptune)

Арес (Arês) – Марс (Mars)

Дионис (Dionysus) – Бахус (Bacchus)

Гермес (Hermês) – Меркурий (Mercury)

Гелиос (Hêlios) – Сол (Sol)

Гефест (Hêphæstus) – Вулкан (Vulcan)

Аид (Hadês) – Плутон (Pluto)

Гера (Hêrê) – Юнона (Juno)

Афина (Athênê) – Минерва (Minerva)

Артемида (Artemis) – Диана (Diana)

Афродита (Aphroditê) – Венера (Venus)

Эос (Eôs) – Аврора (Aurora)

Гестия (Hestia) – Веста (Vesta)

Лето (Lêtô) – Латона (Latona)

Деметра (Dêmêtêr) – Церера (Ceres)

Геракл (Hêraklês) – Геркулес (Hercules)

Асклепий (Asklêpius) – Эскулап (Æsculapius)

Несколько слов необходимо сказать о правописании греческих имён, принятом в этой таблице и в целом в данной работе. Я старался по возможности ближе передавать греческие буквы, предпочитая их латинским аналогам, и в этом отношении позволил себе нововведение, которое, как я уверен, может быть оправдано перед здравым смыслом любого беспристрастного англоязычного читателя.

Обычай заменять в греческих именах греческую "K" английской "C" настолько очевидно ошибочен, что не поддаётся разумному оправданию. Наша буква "K" в точности соответствует греческой "K" как по звучанию, так и по написанию. Тем не менее, мы безосновательно выбираем неправильную букву вместо правильной. Пример латинян здесь скорее против нас, чем в нашу пользу, ведь их "C" действительно звучало как греческая "K", тогда как наше "C" в таких случаях превращается в "S" (перед *e, i, æ, œ, y*).

Хотя наше "C" значительно отошло от латинского произношения, у нас ещё есть некоторое основание использовать его в латинских именах, поскольку мы сохраняем написание, пусть и не звучание. Однако это не относится к греческим именам: заменяя "K" на "C", мы искажаем не только звучание, но и написание, а также портим несравненную благозвучность греческого языка избытком шипящих, которые и так составляют наименее привлекательную черту английской речи.

Среди немецких филологов "K" теперь повсеместно используется в греческих именах, и я также широко применяю её в этой работе, за исключением тех случаев, когда имя уже настолько укоренилось в английском с "C", что может считаться почти англизированным.

Кроме того, я обозначил долгие "ē" и "ō" (η, ω) циркумфлексом (например, "Герâ (Hêrê)"), когда они стоят в последнем или предпоследнем слоге имени.

Часть I. Легендарная Греция.

Первый том (в оригинале он часто объединяет Parts I и II) носит вводный и фундаментальный характер. Он охватывает самый сложный для историка период – от мифических времен до конца архаической эпохи, примерно до первых признаков надвигающихся Греко-персидских войн (около 500 г. до н.э.). Грот условно называет этот огромный пласт времени «Легендарной Грецией».Основная тема и хронологические рамки: Главная новаторская идея Грота, красной нитью проходящая через весь том, – это строгое разделение истории на две принципиально разные фазы:Ключевая методологическая установка: Легендарный период (Legendary Greece): Время, описанное в мифах, героических поэмах (Гомер, Гесиод) и трудах позднейших логографов и поэтов. Грот утверждает, что эти источники не являются историей в научном смысле. Они – продукт народного творчества, верований и поэтического вымысла.

Исторический период (Historical Greece): Период, начинающийся с первой задокументированной и датированной событийной точки – первых Олимпийских игр 776 года до н.э. С этого момента, по мнению Грота, начинается подлинная, проверяемая история.

Эта позиция была полемическим ответом на труды его предшественников (например, Тирша), которые часто пытались найти историческое зерно в любом мифе.

Структура и содержание тома:

Том можно условно разделить на несколько крупных блоков:

1. Критика источников и методологии:

Грот подробно разбирает гомеровский эпос («Илиада» и «Одиссея»). Он видит в Гомере не историка, а величайшего поэта, создавшего художественную картину прошлого, которая, однако, отражает некоторые социальные и бытовые реалии более позднего, «героического» века.

Он анализирует киклические поэмы и мифы, показывая их противоречивость и вариативность, что, по его мнению, доказывает их ненадежность как исторических свидетельств.

2. Анализ «Легендарной Греции»:

В этом разделе Грот не пересказывает мифы как историю, а исследует их как культурный феномен. Он рассматривает: Мифы о богах: Их происхождение, связь с природными явлениями и человеческой психологией. Героические циклы: Фиванский, Аргонавты, Гераклиды и, что самое важное, Троянский цикл. Грот не отрицает возможную историческую основу Троянской войны (как это стали делать позже), но настаивает, что гомеровское повествование о ней – это литературный вымысел, а не исторический отчет. Легенды об основании городов и племен.

3. Переход к исторической эпохе и анализ архаики:

Объявив 776 г. до н.э. отправной точкой, Грот подробно рассматривает последующие века (VIII-VI вв. до н.э.) как время формирования уникальной греческой цивилизации. Здесь он уже оперирует более достоверными данными: Великая греческая колонизация: Ее причины, направления и историческое значение. Социально-политическое развитие: Анализ ранних форм государственности, роли аристократии, появления тирании. Зарождение основных полисов: Особое внимание уделяется ранней истории Спарты (законы Ликурга, формирование госудраственного строя) и Афин (от царской власти к архонтам, законы Драконта, реформы Солона). Культурные явления: Развитие олимпийских и других общегреческих игр, возникновение лирической поэзии и т.д.

Значение и выводы первого тома:

Научный скептицизм: Грот заложил основы критического подхода к античным источникам, который стал стандартом в современной исторической науке.

Смещение акцентов: Он перенес фокус исторического интереса с «героических» легенд на социальные, политические и институциональные процессы архаической эпохи, которые и создали ту Грецию, которую мы знаем по классическому периоду.

Фундамент для последующего повествования: Первый том не является собранием мифов. Это серьезное исследование, которое объясняет, как и из чего выросла классическая греческая цивилизация, создавая прочный фундамент для анализа ее расцвета в последующих томах, посвященных Греко-персидским войнам и величию Афин при Перикле.

Таким образом, первый том «Истории Греции» Грота – это не просто введение, а манифест новой, либерально-позитивистской историографии, где на первый план выходят точность, проверяемость и анализ социальной эволюции.

Глава I. Легенды о богах.

Мифический мир греков начинается с богов, существующих до человека и стоящих выше него: постепенно он спускается сначала к героям, а затем к человеческому роду. Наряду с богами встречаются различные чудовищные существа – сверх- и вне человеческой природы, которых нельзя в строгом смысле назвать богами, но которые, подобно богам и людям, обладают свободой воли, сознательным действием и способностью испытывать удовольствие и страдание, – такие как Гарпии, Горгоны, Грайи, Сирены, Сцилла и Харибда, Ехидна, Сфинкс, Химера, Хрисаор, Пегас, Киклопы, Кентавры и т. д. Первые акты так называемого великого мифического цикла описывают деяния этих исполинских существ – столкновение и борьбу неких ужасающих и необузданных сил, которые в конечном итоге подчиняются, сковываются или уничтожаются при более упорядоченном правлении Зевса, свергающего своих менее способных предшественников и утверждающего своё главенство и верховную власть над богами и людьми – хотя и с определёнными ограничениями, налагаемыми на него советом главных богов и богинь[стр. 2], а также обычаем время от времени созывать и советоваться с божественной агорой.

Я излагаю эти события кратко, но буквально, рассматривая их просто как мифы, порождённые той же творческой фантазией, обращённые к сходным вкусам и чувствам и опирающиеся на тот же авторитет, что и легенды о Фивах и Трое. Это вдохновенный голос Музы, который открывает и удостоверяет и то, и другое, и из которого Гомер и Гесиод черпают свои знания – первый о героическом, второй о божественном прошлом. Более того, я полностью сохраняю характер этих великих божественных существ как Личностей, каковыми они представали перед слушателями Гомера и Гесиода. Уран, Нюкта, Гипнос и Онейрос (Небо, Ночь, Сон и Сновидение) – такие же личности, как Зевс и Аполлон. Превращать их в простые аллегории небезопасно и бесполезно: в таком случае мы отходим от точки зрения первоначальных слушателей, не приобретая никакой последовательной или философской точки зрения для себя[2]. Ибо хотя некоторые из приписываемых этим персонажам свойств и действий часто могут быть объяснены аллегорически, вся их совокупность и система никогда не поддаётся такому объяснению: теоретик, избравший этот путь, обнаруживает, что после одного-двух простых и очевидных шагов дорога преграждается, и он вынужден прокладывать её дальше произвольными ухищрениями и догадками. Аллегорические персонажи и атрибуты всегда соседствуют с другими, неаллегорическими, но разделить эти два класса невозможно, не разрушив всю последовательность мифических событий, и никакое объяснение, приводящее к такой необходимости, не может считаться допустимым. Предполагать, будто все эти легенды могут быть сведены посредством аллегории в стройную систему физических учений, означало бы игнорировать все разумные предположения об эпохе и обществе, в которых они возникли. Там, где аллегорический смысл явно заложен в том или ином персонаже, свойстве или событии, мы можем его признать; но редко когда осмелимся углубляться дальше, а уж тем более – изменять сами легенды, полагаясь на подобные догадки. Греческая теогония содержит[стр. 3] некоторые космогонические идеи, но её нельзя считать системой космогонии или переводить в последовательность элементарных, планетарных или физических превращений. В порядке легендарной хронологии Зевс следует за Кроносом и Ураном; но в порядке греческого представления Зевс – выдающаяся личность, а Кронос и Уран – низшие и вводные предшественники, созданные для того, чтобы быть свергнутыми и служить напоминанием о доблести их победителя. Для Гомера и Гесиода, как и для греков в целом, Зевс – великий и главенствующий бог, «отец богов и людей», чьей силе никто из других богов не может противостоять или даже осмелиться подвергнуть сомнению. Все остальные боги обладают своей особой силой и сферой действия, в которые Зевс обычно не вмешивается; но именно он сохраняет черты провиденциального надзора как над явлениями Олимпа, так и над событиями на земле. Зевс и его братья Посейдон и Аид разделили власть: он оставил себе эфир и атмосферу, Посейдон получил море, а Аид – подземный мир или преисподнюю; земля же и происходящие на ней события принадлежат всем им вместе, включая свободный доступ на Олимп.[3]

Таким образом, Зевс вместе с братьями и соратниками образует нынешних богов, которых Гомер и Гесиод признают в полном достоинстве и силе. Обитатели этого божественного мира созданы по образу, но не по подобию человека. Они движимы полным спектром тех желаний, симпатий, страстей и привязанностей, которые разделяют душу человека; наделены гораздо большей и неопределённой мерой силы, а также свободны от смерти и (за редкими исключениями) от страданий и немощи. Эти богатые и разнообразные типы, полные энергии, движения и контраста, каждый в своей сфере и явно превосходящие пределы[стр. 4] человеческого опыта, были самой подходящей основой для приключений и повествований и оказывали неотразимое влияние на греческое воображение. Вся природа тогда воспринималась как движимая множеством личных сил, среди которых боги Олимпа были самыми заметными; благоговейная вера в Зевса и Аполлона была лишь одной ветвью этой вездесущей персонифицирующей веры. Атрибуты всех этих сил стремились раскрыться в пояснительных легендах – особенно атрибуты богов, которых постоянно призывали в общественном культе. Из этого же источника разума возникли как божественные, так и героические мифы – первые зачастую отличались более экстравагантными и аномальными событиями, поскольку общий тип богов был более грандиозным и внушающим трепет, чем тип героев.

Поскольку у богов, как и у людей, есть дома и жёны, у нынешней династии богов должно быть прошлое, на которое можно опереться;[4] и любознательный и imaginative грек, если не находит готового записанного прошлого под рукой, испытывает беспокойство, пока не создаст его. Так, гесиодовская теогония объясняет с определённой степенью системности и последовательности сначала предшествующие обстоятельства, при которых Зевс приобрёл божественную власть, а затем число его соратников и потомков.

Первым во временном порядке (как говорит Гесиод) был Хаос; затем Гея – широкая, твёрдая и плоская Земля, с глубоким и тёмным Тартаром в её основании. Затем сразу же появился Эрос (Любовь), покоритель как богов, так и людей.[5]

Из Хаоса произошли Эреб и Нюкта; от них – Эфир и Гемера. Гея также породила Урана, равного ей по ширине, чтобы служить ей сводом и жилищем для бессмертных богов; она также создала горы – обители божественных нимф, и Понт – бесплодное и бурное море.

Затем Гея вступила в брак с Ураном, и от этого союза появилось многочисленное потомство – двенадцать титанов и титанид, три циклопа и три гекатонхейра (существа со ста[стр. 5] руками каждый). Титанами были Океан, Кой, Крий, Гиперион, Япет и Кронос; титанидами – Тейя, Рея, Фемида, Мнемосина, Феба и Тефида. Циклопами были Бронт, Стероп и Арг – грозные существа, одинаково выдающиеся силой и мастерством, так что они создали гром, который позже стал непреодолимым оружием Зевса.[6] Гекатонхейрами были Котт, Бриарей и Гиг, обладавшие колоссальной физической силой.

Уран смотрел на это могучее потомство со страхом и ужасом; как только кто-то из них рождался, он прятал их в недрах земли и не позволял выходить наружу. Гея не могла найти для них места и стонала под давлением; она создала железо, сделала серп и умоляла своих сыновей отомстить за неё и за себя против угнетающего обращения отца. Но никто из них, кроме Кроноса, не осмелился на это дело: он, самый младший и отважный, вооружился серпом и спрятался в засаде по замыслу Геи. Вскоре наступила ночь, и Уран сошёл к объятиям Геи; тогда Кронос вышел из укрытия, отсек гениталии отца и отбросил окровавленный член далеко в море.[7] Много крови пролилось на землю, и в результате Гея породила неудержимых Эриний, могучих гигантов и мелийских нимф. Из самих гениталий, плававших и пенившихся в море, появилась богиня Афродита, получившая имя от пены (ἀφρός), из которой она возникла. Она сначала высадилась на Кифере, а затем отправилась на Кипр: остров ощутил её благотворное влияние, и зелёная трава поднималась под её мягкими и нежными шагами. Эрос сразу же присоединился к ней и разделил с ней функцию пробуждения и направления любовных импульсов как богов, так и людей.[8]

[стр. 6] Таким образом, Уран был свергнут и обезврежен, а Кронос и титаны обрели свободу и стали главенствовать; циклопы и гекатонхейры были сброшены Ураном в Тартар и оставались там.

Каждый из титанов имел многочисленное потомство: Океан, в частности, женившись на своей сестре Тефиде, породил три тысячи дочерей – Океанид, и столько же сыновей – реки и источники считались его детьми. У Гипериона и его сестры Тейи родились Гелиос, Селена и Эос; Кой и Феба породили Лето и Астерию; детьми Крия были Астрей, Паллант и Перс – от Астрея и Эос произошли ветры Зефир, Борей и Нот. Иапет, женившись на Океаниде Климене, стал отцом знаменитых Прометея, Эпиметея, Менетия и Атланта. Но самым могущественным и превосходящим всех было потомство Кроноса. Он женился на своей сестре Рее, и она родила ему трех дочерей – Гестию, Деметру и Геру – и трех сыновей: Аида, Посейдона и Зевса, последний из которых был одновременно самым младшим и самым великим.

Однако Кронос предчувствовал, что будет уничтожен одним из своих детей, и потому, как только они рождались, он сразу же проглатывал их и удерживал в своем чреве. Таким образом, первые пятеро были поглощены, и Рея уже должна была родить Зевса. Огорченная и возмущенная потерей детей, она обратилась за советом к своим родителям, Урану и Гее, которые помогли ей скрыть рождение Зевса. Ночью они перенесли ее в Ликт на Крите, спрятали новорожденного ребенка в лесистой пещере на горе Ида, а Кроносу вместо него подложили камень, завернутый в пеленки. Тот жадно проглотил его, думая, что это его дитя. Так была обеспечена безопасность Зевса.[9] По мере взросления его огромные силы полностью раскрылись: по совету Геи он хитростью заставил Кроноса извергнуть сначала камень, который ему подложили, а затем и пятерых ранее проглоченных детей. Гестия, Деметра, Гера, Посейдон и Аид смогли вырасти вместе с Зевсом; а камень, которому тот был обязан своим спасением, был помещен возле [с. 7] храма в Дельфах, где он оставался впоследствии как заметный и почитаемый памятник для религиозных греков.[10]

Мы еще не исчерпали перечень существ, рожденных в этот ранний период, предшествовавший появлению Зевса. Нюкта, одна и без какого-либо партнера, породила многочисленное потомство: Танатоса, Гипноса и Онейра; Мома и Ойзиса (Скорбь); Клото, Лахесис и Атропос – трех Мойр; карающую и уравнивающую Немесиду; Апату и Филию (Обман и Любовную Склонность), Гераса (Старость) и Эриду (Раздор). От Эриды произошло обильное потомство, все – зловредное и губительное: Пон (Страдание), Лета, Лимос (Голод), Фонос и Маха (Резня и Битва), Дисномия и Ата (Беззаконие и Безрассудный Порыв), а также Горк – вечный блюститель клятв и неумолимый каратель за умышленную ложную клятву.[11]

Гея, сочетавшись браком с Понтом, родила Нерея – справедливого и мудрого старца моря; Тавманта, Форкия и Кето. От Нерея и Дориды, дочери Океана, произошли пятьдесят Нереид, или морских нимф. Тавмант также женился на Электре, дочери Океана, и та родила ему Ириду и двух Гарпий – Алло и Окипету, быстрых, как ветер. От Форкия и Кето появились Дракон Гесперид, ужасные Грайи и Горгоны: кровь Медузы, одной из Горгон, убитой Персеем, породила Хрисаора и коня Пегаса. Хрисаор и Каллироя стали родителями Гериона, а также Ехидны – существа, наполовину нимфы, наполовину змеи, не похожего ни на богов, ни на людей. Другие чудовища произошли от союза Ехидны с Тифоном: Орф – двуглавый пес Гериона; Кербер, страж Аида, с пятьюдесятью головами, и Лернейская Гидра. От последней произошли Химера, Сфинкс Фив и Немейский лев.[12]

Мощное и важное потомство было и у Стикс, [с. 8] дочери Океана, от Палланта: она родила Зелоса и Нику (Властность и Победу), Кратоса и Бию (Силу и Мощь). Ранняя и искренняя поддержка Стикс и ее четырех сыновей Зевсом стала одной из главных причин, позволивших ему одержать победу над титанами.

Зевс вырос, выделяясь не только физической силой, но и умом. Он и его братья решили отобрать власть у Кроноса и титанов, и началась долгая и ожесточенная битва, в которой приняли участие все боги и богини. Зевс созвал их на Олимп и пообещал, что те, кто поддержит его против Кроноса, сохранят свои функции и привилегии. Первой, кто откликнулся на его призыв, пришла с четырьмя сыновьями и встала на его сторону – это была Стикс. Зевс сделал их всех своими постоянными спутниками и даровал Стикс величественное право быть Горкос – богиней клятв у богов: как Горк был для людей, так Стикс стала для богов.[13]

Чтобы еще больше укрепить свои силы, Зевс освободил других Уранидов, заточенных в Тартар их отцом, – циклопов и гекатонхейров, – и убедил их выступить против титанов. Первые снабдили его громом и молнией, а вторые привнесли в битву свою безграничную мощь.[14] Битва длилась десять лет: Зевс и Крониды занимали Олимп, а титаны укрепились на более южной горной цепи – Офрис. Вся природа содрогалась, и даже далекий Океан, не принимавший участия в борьбе, ощущал кипение, грохот и толчки не меньше, чем Гея и Понт. Гром Зевса, соединенный с обрушенными гекатонхейрами скалами и горами, в конце концов возымел действие, и титаны были побеждены и низвергнуты в Тартар. Иапет, Кронос и остальные титаны (кроме Океана) были заключены в это подземное узилище навечно: Посейдон воздвиг вокруг них медную стену, а трое гекатонхейров стали их стражами. Из двух сыновей Иапета Менетий разделил их участь, а Атлант был обречен [с. 9] стоять на крайнем западе и вечно держать на плечах небесный свод.[15]

Так титаны были побеждены, и Крониды во главе с Зевсом получили власть. Однако их положение еще не было окончательно secure; ибо Гея, сочетавшись с Тартаром, породила новое, еще более грозное чудовище – Тифона, обладавшего такой устрашающей силой, что, если бы ему дали вырасти, ничто не помешало бы ему одолеть всех соперников и стать верховным. Но Зевс предвидел опасность и поразил его молнией с Олимпа, испепелив: Тифон был сброшен в Тартар вместе с остальными, и больше не осталось врагов, оспаривающих власть Кронидов.[16]

С Зевсом начинается новая династия и иной порядок существ. Зевс, Посейдон и Аид договорились о распределении сфер влияния, как упоминалось ранее: Зевс сохранил за собой эфир и атмосферу, а также верховную власть; Посейдон получил море и управление подземными силами; а Аид стал править подземным миром, где обитают полуживые тени умерших.

Как уже говорилось, в Зевсе, его братьях и сестрах, а также их божественном потомстве мы видим нынешних богов – тех, кого по большей части признавали и почитали гомеровские и гесиодовские греки. Жен у Зевса было много, как и детей. Сначала он взял в жены Метиду, мудрейшую и прозорливейшую из богинь; но Гея и Уран предупредили его, что если у него будут дети от нее, они превзойдут его силу и низложат. Поэтому, когда Метида должна была родить Афину, он проглотил ее, и ее мудрость и проницательность навсегда стали частью его существа.[17] Позже его голову рассекли, чтобы дать путь для рождения богини Афины.[18] От Фемиды Зевс породил Ор, от Эвриномы – трех Харит, от Мнемосины – Муз, от Лето (Латоны) – Аполлона и Артемиду, а от Деметры – Персефону. Наконец, он взял в жены Геру, которая навсегда сохранила достоинство царицы богов; от нее у него были Геба, Арес и Илифия. Гермес родился у него от Майи, дочери Атланта; Гефест, согласно одним источникам, был сыном Зевса и Геры, а по другим – рожден одной Герой без участия мужа.[19]

Вот перевод текста на русский язык с сохранением всех указанных цифр в квадратных скобках:

Он родился хромым, и Гера стыдилась его: она хотела скрыть его, но он сбежал в море и нашёл приют под материнской опекой нереид Фетиды и Эвриномы.[20] Таким образом, наше перечисление божественного рода под предводительством Зевса даст нам[21] следующее:

1. Двенадцать великих богов и богинь Олимпа – Зевс, Посейдон, Аполлон, Арес, Гефест, Гермес, Гера, Афина, Артемида, Афродита, Гестия, Деметра.

2. Неопределённое число других божеств, не включённых в число олимпийских, по-видимому, потому, что число двенадцать было полным без них, но некоторые из них не уступают в силе и достоинстве многим из двенадцати: – Аид, Гелиос, Геката, Дионис, Лето, Диона, Персефона, Селена, Фемида, Эос, Гармония, Хариты, Музы, Илифии, Мойры, Океаниды и Нереиды, Протей, Эйдофея, Нимфы, Левкофея, Форкий, Эол, Немесида и др.

3. Божества, выполняющие особые услуги для великих богов: – Ирида, Геба, Оры и др.

4. Божества, чья личность представлена более слабо и неопределённо: – Ата, Литы, Эрида, Танатос, Гипнос, Кратос, Биа, Осса и др.[22] Здесь одно и то же имя иногда обозначает личность, а иногда – неперсонифицированный атрибут или событие, – бессознательный переход идей, который, если совершается сознательно, называется аллегорией.

5. Чудовища, порождения богов: – Гарпии, Горгоны, Грайи, Пегас, Хрисаор, Ехидна, Химера, Дракон Гесперид, Кербер, Орф, Герион, Лернейская гидра, Немейский лев, Сцилла и Харибда, Кентавры, Сфинкс, бессмертные кони Ксанф и Балий и др.

От богов мы незаметно спускаемся сначала к героям, а затем к людям; но прежде чем перейти к этому новому смешению, необходимо сказать несколько слов о теогонии в целом. Я изложил её кратко, как она представлена в «Теогонии» Гесиода, потому что эта поэма – несмотря на большую несвязность и путаницу, возникающие, по-видимому, из-за различия в авторстве, а также из-за разницы во времени – представляет собой древнюю и подлинную попытку систематизировать божественное прошлое в последовательном порядке. Гомер и Гесиод были главными авторитетами в языческом мире в вопросах теогонии; но в «Илиаде» и «Одиссее» мы находим лишь мимолётные намёки и подразумевания, а даже в «Гимнах» (которые в древности обычно считались произведениями того же автора, что «Илиада» и «Одиссея») есть лишь отдельные, несвязанные повествования. Соответственно, люди обычно черпали сведения о своих теогонических древностях из поэмы Гесиода, где они были изложены в готовом виде; и легенды, закреплённые в этом произведении, получили как широкое распространение, так и твёрдую веру народа, чего независимые легенды редко или никогда не достигали. Более того, скептически настроенные языки, а также открытые противники язычества в более поздние времена черпали объекты для нападок из того же источника; так что было совершенно необходимо пересказать в их неприкрытой простоте истории Гесиода, чтобы понять, что именно Платон осуждал, а Ксенофан порицал. Странные поступки, приписываемые Урану, Кроносу и Зевсу, чаще упоминались в насмешку или осуждение, чем любая другая часть мифического мира.

Но хотя теогония Гесиода считалась ортодоксальной среди поздних язычников,[23] потому что она оставалась для них единственной системой, изложенной в древности и легко доступной, очевидно, что во времена самой поэмы это была не единственная принятая система. Гомер ничего не знает об Уране в смысле прабога, предшествующего Кроносу. Уран и Гея, как и Океан, Тефида и Нюкта, для него – великие и почитаемые боги, но ни те, ни другие не выступают как предшественники Кроноса и Зевса.[24] Циклопы, которых Гесиод называет сыновьями Урана и создателями грома, у Гомера не являются ни тем, ни другим; в «Илиаде» они вообще не упоминаются, а в «Одиссее» – это грубые гигантские пастухи и людоеды, не имеющие ничего общего с гесиодовским Циклопом, кроме одного круглого глаза посередине лба.[25] Из трёх сторуких, перечисленных Гесиодом, у Гомера упоминается только Бриарей, и, по всей видимости, не как сын Урана, а как сын Посейдона; не как помощник Зевса в битве с титанами, а как спаситель его в критический момент от заговора, устроенного Герой, Посейдоном и Афиной.[26] У Гомера не только отсутствует гесиодовский Уран (с уранидами), но и отношения между Зевсом и Кроносом представлены в совершенно ином свете. Нет упоминания о том, что Кронос пожирал своих детей: напротив, Зевс – старший из трёх братьев, а не младший, и дети Кроноса живут вместе с ним и Реей; там же происходит тайная связь Зевса и Геры без ведома их родителей.[27] Когда Зевс низвергает Кроноса в Тартар, Рея отдаёт свою дочь Геру на попечение Океана; мы не находим никаких упоминаний о страшной битве с титанами, сопровождавшей это событие. Кронос, Иапет и остальные титаны находятся в Тартаре, в самых глубоких недрах под землёй, вдали от живительных лучей Гелиоса; но они всё ещё могущественны и почитаемы, и Гипнос заставляет Геру поклясться их именем как самым нерушимым, о котором он может подумать.[28]

Таким образом, у Гомера мы находим лишь простой факт, что Зевс низверг своего отца Кроноса вместе с остальными титанами в Тартар; событие, которому он находит параллели даже в правление самого Зевса. Ибо другие боги не раз предпринимали мятежные попытки против Зевса и были усмирены лишь отчасти его беспримерной силой, отчасти благодаря присутствию его союзника – сторукого Бриарея. Кронос, подобно Лаэрту или Пелею, состарился и был вытеснен силой, намного превосходящей его собственную. Гомеровский эпос изображает Зевса как ныне правящего бога, и, как и всем интересным героическим персонажам, ему должен быть назначен отец: этот отец некогда был главой титанов, но был свергнут и низвергнут в Тартар вместе с ними, как только Зевс и превосходящее поколение олимпийских богов достигли полного развития.

Ту антитезу между Зевсом и Кроносом – между олимпийскими богами и титанами, – которую Гомер кратко обозначил, Гесиод расширил в теогонию, добавив много нового, а кое-что и противоречащего своему предшественнику; тогда как Евмел или Арктин в поэме «Титаномахия» (ныне утерянной) также сделали её своей специальной темой.[29] Подобно тому, как Стасин, Арктин, Лесх и другие расширили легенду о Трое, сочиняя поэмы о времени, предшествующем началу или следующем за концом «Илиады», – как другие поэты рассказывали о приключениях Одиссея после его возвращения на Итаку, – так и Гесиод расширил и систематизировал, одновременно исказив, ту схематичную теогонию, которую мы находим кратко обозначенной у Гомера. В гомеровских богах есть жестокость и грубость, но великий гений греческого эпоса никоим образом не ответственен за истории об Уране и Кроносе – постоянный упрёк в адрес языческого легендарного повествования.

Насколько эти истории являются изобретением самого Гесиода, определить невозможно.[30] Они переносят нас в мир фантазии, более грубой и непристойной, чем гомеровская, и более напоминающей некоторые «Священные сказания» (ἱεροὶ λόγοι) более поздних мистерий, такие, например, как история Диониса Загрея. В самой «Теогонии» есть свидетельства того, что автор был знаком с местными легендами, распространёнными как на Крите, так и в Дельфах; он упоминает и горную пещеру на Крите, где был скрыт новорождённый Зевс, и камень близ Дельфийского храма – тот самый камень, который проглотил Кронос, – «поставленный самим Зевсом как знамение и чудо для смертных». Оба этих памятника, на которые поэт прямо ссылается и, вероятно, видел, подразумевают целый ряд сопутствующих и пояснительных местных легенд – вероятно, распространённых среди жрецов Крита и Дельф, между которыми в древности существовала тесная религиозная связь. И мы можем проследить далее в поэме – что было бы естественным чувством критских почитателей Зевса – попытку доказать, что Зевс был оправдан в своей агрессии против Кроноса поведением самого Кроноса как по отношению к отцу, так и к детям: обращение Зевса с Кроносом у Гесиода предстаёт как возмездие, предсказанное и угрожаемое изувеченным Ураном сыну, который его оскорбил. Фактически, отношения Урана и Геи почти во всех деталях являются лишь копией и повторением отношений между Кроносом и Реей, отличаясь только способом, которым достигается конечная катастрофа. Оскопление было практикой, совершенно чуждой как чувствам, так и обычаям Греции;[31] но оно часто встречалось в домашней жизни, а также в религиозных культах Фригии и других частей Азии, и даже стало особой квалификацией жреца Великой Матери Кибелы,[32] а также Эфесской Артемиды. Использование серпа, приписываемое Кроносу, кажется продуктом воображения, знакомого с азиатскими культами и легендами, которые были связаны и частично напоминали критские.[33] И это предположение становится ещё более вероятным, если связать его с первым появлением железа, которое, по словам Гесиода, было создано специально для изготовления рокового серпа; ибо металлургия занимает место в ранних легендах как троянского, так и критского Ида, и три Идейских Дактила, легендарные изобретатели её, приписываются то одному, то другому.[34]

Как Гесиод расширил гомеровский ряд богов, добавив династию Урана перед династией Кроноса, так и орфическая теогония[стр. 17] продолжила его ещё дальше.[35] Сначала появился Хронос, или Время, как персонифицированная сущность, за ним – Эфир и Хаос, из которых Хронос произвёл огромное мировое яйцо. Из него со временем возник перворожденный бог Фанет, или Метида, или Эрикепай, двуполое существо, которое впервые создало Космос, или мировую систему, и которое несло в себе семя богов. Он породил Нюкту, от которой произошли Уран и Гея, а также Гелиоса и Селену.[36]

От Урана и Геи произошли три Мойры, или Судьбы, три Сторуких и три Киклопа: последние были сброшены Ураном в Тартар из-за предчувствия, что они лишат его власти. В отместку за это обращение с её сыновьями, Гея самостоятельно породила четырнадцать Титанов – семь мужских и семь женских: первые – Кой, Крий, Форкий, Кронос, Океан, Гиперион и Япет; вторые – Фемида, Тефида, Мнемосина, Тейя, Диона, Феба и Рея.[37] Они получили имя Титанов, потому что отомстили Урану за изгнание своих старших братьев. Шесть Титанов во главе с самым могущественным из них – Кроносом – объединились против Урана, оскопили и свергли его: лишь Океан остался в стороне и не участвовал в нападении. Кронос взял власть и установил своё правление на Олимпе, в то время как Океан остался независимым, хозяином своего божественного потока.[38] Правление[стр. 18] Кроноса было периодом спокойствия и счастья, а также необычайного долголетия и силы.

Кронос и Рея породили Зевса и его братьев и сестёр. Сокрытие и спасение младенца Зевса, а также проглатывание камня Кроносом излагаются в орфической теогонии в основном так же, как у Гесиода, но в менее простом и более мистифицированном стиле. Зевс скрывается в пещере Нюкты, месте самого Фанета, вместе с Идой и Адрастеей, которые вскармливают и охраняют его, в то время как вооружённые пляски и громкие звуки инструментов Куретов заглушают его детский плач, чтобы он не достиг ушей Кроноса. Возмужав, Зевс устраивает ловушку для отца, опьяняет его мёдом и, застигнув его в глубоком сне, заковывает и оскопляет.[39] Так, возведённый на вершину власти, он проглатывает и поглощает в себя Метиду, или Фанета, со всеми предсуществующими элементами вещей, а затем заново порождает всё сущее из собственного существа и в соответствии со своими божественными замыслами.[40] Настолько скудны сохранившиеся фрагменты этой системы, что нам трудно проследить отдельных богов и богинь, произошедших от Зевса[стр. 19], за пределами Аполлона, Диониса и Персефоны – последняя при этом отождествляется с Артемидой и Гекатой.

Но есть одна новая персона, порождённая Зевсом, которая занимает особое место в орфической теогонии, и чьи приключения составляют одну из её отличительных черт. Загрей, «рогатое дитя», – сын Зевса от его собственной дочери Персефоны: он – любимец отца, дитя великих обещаний, и, если бы он вырос, ему было суждено унаследовать верховную власть, а также право владеть молнией. В младенчестве он восседает на троне рядом с Зевсом под охраной Аполлона и Куретов. Но ревнивая Гера прерывает его путь и подстрекает Титанов против него: те, предварительно вымазав лица гипсом, подходят к нему у трона, забавляют его детское воображение игрушками и убивают мечом, пока он рассматривает своё отражение в зеркале. Затем они расчленяют его тело и варят в котле, оставляя лишь сердце, которое подбирает Афина и относит Зевсу. Тот в гневе поражает Титанов молнией, низвергая их в Тартар, а Аполлону поручает собрать останки Загрея и похоронить их у подножия горы Парнас. Сердце отдают Семеле, и Загрей рождается заново от неё в образе Диониса.[41] [стр. 20]

Такова ткань буйных фантазий, объединённых под названием орфической теогонии, и, судя по всему, именно в таком виде её читали Платон, Исократ и Аристотель. Видно, что она основана на гесиодовской теогонии, но, в соответствии с общей экспансивной тенденцией греческих легенд, в неё добавлено много нового: у Гомера у Зевса один предшественник, у Гесиода – два, а у Орфея – четыре.

Гесиодовская теогония, хотя и создана позже «Илиады» и «Одиссеи», относится к самому раннему периоду того, что можно назвать греческой историей, и определённо старше 700 г. до н. э. Она, по-видимому, была широко распространена в Греции и, будучи одновременно древней и краткой, служила для широкой публики основным источником сведений о божественной древности. Орфическая теогония принадлежит к более позднему времени и содержит гесиодовские идеи и персонажей, расширенные и мистически переработанные: её стиль изложения был менее популярен, больше подходил для размышлений особой секты, чем для вкуса случайной аудитории, и, соответственно, получил хождение в основном среди чисто умозрительных мыслителей.[42] Однако среди большинства последних она пользовалась бо́льшим почтением и, главное, считалась более древней, чем гесиодовская. Вера в её бо́льшую древность (отвергаемую Геродотом и, по-видимому, также Аристотелем[43]), как и уважение к её содержанию, росла в эпоху эллинизма и в угасающие века язычества, достигнув максимума у неоплатоников III–IV вв. н. э.: как христианские критики, так и защитники язычества рассматривали её как самый древний и почтенный свод греческой веры. Пиндар прославляет Орфея как певца и спутника аргонавтов; Орфей и Музей, а также Памф и Олен, великие предполагаемые авторы теогонических, мистических, оракульных и пророческих стихов и гимнов, обычно считались греческими литераторами более древними, чем Гесиод или Гомер:[44] такое же мнение долгое время преобладало и среди современных учёных, пока сравнительно недавно не было опровергнуто. Теперь на достаточных основаниях доказано, что произведения, приписывавшиеся этим именам, в большинстве своём созданы поэтами александрийской эпохи и даже позже – в христианскую эру; а самые ранние из них, послужившие основой для позднейших добавлений, относятся к периоду гораздо более позднему, чем Гесиод, – вероятно, к веку, предшествовавшему времени Ономакрита (610–510 гг. до н. э.). Однако кажется несомненным, что и Орфей, и Музей были известными именами уже во времена Ономакрита; и Павсаний прямо утверждает, что последний сам был автором самого примечательного и характерного мифа орфической теогонии – расчленения Загрея Титанами и его воскрешения в образе Диониса.[45]

Имена Орфея и Мусея (а также Пифагора,[46] если рассматривать одну из сторон его личности) представляют важные факты в истории греческого сознания – постепенное проникновение фракийских, фригийских и египетских религиозных обрядов и чувств, а также растущее распространение особых мистерий,[47][стр. 23] систем