Товарищество БФБК

Глава 1

«Боклин»

Все началось год назад, десятого ноября в десять часов утра. Ко мне подбежал молодой сменный мастер, который даже на работе не расставался со своим приемником «Спидолой».

– Клавдий Иннокентьевич, сейчас по радио объявили, что Леонид Ильич помер! – прокричал он, перекрикивая шум работающих станков.

– Леонид Ильич Брежнев?!

– Да! Брежнев сегодня в восемь тридцать скоропостижно скончался! Только что сообщили от имени центрального комитета и правительства!

– Осиротели мы все, – произнес я, продумывая свои дальнейшие действия. – В комнате мастеров портрет товарища Брежнева висит, организуй траурную ленточку.

Все так прекрасно складывалось в моей жизни, и вдруг такой неожиданный поворот – смена главы государства. За мои тридцать шесть лет это случилось в третий раз. Когда помер Сталин, мне было всего семь лет, но я помню, как плакала бабушка. На мой вопрос, почему она так убивается, она ответила, что пенсию за погибшего на войне сына, моего дядю, летчика орденоносца, могут отобрать. Нашей семье, проживавшей в селе, и других денежных доходов не имевшей, эта пенсия была большим подспорьем. Впрочем, пенсию перестали платить, потому что бабушка через два месяца тоже умерла, а моей матери она не полагалась. Когда сняли Хрущева, мне было уже восемнадцать лет, и я проходил службу в рядах Советской армии. Вечером замполит собрал всех в ленинской комнате и зачитал из газеты «Правда», что Никита Сергеевич ушел со всех занимаемых постов в связи с преклонным возрастом и проблемами со здоровьем. Генеральным секретарем ЦК КПСС стал Брежнев на долгие шестнадцать лет. Теперь опять наступали перемены, а вся моя взрослая жизнь прошла при дорогом Леониде Ильиче. Как в народе говорится, придет новая метла и начнет по-новому мести.

После обеда нас, начальников цехов обувной фабрики, вызвал на летучку директор и объявил о траурных мероприятиях в стране и что нам надо их организовать на предприятии. Предложили выставить во всех цехах большие портреты в траурном обрамлении. После летучки все были какие-то радостные, только я грустил.

– А я портрет этого дурака приказал уже на мусорку отнести, – рассмеялся начальник цеха сандалий и босоножек. – Теперь надо возвращать.

– Сам ты дурак, Петрович, – зло отреагировал я. – Леня сам жил и другим давал пожить.

– Особенно тебе. Вся фабрика план по валу опять не выполнила и без прогрессивной премии осталась. Одни вы в цеху модельной обуви как сыр в масле катаетесь. На какие шиши ты «Волгу» черную, как у заместителя министра, купил?

– Я наследство получил – материн дом в деревне продал.

– В деревне Кукуево? Так там дома и половины твоей «Волги» не стоят. Я десять лет копил и только «Запорожец» купить смог.

Опять мне этой «Волгой» в глаза колют, надо было скромнее быть и покупать «жигули». Все из-за жены, пристала тогда как банный лист: «бери «Волгу», бери «Волгу»». Хотя просто так ко мне не подкопаешься: дом в деревне я продал за три тысячи, а в договоре записали, что за десять.

Вечером десятилетний сын меня спросил:

– Папа, а что же теперь будет?

– Война, скорей всего, сынок.

– Какая война?! – крикнула из кухни жена. – Болтаешь ребенку всякую чепуху!

С женой я жил последние годы больше по привычке, разводиться было лень, да и как член партии, я должен был быть примерным семьянином. Мои нетрудовые доходы составляли три тысячи рублей в месяц, и я спокойно содержал сейчас в любовницах девушку-студентку. Эта студентка была тоже ненадолго, как только начнет клевать мозги, заведу себе новую. Ведь подрастает красивое юное поколение, которое хочет модно одеваться, вкусно кушать в ресторанах и посещать культурные мероприятия, на которые простому смертному билетов не достать.

Возглавляемый мной цех модельной обуви работал на советскую экономику в две смены, а по факту – в три. Только в ночную смену люди выходили работать сами на себя. В третью смену мы выпускали самую модную обувь в стране, ставя на нее лейбл фирмы «Саламандер». Реализовывалась она не через магазины, а через сеть спекулянтов, и цена у нее была соответствующая. Всей цепочки реализации и поставок даже я не знал, но точно знал, что наша фабрика никак не могла выполнить положенный ей план по валу, и ее постоянно лишали прогрессивки. Но зато мой цех хоть чуть-чуть избавлял советских граждан от дефицита.

– Работаем как прежде, – сказал директор фабрики, вызвав меня одного в кабинет. – В министерстве, если что, прикроют.

Меня взяли через месяц после кончины дорогого Леонида Ильича, показательно, прямо на рабочем месте. Влетели сотрудники органов в штатском и заломили мне руки. Вместе со мной еще скрутили двух мастеров и пять рабочих. Бутырская тюрьма нас встретила с распростертыми объятиями. Андроповские чистки начались внезапно. Люди, думавшие, что все будет как прежде, глубоко просчитались. Меня не прикрыли ни директор, ни министерство, ни кое-кто повыше. Следователь пришил мне частнопредпринимательскую деятельность, спекуляцию, а главное – хищение государственных средств в особо крупных размерах. Особо крупные размеры – это пятнадцать лет лишения свободы или расстрел. Адвокат передал мне записку с просьбой никого больше не сдавать. Взамен мне обещалось, что я отделаюсь тюремным сроком и отсидкой на теплом месте. Я послушался и взял всю вину на себя.

– Гражданин Башмаков, не усугубляйте свою вину, – ломал меня на допросах следователь по особо важным делам. – Где вы брали заготовки для обуви? И должен признаться, хорошей обуви, если ваша обувная фабрика выпускала откровенную халтуру.

– Не надо клеветать на нашу фабрику, мы все выпускали согласно ГОСТа и номенклатуры, брак мы на прилавки не поставляли.

– Зато модели у вашей обуви, как в годы моей молодости, в середине шестидесятых годов.

– Это не ко мне, линейку моделей разрабатывает отдел технологов и их утверждает министерство.

– Ты мне зубы не заговаривай. Где кожу брал?! Подошву, где брал, тварь?!

– Кожу мы брали из отходов и некондиции, а подошву нам поставлял Егорович из подошвенного цеха, – ответил я, так как знал, что Егорович сидел в соседней камере и тоже шел за свой цех паровозом. – Он тоже из отходов и брака лил.

– Врешь ты все, Башмаков! Видел я вашу обувь – от фирменной не отличить! Рационализаторы хреновы!

– Вот именно, мы сберегали валюту для страны, давали гражданам дефицитную обувь.

– Не морочь мне голову, Башмаков, не давали, а продавали. Использовали для своей выгоды государственное сырье и станки.

Полгода шло следствие, в итоге, на суде я оказался главным организатором подпольного цеха по производству обуви. Директор типа ничего об этом не знал и отделался только переводом на периферию. В министерстве легкой промышленности только руками всплеснули, и все остались на своих местах. Я думал, что отделаюсь годами восьмью – максимум, десятью.

– Прошу для осужденного Башмакова исключительной меры наказания с конфискацией, – заявил прокурор в конце прений.

Меня после его слов всего передернуло. Исключительная мера наказания – это же расстрел.

– Прошу учесть смягчающие обстоятельства и ограничиться пятнадцатью годами заключения в колонии строгого режима, – попросил адвокат.

Судьи ушли на совещание, я был в полной прострации. Даже адвокат просил для меня максимальный срок отсидки по советскому законодательству. Оказалось, все меня бросили в беде.

– Башмаков Клавдий Иннокентьевич приговаривается к исключительной мере наказания, – объявил вернувшийся судья и принялся зачитывать остальные приговоры по обувному делу.

– Приговоры утверждались на самом верху, – зашептал мне через решетку адвокат. – Я ничего не мог поделать, но мы подадим апелляцию.

К горлу подступил ком, и я ничего не мог говорить. Пускай было бы даже пятнадцать лет, я же не убийца и не насильник, существуют же амнистии. Все равно я бы вышел раньше, а в тайнике бы меня ждали ювелирные украшения, которые я скупал. Квартира у меня государственная, дачу я только начал строить, подлежала конфискации только машина. Основной капитал был в золоте и брюликах, которые только дорожают.

Со времени суда прошло полгода. Я сижу в одиночной камере и жду исполнения приговора. Адвокат пишет свои апелляции, но положительного решения нет. Одиночка обрыдла мне неимоверно, хорошо хоть из библиотеки приносят книжки читать. Я готов читать, что угодно, лишь бы отвлечь свои воспаленные мозги. На воле я был высокий красивый уверенный в себе мужчина, одетый по фирме и имеющий под жопой автомобиль «Волга». После оглашения приговора и заключения в одиночку, я опустился: неделями не брился, некогда ровная спина ссутулилась, мне стало наплевать на себя. Три месяца назад из библиотеки перестали приносить художественную литературу, в моем положении это была трагедия. Для чтения мне были теперь доступны только классики марксизм-ленинизма. Я прочел «Капитал» К. Маркса и «Развитие капитализма в России» В. И. Ленина. Оказалось, что очень интересные книги. В институте нас пичкали этими книжками, заставляли конспектировать, а мы отбрыкивались. В тюрьме, в одиночке, нужна была хоть какая-то пища для ума или крыша могла потечь конкретно.

По ночам мне снилось детство в деревне, отец, у которого осколок с войны застрял в пояснице. Он ходил, опираясь на костылик, но инвалидность ему была не положена. Отец прожил после войны только пятнадцать лет, никакой работы он толком делать не мог, только шить и ремонтировать обувь. Меня он тоже учил ставить на сапоги набойки, менять подошвы и голенища. Он приговаривал, если наша фамилия Башмаковы, значит, все наши предки имели отношение к обуви. Вообще меня из-за моей фамилии и имени в детстве как только не дразнили: Башмачкиным, когда проходили в школе Гоголя, императором Клавдием, когда проходили Римскую империю, а в тюрьме мне дали кликуху Обувщик. В общем, я на клички с детства не обижался, а потом и сам научился их хорошо придумывать для других людей. Когда я пошел в армию, мне знание обувного дела очень пригодилось: весь батальон, включая офицеров, бегал со своими сапогами ко мне. А от этого были свои привилегии, как освобождение от нарядов и караулов, отпуск домой и досрочный дембель. Возвращаться в родной колхоз после службы в армии я не хотел и поехал в Москву. Пошел работать на обувную фабрику, подготовился к экзаменам и через год поступил учиться заочно в Московский технологический институт легкой промышленности. Все складывалось просто отлично: стал мастером, женился, родился сын, получил квартиру, стал старшим мастером, начальником цеха. Потом я придумал, что мы на новых чехословацких станках сможем делать обувь не хуже фргесовской. Пришел с рацпредложением к директору фабрики, а он мою рацуху развил в нелегальное производство. Самое интересное, что наша обувь была не хуже импортной, а по износостойкости подошвы даже лучше. На меня и работников, участвовавших в подпольном производстве, пролился дождь из советских рублей, но львиная доля доходов оседала где-то наверху.

Когда очередная апелляция была отклонена, я шепнул адвокату, что мы так не договаривались, я могу напроситься на допрос к следователю и рассказать ему все, что знаю. Адвокат заверил, что исключительная мера наказания будет в ближайшее время заменена. На миг в его глазах мелькнуло что-то ехидное.

– Подъем, немедленно покинуть камеру! – криками поднял меня в эту же ночь конвой.

– Что случилось?

– Переводишься в другой корпус! Быстрей, быстрей, не разговаривать!

Я плохо соображал, меня вели по темным коридорам, лестницам, вывели в тюремный двор и запихнули в специальный транспорт – «газон» с будкой и решетками на окнах.

– Куда меня везут? – спросил я конвоиров, но они молчали.

Ворота Бутырской тюрьмы распахнулись, мы выехали на улицу, но проехали несколько кварталов и, свернув, остановились. Меня вывели из «газона», пригнув голову, я успел ее немного вскинуть и увидел большое темное здание, похожее на церковь.

– Бегом! Бегом! Не осматриваться!

С заломленными за спину руками и пригнутой головой меня бегом ввели во входную дверь. Опять плохо освещенный коридор, лестница, а затем резкий удар света по привыкшим к мраку глазам. Прищурившись, я осмотрел просторную комнату, напичканную всяким электронным оборудованием, но мне не дали хорошенько оглядеться.

– Осужденный Башмаков, садитесь в кресло, – прозвучал голос находившегося в комнате маленького человека в белом халате с противным лицом в очках.

Это было скорее приглашение, чем приказ, и я остался стоять на месте. Меня подтолкнул конвойный, и тогда я уселся в кресло, похожее на стоматологическое. На запястьях клацнули наручники, кресло трансформировалось, и я оказался в полулежащем положении. Кроме конвойных и человека в белом халате в комнате был еще подполковник и прокурор.

«Мне что, собираются среди ночи зубы сверлить?» – подумал я.

Сверху на меня начала наезжать какая-то платформа.

– Осужденный Башмаков Клавдий Иннокентьевич, ваша просьба о помиловании отклонена, – объявил человек в прокурорской форме. – Исключительную меру наказания привести в исполнение.

– Расстрельная команда где?! – крикнул я.

– У нас все намного гуманней, – услышал я последние слова на этом свете.

На меня обрушилось сияние, я закрыл глаза, тело проткнули тысячи иголок, и я исчез.

Глава 2

«Боклин»

Я словно вынырнул из воды и сделал первый вдох, наполнивший легкие блаженным кислородом.

– Первый вдох в новой жизни, – произнес кто-то надо мной и накинул сверху простыню.

– Что за хрень? – тихо спросил я. – Тот свет все же существует? А нас всю жизнь учили, что Бога нет, черта нет, ада и рая тоже нет. Эй, любезный, я в раю или в аду?

– Нет, товарищ Башмаков, вы в тысяча восемьсот девяносто шестом году.

Я сдернул с лица белое полотнище и увидел противное лицо небольшого роста человека, провожавшего меня с того света.

– Ты что, архангел? Там провожаешь, здесь встречаешь?

– Нет, я такой же путешественник во времени, как и ты.

Я приподнял туловище и осмотрелся. Я лежал под кирпичной стеной, рядом проходили одетые по-старомодному люди.

«Не ад – это уже хорошо, варить и жарить не будут, – подумал я. – Но и не рай – в прекрасных кущах не гулять, райских птиц не слушать».

– Что за здание? – спросил я. – Что за место?

– Москва, Новослободская улица, храм Всемилостивого Спаса.

Мое тело начало приходить в себя, и я наконец ощутил, что сижу на мостовой, под стенами храм, голяком лишь накрытый простыней.

– Мне что-то холодно, дай одеться во что-нибудь.

– У меня для тебя припасены вот такие классные штаны с заплатой и рубаха.

– Это рубище какое-то, – возмутился я. – Поприличней ничего не нашлось?

– Сразу видно, что ты спекулянт-хапуга. На меня, когда я сюда переместился, хоть бы кто-нибудь простынку накинул. Монахини за мной с хворостинами гонялись, думали, что я сатана. Ты, Башмаков, барин –простынку накинули, штаны с рубахой дают, а ты нос воротишь.

Еще раз повертев штаны перед глазами, я натянул их на себя под простыней, затем одел серую, зашитую в нескольких местах косоворотку.

– А на ноги что обуть? – спросил я вставая.

– Вон лапти лежат, их и обувай.

Всунув босую ногу в поношенный лапоть, я ощутил покалывание со всех сторон. Одевшись, обувшись, я еще раз осмотрелся. Вокруг ходили монахи, монашки, мужики с бородами, женщины в платках и более прилично одетые, видимо, господа. Потом я рассмотрел получше своего собеседника. Маленький, худенький человечек с неестественным сглаженным лицом и подрубленным носом. Лет ему было пятьдесят, а может, чуть побольше или поменьше.

– Тебя как звать? – обратился я к нему. – И, наконец, объясни, как я сюда попал?

– Садись слушай, разговор будет долгим, а милостыню собирать надо. Когда монетку в шапку кинут, крестись и говори: господи помилуй, господи помилуй.

– Ты тут побираешься что ли?

– Нет, блин, милостыню прошу! Ты мог и через год прибыть и через два, а может, вообще никогда, тебя могло бы в какое угодно время забросить. А жить нам на что-то надо.

– Ладно, давай рассказывай, – уселся я на бревнышко перед кинутой на землю шапкой.

– Меня зовут Роман Иванович Епишев.

– В ЦК какой-то Епишев сидит, не родственник ли тебе?

– Нет, однофамилец, не перебивай. В семьдесят седьмом году нашего века я работал старшим научным сотрудником в «Станкине». К нам пришел запрос из КГБ СССР по разработке аннигилятора органики. У нас тогда в институте помимо кафедр преподавания в лабораториях шли солидные научные разработки. Моя лаборатория размещалась в здании этого собора, при советах он был передан «Станкину». Я думаю, такие директивы из КГБ пришли во многие профильные научные заведения, но только нашему сопутствовал успех. От живой органики, помещенной в аппарат, не оставалось и следа. Мы начали проводить опыты на крысах и собаках. Когда у руля страны советов встал Андропов, к нам привезли первого человека. Это был заматерелый преступник-рецидивист, последний раз осужденный за убийство, Михаил Анатольевич Боцман. Мы его аннигилировали без остатка, на нашем рабочем кресле осталась только его одежда и золотые коронки зубов. Неживая органика и инородные тела не разлагались. Потом привезли историка Владлена Александровича Калякина. Он работал в институте марксизма-ленинизма и что-то там неправильно накалякал, да к тому же пытался передать документы сорока пятилетней давности в иностранное посольство. Его осудили за измену Родине. По идее его должны были отправить в дурдом. Туда отправляли всех, кто вздумал на шестьдесят пятом году советской власти сомневаться в правильности верности учения Маркса и Ленина. Это мог сделать только клинический идиот, но его привезли к нам, и эксперимент тоже прошел успешно. Потом был ты. Про себя ты, наверное, все знаешь.

– А как же аннигилировали тебя, чокнутый ученый? – зло спросил я, узнав, что являлся подопытным кроликом для этого придурка. – Ведь это ты придумал этот чертов прибор?

– Над ним работала вся наша лаборатория. Я лишь осуществлял общее руководство и наблюдал за работой прибора во время человеческой аннигиляции.

– Кнопочку, значит, ты нажимал? – в сердцах отвесил я человечку подзатыльник.

– Ты что руки распускаешь, идиот?! Я тебя от расстрела, можно сказать, спас, а ты дерешься!

– От расстрела?! – продолжал возмущаться я.

– Да.

– Я в другом времени, как ты говоришь, оказался – это все равно, что помереть.

– Я тут уже четыре года живу и ничего, как видишь.

– Четыре года милостыню собираешь? Это разве жизнь?

– Помимо этого я здесь тебя дурака ждал. Сюда всех аннигилированных выбрасывает.

– А кто уже тут?

– Вместе с тобой уже все. Все четыре человека, которые прошли эту процедуру. Боцман на рынке подворовывает. Калякин выучился с ятями писать и недавно устроился помощником нотариуса, а раньше на рынке грузчиком работал. Все вечером в ночлежке соберемся.

– А тебя тоже к смертной казни приговорили?

– Нет, я сам себя приговорил. Я прожил в двадцатом веке больше вас всех. Через несколько месяцев, как тебя сюда отправили, Андропов помер. Людей на аннигиляцию отправлять перестали. Потом следующий генсек Черненко через год помер. А потом пришел Горбачев с новым мышлением, и через шесть лет Советский Союз перестал существовать.

– Как перестал? Ядерная война случилась, и мы проиграли?

– Нет, распался на пятнадцать независимых государств. По факту конечно на большее, но их мировое сообщество не признало. В девяносто четвертом мне приказали лабораторию закрыть, материалы исследований передать нашим американским друзьям. После развала СССР и прекращения финансирования я был в удручающем состоянии и решил покончить с этими экспериментами раз и навсегда. Документацию на прибор всю сжег. Выставил прибор на самую большую мощность и лег вместе с тумблером включения на рабочий стол. Замкнув тумблер, я должен был замкнуть аннигилятор и тот через несколько секунд работы взорваться. Так я хотел покончить счеты с жизнью и сделать так, чтобы результаты нашей работы не достались врагам.

– И что было дальше?

– Меня выкинуло из двадцатого века сюда в тысяча восемьсот девяносто первый год.

– Значит, ты по временной шкале удалился от нашего времени дальше всех?

– Да, вероятно потому, что настроил прибор на запредельную мощность, а вес у меня маленький.

– И ты сел собирать подаяния на этом месте, ожидая остальных?

– Я вообще никого не ждал: денег нет, работы нет, стащил у людей старую одежду и начал побираться.

– У тебя же высшее образование. Физмат, наверное, закончил?

– Я "Станкин" закончил.

– Тем более, мог бы тут новые станки внедрять, – не понял я его ненаходчивости.

– Кому я нужен без денег, без связей?

– Но со знаниями.

– И знания мои тут никому не нужны, – грустно сказал научный сотрудник. – Там я был кандидат наук, а здесь – нищий. Я пытался устроиться во всякие акционерные общества инженером, но меня ото всюду выгнали.

– Я бы тебя в такой одежде тоже бы выгнал.

– Да я брал на прокат хорошую, а что толку? Им нужен диплом, аттестат, сертификат. А я в каких словах ставить их гадские яти до сих пор не выучил.

– Шел бы простым рабочим, потом бы показал свои знания, больше бы стали платить. Выучил потихоньку яти, поступил бы потом в университет.

– Может, я бы так и сделал, но через два года разнесся слух что у собора голый мужик бегает. Оказалось, что это вора и убийцу Боцмана сюда забросило. Тогда я произвел расчет предполагаемой массы преступника, мощность прибора, а на вас всех выставлялась одна. Я высчитал предполагаемое прибытие остальных участников эксперимента. Взвешивание все преступники проходили за два дня до аннигиляции, и ваш вес врезался в мою память. Историк прибыл в расчетную неделю, а ты немного раньше срока, видно, за последние дни перед казнью похудел.

После рассказа Епишева я долго молча сидел, обдумывая сложившуюся ситуацию. Сидевший рядом ученый тоже молчал, изредка говоря: «спаси господи». То, что меня не расстреляли, было отлично, но то, что забросило в непривычное для меня время, на это надо посмотреть.

– В твоем эксперименте участвовало только четыре человека? – спросил я.

– Да, ждать больше некого.

– А вы вообще тут обжились?

– Да как сказать, живем в ночлежке, бытовые условия по сравнению с двадцатым веком, можно сказать, хреновые.

– А чего тут не хватает? Электричество есть, водопровод есть, канализация есть, ванны есть, ватерклозеты есть, телефон и телеграф есть, поезда есть, автомобили уже появляются, самолетов только нет. Чего вам не хватает?

– Все это есть, да не про нашу честь. Все, что ты перечислил, слишком дорого стоит, а мы зарабатываем копейки. Я на паперти в будний день копеек двадцать – тридцать собираю, в воскресение или праздник до пятидесяти иногда доходит. Вон в шапке одни мелкие медяки лежат. По четверть копейки и полкопейки в основном бросают. Можешь посмотреть.

Я достал из шапки маленькие медные кружочки с буквой А и цифрой III на одной стороне, надпись одна вторая копейки была на другой.

– Так нищие тоже бывает хорошо зарабатывают. У Конан Дойла был, по-моему, рассказ, как клерк в Лондоне забросил службу, переодевался нищим и собирал подаяний намного больше, чем его зарплата служащего. Как раз про это время написано. Он еще грим, уродующий лицо делал, чтобы больше подавали, а тебе и делать не надо, и так рожа страшная.

– Грешно смеяться над чужим уродством, а еще начальник цеха с высшим образованием. Когда я был младшим научным сотрудником в лаборатории, произошел взрыв прибора. Мне несколько пластических операций сделали.

– Пересадили кожу с жопы на рожу, – засмеялся я, не нравился мне этот изобретатель, придумавший прибор для уничтожения людей.

– Да, именно оттуда.

– Не обижайся, Рома, но ты на Фантомаса похож, – продолжал смеяться я. – Ты с такой рожей и по полкопеечки собираешь. Что на них купить то можно?

– Пирожок с лапоть величиной, с мясом и картошкой, на полдня наесться можно. Нищие в Москве и больше собирают, но надо возле более проходного храма сидеть, а там так просто не втиснешься. Я возле этого собора с самого строительства обитаю, меня тут каждая собака знает. А места не менял потому, что тебя, свинью неблагодарную, ждал. Забрали бы тебя в полицейский околоток голышом, как Боцмана. Он мужик ушлый, выкрутился, а тебя бы могли и в дурдом упечь или на каторгу.

– С чего это я глупей уголовника какого-то?

– Сам ты и есть уголовник – нарушал социалистическую законность.

– Обидно мне, Епишев. За что меня в расход пустить хотели? Я же не вор и не убийца.

– Вот из-за таких, как ты, Советский Союз и развалился. Жили вы, гады, не по правилам социалистической морали, а еще и партбилетом прикрывались.

– Если бы все такими, как я были, никуда бы Союз не делся. Я страну от дефицита спасал.

– Ага, спасал, себе в карманы пихал. Пошли в кабак поужинаем, а потом в ночлежку. Вечереет уже.

Мы забрали шапку с милостыней и пошли какими-то закоулками, я не узнавал Москву. При мне это был город с широкими ровными проспектами и высотными зданиями, а тут – переулочки, одноэтажные здания, монастыри, церквушки. Одним словом, девятнадцатый век. Зайдя в заведение общепита с вывеской «Трактир Савельева», Епишев заказал щи с мясом, картошку с селедкой и полуштоф водки. Я был голоден как волк, набросился на еду и водку. Это была первая после года заключения моя еда на свободе, и это была не тюремная баланда, а неописуемого вкуса еда. Водка тоже хорошо снимала стресс, ведь сегодня меня лишали жизни, разлагая на атомы.

– Как щи, сиделец? – задал мне вопрос захмелевший ученый. – Давай выпьем за твое чудесное освобождение.

– Щи – первый сорт, в нашей фабричной столовой таких не готовят, может, только в горкомовской или на мясокомбинате, – восхищенно сказал я, и мы чокнулись стаканами. – Телятины больше, чем картошки.

– Ты вот сегодня на меня руки распускал, а зря, я ведь тебя не только от смертной казни спас, но и от тюрьмы. А то бы хлебал баланду, даже в случае помилования лет пятнадцать. Боцман на меня поначалу тоже драться кинулся, а сейчас, когда понял, от чего я его спас, как выпьет, всегда благодарит.

– Так ты же не знал, что ваша лаборатория машину времени создала. Никто об этом не знал и даже не догадывался. Ты создавал прибор для разложения на атомы живых существ, чтобы от них даже мокрого места не оставалось. Больше десятка лет мы были для тебя подопытными кроликами, от которых даже трупов не было.

– Не надо демагогии.

– Нам просто повезло, что вы в вашей лаборатории не то придумали.

Я не собирался высказывать этому недомерку благодарностей за то, что он нажимал кнопку, чтобы меня убить. По нормам уголовного кодекса это все равно квалифицируется как покушение на убийство, а то, что оно не удалось, не его заслуга.

– Так я же тебя встретил, одел, накормил, сейчас введу в курс нынешней жизни, – заблеял Роман. – Нам, пришельцам из будущего, надо держаться вместе. Давай выпьем за наш двадцатый век.

Мы пришли в ночлежку подвыпившие, когда уже стемнело.

– Вот тут, за занавеской, мы втроем и живем, – сказал Епишев, проведя меня между нар. – Встречайте Клавдия Башмакова – нового нашего товарища, начальника обувного цеха, осужденного за организацию незаконного производства.

– Михаил Боцман, вор в законе, – представился крепкий, коротко остриженный мужик в наколках средних лет. – Цеховик, значит, расхититель государственного имущества. Так себе статья.

– Владлен Калякин, – сказал прилично одетый по сравнению с другими молодой человек в пенсне.

– А этот вообще изменник Родины, – озвучил статью Владлена вор.

– Я никому не изменял, я просто хотел открыть правду о масштабах репрессий в тридцатые годы.

– И для этого ты спер у себя в архиве института документы под грифом секретно и понес их в иностранное посольство, гаденыш, – сквозь зубы произнес Боцман.

– Не стоило этого делать, Владлен, – примирительно произнес бывший ученый. – Ваш архив лет через шесть и так рассекретили. Ты бы прекрасно дожил свой век в своем времени с мамой на Арбате.

– Как там дела в нашем времени? – спросил вор.

– Его через месяц после тебя переместили, – ответил за меня Епишев. – Что он может знать?

– Утро вечера мудренее, что вспомню, завтра расскажу, – сказал я. – Мне бы поспать. Помоги, Роман, устроиться.

Научный сотрудник сходил оплатил за меня место и принес матрас, набитый даже не ватой, а какой-то соломой, и серую простынь.

– Пошел в жопу отсюда, – наехал Боцман на лежавшего рядом с занавеской бородатого мужика. – Наш кореш приехал, он будет тут спать.

– Я тут платил, – не захотел сразу уступать свои нары мужик.

– Видишь, вон свободная шконка? – угрожающе произнес уголовник, вставая. – Вали на нее, пока я тебе глаз на жопу не натянул и моргать не заставил!

Бородатый мужичонка схватил свой матрас, мешок с пожитками и переместился от греха подальше. Я расстелился, под голову мне подложили чей-то пиджак. За последнее время я привык к спартанским условиям одиночной камеры, здесь в принципе было не хуже. Коптившую в ночлежке керосиновую лампу погасили, и я моментально заснул.

Глава 3

«Боклин»

Проснулся