В беспокойных снах

0

Посередине чёрного экрана нарисована белая рамка прямоугольника с небольшими прорехами.

Внутри, чуть сдвинут вправо, — небольшой символ: два восклицательных знака, плотно прижатых друг к другу. И рядом с ними второй символ — стрелка, направленная прямо на них.

Чуть выше над прямоугольником разбросано множество знаков «х».

Если посмотреть ещё дальше к краям экрана, можно заметить неровную линию вертикальных черт и слэшей, тянущихся от нижней границы к верхней с обеих сторон этого странного рисунка.

1

Я старался не смотреть в костёр. Огонь навевал плохие воспоминания. Крики. Горящая плоть.

Я расположился в руинах чего-то, что, возможно, когда-то было храмом. Единственная сохранившаяся стена, защищавшая меня от холодного южного ветра, была украшена изображением нагой женщины с большими перепончатыми крыльями за спиной и маленькими рожками на голове. Цвета, если они когда-то были, исчезли. Женщина была скорее выцарапана, чем нарисована. Волосы были длинными траншеями, исчезавшими позади крыльев и выглядывавшими с другой стороны. Груди выглядели как множество кругов, один внутри другого, с жирной точкой в центре.

Демон. Или, может быть, чей-то бог.

Остальные стены разрушены. Их остатки доставали мне до пояса, если встать.

Я привалился у одной из таких стен и старался не смотреть в костёр. Дым поднимался к небу, полному звёзд, и отлетал к северу, туда, где росла маленькая рощица голых облезлых деревьев. Их листья не лежали на земле, как в других регионах, с приходом сезона дождей. Почва была мёртвой, каменистой, и деревья давно умерли.

Какое-то движение в роще привлекло моё внимание. Я потянулся к винтовке. Стянул с неё шляпу и вернул обратно на голову. Винтовку положил на обломок стены, воспользовавшись им как опорой. Приклад упёрся в плечо. Один глаз закрыт. Сквозь мушку прицела вглядываюсь в рощицу мёртвых деревьев. Чёрное на чёрном. Небольшое создание, размером с ребёнка, медленно движется в мою сторону. Я вижу блеск глазок. Рожки торчат изо лба. Маленькие крылья за спиной. Слегка напоминает мою знакомую на стене.

Спускать курок не спешу. Вылетевшую пулю не вернёшь назад. Грохот выстрела не запихнёшь обратно в ствол. А он может привлечь ненужное внимание.

Я наблюдаю. Вроде бы создание одно. Я уже встречал таких чуть южнее. Они не всегда были агрессивны, а если нападали, то обычно стаей.

Существо двигалось вприпрыжку, словно и правда маленький ребёнок. Оно вышло из рощи и приблизилось достаточно, чтобы сполохи костра отражались красным на его абсолютно чёрном тельце.

Я не отрывал дула от его груди и палец лежал на курке, но я уже решил для себя, что стрелять, скорее всего, не придётся.

Оно остановилось в паре десятков метров. Смотрело прямо на меня. Строило рожицы. Открывало рот, показывая множество острых зубов с большими клыками по бокам. Издало какой-то тонкий визгливый звук с вопросительной интонацией и замерло, словно ожидая ответа.

– Проваливай, – крикнул я.

Повернуло голову набок. Потом в другую сторону. Потанцевало туда-сюда на полянке и двинулось обратно в тени мёртвых деревьев.

Я провожал его взглядом, не отрывая дула винтовки. Выстрелить и привлечь остальных звуком выстрела или отпустить и позволить ему привести своих друзей. В любом случае оставаться здесь на ночлег было больше небезопасно.

Я снял винтовку с разрушенной стены и закинул за спину. Взвалил на себя походный рюкзак с запасами пищи и воды и отправился в путь.

Свернуть в сторону и обогнуть рощицу по широкой дуге или отправиться напрямик. Я пошёл прямо. Спокойно и не спеша. Держа правую руку поближе к кобуре на поясе, а левой придерживая идущий наискосок ремешок винтовки.

2

За небольшой рощицей мёртвых деревьев было маленькое заброшенное поселение. Около десятка домов с провалами окон и болтающимися на ветру распахнутыми настежь дверьми.

Посреди двух пересекающихся улиц стояла виселица. Из трёх повешенных один ожил и вяло шевелил всеми конечностями, стараясь, хоть и не слишком усердно, вырваться из своей ловушки.

В дальней конце улицы, за виселицей, стояло высокое здание с треугольной крышей, напоминавшее церковь, но без крестов.

Я направился к нему. Шёл медленно, внимательно вглядываясь в чёрные дыры окон, прислушиваясь к звукам. Ветер дул в спину и доносил лёгкое потрескивание ветвей из мёртвой рощи. Но было что-то ещё. Едва уловимое. Словно шёпот былых времён в голове. И чувство, что за мной наблюдают. Я боролся с соблазном достать револьвер из кобуры. Нет. Я не буду поддаваться панике. Сэр Вермонт учил меня контролировать эмоции, и я почту его память, поступив именно так.

Я остановился перед зданием, похожим на церковь, и осмотрелся. Улица по-прежнему была пуста. Просто ещё один заброшенный посёлок на равнодушной Холодной Равнине.

Я толкнул массивную дверь и заглянул внутрь. Похоже, и правда церковь. Несколько рядов длинных скамеек легко могли разместить всю деревню. Напротив входа высилась огромная икона – голая женщина с перепончатыми крыльями и рогами на голове. Краска была яркой, как будто икону нарисовали совсем недавно. Почти белая кожа, чёрные волосы, тёмно-красные крылья. Глаза как будто бы смотрят прямо на меня.

Я прошёл между рядами скамей поближе к трибуне. Спереди на ней остался след, откуда отодрали крест. Взобрался на сцену, и встал на место священника. Вдоль стен красовались остатки выбитых витражей, переливаясь цветными осколками. Поверхность высокого столика, за которым я стоял, была пуста. Не было ни традиционной библии, ни каких либо других священных текстов.

По бокам от сцены было две двери. Одна, похоже, заперта, и вторая распахнута настежь. За ней крутая лестница ведёт в темноту подвала. Я достал из бокового кармана на рюкзаке небольшой ручной фонарь. Сжал рукоятку несколько раз и лампочка загорелась тускло, освещая ступени, но не дотягиваясь до дна.

Я двинулся вниз. Фонарь в левой руке, правая на рукояти револьвера, всё ещё в кобуре.

Лёгкий запах гнили и разложения доносился снизу. Ступени неприятно скрипели. К чёрту. Я достал револьвер и сжал его покрепче. Я не боялся, но если что-то притаилось в такой густой темноте, я мог и не успеть выхватить его, если понадобится.

Я спустился вниз и запах стал сильнее. Влажно и душно. Кресты свалены в кучу вдоль стен, перемешанные с иконами. Всё это медленно гнило, но похоже не слишком давно.

Звон цепей впереди, в темноте. Я направил дуло револьвера перед собой. Сжал рукоятку фонарика несколько раз, но свет не стал ярче. Пошёл вперёд.

Ещё один оживший мертвец прикован к дальней стене подвала. Кажется, на нём ряса священника, истлевшая от времени, вместе с плотью мертвеца. Я намеревался пойти обратно, но мертвец заговорил.

– Убей меня.

Хриплый, слабый голос. Плоть не скрывала его зубов, высохший язык с трудом ворочался во рту. Его глаза сгнили, и я не знал, видит ли он меня.

– Что здесь произошло? – спросил я.

Голова дёрнулась, уставилась в мою сторону.

– Пожалуйста. Избавь от мучений.

– Расскажи, что здесь произошло, и я сделаю, как ты просишь.

– Всё болит. Мне плохо. Я умираю.

– Ты мёртв, дружище. Кто сделал это с тобой?

– Демон. Демон из шахт.

Его лицо не способно было выражать эмоции. Он просто смотрел на меня глазами, которые, скорей всего, не способны были видеть.

– Что случилось с посёлком?

– Я не знаю. Меня бросили здесь. Я не стал поклоняться. Прокляла.

– Женщина с иконы? С крыльями? Ты видел её?

– Нет.

Я жду, что он скажет ещё. Но он только тянет голову в мою сторону.

– Пожалуйста. Мне так больно. Эта пытка длится вечность.

Я прячу револьвер и достаю нож. С силой вонзаю его мертвецу в череп и рывком достаю обратно. Он обмякает. Я думаю, что всё кончено. Потом он говорит вновь.

– Пожалуйста. Убей меня. Избавь от мучений.

– Я не знаю, как это сделать.

– Пожалуйста.

Его голос становится слабее, словно он слишком устал.

– Пожалуйста.

Слабый шёпот в темноте.

Я ухожу. Поднимаюсь по лестнице обратно в главную залу.

Всё ещё слышу его шёпот позади.

И чувствую запах.

3

Комната напротив не заперта. Дверь открывается от лёгкого толчка, со слабым скрипом. Внутри — маленькая комнатка с одноместной кроватью и небольшим столом под окном, у дальней стены. Слева — огромный шкаф, заваленный вперемешку книгами и рукописными записями. Многие — на религиозные темы. Томик библии лежит на краю стола, поближе к кровати. Над самой кроватью висит небольшой крест.

Стол завален книжками, тетрадями, отдельными страницами и шариковыми ручками. Банка с чернилами стоит на левом краешке, чуть не падая. Ветер, задувая в разбитое окно, слегка шевелит этот ворох бумаги.

Я отодвигаю стул, снимаю рюкзак и присаживаюсь. Место в центре стола слегка расчищено, и посередине лежит тоненькая тетрадь с зелёной обложкой. Страницы внутри исписаны мелким, неровным подчерком, который очень сложно разобрать. Женщина с крыльями нарисована в углу одной из страниц с подписью «Лилит?».

«25 августа.

Шахтёры рассказывают о каком-то существе в нижних туннелях. Оно не агрессивно, не нападает. Некоторые оставались с ней наедине. Говорят о великом блаженстве. Она сулит им несбыточные обещания — вернуть мёртвых, счастие и гармонию. Требует почитания. Мне тревожно.

28 августа.

Меня трясёт и сотрясает. Рядом с Питом Бульгери сидела его покойная жена, Марджери. Её оживший, истлевший труп. Она сидела в первом ряду. Сильный запах духов не мог замаскировать запах гнили, исходящий от неё. Я чувствую, что это только начало.

1 сентября.

Мёртвые возвращаются. Половина моей паствы — теперь покойники. Чета Габелсов, умершая год назад, оставившая двух детишек сиротами, вернулась. Они сидели все вместе сегодня, и дети были напуганы. Я хотел поговорить с ними после прихода, но не смог. Многие шахтёры, погибшие в шахтах, вернулись.

3 сентября.

Сегодня случился бунт. Они требуют других проповедей. Хотят поклоняться другим богам. Они не произносят её имени. Говорят: “Она”, и все понимают, о ком речь. Она требует поклонения, и они хотят поклоняться Ей. Имя Иисуса было проклято. Бог отвергнут. Я не знаю, что мне делать. Я буду сражаться за свою веру до конца. В худшем случае они убьют меня, и я воссоединюсь с господом на небесах.»

На этом записи обрываются.

4

Послышался грохот из главного зала. Кто-то открыл массивную парадную дверь. Я встал, вернул рюкзак на плечи, потянулся к револьверу и оставил руку в нескольких сантиметрах над рукояткой.

Вышел не спеша. Ещё один труп стоял в проходе, в руках сжимал двуствольный дробовик, и глаза его выглядели вполне живыми — разумными и враждебными.

– Тебе здесь не рады, – прохрипел он. – Убирайся к чёрту.

Дуло дробовика смотрит вниз.

– Хорошо, – говорю я. – Что здесь произошло? Где все люди?

– Не твоё собачье дело, ублюдок.

– Я рыцарь короля, и моё дело — заботиться о его подданных.

– До нас доходили слухи, что король мёртв, и королевства больше нет. Ты хрен с горы, и тебе следует катиться дальше.

Дуло дробовика дёргается слегка, как будто он не уверен, пускать ли оружие в ход.

Я мог пристрелить его на месте, в любой момент. Я знал точно, что легко попаду с такого расстояния, и он даже не успеет сообразить, что произошло. Но я помнил священника в подвале, что пули может быть недостаточно.

– Хорошо, – сказал я. – Я уйду.

Я спустился со сцены и медленно двинулся по центральному проходу между скамей. Правая рука по-прежнему рядом с кобурой, и я пытался, чтобы она выглядела расслабленной.

Подошёл к мертвецу достаточно близко, чтобы почувствовать его гниющий запах и рассмотреть складки на серой коже и спутанные грязные волосы, обрамлявшие залысину на голове.

Он ухмылялся и, наконец-то, поднял дуло, нацелив его на меня. Этот жест был понятен — без глупостей.

– Что, если я хочу встретиться с вашей богиней? – спросил я. – Передать ей своё почтение.

– Ей не интересно. Двигай.

Снаружи, прислонившись к веранде ближайшего дома, ждало ещё трое, вооружённых шахтёрскими кирками. Дробовик смотрел мне в спину, но и моя рука была в сантиметре от рукоятки револьвера. Я справился бы, будь они людьми. Но с этими всё было не так просто. Да и чего, и вправду, я вообще здесь добиваюсь? Королевство пало, и я лишь бездомный скиталец.

Я оборачиваюсь к парню с дробовиком, открываю рот, как будто собираюсь что-то спросить, но вместо этого делаю резкий рывок вправо, одновременно отводя дуло ребром ладони влево. Звучит выстрел, левую руку обдаёт жаром от ствола, но дробь летит мимо. В следующее мгновение револьвер у меня в руке, и я стреляю мертвецу в голову. Он выпускает свой дробовик, и я подхватываю его левой рукой и отхожу назад, создавая расстояние между противником.

Парни с кирками уже идут в мою сторону, но останавливаются, когда я направляю в их сторону оба оружия.

Застреленный отводит руку ото лба, показывая лишнюю дырку и поднимающийся от неё еле заметный дымок.

– Ты за это ответишь, – хрипит он.

Он двигается в мою сторону. Я направляю в него дробовик и стреляю практически в упор. Левое плечо пронизывает боль, и оружие вылетает из руки.

Мертвецу сносит голову начисто, оставляя только обрубок шеи с торчащими оттуда костями. Он комично поднимает руки, пытаясь найти то, чего больше нет.

Я переключаю внимание на трёх его друзей, одновременно отступая подальше от безголового.

Они не спешат нападать. Смотрят на меня злобно, сжимая в руках огромные шахтёрские кирки.

– Валите отсюда, – говорю я.

Они переглядываются, а потом идут в мою сторону.

Дробовик валяется на земле, в полуметре от меня, но оба его ствола разряжены. В револьвере ещё пять патронов, но что они могут сделать против них? Нужно как-то их обездвижить.

Я целюсь в коленную чашечку тому, что идёт в центре, и промахиваюсь слегка. Пуля входит чуть выше, образуя маленькую дырочку в ноге мертвеца.

Второй выстрел бьёт в цель. Мертвец спотыкается и падает. Два его приятеля помогают ему подняться, и он продолжает ковылять в мою сторону.

Третий выстрел пробивает ему вторую коленную чашечку. Он падает вновь. Его ставят на ноги, но он падает опять.

Они продолжают наступать вдвоём, третий волочится по земле, подтягивая себя руками.

Осталось две пули в барабане и ещё один патрон в винтовке за плечом. Я бы, наверное, мог убежать — они двигались довольно медленно, хотя и очень целенаправленно.

Их безголовый приятель двигался прочь, выставив руки перед собой, как при игре в жмурки.

Я прицелился в колено ещё одному, но передумал. Убрал револьвер и пошёл прочь, обратно туда, где остался гореть костёр моего лагеря.

Зомби остановились, проводили меня взглядом.

Миновав улицу с виселицей, оставив позади дома и вернувшись в мёртвый подлесок, я тоже остановился.

Двое оставшихся на ногах мертвецов прибирались после битвы. Один из них взвалил на плечи безногого приятеля, второй подобрал дробовик и взял за руку безголового. Они пошли влево, в сторону нависавшей над посёлком огромной скалы.

Я отправился обратно в лагерь.

5

Перезарядил револьвер, отдохнул немного, поспал пару часов и отправился обратно. Крался по левому краю мёртвой рощи. Город по-прежнему казался вымершим, но кто-то мог затаиться и ждать меня. Я, в любом случае, не собирался туда идти. Моей целью было отыскать спуск в шахты.

Я нашёл маленькую тропку, уходившую от города в сторону огромной, закрывающей половину неба, скалы, торчащей вертикально, словно гигантский нож, воткнувшийся в земную твердь.

Я побрёл вдоль тропы на некотором отдалении. Пытался передвигаться скрытно, но иллюзий особых не питал. Посреди голой равнины торчал, как соринка в глазу. Ночь была моим единственным укрытием, и я надеялся проникнуть в шахты до рассвета. И ещё надеялся не наткнуться на мертвецов. Мой револьвер был против них почти бесполезен, винтовка, скорее всего, тоже.

Я увидел двоих, охранявших вход, и прижался к земле. Пополз в сторону скалы и держался подальше от дороги. Кажется, меня не заметили. Прижался спиной к холодному камню. Вынул нож из сапога и боком двинулся к охранникам. Когда добрался до входа, то был у них за спинами, и они меня не видели. Я смог проникнуть внутрь, не вступая в бой. Бесшумно, словно тень, я двинулся в чрево скалы.

6

Тёмные участки перемежались с освещёнными, дрожащим светом факелов. От большой, спускающейся вниз шахты, отходили отростки поменьше. Тут и там валялось шахтёрское оборудование — кирки, тачки, ящики с динамитом. Я вскрыл один такой ящик и положил несколько связок в свой ранец, на всякий случай. Может, пригодится против этих бессмертных тварей.

Я шёл не спеша, прислушиваясь к нависающей тишине. Слышал голос в одном из ответвлений, но быстро проскочил мимо, оставив его позади.

Насколько вообще глубоко могут вести эти туннели, и сколько может занять путь вниз? Часы? Дни? Я не имел ни малейшего понятия. И что потом? Убить эту крылатую королеву мёртвых и двинуться в обратный путь? Слишком просто. И слишком сложно. Пока на пути не попадалось никого, но, ближе к цели, я наверняка наткнусь на пропавших поселенцев — тех, кто вернулся из мёртвых, и тех, кто был ещё жив.

Я шёл и шёл, устав не столько от самого движения, сколько от однообразной монотонности. Участок темноты. Участок света. Неровные, бугристые стены. Затхлый, душный воздух. Чем дальше, тем становилось жарче, словно я спускался в самое чрево ада. Я практически задремал на ходу. И вдруг...

Порыв ветра. Я встрепенулся, осмотрелся и понял, что всё переменилось. Я был всё ещё в тёмном туннеле, но совершенно другом. Вместо неровных стен пещеры — аккуратно уложенный камень. Участки темноты по-прежнему перемежались с участками света, но... где я? Это не похоже на шахту. Как будто шахтёры построили настоящую крепость внутри скалы.

Новый порыв ветра откуда-то спереди. Свет факелов задрожал. Неужели я вижу свет далеко впереди? Не красное горение факела, но белый свет солнца. Совсем далеко. Лишь точка. Мне, наверное, мерещится. Я двинулся дальше.

Никаких ответвлений больше не было, и воздух стал гораздо свежее и прохладнее. Как такое могло произойти? Что за чертовщина здесь происходила? Магия дьяволицы? Лилит, кажется. Так называл её священник.

Я шёл быстрее и бодрее, чем раньше. Там действительно что-то было впереди. Белая точка расширялась, и новые порывы ветра доносили прохладу — приятную поначалу. Но температура быстро падала. Я обхватил себя руками. Никакой тёплой одежды в моём рюкзаке не было. До холодных северных краёв я планировал добраться ещё совсем не скоро.

Я шёл, трясясь от холода. Огонь факелов дрожал под порывами ледяного ветра. Белая точка превратилась в огромный, залитый светом выход. Свет был такой яркий, что я всё ещё не мог рассмотреть, что там снаружи, хотя до него и оставалось совсем ничего.

Очередной порыв ветра принёс что-то влажное и холодное, ударившее в лицо. Маленькие белые точки упали на пол и медленно таяли. Снег?

Я шагнул в светлый проход и не поверил своим глазам.

Это был балкон в сердце огромной крепости. Вокруг растянулся величественный горный кряж, поверх которого стояли бесчисленные башенки, соединённые переплетением переходов. Где-то далеко внизу виднелся проход среди гор, перегороженный стеной. Огромный каменный монолит под балконом уходил на многие километры вниз, и такой же за моей спиной тянулся вверх, растворяясь в снежной дымке облаков. Множество окошек раскинулось по этой стене. В некоторых из них горел свет. Я заметил лицо в одном из них, но, поймав мой взгляд, оно тут же исчезло.

Коридор, из которого я вышел, продолжался с другой стороны, снова ныряя в массивную внешнюю стену твердыни. Я нырнул туда и отправился дальше. Шёл бездумно, в каком-то ступоре, словно опять провалившись в какой-то полусон. Сознание блуждало, возвращало меня назад — в горящие коридоры другого замка.

Где я, чёрт возьми? Неужели это Северные Врата?

Я очнулся, оказавшись на перекрёстке. Впереди была круговая лестница, а влево и вправо уходили такие же монотонные коридоры, как тот, по которому я шёл.

Вправо? Но ведь там была отвесная стена и больше ничего.

Я свернул направо и, пройдя немного, обнаружил бойницы по бокам. Выглянул наружу и увидел, что коридор действительно вышел из замка и висел высоко в небе. Где-то далеко внизу были пики гор. Справа можно было увидеть балкончик, который я недавно прошёл.

В бойницы задувал ветер, и падали маленькие хлопья снега. Потом окошечки исчезли, и коридор снова погрузился в полумрак, освещённый лишь тусклым светом факелов.

Коридор тянулся и тянулся, а я всё шёл и шёл. Неужели я всё ещё внутри маленького коридорчика, тянущегося посреди огромного ничто? Как такая конструкция может вообще существовать? Здравый смысл подсказывал, что такой коридор должен был развалиться и рухнуть в пропасть.

Но стены холодили руку, и я слышал тихое завывание ветра снаружи.

Я устал и хотел сделать привал, но боялся замёрзнуть на ледяном полу. Я прошёл ещё немного, но переход казался бесконечным, и я сдался. У меня был катанный рулоном спальный мешок в рюкзаке. Может быть, его будет достаточно, чтобы немного согреться здесь.

Я перекусил кусочком холодного вяленого мяса, достал со дна рюкзака спальник, размотал и забрался внутрь.

Прохладно, но терпимо.

Я не спал всю ночь и ужасно устал. Снаружи шахты наверняка уже наступил рассвет, но какое это теперь имело значение?

Мне нужно поспать и обдумать, что делать дальше — составить картину мира и план действий.

Если это правда Северные Врата... как это вообще возможно?

Несмотря на усталость, сон долго не шёл. В голове копошились вопросы. Ветер снаружи завывал, как голодное привидение.

Я начал проваливаться в чёрный провал дремоты. Что-то рыскало в нём, искало меня, преследовало, охотилось. А я убегал — сквозь запах гари и крики мёртвых.

А потом всё исчезло.

7

Я открыл глаза и увидел небо — серую пелену туч, то выныривающих, то прячущихся вновь в туманной дымке. Вся реальность вокруг казалась нечёткой, словно покрытой лёгким налётом тумана.

Я не был в коридоре, в котором заснул. Вокруг меня раскинулся небольшой сад — зелёные, словно бы спящие, растения в маленьких аккуратных клумбах. Здесь не было цветов, только трава всевозможных форм и размеров.

И — ирреальная тишина.

Я начал приподниматься и заметил девушку, сидящую вдалеке, на краешке одной из клумб. Её лицо показалось мне странно знакомым.

– Элиза?

Мой шёпот казался слишком громким в эфемерной тишине сада. Она услышала, повернула голову и исчезла, словно призрак, которым, вероятно, и была.

Мои пожитки расположились рядом, прислонённые к одной из клумб, словно перенесённые кем-то аккуратно в это странное место, казавшееся столь похожим на сон: рюкзак, винтовка и покоящаяся поверх, как обычно, широкополая шляпа.

Всё это место казалось странно знакомым. Я помнил другой, такой же сад в центре королевского дворца. Там журчала вода, и было больше цветов. Вместо потолка также было открытое небо, но ослепительно ярко-голубого цвета.

Я поднялся, позавтракал ещё одним куском холодного мяса, убрал спальник, закинул рюкзак и винтовку на спину, надел шляпу и отправился дальше. Пересёк сад и вновь оказался в коридоре, которые все выглядели здесь одинаково.

Я намеревался найти дорогу вниз и выбраться из крепости. Если это правда Северные Врата, и мне удастся пройти через них и найти путь дальше...

Впрочем, загадывать не стоило. Сейчас всё, что у меня было, — это бесконечный лабиринт коридоров да подрагивающее свечение факелов на стенах.

Я продолжил путь.

8

Я услышал женский смех где-то впереди. Мертвенно холодный, пугающе бледный. Короткий смешок прокатился по коридорам и затих. Рука потянулась к револьверу, но я одёрнул себя. Не все проблемы можно решить меткой пулей. Замок играет со мной, пытается напугать, заставить сделать что? Пути отхода всё равно не было.

Смех раздался вновь, как будто бы голос стал чуть выше, слегка хрипловатый. Кажется, дальше по коридору. И немного в стороне. Может быть, он ведёт меня?

А затем — плач, от которого у меня побежал холодок по спине. Совсем рядом. Чуть впереди и за стеной. И, пройдя ещё немного, я нашёл, откуда доносился звук.

Место ничуть не выделялось — каменная кладка между двух висящих на стене факелов, а за ней — тихий женский плач. Поверхность была холодной на ощупь. Я попытался надавить посильнее на отдельные булыжники и неожиданно один поддался, открывая секретный проход. Рука вновь потянулась к револьверу, и почти без моего участия рукоятка легла в ладонь.

Внутри не было ни призраков, ни монстров. Чья-то комната. Одноместная кровать со сгруженным одеялом и подушкой. Стены завешаны какими-то картинами на тонкой бумаге, без рам, с надписями, которые я не мог прочитать. Лысый громила, сжимающий топор, — в подземелье, несильно отличающемся от моего собственного. Парень с большим мечом — на фоне огромного города причудливой формы. Асфальтовая площадка перед большим туманным лесом, одинокий парень в зелёной куртке, вглядывающийся вдаль.

В углу стоял заваленный бумагами стол. Ну, или точнее — левая половина стола была завалена, а на правой аккуратно лежали какие-то непонятные штуки с кнопками — одна побольше, другая поменьше, — и чёрный прямоугольник в углу у стены. Там же лежала бумажка, исписанная аккуратным почерком, на знакомом мне языке:

«Чёрт побери, ––––, как ты мог так поступить? Как мог предать меня после всего, что было между нами? И с кем? С этой чёртовой дурой! И именно сейчас, когда мне и без того так плохо».

Чьё-то имя было многократно зачёркнуто.

Плач стих, как только я заметил записку, как будто вёл меня к ней. Смысл всего этого остался для меня непонятным. Комната была выдрана, словно из другого места, из другой эпохи, перенесена сюда из руин древних городов, но без следов разложения и распада. Словно писавший эти строки только что вышел ненадолго. Не хватало лишь окон и какого-то источника света, помимо факелов, светивших из коридора замка.

Я отправился дальше, но не успел пройти и пары десятков шагов, как плач вновь раздался у меня за спиной. Я обернулся и увидел призрачную женскую фигурку, выглядывавшую из комнаты. Простые джинсы и футболка. Девичье личико, обрамлённое длинными, спускающимися за спину чёрными волосами. Она исчезла почти сразу, как я её заметил. Но плач не стих — усилился, превратился в настоящие рыдания, лившиеся нескончаемым потоком.

Они затихали по мере того, как я продолжал идти вперёд. Но необычное чувство осталось со мной, как верёвка, протянувшаяся от призрака. Бесформенные уныние и печаль. Тени стали чернее, и дрожащий свет факелов уже не мог разгонять их так хорошо. У меня хватало собственных внутренних ран, которые, казалось, никогда не заживут. Но я был уверен, что этот новый мрак исходил от неё, что это её горе я теперь несу внутри себя.

И плач как будто бы так и не смолк до конца, хотя я уже и не мог слышать его.

9

Мне снился странный сон, а когда проснулся, то даже не мог вспомнить его. Осталось лишь бесформенное чувство тревоги, нагнетаемое туманными пейзажами ранней осени за окном.

Я с трудом отодрал себя от кровати, и доковыляв до кухни включил чайник. Выдрал из кучи посуды в раковине свою любимую чашку, из второго ящика кухонного стола из вороха пакетиков выбрал кофе и сахар. Смешал всё это в чашке и стал ждать пока вода закипит, снова уставившись в окно.

Детская площадка покрытая туманом. За ней пара высоких домов, чьи крышы я даже не мог рассмотреть отсюда, хотя в них было всего по девять этажей. Дажа парк который обычно виден в проход между ними, сегодня скрылся в белой дымке.

Я попытался сделать глоток из кружки, забыв, что она пуста. Поставил её на стол, отправился в большую комнату. Ткнул кнопку компьютера, рухнул в кресло, покрутился пару раз и уставился в экран.

Слева от меня ещё одно окно во двор. Прямо перед ним небольшое деревце и его ветви, качающиеся на ветру время от времени легонько постукивают в окошко.

Справа небольшой коридорчик, ведущий в комнату повешенной. Дверь туда закрыта. Эта комната последнее время вызывала у меня странный дискомфорт. Может с тех пор, как я стащил оттуда дискетку с надписью «My game». Дискетку! Кто вообще использует такое в наши дни. Но в её комнате я нашёл целый ворох.

Я знал про повешенную, когда начинал снимать квартиру. Трёх-комнатная квартирка на первом этаже по цене раза в два меньше чем она должна бы стоить. Я навёл справки и нашёл что-то вроде некролога на сайте местной газеты. Не отличаясь суеверностью я не особо раздумывая въехал в квартиру.

А потом у меня проснулся археологический интерес. Здесь повсюду были следы предыдущих жильцов, словно пытаясь рассказать их историю. Вмятина на двери в спальне была яркой деталью. Плакаты в комнате девушки были слегка архаичными. Diablo II, Final Fantasy VII, Sillent Hill II. Игры скорее из моего детства, чем из её. Стопка дискет, тоже была интересной деталью. В ящике стола я нашёл её дневник — простая зелёная тетрадка, усыпанная мелким аккуратным подчерком. Я пролистал его, но читать не стал. На одной из страниц было изображие какой-то демонессы. Голой, рогатой и с крыльями.

Компьютер включился, показав мне единственный ярлычок в углу абсолютно чёрного экрана. Чёрно-белая фотография сжатая до очень маленького разрешения. Лицо крупным планом. Возможно лицо девушки, жившей раньше в соседней комнате. Это была игра с дискетки и я начал её вчера, когда мне наконец-то доставили внешний дисковод.

Я постучал пальцами по столу, раздумывая и отправился обратно на кухню доделывать кофе и готовить бутерброды.

10

Мне снился странный сон, а когда проснулся, то даже не мог вспомнить, о чём. Осталось лишь бесформенное чувство тревоги, нагнетаемое туманными пейзажами ранней осени за окном.

Я с трудом отодрал себя от кровати и, доковыляв до кухни, включил чайник. Выдрал из кучи посуды в раковине любимую чашку, из второго ящика кухонного стола, из вороха пакетиков, выбрал кофе и сахар. Смешал всё это в чашке и стал ждать, пока вода закипит, снова уставившись в окно.

Детская площадка, покрытая туманом. За ней — пара высоких домов, чьи верхушки я даже не мог рассмотреть отсюда, хотя в них было всего по девять этажей. Даже парк, который обычно виден между ними, сегодня скрылся в белой дымке.

Я попытался сделать глоток из кружки, забыв налить воду. Поставил её на стол, отправился в большую комнату. Ткнул кнопку компьютера, рухнул в кресло, покрутился пару раз и уставился в экран.

Слева от меня — ещё одно окно во двор. Прямо перед ним — небольшое деревце и его ветви, качающиеся на ветру, время от времени легонько постукивающие в окошко.

Справа — небольшой коридорчик, ведущий в комнату повешенной. Дверь туда закрыта. Эта комната последнее время вызывала у меня непонятную тревогу. Может, с тех пор, как я стащил оттуда дискетку с надписью «My game». Дискетку! Кто вообще использует такое в наши дни? Но в её комнате я нашёл целый ворох.

Я знал про повешенную, когда начал снимать эту квартирку: трёхкомнатная, на первом этаже, по цене раза в два меньше, чем должна бы стоить. Я навёл справки и нашёл что-то вроде некролога на сайте местной газеты. Но, не отличаясь суеверностью, въехал, не особо раздумывая.

А потом у меня проснулся археологический интерес. Здесь повсюду были следы предыдущих жильцов. Вмятина на двери в спальне была яркой деталью. Плакаты в комнате девушки были слегка архаичными: Diablo II, Final Fantasy VII, Silent Hill II. Игры скорее из моего детства, чем из её. Стопка дискет тоже была интересной деталью. В ящике стола я нашёл её дневник — простая зелёная тетрадка, усыпанная мелким, аккуратным подчерком. Я пролистал его, но читать не стал. На одной из страниц было изображение какой-то демонессы — голой, рогатой и с крыльями.

Компьютер включился, показав мне единственный ярлычок в углу — чёрно-белую фотографию, сжатую до очень маленького разрешения. Лицо крупным планом. Возможно, лицо девушки, жившей раньше в соседней комнате. Это была игра с дискетки, и я начал её вчера, когда мне наконец-то доставили внешний дисковод.

Я постучал пальцами по столу, раздумывая, и отправился обратно на кухню — доделывать кофе и готовить бутерброды.

11

Дверь не поддавалась. Я хотел прогуляться, купить воды в середине дня, но входная дверь застряла, словно приваренная. Я тянул за ручку изо всех сил, но не мог открыть её. Стучал, но никто не слышал. Лифт приехал, и из подъезда доносились какие-то женские голоса, но меня как будто бы никто не слышал.

Я пробовал стучать в окно на кухне, пытаясь привлечь внимание двух девушек, вышедших из подъезда, но ничего не произошло. Никакой реакции. Я чувствовал себя призраком.

Я прошёлся по квартире от кухни до большой комнаты. На большом экране была запущена игра: белые чёрточки карты на чёрном фоне и текст внизу. Стрелок шёл сквозь тёмные коридоры шахты, когда я отошёл от компьютера. Но что-то изменилось. Я ничего не делал, но текст поменялся — теперь он описывал каменные стены замка. Лёгкий ветерок доносился откуда-то спереди.

Двор снаружи был по-прежнему затянут туманом. Девушки скрылись из виду, и теперь он был совершенно пуст. Словно вымер.

Я вернулся к двери и подёргал ручку ещё раз. Вниз и на себя. Снова и снова. Дверь не двинулась с места, не пошевелилась. Я пнул её ногой в отчаянии, но тоже — ничего. Я вспомнил ночной сон. Точнее, то ощущение нарастающей тревоги, с которым проснулся. Словно почувствовал, как что-то странное грядёт.

Я вернулся на кухню, взял сковородку из ящика и со всей силы ударил по окну.

Ничего. Ни единой трещинки.

Я решил попробовать то же самое с остальными окнами и понял, что так же не могу открыть дверь в спальню. На ней не было никакого замка, но, когда я пытался толкнуть её, дверь не открывалась.

Я вернулся в большую комнату и со всей силы ударил сковородкой по окну там. Ничего. Сковородка делала громкое «дзинь», но стекло не реагировало. С таким же успехом можно было стучать по каменной стене.

Комната повешенной. Дверь закрыта, и я приблизился к ней с опаской. Откуда у меня взялся страх перед ней? У меня не было его, когда я въехал, когда разглядывал и перебирал её вещи. Но несколько дней назад он появился внутри, словно дурное предчувствие.

Аккуратно повернул ручку, дёрнул на себя. Не поддаётся. Запечатана — так же, как входная или дверь в спальню.

Я вернулся в большую комнату. Оставил сковородку на столе и упал на диван. На мне всё ещё была тонкая осенняя куртка, в которой я хотел прогуляться, но я как будто забыл про неё.

Медленно и тошнотворно наплывало осознание... Чего?

Я вернулся к входной двери и подёргал ещё раз.

Такого просто не бывает. Я поворачиваю ручку, и язычок замка шевелится в замочной скважине, но дверь не двигается с места, с какой бы силой я за неё ни тянул.

Я прислонился к ней спиной, сполз вниз и уселся на коврик для обуви.

– Так просто не бывает, – произнёс я.

И неожиданно для себя рассмеялся.

– Не бывает так.

Замолк и затих.

Слышал звуки дома снаружи: гудение проводов, чьи-то очень далёкие голоса, грохот стекла в мусоропроводе. Где-то заиграла музыка, где-то залаяла собака. Мир был жив и продолжал существовать, как обычно. Но я каким-то образом оказался от него отрезан.

Я застонал. Ударил локтем по двери и от боли застонал сильнее.

Хотелось плакать.

Нет. В такое невозможно поверить. Мне снится какой-то кошмар, и я вот-вот проснусь.

Двери откроются. Всё вернётся на круги своя.

Я закрыл глаза. Я слушал. Я ждал.

Я просидел так, наверно, полчаса. Потом наконец встал. Дёрнул ручку без особой надежды. Снял ветровку. Вернулся в большую комнату, на свой привычный стул.

Стрелок не заметил, как грубые каменные стены подземной шахты сменились аккуратной каменной кладкой замка. Он чувствовал лёгкий ветерок спереди и видел свет где-то далеко впереди этого бесконечного туннеля.

Я нажал клавишу вперёд, и стрелок двинулся навстречу этому свету.

12

Стрелок блуждал по бесконечным лабиринтам замка. Коридоры переплетались в странных и невозможных комбинациях. Описания были довольно однообразны. Вид с балкона был описан красочно и в подробностях — все эти башенки, коридоры и величественные вершины гор вокруг. Но всё, что было после, довольно однообразно. Немногочисленные битвы с зомби слегка разбавляли рутину.

На обед были тосты с колбасой. На ужин — банка фасоли. У меня был полный ящик круп, пасты и банок с консервами, несколько пачек доширака. О голодной смерти я пока не беспокоился. Фильтрованная вода была противной на вкус и, наверняка, не столь чистой, как из киоска за домом, но ничего не поделаешь.

Стемнело, а я всё ещё вёл Стрелка через коридоры замка. Северные Врата — так он назвал её в редкие моменты внутреннего диалога.

Когда описание мерцающих факелов вдоль аккуратных каменных стен сменилось, это сразу бросилось в глаза. Женский смех доносился откуда-то издалека.

Женский смех доносился до моих собственных ушей.

Я вскочил со стула, отошёл в дальний конец комнаты, как можно дальше от комнаты повешенной.

Это правда было или это всё игра моего воображения? Тихий, истерический женский смешок раздался вновь — из-за закрытой двери в конце короткого коридора.

Я стоял в темноте, вглядываясь туда. Ветви деревьев постукивали по окну за моей спиной. Единственным источником света в комнате были буквы на экране монитора. Смех сменился плачем — женские всхлипы и завывания. Текст на экране отразил эту перемену.

Женские всхлипы где-то далеко впереди.

Я прошёл мимо компьютера, опасно близко к проклятому коридору, из которого доносился этот душераздирающий женский вой. Щёлкнул выключателем на стене, но ничего не произошло. Я по-прежнему был в темноте — наедине с призраком мёртвой девушки, жившей здесь раньше. Я взял клавиатуру со стола и вернулся поближе к окну и подальше от всхлипов.

Стрелок двинулся дальше по коридору, и звуки становились громче. В конце концов он остановился у куска стены, откуда доносился плач. Я выбрал:

– Осмотреть.

Стрелок ощупал стену, нашёл камень, который подался под его пальцами, и дверь открылась.

Я услышал это. Плач смолк, и раздался массивный грохот, как будто стена куда-то отъехала. И когда я ввёл Стрелка внутрь, из комнаты послышались шаги.

Это было каким-то безумием. Персонаж из игры стоял за этой дверью. На экране было описание комнаты, но только она выглядела чуть иначе, чем на самом деле. Стол завален тетрадями, кровать не заправлена. На стене всё те же плакаты.

Я прочитал записку на столе вместе со Стрелком — что-то про её парня и про измену. Неужели она покончила с собой из-за такой мелочи? Чёртова дура. Впрочем, там было ещё что-то в духе того, что это наслоилось на какие-то другие её проблемы.

Стрелок ушёл, и дверь закрылась за ним с тем же грохотом.

Он пошёл дальше, и посреди монотонных описаний стен и факелов были ещё крупицы его внутреннего монолога — о чужой тоске, которая поселилась внутри него. Чувствовал ли я то же самое? Я чувствовал страх. Жуткие звуки из соседней комнаты. Один в темноте. Ветви стучат по окну, словно пальцы мертвецов. Туман снаружи кружится и беснуется в свете уличных фонарей, словно что-то живое и злое.

Я отложил клавиатуру и лёг на диван. Хотел успокоить сердце и уснуть — с надеждой, что утро наступит, и утром станет лучше.

Под всем этим ужасом я не чувствовал её тоску. Но я чувствовал свою — подступающее одиночество. Обычно оно тихое. Обычно оно спокойное. Я почти наслаждаюсь им. Обычно. Но не сегодня. Я отрезан от всего мира, наедине с чем-то давно ушедшим, и тихий безумный голосок в голове посмеивается надо мной: «О-о-о-о? Неужели в этом есть что-то новое? Неужели так было не всегда?»

Один в темноте. Наедине со старыми играми и мыслями людей, которых на самом деле нет.

Этот кошмар всегда был рядом — на расстоянии вытянутой руки.

Он просто обрёл форму, наконец.

13

На часах было девять, но ничего не изменилось. Тьма. Внутри и снаружи. Утро не наступило. Не то, которое я ожидал.

Телефон как фонарик. Свет на кухне не включается, но чайник работает, освещая воду внутри в яркие цвета — от синего до красного, по мере нагревания.

Пакетики с кофе и сахаром на месте. Холодильник слепит в темноте, как фары приближающейся машины. Колбаса, сыр, масло. Сюрреалистический завтрак в кромешной тьме. Где-то загудел лифт. Где-то залаяла собака.

Я выглянул в окно. Что-то бродило там, во дворе. Кто-то вышел из подъезда, как будто не замечая монстра на детской площадке.

Я подёргал входную дверь на всякий случай, не уверенный, правда ли хочу выходить куда-либо. Снаружи казалось опасно. Там бродили чудовища.

Как и всегда, — хихикнул издевательский голос в голове.

И я поморщился от колкости, как от боли.

Я вернулся назад, за компьютер. Стрелок всё ещё был в лабиринте. Всё выглядело столь запутанно и однообразно, что я не мог сказать, продвинулся ли он куда-то, пока я спал, или спокойно ждал на месте, как и положено персонажу видеоигры.

Коснулся пальцами клавиш, и стрелочка в середине экрана двинулась дальше. Часы рядом с компьютером говорили, что было утро, но вокруг меня была лишь бесконечная ночь. Я провалился в какой-то кошмар и даже не был уверен, что он мой. Дверь повешенной была по-прежнему закрытой, и у меня не было никакого желания проверять, откроется ли она.

Я шёл вперёд, ну или, по крайней мере, персонаж в игре шёл вперёд. Время от времени попадались монстры, и приходилось немного пострелять. Потратить какие-то патроны, получить какие-то назад. Получить какой-то опыт во владении огнестрельным оружием. Цифры росли, но они казались абстракцией. По большей части ничего не менялось.

Пока Стрелок не набрёл на странную дверь в конце очередного коридора. Белая потрескавшаяся эмаль и простая круглая ручка. Из другого места. Из другого мира. Ничуть не подходившая к готическому замку вокруг.

Он вошёл внутрь и оказался, судя по описанию, в общественном туалете. Кабинки справа, большое зеркало с умывальниками слева.

Раздался щелчок, от которого я чуть не упал со стула. Вскочил, пытаясь найти источник звука, и увидел тусклое свечение, доносящееся из коридора, который вёл на кухню. В конце коридора была ванная, и в ванной висело зеркало. И светилось.

Я пошёл к нему. Осторожно. Приглядываясь. Придерживаясь руками за стены, как будто пол может в любой момент накрениться или вовсе исчезнуть.

Казалось, кто-то светил фонариком с той стороны. Свечение стало тусклее, как будто его отвели в сторону. Потом, когда я вошёл в ванную, снова ярче.

Стрелок стоял по другую сторону зеркала, с ручным фонариком в руке. Неряшливая, взлохмаченная причёска, небольшая бородка, на голове шляпа, а за спиной большой рюкзак и винтовка. Лицо было испещрено морщинами, словно прорезанными ветром каньонами. Глаза — внимательные и серьёзные. Рукоятка большого револьвера торчит на поясе, и правая рука где-то рядом с ним. Потом она поднимается. Тянется к зеркалу. Я повторяю его жест. Наши пальцы касаются сквозь тонкую холодную поверхность зеркала.

А потом мы неожиданно меняемся местами. Стрелок стоит посреди моей ванной. А я?

Он осмотрелся, посветил фонариком на меня, повернулся и медленно пошёл в сторону большой комнаты. Винтовка на спине, револьвер покачивается на поясе. Он казался совершенно неуместным в моей простой квартирке.

А где же я? И как мне вернуться? Там, где была дверь в подземелье на карте, теперь было окно. За окном, посреди темноты и хищных клубов тумана, высятся коробки домов. Кажется, что-то движется где-то там, далеко, в этом тумане — за рощей деревьев и за маленькой оградкой.

Напротив окна была дверь с простой круглой латунной ручкой, казавшаяся странно знакомой.

Я открыл её и оказался в длинном тёмном коридоре. Я не брал с собой телефон, но сейчас он лежал в кармане. Связи не было, но его можно было использовать как фонарик. Свечение тусклое и едва пробивает темноту на пару метров передо мной.

Здесь нет окон, но двери с обеих сторон. Простые деревянные, с номером на каждой и такой же простой круглой ручкой, как и на двери туалета.

И всё это вновь кажется знакомым. Далёкое детство. Начальная школа. Я дёргаю одну из дверей, но та оказывается закрыта.

Разочарование.

И облегчение.

Это была моя начальная школа. И это был уровень из видеоигры. Всё вокруг превратилось в ночной кошмар. Запертая дверь, неработающий свет, всхлипы из соседней комнаты — всё это поблёкло рядом с тем, что происходило сейчас. Я внутри. На своих двоих проверяю двери, за каждой из которых может таиться неведомый ужас.

Я прошёлся по коридору, решив для начала просто осмотреться. В центре был столик вахтёра. Напротив — пологая лестница вниз, которая, наверное, вела из здания. В темноту, с клубящимся туманом и чудовищами. Рядом со столиком висела карта. И красный квадрат, от взгляда на который у меня шевелилось странное чувство в голове.

Это ведь всё ещё игра? Её игра?

Я осмотрел карту. Один длинный коридор с кучей кабинетов по бокам. Туалет в одном его конце. Лестница наверх посередине. И что-то странное с другой. Там был нарисован коридор, уходящий в никуда. Выход?

Я пошёл дальше, освещая себе путь телефоном, намереваясь выяснить, что это за странный проход на карте.

Я остановился, услышав всхлипы в одном из кабинетов. Как будто плакал ребёнок. По законам жанра нужно идти туда, где страшно. Но сначала я всё-таки хотел добраться до конца коридора и узнать, что там.

Рядом с простенькими белыми дверками кабинетов эта казалась огромной. Массивная, дубовая, с деревянной ручкой и большой замочной скважиной. Я попытался открыть, но дверь не поддалась. Видимо, нужно найти, что вставить в эту скважину. Я попытался заглянуть в неё, но там была темнота, и фонарик был слишком слаб, чтобы пронзить её.

Я вернулся к кабинету, где плакал ребёнок. Глубоко вздохнул, повернул ручку и вошёл внутрь.

14

Я чувствовала всё: как воздух покидает лёгкие, как горло борется за хотя бы единственный вздох — и не может. В последний момент я боролась. Боролась изо всех сил, чтобы не умереть. Вся апатия и вялость исчезли, и наступило отчаяние иного рода. Что я наделала? Как я могла? Я хочу жить. Как я могла даже подумать о том, чтобы поставить точку здесь? Так рано. Когда вся жизнь ещё должна быть впереди.

Но тело перестало дёргаться, обмякло, и я осталась висеть под потолком. Я всё видела. Видела ужас родителей, когда они вернулись. Крик матери, казалось, сотряс весь дом, впитался в стены — и до сих пор его отголоски можно услышать в ветреную ночь.

Видела, как моё тело снимают с потолка и укладывают на мой старый диван. Его осматривают какие-то люди в полицейской форме, уносят под всхлипы матери.

Не было никакого света в конце туннеля. Не было ни рая, ни ада. Моя маленькая комната стала моим личным адом. Стала? Она была им всегда.

Я видела, как последние крупицы нашей семьи распадаются. В конце концов родители съехали, и квартира какое-то время пустовала. Я осталась одна. Продолжала висеть под потолком. Иногда приходили слёзы — о том, что было, и о том, что есть. Я вспоминала крепость. Сны о ней приходили ко мне последние месяцы — такие яркие, такие чёткие. Я надеялась оказаться там после смерти. Но я осталась здесь — заперта в крепости моих собственных страданий.

Мне было скучно. Мне было грустно. Мне было тоскливо. Мать навела в комнате порядок перед тем, как они съехали: кровать была застелена, на столе ничего не валялось. Дискеты были сложены аккуратно в коробочку на краю стола. Большинство из них были пусты. Я купила целую пачку, но использовала всего одну. Она лежала где-то в середине этой пачки с надписью «Моя игра» — и, вполне возможно, была проклята. В этой игре была часть моей души. Я чувствовала связь с ней. Этот бесполезный кусок пластика был моим наследием, и я была почти уверена, что его никто никогда не найдёт.

Дни шли и шли. Я начинала забываться. Я была здесь — и в то же время где-то далеко. Словно бы сны начали возвращаться. И вместе с ними — крепость. Мост между мирами начал восстанавливаться.

15

Я словно бы попал в другое место, или другое время. В окна светил мягкий свет райских, тёплых оттенков. В воздухе висел детский гомон и суета, слегка приглушённые, словно звуки далёкого праздника. Кабинет был по-прежнему пуст, но было странное чувство, что он опустел только что. Как будто на полу всё ещё следы ног, а парты ещё хранят отголоски человеческого тепла.

Рисунок на доске бросался в глаза. Девочка в окружении других детей. На каждом лице — маленькая улыбка. Кто это? Она? Повешенная? Я коснулся рисунка пальцами. Он был чуть тёплый. В открытое окно с улицы доносился приятный майский запах — запах цветущих деревьев, бегущих ручьёв, запах последнего дня в школе перед долгими каникулами.

Я тоже был здесь. Я помнил это место. И это время. Но я не был в окружении детей. Я обычно был один. Когда все разбегались, я иногда оставался в одиночестве, рисовал что-нибудь в тетради, смотрел в окно.

Я прошёл за заднюю парту — ту, что стояла у окна, — отодвинул маленький школьный стульчик и уселся на него, наклонившись вперёд.

Мы все вспоминаем детство с радостью, но я помню, что была и тоска. Я не умел заводить друзей. Я всегда был один, и в те далёкие годы это чувство угнетало. Я чувствовал себя не таким. Неправильным. Неполным.

Годы спустя это чувство одиночества въелось. Стало привычным. Естественным. Я не исправился — я просто привык.

И, смотря на доску, на девочку в окружении друзей, я почти завидовал. Был ли этот рисунок правдив? Если да, то как она могла? Как она могла, имея всё, отнять свою собственную жизнь? Где что-то пошло не так?

Застывшее время пошло в ускоренном темпе. Тёплый вечерний свет начал меняться, превращаясь в яркое алое свечение заходящего солнца, потом — в бледные весенние сумерки. Вместе с тем рисунок на доске стал исчезать. Нет, не весь рисунок — только девочка в центре. Мел словно испарялся с доски, пока не осталось только пустое место, окружённое другими детьми. Они по-прежнему смеялись, но её больше с ними не было. Что это значит? Она умерла, а они остались одни?

Солнце совсем село, и кабинет теперь освещал лишь свет яркой ночной луны. Звуки замолкали постепенно, пока не исчезли совсем. Наступила тишина. Кабинет наполнился призраками. Они сидели за каждой партой, озирались на меня с любопытством, как будто я был здесь лишний. Угрозы от них не исходило, но их мёртвые детские лица были видением из ночного кошмара.

На парте передо мной я увидел детские ручки, рисующие что-то в тетради. Я вскочил со стула, съёжившись, словно коснулся чего-то противного. Ребёнок, рисовавший в тетради, даже не посмотрел на меня — такой серьёзный и сосредоточенный.

Я посмотрел через море призрачных детей к выходу и заметил там девочку-подростка, гораздо старше всех остальных. Она осматривала кабинет, словно прощаясь с ним, готовая покинуть его навсегда.

Дети отвернулись от меня, повернув головы к ней. Она улыбнулась им печально, помахала рукой и выскользнула наружу.

Призраки остались. Сидели какое-то время, смотря на то место, где была девочка-подросток, пока не начали тоже исчезать. Один за одним они растворялись в лунном сиянии, пока не остался последний — одинокий ребёнок, рисовавший что-то в своей тетради. Не спешивший никуда, потому что ему некуда спешить. Его никто не ждёт. Его учили полагаться на себя. Быть самодостаточным. И он неплохо справлялся — если не считать дыры, которая росла внутри. Дыры одиночества, которая так никогда и не исчезнет.

Я прошёл в угол кабинета, упёрся головой в стену, повернулся к ней спиной и сполз вниз. Когда я смотрел на этого мальчика, у меня подступал ком к горлу. Мне не было жалко его. Он ещё надеется. Он ещё не знает, как всё будет. Он лишь маленький корешок, который когда-нибудь вырастет в это жуткое сухое дерево, которым был я.

Я не заметил, как заплакал. Пытался перестать — это было недостойно. Нужно быть сильным. Самодостаточным.

Ребёнок, наконец, заметил меня. Он встал со своего стула и подошёл. Посмотрел сверху вниз, потом молча протянул свой рисунок — и тоже исчез.

Человек в широкополой шляпе на фоне огромного замка. Большая треугольная крыша в центре и несколько маленьких, поменьше, вокруг. Маленькие точки, наверное, символизировали снег.

Рисовал ли я правда что-то такое в детстве, или всё просто перемешалось в этом месте? Была ли эта крепость каким-то связующим звеном между нами? Я не мог вспомнить. Как ни старался — не мог. Она казалась чем-то новым, чем-то незнакомым. И в то же время…

Я не заметил, как начал проваливаться куда-то постепенно. Этот странный опыт, воспоминания измотали меня. Я хотел уснуть. Забыться. Провалиться в благостное небытие.

И оно пришло.

16

Я очнулся на своём диване, в комнате, залитой тусклым осенним светом. Было удивительно тихо, как после бури. Было ощущение, что кошмар закончился.

Я приподнялся. Дверь в её комнату была по-прежнему закрыта.

Потом она открылась резко, и девочка стояла на пороге.

– Ма-а-ам?

Она прошла в мою комнату и остановилась, выглядывая в другой коридор.

Бум! Звук удара. Девочка закричала, вернулась к себе и с грохотом захлопнула дверь.

Я встал, пошёл туда, где она стояла, и с опаской посмотрел, куда она смотрела. Ничего. Пустой коридор, порог, ванная.

Прошёл дальше, остановился у спальни. Дверь закрыта, и во вмятине на стене что-то красное. Из-за двери едва слышно доносились голоса. Слов не разобрать, но было похоже на ссору. Говорили быстро и неровно. Одно слово я разобрал:

– Хватит!

Резко. С яростью. С ненавистью.

Я отпрянул, подёргал входную дверь, но нет — я по-прежнему был заперт здесь.

Кофе и бутерброды на кухне. Сквозь стену я всё ещё слышал их ругань. Мне было не по себе. Мои родители тоже ссорились так иногда, но редко. Я знал, как чувствует себя ребёнок в такой ситуации: старается не шуметь, затаиться, спрятаться. Быть мышкой и забиться в свою норку, надеясь, что они выйдут и всё закончится. Боясь, что они выйдут — и это море гнева разольётся вокруг, утопит и тебя.

Чайник казался слишком громким. Он не заглушал голоса, но я боялся, что они услышат. Придут за мной.

Я взял кофе и бутерброды и ретировался в свою комнату, стараясь поскорее проскочить мимо спальни.

– Маленькая дрянь! – услышал я изнутри, и сердце сжалось.

Это я во всём виновата. Это всё из-за меня.

Я прошла большую комнату и, сквозь ещё один маленький коридор, нырнула в свою. Поставила кофе на стол, разгребла немного места среди тетрадей и бумаг и поставила туда же бутерброды. Попыталась поесть, но кусок не лез в горло. Сделала глоток кофе и вдруг расплакалась. Сидела на стуле, прижав коленки к груди, и не могла справиться с рыданиями. Что я такого сделала? Почему они вдруг стали ненавидеть друг друга? Их злые голоса доносились и до сюда. Сквозь три закрытых двери я слышала злой, быстрый поток их голосов. Низкий голос отца, иногда переходивший на крик, и высокий — матери, срывавшийся на противный визг.

Я ненавидела их. В тот момент я по-настоящему их ненавидела. И себя. Я хотела, чтобы меня здесь не было. Не стало. Мысли о люстре под потолком. О проводе, который мог послужить верёвкой. О лёгком выходе. О бегстве. О-о-о! Эти мысли посещали меня давно — пугающие и заманчивые. Но сейчас? Сейчас я была слишком напугана, чтобы делать такое. Что, если они зайдут? Что, если они увидят?

Даже мысли в голове казались слишком громкими. Они услышат и придут за мной.

Я не заметил, как голоса смолкли. Бутерброды и кофе стояли передо мной на пустом столе, нетронутые. Всхлипы всё ещё были здесь. Она сидела на кровати в углу, поджав колени к груди, обхватив себя руками, и плакала. Мне хотелось обнять её. Утешить. Сказать, что я всё понимаю. Что это не её вина. Что всё будет хорошо. Сладкая ложь. Провод свисал с потолка, на котором раньше висела люстра. Напоминание, что ничего не будет хорошо.

Я забрал еду и вернулся к себе, оставив её одну.

17

Элиза перевоплотилась. Её нежная розовая кожа превратилась в огненно-красную. Платье исчезло, вместо него был тонкий панцирь того же оттенка, что и её новая кожа. За спиной нетерпеливо шевелился тонкий дьявольский хвост. Волосы стали толстыми, как змеи, и тоже шевелились слегка, как будто сами по себе. Была ли это вообще Элиза, или дьяволица давно подменила её, спрятав куда-то мою возлюбленную.

О-о-о-о, это была она.

– Джонни, дорогой, вот и ты. Я так ждала тебя. Ты ведь присоединишься к нам?

Она двигалась, как Элиза, слегка пританцовывая, она говорила, как Элиза. В глазах горел её вечный огонёк возбуждения.

– Джонни, я так ждала тебя. Посмотри, что они сделали со мной. Я чувствую себя так хорошо, но я не уверена, что ты по-прежнему будешь любить меня вот так.

Она развела руками, демонстрируя своё новое демоническое тело.

Король пошевелился на троне позади своей дочери.

– Джон!

Он выглядел человеком, но что-то было не так и с ним. Он словно сделался больше, раздался в плечах. Он больше не выглядел стариком на пороге смерти.

– Джони, – повторил он. – Ты как сын мне, и я надеюсь, что ты поймёшь.

– Пойму что?

Когда он встал с трона, то возвышался надо мной, как гигант. Его глаза горели огнём. Руки казались двумя молотами. Он сделал шаг вперёд, и я выстрелил в него.

Грохот выстрела разбудил меня. Вокруг — всё те же стены коридора. Я отогнал видение из прошлого. Оно не хотело уходить. Я даже не добрался до самого жуткого во сне. Того момента, который продолжал преследовать меня. Их мёртвые тела, снова ставшие нормальными, человеческими, с расплывающимися лужами крови, нашпигованные моими пулями. Элиза. Как я хочу вернуть всё назад. Сделать по-другому. Найти другой путь.

Я встал, накинул рюкзак на плечи — винтовка, шляпа, револьвер на поясе — и отправился вперёд. Не успел пройти и нескольких метров, как увидел — впереди снова появилась она. Лилит. Девочка-призрак. В простых джинсах и футболке. Она преследовала меня уже несколько дней. Появлялась впереди и исчезала. Иногда начинала пританцовывать немного, как Элиза. Никаких рогов и крыльев. Простой ребёнок, непонятно, что хотевший от меня.

Она стояла впереди, и я тоже остановился.

– Эй, – крикнул я.

Она не реагировала. Она смотрела на меня, но как будто сквозь меня.

– Что ты хочешь?

Нет ответа.

Я сдвинулся с места, и она исчезла.

18

Мне снова снился сон. Элиза — с растекающимся красным пятном вокруг груди. Дымящийся револьвер в моей руке. Был ли другой путь? Я не знаю. Демоны уже раздирали город. Король предал своё королевство. У меня не было выбора. Даже если в конце это ничего не изменило. Крики и огонь. Запах горящей плоти. Но её окровавленное платье всё равно отпечаталось во мне сильнее всего. Весь город мог идти к чертям. Я хотел спасти только её. Как бы эгоистично это ни было.

Когда я очнулся, то снова увидел призрака. Только в этот раз она сидела прямо напротив меня. Смотрела на меня. Видела меня.

– Привет, – сказала она.

Я приподнялся, сел, прислонившись спиной к стене напротив неё.

– Что?..

Я не знал, что сказать. Я слишком долго провёл в дороге. Слишком мало людей встречал. Я отвык говорить. И тем более не знал, что сказать ей.

– Я часто вижу тебя во сне, – сказала она.

– Во сне?

– Это ведь сон, – она обвела руками всё вокруг.

– Сон?

Я не понимал, о чём она говорит.

– Для тебя это сон? – спросил я.

– Ну да. Ты мне снишься. Но я не знаю, кто ты.

Всё это казалось таким странным. От неё исходило лёгкое свечение, и я мог видеть сквозь неё, но она сидела и разговаривала со мной. Так просто. И столь необычно.

– Я — Джон Грэм, рыцарь Южного Королевства, – представился я. – Ну, или, по крайней мере, был им несколько лет назад.

Это прозвучало глупо. Неуместно в новом мире. Королевства нет. Король мёртв.

– Теперь я просто бродяга. Шёл на север. Хотел пересечь горы. Но теперь я здесь. Не знаю, как попал сюда.

– Может быть, ты тоже спишь?

– Нет. Думаю, это невозможно. Я набрёл на небольшой шахтёрский городок и...

Я вспомнил про Лилит и... Это ведь была она? В той комнате, за зеркалом, я видел эту девочку в образе Лилит. Что-то не сходится. Круг замкнулся.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Юлия.

– Какое необычное имя.

Она пожала плечами.

– Обычное. У нас обычное.

– Откуда ты?

Она отвела глаза, как будто вопрос был ей неприятен.

– Неважно. Там, откуда я, нет никакого Южного Королевства, – потом она заулыбалась, как будто ей пришло в голову что-то смешное. – Я из Восточного Королевства. Ну, или из восточноевропейского. Не знаю, как правильно.

Я задумчиво кивнул, не совсем понимая, о чём она. Может быть, надо спросить её прямо — Лилит она или нет. Но это казалось рискованным. И к тому же, стоило мне попытаться заговорить вновь, как она вдруг исчезла.

Я продолжил путь. Я уже перестал понимать, куда я иду. Всё место казалось нереальным, словно оживший кошмар. Никто не мог построить такой замок — с километрами коридоров, ведущих в никуда, без дверей и комнат. У него не было смысла.

Ночью, хотя время здесь тоже потеряло смысл, и я не имел ни малейшего понятия, что творится за стенами замка, я снова видел Элизу. Она была в своей демонической форме, но мы были вместе. Лежали в постели, любуясь друг другом. Я привыкал к её новым, гротескным чертам. Её голос почти не изменился. Может быть, стал чуточку ниже. И почти тот же смех. Глаза были немного странными — как будто отливали огнём, но сверкали, как и раньше. И улыбка, которая появлялась сама по себе, всегда искренняя и щедрая, так подходившая к её горящим глазам. Я хотел её прежнюю, но во сне готов был принять её и такую.

Я проснулся со странным чувством... надежды?

Девочка снова была здесь.

– Привет, – сказала она.

Она выглядела беззаботной, но это выглядело слегка наигранным. Словно она прячет что-то.

– Расскажи мне о себе, – сказала она.

– Что?

– Про свой мир. Про своё королевство. Про это место.

– Почему?

– Мне интересно.

Я задумался, не понимая, зачем ей это.

– Если ты расскажешь мне о себе, – сказал я.

Она помрачнела. Когда она заговорила, голос её звучал по-другому — серьёзнее.

– Ладно. Но ты первый.

– Королевство пало. Нет, это не начало. Откуда мне начать?

– Откуда хочешь. Можешь начать с середины.

– Тогда я начну с конца. С того, как я попал сюда.

– Хорошо.

– Я остановился в руинах древнего храма перед входом в ущелье и перед мёртвой рощей...

Я говорил, а она слушала. Я описал ей дьяволицу, нарисованную на сохранившейся стене моего убежища, но она не отреагировала. Я говорил про посёлок и мёртвого священника. Я говорил долго и был сам удивлён, как легко слова льются из меня.

Когда я заговорил про то, что видел в замке, про её комнату и про записку — вот тогда она встрепенулась. Вот тогда она удивилась.

– Это просто дурацкий сон, – пробормотала она себе под нос.

Я закончил нашей с ней встречей. Когда я замолчал, то почувствовал какое-то странное тепло внутри. Говорить отчего-то было приятно. Делиться тем, что скопилось внутри. Захотелось рассказать о том, что было раньше. Об Элизе, о рыцарях, о Южном Королевстве и его тёплых ночах.

– Это просто дурацкий сон, – снова сказала она.

И когда я хотел попросить её рассказать свою историю, она просто исчезла.

19

Я читал, как стрелок встретился с повешенной на экране перед собой. В центре была лишь стрелочка внутри бесконечного коридора, но в тексте было описание этой встречи и варианты. Я выбрал рассказать ей свою историю — историю стрелка, точнее. Выбрал упомянуть про записку и прочитал про её реакцию. Она удивилась. Конечно же, на самом деле всё это была её игра. Она создала всё это. Но её альтер-эго удивилось, узнав про её собственную комнату в её собственной игре.

Когда она исчезла, я двинул стрелочку влево, и коридор вскоре превратился в развилку, а потом и вовсе — в лабиринт. Мы сражались с зомби, призраками и ожившими рыцарскими доспехами, прокачивая наш навык стрельбы и собирая выпадавшие из них патроны. Патронов не хватало, так что нам пришлось также перейти на щит и меч и прокачать немножко владение ими. В одной из комнат. На крайний случай у нас была пара заклинаний. На специальных алтарях стрелок научился колдовать лечение и огненный шар. Пользовались мы этим редко, так что получалось это не очень — было мало маны, заклинания наносили мало урона, восстанавливали мало здоровья, а иногда и вовсе не работали. Благо в рюкзаке было много лечебных зелий, дававших гарантированный результат.

За окном висела обычная серая дымка. Входная дверь не открывалась. Колбаса закончилась, и я ел консервы из банки, запивая сладким чаем. Призраки смолкли, и в квартире стояла тишина. Никакой больше ругани и слёз. Я слышал внешний мир время от времени — гудение лифта, пролетевший над домом самолёт, — но мне как-то трудно было поверить в его существование. Туман так и не рассеялся, и из окна я не видел ничего дальше детской площадки во дворе. Если приглядеться, то казалось, что-то шевелилось в тумане. Но я не мог разглядеть, что именно, и не уверен, что мне не мерещится. Второй день я не видел людей. Лифты ездили, но из подъезда никто не выходил.

Время от времени стрелок находил лестницу вниз. Но всё, что было за ней, — очередная порция лабиринта. Не было никакого счётчика, показывающего, где мы, сколько прошли или сколько осталось. Всё это могло длиться бесконечно. Пока у меня не кончится еда, и я не умру с голоду.

Серый день сменился серым вечером, а я так и продолжал жать кнопки, гоняя стрелку по экрану да биться с монстрами. Иногда стрелок натыкался на что-то вроде босса, но большинство из них были довольно лёгкими. Смерть отбрасывала героя к началу этажа, стены менялись, лабиринт перемешивался, по коридорам начинали бродить другие монстры и боссы.

Игра была примитивной, но я бы не сказал скучной. Иногда я откидывался на спинку стула, закрывал глаза и понимал, насколько нелепой была моя ситуация. Призраки заперли меня в собственном доме и заставили проходить их дурацкую игру. Ничего нелепее и придумать было нельзя. Я вставал, шёл к порогу, дёргал снова входную дверь и убеждался, что всё это безумие было реальным.

После очередной лестницы стрелок оказался на открытом пространстве, вместо очередного лабиринта из коридоров.

Он вышел из небольшой современной девятиэтажки, оказавшись на покрытой туманом детской площадке. Стояла ночь, и было довольно прохладно. Воздух был влажным, и его борода покрылась лёгким налётом.

Рука невольно потянулась к револьверу. Из тумана вокруг выглядывали коробки домов. Место напоминало разрушенные города, которых он посетил немало в своём путешествии на север, но архитектура была немного другая — более простая, утилитарная, подавляющая. И город, судя по всему, был цел.

Ему не нравился туман. Он казался живым, находясь всё время в движении, перекатываясь, переливаясь. И что-то было внутри него. Что-то следило из темноты.

Джон двинулся к центру двора. Обернулся на небольшой дом, из которого вышел. Стена была усеяна окнами, большинство из них были темны и безжизненны. Лёгкое, едва заметное свечение раздавалось из окошка на первом этаже. Он прошёлся по двору, вдоль дома, в сторону этого окна.

Я видел его. Правая рука висит возле кобуры, кажется, готовая в любой момент выхватить оружие. Тень от шляпы закрывала лицо, была видна лишь свалявшаяся борода, покрытая лёгким светлым налётом росы. Винтовка за спиной и огромный рюкзак. Он застыл на месте, глаза уставились в направлении бойлерной в правом конце двора.

Я взял клавиатуру со стола и поставил её на подоконник. Нажал стрелку вниз, и стрелок повернулся в мою сторону. Движения — слишком резкие, как будто у робота. Что-то неестественное было во всём этом. Он двигался совсем не так, когда я видел его в зеркале. И совсем не такое ощущение создавалось от описаний в игре.

Нажал стрелку вниз — и он повернулся по направлению к туману.

Что-то было там. Что-то, чью форму было сложно определить. И оно приближалось. Шевелило своими мохнатыми лапками, спрятанными белой дымкой. Винтовка была в руке, приклад упирается в плечо. Больший калибр казался уместнее для того, что таилось там.

Одна из лап медленно высунулась, подтягивая тушу чудовища. Джон хотел бы назвать это пауком, но это было слишком слабое описание. Слишком много лап. Слишком много глаз. Слишком много зубов, ощерившихся в злобном оскале. Он выстрелил, целясь в один из множества глаз чудовища.

Гром винтовки прокатился по двору, словно хлопок фейерверка, слегка приглушённый окном. Чудовище получило урон, но, глядя на выглядывающую из тумана мерзость, было сложно поверить в это. Глаз лопнул, но на его месте тут же появилось несколько новых.

Чудовище подняло вверх одну из своих волосатых лап и сделало резкий рубящий удар. В последний момент стрелок успел увернуться. Передёрнул затвор, отправляя ещё одну пулю в ствол, прицелился и выстрелил вновь. Лопнул ещё один глаз чудовища, но Джон не был уверен, была ли от этого какая-то польза.

Несмотря на то, что я видел, как стрелок увернулся, на экране компьютера он получил урон от этого удара. Значимый урон. Я заставил его выпить зелье, что никак не отразилось в реальном мире. Это было не тем, что я ожидал, но стоит ли удивляться этому? Есть ли во всём этом вообще какой-то смысл?

Вновь лапа чудовища взмыла в воздух. Слишком медленная и неуклюжая. Он снова смог увернуться. Приклад к плечу — выстрел. Глаз лопнул, сменившись несколькими поменьше. Чудовище заревело. Странный звук — как будто несколько глоток гудят в унисон, но все немного по-разному, немного искажённо. Это не было похоже на звук боли, скорее — раздражения.

Я выстрелил вновь, и стрелок выстрелил тоже — за окном. Его позиция на экране совпадала примерно с местоположением во дворе. Изображения монстра не было, лишь описание и имя — «Многоглаз». Его шкала жизней была на две трети полной. Его удары заставляли меня использовать зелья после каждой атаки.

Приклад к плечу — выстрел. Чудовище подняло в воздух сразу несколько щупалец, вновь издав своё сердитое, многогортанное рычание. Джон сделал рывок в сторону, уворачиваясь от одного из них, но чуть не попал под другое.

Он оказался рядом с кирпичной коробкой в правой части двора. Перепрыгнув через одно из щупалец, он спрятался за ней, прислонился спиной к холодному камню и принялся перезаряжать винтовку. Что-то гудело и вибрировало за спиной, но сейчас это было неважно. Патроны для винтовки лежали в одном из кармашков ранца. Ему пришлось снять его и опустить на землю, чтобы добраться до них.

Он чувствовал, как дрожала земля. Видел краем глаза, как щупальца, врезаясь в землю, подтягивают чудовище ближе к нему. Что это за тварь? Откуда она взялась? Все эти вопросы копошились внутри, но их следовало задвинуть подальше. Всё, что сейчас важно, — засунуть чёртовы патроны в чёртову винтовку. Пальцы не дрожали. О нет. Он был спокоен. Чувствовал ледяной металл патронов, шершавую деревянную поверхность винтовки, чувствовал, как нос втягивает холодный воздух. Он не боялся. Не боялся, потому что не разрешал себе бояться.

Щупальца снова врезались в землю с противным грохотом. Тварь подтянула себя, и Джон увидел её выглядывающую из-за угла каменной коробки — мириады глаз уставились на него. Приклад к плечу — выстрел. Глаз лопнул и сменился новыми. Всё это бесполезно.

Монстр приблизился к дому. Я слегка отпрянул от окна. На экране компьютера шкала его жизни подходила к концу, но чудовище на улице вовсе не выглядело умирающим. Я продолжал стрелять из винтовки — и то же самое делал стрелок на улице, пропуская те моменты, когда в игре я пил зелья, восстанавливая нанесённый монстром урон. Последний выстрел снял остатки шкалы здоровья чудовища, но в реальности у него всего лишь лопнул ещё один глаз. От его рычания тряслись окна. Оно подтягивало себя ближе к стрелку, когда тот снова свернул за угол бойлерной.

Джон стащил рюкзак и собирался опять перезаряжать винтовку, когда вспомнил о кое-чём помощнее. Красные трубки динамита лежали внутри его сумки, завёрнутые тканью. Он развернул их осторожно и не спеша, в то время как воздух сотряс очередной искажённый рык приближающегося монстра. Он нашёл в ранце верёвку, связал вместе все три шашки, которые у него были. Достал огниво из бокового кармана и выглянул за угол. Чудище было близко, но недостаточно близко. Он вернул рюкзак с винтовкой за спину и принялся ждать, пока мерзкая туша подтягивала себя мохнатыми лапками ближе к нему. Она видела его. Её глазки — маленькие и большие — поворачивались в сторону Джона, когда он выглядывал из-за угла.

Динамит в одной руке, огниво — в другой. Он намеревался закинуть всю связку прямо в пасть монстру. Уж этого точно должно хватить.

Он ждал, пока земля тряслась, и воздух сотрясался от неестественного, искажённого рёва этого чудовища. Его лапа показалась из-за угла, пытаясь втянуть своего владельца в тесное пространство между домом и каменным зданием, к которому прижимался Джон.

Он ждал. Выглядывал из угла, встречаясь взглядом с тысячью глаз, в каждом из которых горели ненависть и желание сожрать его. Туша подтянулась ближе. Он чувствовал исходящую от неё вонь. Он видел мириады зубов в приоткрытой пасти — переливающихся, словно волны.

Он дал туше приблизиться ещё немного. Когда запах стал невыносим, а чудовищная пасть монстра была опасно близка, он чиркнул фитилём по огниву и швырнул динамит в это огромное море зубов. Связка красных палочек исчезла там, как брошенный в воду камень. Джон побежал вдоль края здания, подальше от твари, ожидая и надеясь, что вот-вот прогремит взрыв. Он успел увидеть выглядывающие из-за угла здания глаза. А потом они разлетелись, словно сорванные ветром с дерева яблоки. Был грохот, был жар и была ослепительная вспышка. Чудовище разорвало. Его ошмётки разлетелись во все стороны, словно осколки шрапнели, чудом не задев Джона. Его плоть забрызгала дом, потёки жидкости неопределённого цвета скатывались по серому фасаду.

Он тяжело дышал. Его била дрожь. Весь ужас, который он засунул подальше во время сражения, всплыл наружу, и он издал вопль, способный соперничать с грохотом взрыва.

Что это была за тварь? Он повидал немало чудовищ, защищая Южное королевство от демонов с севера, но это было что-то особенное. Чья извращённая фантазия могла породить такое?

Он опустился на землю, на холодный камень. Мерзкий запах наполнил воздух. Джон посматривал на останки твари, всерьёз опасаясь, что они оживут, снова поползут в его сторону. Он не чувствовал победы. Лишь близость смерти, чудом прошедшей мимо.

Где он, чёрт возьми? Что это вообще за место? Куда выплюнула его крепость?

Туман продолжал клубиться, и там, в этой дымке, вполне могло ждать что-то ещё.

Нужно убираться отсюда. Нужно искать выход. Он заставил себя подняться на ноги, хотя его всё ещё трясло. Винтовка и рюкзак — за спиной, револьвер — на поясе, привычная шляпа — на голове. Он будет в порядке. Он справится. Нужно идти дальше.

20

Последний хлопок был гораздо громче. Яркая вспышка. Весь дом сотрясся от этого взрыва, но разрушений не было. Ничего не пострадало, кроме чудовища. Стёкла не разбились, по крайней мере — мои стёкла. И даже не было воя сигнализаций, которые обычно раскатывались по улице после не в меру громких звуков.

В ушах звенело, и все звуки стали приглушёнными, но было странное ощущение, что остальная реальность даже не заметила, что здесь произошло.

Стрелок аккуратно пробирался через раскуроченную взрывом тушу монстра. Я не понимал сначала, куда он шёл, но увидел ответ на экране компьютера. Снизу прямоугольника двора появился проход.

Это отметилось и в описании.

Одна из дверей дома открылась.

Я вернул клавиатуру на место, а сам прошёл на кухню, откуда было лучше видно мой подъезд. Перешагнув кучи плоти и костей, стрелок перешёл на тротуар и свернул там, где я и ожидал. Он остановился перед входной дверью, взглянул прямо в моё окно. Я существовал для него, а он — для меня. Но насчёт остальной реальности всё было зыбко и неопределённо.

У меня возникла любопытная мысль, и я кинулся обратно к компьютеру.

«Стрелок увидел человека, смотрящего на него из ближайшего окна. В темноте и холоде этого места он напоминал призрака, застрявшего в чистилище своей собственной камеры».

У-у-у, как поэтично. Обычно описания были более сухими и невзрачными. Стрелок всё ещё стоял перед проходом внизу карты — лестницей, если говорить точнее. Игра не обозначала, куда ведёт лестница, так что нельзя понять, пока не пройдёшь по ней, после чего игра обычно говорила, что стрелок спустился на этаж вниз. Я потянулся к стрелочкам, но остановил себя.

Вернулся на кухню. Посмотрел в окно. Стрелок всё ещё стоял там, застыв, не шевелясь. Словно время для него остановилось. Он никуда не пойдёт, пока я не сдвину его с места. Это было совсем не тем, что происходило до этого, — как будто правила этого места менялись на ходу, были совершенно непредсказуемы.

Я постучал по окну — нет реакции.

Дёрнул входную дверь — по-прежнему заперта.

Чудовище по-прежнему лежало за окнами. На экране компьютера стрелочка по-прежнему стояла перед лестницей, а описание по-прежнему говорило о человеке в окне, несмотря на то, что я уже ушёл, вернулся и ушёл вновь.

Как она вписала меня в игру? Никак. Она не вписывала. Я занял место персонажа, который уже был там.

Я коснулся кнопок, и стрелок спустился ещё на этаж вниз.

21

Коридоры изменились. Они были шире, в бойницы проникал солнечный свет и холодный ветер. Картины на стенах — с изображениями далёких мест. Некоторые были мне знакомы, другие казались невозможно фантастическими. Было странное чувство грандиозности, словно я добрался до сердца замка, и впереди ждёт награда — хочу я этого или нет. Ветер шептал моё имя и доносил далёкий запах гари. Горедон горел. Король предал своих людей. Ради чего? Ради силы? Ради жизни?

Я шёл по коридору к огромной двустворчатой двери впереди. Я знал эту дверь. Я помнил, как уже входил в неё три года назад — в замке не столько огромном и не столь величественном.

Награда? Скорее проклятие. Когда я толкнул дверь, за ней ждало прошлое. Король Грегори Третий — на троне, и его дочь Элиза — по правую руку от него. На мне — чёрный мундир королевской гвардии. Ранец и рюкзак пропали. Остались револьвер на поясе и вечная широкополая шляпа на голове. Она не была частью униформы — просто символ стрелков далёкого прошлого, увиденный мной в какой-то книге, в одном из древних городов. Мне нравилась эта шляпа. Обычно она придавала мне уверенности. Но только не в тот день.

Я не знал, сон это или явь. Король уже подавал признаки порчи, когда я вошёл. Его слабое старческое тело расширилось, окрепло. Сейчас он казался великаном, с трудом умещавшимся на огромном троне. Элиза поначалу казалась нормальной. В её глазах горел дьявольский огонёк, но он сливался с её обычным возбуждённым блеском. Она улыбнулась мне своей самой обворожительной улыбкой, я удостоил её лишь коротким кивком.

– Ваше величество, – сказал я и остановился.

На этот раз остановился. Всё это уже было. Я спрошу, что происходит. Король и его дочь явят свою природу. Я убью их. Дымящийся револьвер. Пятна крови на её белоснежном платье.

– Продолжай, – велел король. – Почему ты вернулся, Джон?

Город горел за пределами дворца. Крики ужаса. Хлопки выстрелов. На улицах шли бои.

– До меня дошли слухи о проблемах в столице, сэр. Я вернулся, как только смог. Что здесь происходит?

Мне нужно было отклониться от предыдущего сценария. Всё шло к тому же исходу.

– Элиза, – сказал я, не дожидаясь ответа короля. – Нам нужно уходить.

– Я останусь с отцом.

– Нет. Пожалуйста. Мне всё равно, что будет дальше. Я не могу потерять тебя.

– Слишком поздно, Джон, – сказала она.

Король встал со своего трона. Он выглядел гигантом, возвышаясь на добрых полметра над моей головой. Было трудно поверить, что пули могут остановить его, но в прошлый раз их хватило. Элиза словно вспыхнула: кожа окрасилась в красный, волосы, похожие на толстые змеи, кошачьи глаза и тонкий обтягивающий панцирь с глубоким вырезом вместо одежды.

Рука потянулась к револьверу, но я остановился.

– Мне всё равно, – сказал я.

– Рыцари отвернулись от меня, – проревел король. – Ты пришёл, чтобы забрать мою жизнь.

– Нет, – сказал я.

Я смотрел на Элизу. Дьявольский огонёк в её глазах разгорелся ярче. Она пританцовывала слегка, словно не могла сдержать бушевавшую внутри энергию.

– Элиза, мы уйдём вместе. Пусть всё горит к чертям. Я только хочу, чтобы мы ушли вместе.

Король напал на меня. Струя огня вырвалась из его пальцев. Я увернулся, сделав рывок в сторону, и выстрелил в ответ почти инстинктивно. Три выстрела: один в грудь, один в шею, один в голову. Третий выстрел убил его на месте — могучее, сильное тело не могло спасти от маленького кусочка свинца, летящего в череп на полной скорости.

Элиза взревела. Руки сжались в кулаки, направились в мою сторону, а когда разжались — с них тоже слетело пламя. Я замешкался. Жар. Боль. Запах горелой плоти. Чернота.

22

Я очнулся в тронном зале. Не том, в котором только что сгорел заживо, но в более грандиозном, величественном. Огромный трон стоял на возвышении, мраморные ступени вели к нему, а позади — два больших окна, заливавших ярким светом всю огромную залу. Но самым странным в этой комнате были двери. Они были повсюду — самых разных форм и размеров. Они не только тянулись вдоль каждой из стен, но стояли и посреди комнаты. Казалось, ничего не соединявшие и ни на чём не державшиеся, повисли, прижавшись к полу.

Я прошёлся мимо их рядов: железные и деревянные, простые и с красивой резьбой, с ручками разных форм и размеров, с замочными скважинами и без. Некоторые выглядели одинаково, но все по-разному ощущались.

Я увидел массивные красные двери тронного зала короля Грегори, висевшие чуть в стороне от трона. Я замер перед ними, коснулся витиеватых узоров на деревянной поверхности. Она была тёплой и немного пульсировала. Я надавил — почувствовал странное покалывание в пальцах, голова чуть закружилась, как будто меня утягивало куда-то. Я отдёрнул руку, и ощущение прошло. Нет! Не опять! Не сейчас! Когда я вернулся, было слишком поздно. Я уже не мог ничего изменить. Мог ли я что-то изменить хоть когда-нибудь? Если бы узнал раньше? Если бы заметил раньше?

Я прошёлся между висящими в воздухе дверьми и подошёл к длинному ряду, тянувшемуся вдоль левой стены. Одной из них была небольшая калитка, ведущая в сад. Сквозь прутья можно было разглядеть сплошную зелень с яркими вспышками цветов. Их аромат доносился сквозь калитку в тронную залу. Он был знакомым. Он кружил голову.

Я коснулся прутьев — пальцы, оказавшиеся с другой стороны, словно покалывало током. Я чувствовал слабость и лёгкость, ноги подкашивались. Я отдёрнул руку — и всё прошло.

Я постоял ещё какое-то время у калитки, в нерешительности, желая и боясь войти внутрь. Потом пошёл дальше, продолжая разглядывать остальные двери, не зная, что я ищу. Ищу ли что-то вообще.

В одном месте был пропуск — каменная кирпичная стена, кусочек подземелья, по которому я путешествовал, как казалось, уже бесконечно. Я коснулся её. Она была холодной, простой. Никаких странных ощущений — ни покалывания в пальцах, ни головокружения. Но я чувствовал, что это не просто тупик. За стеной чувствовалась пустота, словно небольшой сквознячок дул от неё в огромную тронную залу. Я ощупал стену, ища камень, который можно вдавить, но остановился. Хочу ли я открывать эту дверь? Возвращаться в подземелья? Продолжать путь?

Я вернулся к калитке в сад. Остановился, вглядываясь внутрь. Свежий воздух и цветочный аромат кружили голову. Я коснулся стальных прутьев и легонько надавил — неуверенно. Снова почувствовал то же головокружение. Меня словно утаскивало куда-то. Я надавил сильнее — чувство усилилось. Манящее, пьянящее. Я слышал пение в голове и мог различить голос. Элиза. Она любила сидеть в этом саду. Калитка скрипнула, и меня смыло — реальность исчезла, я провалился в тёмный провал сна или что-то на него похожее.

23

День был хороший. Тёплый. Яркий. Голубое небо и слепящее солнце. Наступила весна, и в саду было особенно приятно. Железные прутья скамьи грели кожу сквозь тонкое платье. Где-то в саду копалась Нора. Был слышен звук ножниц и, как что-то отрывают с треском, да ещё вздохи и покрякивания пожилой садовницы.

Я наслаждалась теплом и весной, гоня мрачные мысли. Стараясь прогнать, по крайней мере. Туча неизбежно наползала на солнце, когда я вспоминала папеньку. И человека из моих снов. На моих коленях лежала запретная книга из дальних глубин библиотеки, куда меня не пускали. Книга демонов. Я ожидала найти в ней этого человека, узнать, кто он. Судя по тому, что он предлагал, он должен быть одним из демонов, но в книге ничего не было. На раскрытой странице была нарисована рогатая женщина с крыльями. Лилит. Та, что ищет почитания больше всего. Её амбиции. Её проклятия.

Для Элизы почитание было бременем. Король умрёт, и бразды правления перейдут к ней. Она не хотела этого. Она была не готова. Но если верить человеку в чёрном костюме, это наступит очень скоро. Слишком скоро. Он предлагал шанс пойти по-другому пути. Спасти папеньке жизнь. Взамен? Королевство падёт. Древняя магия исчезнет, врата откроются, демоны хлынут, люди умрут. Но это будут другие люди. Не она и не папенька. С ними-то всё будет в порядке. И она готова заплатить эту цену. Готова ли? Не видя пути, было легко принять неизбежное. Отец умрёт, она останется одна и будет управлять, как может. Она смирилась. Она была готова.

А потом появились сны.

Я был здесь. В глубине её сознания. Наблюдая её глазами, чувствуя тепло её кожей. Переживая её переживания и вспоминая её воспоминания. Её смятение стало моим смятением. Её страх — моим страхом.

Во снах я видела бесконечные коридоры с танцующими на стенах бледными огнями факелов. Я бродила и бродила по ним, заходила в двери и видела комнаты. Одну — заваленную мечами и щитами, другую — причудливую, с непонятными штуками на столе и непонятными картинами на стенах, я устроилась в комнате, похожей на обеденную залу, с деревянным столом и двумя скамьями по бокам от него. В камине горел огонь, и его уютное тепло дало понять, насколько холодными были остальные части подземелья.

Он нашёл меня там. Вошёл как ни в чём не бывало и сел напротив. Чёрный костюм расстёгнут, и под ним видна белая рубашка с поднятым воротом и расстёгнутыми верхними пуговицами. Под рубашкой поблёскивала цепочка. Волосы аккуратно, коротко подстрижены. У него был большой острый нос и глаза, в которых горело что-то недоброе, в то время как рот растянут в улыбку. Он хотел казаться дружелюбным, но я чувствовала угрозу. Он не представился и заговорил с холодной точностью.

– Твой отец скоро умрёт.

Он сделал паузу, разглядывая меня. Я не знала, как реагировать. Я смутилась. Я хотела возразить, но в его голосе звучал непреложный факт.

– Я дам тебе возможность спасти его, но это будет дорого стоить.

– Кто ты?

Я наконец-то смогла выдавить хоть что-то, но он небрежно отмахнулся.

– Неважно. Я дам тебе шанс спасти его. Но ты откажешься от своего правления. И он тоже не будет править.

– Я... Я не...

– Ты можешь сделать это. Мы решили дать тебе такую возможность. Мы решили, что королевство отжило своё.

– О чём ты говоришь? Кто ты такой?

– Королевство падёт. Твой отец будет жить ещё очень долго. Позже я приду за тобой и заберу вас обоих. Здесь уже ничего не будет для вас. Но вы будете живы. И увидите то, что не видел ни один смертный.

– Я не могу согласиться на такое. Королевство — наше наследие. Папенька ни за что не откажется от такого.

– Я не жду ответа сейчас. Решать будешь ты. Королевство отжило своё в любом случае. Оно больше не требуется.

С этими словами он встал и ушёл, а я вскоре проснулась и решила, что это просто какой-то дурацкий сон.

Но потом он повторился опять. И опять. Он говорил чуть разное, словно продолжая, где мы остановились. Делал то же предложение, просто другими словами. Королевство падёт, но мы выживем. И он заберёт нас с собой. И мы увидим то, что не видел никто из смертных.

Я по-прежнему думала, что это просто навязчивый, дурацкий сон. Может, я просто так сильно желала шанса спасти папу. И боялась ответственности, что падёт на меня с его смертью.

Но потом он явился наяву. Поджидал меня в моей комнате, повторил вновь свою тираду. Сказал, что у меня ещё есть время подумать, и исчез.

Потом он пришёл вновь. Он добавил в конце, что следующий раз будет последним. Что я должна буду дать ответ. Должна буду согласиться. Он как будто уже решил всё за меня, и всё, что от меня требовалось, — только принять единственно правильное решение.

И оно казалось мне таковым. С каждой встречей я склонялась к тому, что должна согласиться. Что спасти папеньку было важнее всего на свете. Королевство сгорит в любом случае. Это не изменишь. Но мы ещё можем спастись.

Долгое время он не появлялся. С месяц, наверное, не давал о себе знать, и было легко поверить, что его и не было. Он остался лишь в моих мыслях. Туча на солнце. Отец умрёт. Но я могу спасти его. Сделать тяжёлый выбор — и всё будет хорошо.

Я закрыла книгу, взяла её под мышку и отправилась в свою комнату. Нора улыбнулась мне на пути из сада, и я ей вежливо кивнула.

Прошла по знакомым коридорам. Мне нравилось, как свет образует полосы на стенах, проникая сквозь высокие узкие окна. Поднялась по винтовой лестнице в одну из башенок, где была моя комната. Вошла внутрь и рухнула на кровать.

Я даже не заметила его поначалу. Он вышел из тёмного угла, где стоял. Глаза горят недобрым огнём, рот растянут в улыбку. Я боялась его. Как боятся врачей. Он — невкусное лекарство, которое нужно проглотить.

– Я жду ответа, – сказал он.

В этот раз не было никаких объяснений и уговоров. Он сверлил меня глазами, пока я не дала единственный возможный ответ.

И я тоже был здесь. Веря вместе с ней, что по-другому нельзя. Чувствуя её чувствами. Думая её мыслями. Подчиняясь её воле. Или его, этого жуткого человека в чёрном костюме.

Мы дали ответ вместе, искренне веря в него.

– Я согласна.

И он исчез, словно его и не было. Словно видение. Оставив сомнение в моей душе — а было ли это на самом деле? Сделала ли я что-то непоправимое? Или мне только показалось?

Когда меня выкинуло из неё, и я снова оказался перед калиткой в сад, то всё осознал. Как могла она? Как можно быть такой глупой? И всё же я знал как. Я тоже чувствовал на себе его влияние. Я тоже дал тот же ответ. Что за демон это был, так запросто играющий с разумом, словно с игрушкой?

Королевство отжило своё. Выбора не было. Они выбрали персонажей и раздали роли. И ничего нельзя было изменить.

24

Я начала делать игру как бегство. Между постоянными ссорами родителей, предательством Гаррика, одиночеством и давлением института мне нужна была отдушина. Что-то моё. Что-то, на что мне можно было надеяться. Моя попытка к бегству. Я не была художницей, и вся игровая графика состояла из палочек, представлявших собой карту, и стрелочки — главного героя. Не было истории, не было персонажей. Карта и стрелочка были просто абстракцией. Монстры были просто монстрами с простыми именами, вроде «Призрак», «Оживший доспех» или «Многоглаз». Я делала что-то вроде ролевой системы, вдохновлённой Elder Scrolls. Персонаж махал мечом, и его умение повышалось — он чаще попадал и наносил больше урона.

Я делала всё не спеша. Включала компьютер по вечерам и утыкалась в него, пытаясь не обращать внимания на крики из родительской спальни. Было что-то мягкое и приятное в том, как что-то рождается из ничего. Как из кода и воображения начинает проявляться мир. Пока что абстрактный и нечёткий, но от этого не менее реальный. Ведь я могла оказаться там. Могла ходить по коридорам и сражаться с куском эктоплазмы, находить алтари, дающие магию, и разговаривать с девочкой Юлией — способной радоваться и смеяться, которой было всё интересно и любопытно. Которая не была заперта в моей мрачной жизни, где, кажется, всё находилось на грани краха.

Я поместила себя в игру ещё до того, как всё остальное обрело форму. Стены лабиринта ещё не определились, чем они хотят быть, но в них уже были тайные проходы в мою комнату. Я хотела спрятать в игру свою невинность, свою надежду, но и свои страхи. Закопать всё это, как ценный клад, для тех, кто придёт после. Для тех, кто, может быть, захочет вспомнить меня. Нет, я не думала о самоубийстве. Я просто хотела оставить наследие. И чтобы в этом наследии была я сама. Мой призрак. Мой слепок. Хотя бы маленький кусочек того, кем я когда-то была.

А потом пришли сны, и подземелье обрело форму. Я увидела его коридоры с факелами на стенах, с тянущимся в бесконечность мрачным камнем, с комнатками, которые казались давно покинутыми, замороженными во времени. Я бродила по этим залам ночью, а потом на следующий день запечатлевала их в игре. Описывала то, что видела: сад, в котором обитали призраки, балкон над пропастью, тайные проходы, двери, ведущие в другие миры. Я видела людей, бродивших по этим лабиринтам, словно потерянные души. Они обычно не замечали меня. Рыцарь Вильям и его боевой жрец Пауль пытались найти проход через замок на северную сторону, чтобы найти источник демонической угрозы. Джонатан, чьё тело жужжало и щёлкало, как древний компьютер, утверждал, что этот мир виртуальный, но он не знает, как ему от него отключиться — что-то сломалось, и его разум застрял.

Здесь я нашла мир своей игры. Я не знала его имени, но видела форму. Простую, незамысловатую. В этих туннелях не было ничего оригинального, но это было именно тем, что мне нужно. Крепость, существующая между множеством миров. Простая идея, подстёгивающая воображение. Мне не хватало только главного героя, хотя я встретила немало кандидатов.

С учёбой было не очень, и дела шли всё хуже. Мать попрекала меня этим. Говорила, что ей и так сейчас нелегко, и она не хочет переживать ещё из-за меня. А я старалась не лезть на рожон. Быть тихой, как мышка. Залезть в свою норку, почеркаться в своей тетради. Меня не выгонят. Я была почти уверена, что нет. Но с такими оценками будет сложно потом устроиться куда-нибудь. Сложно сбежать отсюда. Дом был тюрьмой. Я была заточена в свою маленькую комнатку. Продолжала учиться, но всё больше времени уделяла игре.

Человек в шляпе начал всё чаще мелькать в моих ночных прогулках по замку. Фигура, бредущая вдалеке, с большим рюкзаком и винтовкой за спиной, револьвером в кобуре, готовым, кажется, в любой момент скользнуть в руку мужчины. Он источал мрачную непоколебимую уверенность. Человек с миссией. Молчаливый и сильный. Мне нравился он. Такой не будет закатывать ссоры. Такой просто уйдёт.

Я наблюдала за ним, начиная переносить его черты в копию замка внутри моей игры. Огнестрельное оружие с необходимостью перезарядки появилось только после этого. Неведомый герой сменился безымянным стрелком, и его сильный характер стал проявляться в описаниях. Я вырезала цветочные описания, оставляя игру более минималистичной, экономичной. Это был человек, предпочитающий действия словам. Человек, противоположный моему отцу. Который не будет связываться с кем-то вроде моей матери.

Я работала над игрой под аккомпанемент их гневных криков. Каждый день. Каждый божий день находился повод. Иногда она ревновала его. Иногда утверждала, что он не обращает на неё внимания. Иногда его рубашка была недостаточно чистой. Иногда ужин — слишком пересолённым. Порою было сложно понять, кто всё это начал. Мягкий упрёк вызывал слишком бурную реакцию. Рычание сменялось тонким воплем. Каждый день, с редкими исключениями.

Я пыталась не слышать. Стук клавиш, тихое жужжание компьютера. Шелест факелов в моей голове. Гулкие шаги, раскатывающиеся по коридорам. Грохот выстрелов.

Я смотрела немало вестернов в детстве, потому что отец их любил. Хотя все персонажи сливались у меня в одинокий образ Клинта Иствуда. Он казался героем вестернов в любом фильме. Спокойный и молчаливый. Уверенный в себе. Всегда знающий, что делать. Джони из подземелья был таким же. По крайней мере в моей голове.

Когда я с ним заговорила, этот образ слегка надтреснул. Он говорил мягко, и в голосе его была какая-то грусть. Словно он нёс тяжёлую ношу, о которой не хотел вспоминать. Иногда он действительно был молчалив. А иногда говорил без умолку. Всегда спокойно, тихо и с лёгкой тоской, но подолгу, вспоминая Элизу, королевских рыцарей и своего учителя Вермонта. Его жизнь казалась ему идеальной и счастливой в те далёкие дни. Он не был лидером их ордена, но он был одним из лучших — тот, на кого всегда можно положиться. И его встреча с Элизой, хоть и случайная, легко могла превратить его в будущего короля.

Он вспоминал об этом с грустью, потому что всё это исчезло. Королевство пало. Умирающий король обменял своих подданных на демонические силы, спасшие от скорой естественной смерти. Элиза присоединилась к нему. Столица сгорела после нескольких недель боёв с монстрами, и благодатные солнечные южные домены, из безопасной гавани, превратились в одно из самых опасных мест. Люди бежали на север — в срединные земли, состоявшие в основном из засохших каменных пустынь с редкими участками зелёных полей. Рыцарей, кто не погиб, раскидало по миру, и большинство из них присоединились к бандам или стали наёмниками.

Вместе с королевством Джон потерял надежду. Знакомая жизнь рухнула, и новая была подобна бледной тени — без смысла и цели.

И в каком-то смысле мне казалось это знакомым.

25

Она взялась совершенно из ниоткуда. Звонок на телефон, знакомый номер из записной книжки, голос, который я не слышала уже, наверное, лет пять. Ксения, вечно энергичная и весёлая. Было так странно слышать её.

– Привет, хочешь встретиться? Посидеть где-нибудь?

Моей первой реакцией было «Зачем?». Но я сказала не это.

– Конечно, почему бы и нет.

Стараясь, чтобы голос звучал так же бодро, как и её.

И мы договорились о встрече. Это было так странно. Мы не были близкими подругами. Особенно близкими. В старой школе мы все дружили. И этот звонок был словно из той прошлой жизни. До того, как королевство пало. До того, как родители начали ссориться. До того, как учёба стала такой сложной. До того, как я осталась одна.

И вот мы сидим в кафе, и она болтает без умолку. О каких-то парнях, о свиданиях, о небольшой подработке. А я попиваю свой пунш, поглядываю по сторонам и чувствую себя не в своей тарелке. Мы ведь дружили раньше. Что произошло? Почему я просто не могу расслабиться?

– А как у тебя? – спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

– Встречаюсь с одним парнем.

– Ооо. Это замечательно. Кто он?

– Сокурсник. Гаррик. Он весёлый. Светлый. С ним хорошо.

– Но что-то не так.

Я не хочу грузить её проблемами. Рядом с её светом я кажусь бледной тенью, и мне не хочется выпячивать свою мрачность напоказ. Мне хочется спрятаться.

– Всё хорошо, – говорю я. – Я в полном порядке.

Но она смотрит на меня озабоченно.

– Нет, правда. С учёбой всё неплохо. Гаррик замечательный. Я делаю игру в свободное время.

– Завела друзей в институте?

– Гаррик.

– Нет, я говорю не про парней. Про подруг. Про кого-то, с кем можно потусить, поболтать.

Я мотаю головой.

– Я в основном одна.

– Ясно, – она делает большой глоток из своего бокала. – И как это — быть одной?

– Я... Это нормально. Это хорошо. Я в порядке.

– Не знаю. Ты не выглядишь в порядке. Грустная какая-то. Знаешь что, нам нужно чаще встречаться вот так. Посидеть, поболтать. Может быть, собрать нашу старую банду.

Я улыбаюсь. Я пожимаю плечами.

– Я не знаю. Я привыкла быть одна. Не уверена, что мне действительно нужно это. Но спасибо. Спасибо, что позвонила, и за всё.

Она усмехается, хотя я вроде не сказала ничего смешного.

– Перестань. У тебя есть друзья. Ты просто забыла об этом. Я твой друг. Я рассчитываю на тебя. И ты можешь рассчитывать на меня.

Я кивнула, хотя не верила во всё это. Мы поболтали ещё немного, и я ушла домой, уверенная, что никогда больше её не увижу. Но спустя несколько дней она позвонила опять. И мы вновь встретились в каком-то кафе. И совершенно неожиданно я разговорилась. Говорила о Гаррике, как мы познакомились, о его квартирке, подаренной родителями, где мы встречались где-то раз в неделю.

– Вы проводите много времени вместе? – спросила она.

– На самом деле не очень. Поначалу проводили. Сейчас мы обычно встречаемся на выходных. Учёба занимает много времени. Он ещё и работает. Родители устроили его в своей фирме, и он проводит там большую часть дня.

– А чем ты занимаешься?

– Да ничем особенно.

– Ты упомянула какую-то игру в прошлый раз.

– Это так. Баловство.

– Расскажи.

– Это ролевая игра. Простенькая, на самом деле. Герой ходит по подземельям и сражается с монстрами. Никакой графики, много текста.

– Зачем тебе это? В смысле, кто будет сегодня играть в игру без графики?

– Я делаю это для себя.

– Понятно. Небольшое бегство от реальности.

– Не-е-ет. Это... Может быть. Я не знаю. Мне нравится.

– Если нравится — продолжай.

– Спасибо, что разрешила.

– Просто не забывай про людей. Жизнь — это люди. Нельзя запереться в своей каморке, спрятаться в игру и закрыть глаза на реальную жизнь.

– Я знаю, просто... Всё не так просто.

– Очень просто. Выбираешь, с кем хочешь увидеться. Берёшь телефон и звонишь. Или пишешь. Сегодня всё так просто.

– Всё ограничивается перепиской, и кажется, что это не по-настоящему.

– Так вы общаетесь с этим Гарриком?

– Да.

– Вы должны проводить больше времени вместе, если любите друг друга.

– Я не уверена, что мы любим друг друга. Между нами всё не так просто.

– Как это?

– Давай не будем об этом. Всё хорошо, просто... Давай не будем.

– Ладно.

Она звонила время от времени, и мы сидели и болтали, иногда в кафе, иногда где-нибудь на улице. Мне нравилось это. Она была моей группой поддержки. Среди всего того безумия, что происходило, она и Гаррик были светлыми пятнами. Я никогда не рассказывала ей про сны. Сны, которые становились всё ярче, всё реалистичней. Настолько, что иногда не была уверена, какой из миров реальный. Люди, с которыми я встречалась. Или эти сны — замок, якобы соединяющий миры, и моя игра, чьё действие происходило в этом замке.

Моя комната, и ссоры родителей, и институт — всё это было где-то посередине. Между двух миров, соединяя их воедино. Мой дом был слишком мрачен, чтобы жить в нём, и всё же это был мой дом. Я сверлила в нём туннели, искала проходы и тайные комнаты, где могла спрятаться от его гнетущей атмосферы. Это было для меня жизнью. Ссоры родителей и собственная внутренняя тьма. Люди, такие как Ксения, были лишь ещё одной попыткой к бегству.

26

– Я немного запутался, – сказал стрелок. – Ты говорила, что начала делать игру после предательства Гаррика, но…

Я сидела напротив него, упёршись спиной в холодную каменную стену.

– Может быть, это было не совсем предательство, – сказала я. – Это был очень неприятный разговор.

Несмотря на прохладу, здесь было странным образом уютно. Тень стрелка, отбрасываемая светом факела, танцевала на стене. Его шляпа висела на винтовке. Он сидел напротив, вглядываясь в моё лицо.

– Понятно, – сказал он.

Я кидала на него взгляды украдкой, но немного боялась смотреть прямо в глаза. Он вёл себя так мягко, но всё равно вызывал во мне чувство лёгкой тревоги. Лицо, расчерченное ветрами, всклокоченная, торчащая во все стороны борода, как у бездомного, и резкий запах пота. Он был человеком из другого мира, и это ощущалось в его каждом взгляде.

– Он наговорил мне неприятных вещей. О том, что я слишком тёмная. Как я высасываю его энергию. Что ему тяжело со мной, и он хочет расстаться. Но он не бросил меня... по сути, из жалости. Он боится, что будет со мной без него... Чёртов дурак.

Стрелок по-прежнему пристально смотрел на меня. Не отводил своих глаз от моих. Что-то было в этих глазах магнетическое. Пыль тысячи дорог. Смерти тысячи душ. Сколько повидали они прекрасного и ужасного. Под этим взглядом моя исповедь казалась такой мелочной.

– В общем, мы вроде как и не расстались, и в то же время... Я не знаю. Мы продолжали встречаться время от времени. И разговор словно бы остался в прошлом. Он вёл себя как раньше. Мне было хорошо с ним. Но всё переменилось. Я-то помнила тот разговор. Самое ужасное, что я знала, что это правда. Я питалась его светом. И мне было это нужно. Это не были нормальные отношения. Их надо было прекратить, но я не могла. Я назвала это предательством, потому что так это ощущалось в тот день. Но после — нет. Самым ужасным было другое. Я начала задумываться, что, может быть, без меня этот мир был бы лучше. Родители ссорятся из-за меня — ну, в том числе из-за меня. Гаррик считает меня каким-то психическим паразитом. Ксения... Ну, ей тоже просто жалко меня. Я сама... У меня нет ничего, ради чего стоит жить. Лучше мне умереть.

Я ждала, что он скажет что-нибудь мудрое, ободряющее. Но он по-прежнему молчал. Его взгляд стал чуть более задумчивым. Я тоже молчала. Я заставила себя смотреть на него, не отводить взгляда. Сколько ему лет? Он казался старым и молодым одновременно. Словно жизнь оставила на нём свой отпечаток слишком рано. И я не могла понять — моего он возраста или намного старше.

Потом он наконец заговорил.

– Не надо так, – сказал он. – Нужно двигаться дальше, что бы ни случилось. Как бы одинок и мрачен ни был путь. Мне тоже бывает так грустно и одиноко, что хочется, чтобы это всё закончилось. Но иногда… – он вдруг прервался. – Удивительно сидеть тут и разговаривать с тобой.

Он улыбнулся своей необычной туманной улыбкой.

– Ты существо из другого мира, – сказал он. – Половина вещей, о которых ты говоришь, кажутся мне странными и непонятными, но мне всё равно кажется, что я тебя понимаю. Тебе кажется, что ты одна и никому не нужна. Но это не так. Я уверен, люди из твоего мира любят тебя. Даже если иногда ты не видишь этого.

Я отвела взгляд. Его слова не откликнулись внутри. Они показались пустыми. От них стало только хуже. Я закрыла глаза и почувствовала, как меня тянет назад. Холодные стены сменяются тёплой постелью. Я словно проваливалась в сон и просыпалась одновременно. И когда открыла глаз в тёмной комнате, глядя в серый потолок, почувствовала, как одинокая слеза скатилась по щеке на подушку.

Как бы одинок и мрачен ни был путь...

Я не собиралась убивать себя. Я тоже верила, что надо продолжать. Но я хотела поддержки. Хотела тепла.

Я скинула ноги с кровати и коснулась холодного пола. Родители ещё спали, и дома было тихо и темно. Нужно было собираться на учёбу. Продолжать свой одинокий и мрачный путь.

27

Я двигал стрелочку по экрану, по большой комнате, заполненной множеством чёрточек. У каждой было небольшое описание. Деревянная дверь с потрескавшейся белой краской. Большая железная дверь. Резная дверь с красивыми узорами. Описания повторялись, конечно же. Среди стольких дверей все они не могли быть уникальными. Но было ещё что-то. Некоторые двери взывали к стрелку. Я остановил стрелочку перед дверью в тронный зал, и у него было сильное желание войти туда вновь. Попробовать ещё раз. Он хотел спасти Элизу. Я понимал это, но не был уверен, что это возможно.

Было ещё кое-что очень странное. Некоторые двери взывали ко мне. Они словно горели ярче на экране, но я не был уверен, действительно это было или только мерещилось мне. И когда я подводил стрелка к ним, я чувствовал что-то вроде лёгкого покалывания в голове, и меня как будто начинало куда-то утягивать. Это были мои двери, но и её двери. Дверь в её комнату. Дверь в спальню её родителей, с отчётливой вмятиной. И ещё одна железная дверь, которая, я не понимал, куда ведёт. Входная дверь в какую-то квартиру, но не эту. Она казалась важной. С ней был связан какой-то тёмный секрет. Я заставил стрелка открыть её, и его начало затягивать внутрь, как при входе в сад раньше. Но вместе с ним начало затягивать и меня. Стены таяли, реальность исчезала. Я вжался в спинку стула, чтобы не упасть, закрыл глаза и почувствовал, как реальность изменилась. Моё тело изменилось.

Я стояла перед железной дверью в его квартиру, сжимая ключ в руке и почему-то не решаясь вставить его в замок. Я пришла без предупреждения и боялась, что окажусь не вовремя, что он окажется занят. Но мне хотелось увидеть его, и по выходным он обычно был здесь. Мой плащ был покрыт лёгкой росой от влажного осеннего воздуха. Я чувствовала влагу и на лице, и на руках, и ключ, казалось, хотел выскользнуть из пальцев.

Я вертела его в руках и вдруг услышала какое-то шевеление внутри. Я испугалась. Я запаниковала. Женский голос, приглушён дверью, слов не разобрать. Он кажется знакомым. Гаррик отвечает что-то столь же нечётко. Поддавшись какому-то странному порыву, я кинулась вверх по лестничному пролёту к площадке между этажами и прижалась там к стене, так, чтобы меня не было видно. Мусоропровод слева и почтовые ящики справа. Мне было стыдно. Я чувствовала себя глупо. Почему я таюсь, я ничего плохого не сделала.

Железная дверь со щелчком открылась.

– Когда мы встретимся снова? – женский голос кажется очень знакомым, но я не могу понять, кто это. Может, не хочу понимать.

– Не знаю. Когда ты хочешь?

– Да хоть завтра. Мне было хорошо сегодня.

Я аккуратно выглядываю и вижу Ксению, стоящую на пороге его квартиры. Одна её рука лежит на косяке открытой двери, накрытая его рукой. Я вижу её улыбку. Я чувствую её кокетливую расслабленность.

Я прячусь обратно, давя подступающие к горлу слёзы. Какое мне дело. Я не люблю его. Он не любит меня. Но мне больно. Словно солнце погасло. И луна вслед за ним. Вокруг лишь темнота. Даже звёзд нет.

Я прижимаюсь спиной к стене, сжимая пальцы в кулак. Я боюсь, что они услышат моё дыхание. Как будто это я в чём-то виновата. Я не слышу остатка их разговора, не хочу слышать, но слышу удаляющееся вниз по лестнице громкое цоканье её каблучков.

Я снова выглядываю из своего укрытия и вижу его, стоящего на пороге возле своей квартиры. Он смотрит вниз, ей вслед. Поднимает глаза и замечает меня. На лице мелькает испуг, но быстро исчезает.

– Это... – начинает он, но замолкает.

Я смотрю на него и хочу провалиться сквозь землю. Хочу, чтобы меня не было. Я чувствую себя дрянью. Чувствую, что это я виновата. Меня трясёт. Предательские слёзы начинают бежать по щекам, и всхлип вырывается наружу.

Он поднимается по лестнице, он протягивает руки, как будто хочет обнять меня.

– Не подходи, – в голосе гнев, который я не замечала. – Не хочу видеть тебя никогда. Ни тебя, ни её.

– Ты знаешь её? – удивление.

Я хочу кинуться вниз, подальше от него и этого дома, но я боюсь наткнуться на неё. Я жду хлопка железной двери шестью этажами ниже. Но не дожидаюсь. Я не могу стоять здесь под его взглядом. Его сочувствие выжигает меня изнутри, как адское пекло. Я ненавижу себя. Я ненавижу быть собой. Я не хочу быть здесь. Хочу домой. Под одеяла. Разрыдаться там, где меня никто не найдёт. Где никого нет.

Я кидаюсь вниз мимо него. Он тянет руки ко мне, но я отталкиваю его в сторону. Бегу вниз, безуспешно пытаясь сдерживать слёзы. Я не натыкаюсь на неё в подъезде, но, когда я выхожу на улицу, то она оборачивается и видит меня.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она.

Я надеюсь, что она не заметит слёз. Её лицо и само блестит от парящей в воздухе влаги. Стильный бежевый плащ с пояском. Чёрные ботинки на каблуках. Светло-коричневые волосы. Сама элегантность. Ярко-красные губы, казалось, только что пребывали в мечтательной улыбке. Но она заметила мои слёзы, и улыбка исчезла.

– Что-то случилось?

Я не могу говорить с ней. Я просто иду прочь, быстрым шагом, каким только могу, чувствуя себя нелепой, неловкой, деревянной.

Мой дом недалеко. Я прохожу сквозь двор и ныряю в свою квартиру. Хлопаю дверью за собой, мечтая, чтобы она никогда больше не открылась. В квартире никого. Темно и мрачно. Но это знакомый мрак. Снимаю плащ и обувь и иду в свою комнату. Ещё один хлопок, ещё одна дверь, которая должна закрыться навсегда.

Когда я сажусь на кровать, поджав колени, то уже не сдерживаю рыдания. Из груди вырывается почти что вой, и ворот свитера быстро становится влажным от слёз. Я запуталась. Я так запуталась. Я поглядываю на лампочку под потолком, висящую на длинном, замотанном в узелок проводе. Я могла бы повесить себя вон там. Уйти из жизни. Дома никого, а мне так плохо. Это кажется таким простым решением.

Я гоню эти мысли. Засовываю их поглубже. Они продолжают нашёптывать, а я пытаюсь их не замечать. Мне надо успокоиться к тому времени, как родители вернутся. Но время порыдать ещё есть.

Я думаю о Гаррике. Пытаюсь думать о хорошем, но только прокручиваю в голове наш разговор. О том, что я тьма, высасывающая его свет. Что он не может быть со мной. Что нам надо расстаться. Всё к этому шло. Чего я ожидала? Я хотела бы возразить ему тогда, но он был прав. Без него тьма разъест меня. Мои солнце и луна погасли, но, может быть, найдётся ещё пара звёзд, чтобы указать мне путь. Ещё были сны и была игра. Это казалось безумием, но я уже давно была немного сумасшедшей.

Меня выкинуло из неё, но я всё ещё всхлипывал. Всё ещё плакал, прижавшись к спинке своего стула. Моё сознание как будто бы всё ещё было связано с ней. Я чувствовал её боль, накрывшую меня. Она отделялась, но я никак не мог подавить слёзы. Жалость к себе превращалась в жалость к ней. Дверь в её комнату была закрыта. Сама она уже была давно мертва. Мои слова уже ничего не изменят, но как мне хотелось просто обнять её и утешить. Никто не должен думать то, что думала она. Нельзя винить себя в подобных вещах. Жизнь — это жизнь, всё складывается, как складывается, нужно принять и двигаться дальше. Кто я такой, чтобы судить? Но всё же...

Я поднялся со стула и прошёл к её двери, дёрнул за ручку, но она не открылась. Оттуда сегодня не доносилось ни звука, но я как будто всё равно слышал всхлипы где-то на задворках сознания. Судя по тексту на экране, стрелок тоже ощущал это.

Я умылся. Я лёг на диван. Я закрыл глаза и стал ждать, когда оно уйдёт. Оно не ушло. Рассосалось. Въелось в меня. Впиталось. Стало частью, от которой я не надеялся больше избавиться. Нашей с ней связью.

Если она не убила себя после этого, что ещё могло добить бедную девочку? Что могло отнять у неё последние звёзды?

28

Я снова оказался перед железной дверью. Хотелось опереться на что-нибудь, но вокруг ничего не было, кроме самой двери, от которой мне хотелось держаться подальше. Я сел на пол. Меня мутило. Сердце сжималось. Я хотел изгнать это чувство. Это проклятие. Я был внутри Лилит, и она наложила на меня свой отпечаток. Я всё ещё чувствовал ту тоску, что осталась во мне после первого визита её покоев, но это... это было гораздо сильнее. Я разговаривал с ней в коридорах. Она назвалась Юлией. Но это было неправдой. Лилит, королева боли, — вот кем она была. Упивающаяся собственной мукой, стремящаяся передать её остальным.

Голова слегка кружилась, и я чувствовал настоящую боль в груди. Пытался дышать — медленно, осторожно. Каждый вдох впивался ножом. Но, кажется, это отступало. Постепенно. Я сидел с закрытыми глазами и пытался переварить то, что увидел. Я помнил наши разговоры. Она рассказывала о своей жизни и о своём мире. Но очутиться там самому… Я словно побывал в прошлом, когда города ещё не были разрушены, когда на месте руин кипела жизнь. Но эта мука внутри неё... Я говорил ей, что понимаю её. Но нет, я не понимал. У меня была своя доля неприятностей, но я умел засунуть эмоции куда подальше. Меня учили этому, и это стало частью меня — просто двигаться дальше. Всегда и во всём. Прошлое очень быстро становится прошлым. Перед нами путь, и мы должны продолжать идти — несмотря ни на что, несмотря на все сожаления и все неудачи. Сцепив кулаки и сжав зубы, если понадобится. Оставляя сожжённые города позади и преследуя призрачную надежду.

И всё же.

Я поднялся, опираясь на винтовку, как на трость, и во множестве дверей нашёл ту единственную, которая манила меня. Вернуться в прошлое ещё раз. Попытаться всё исправить. Я прошёл к большим массивным дверям знакомого мне тронного зала. Почувствовал, как меня начинает засасывать внутрь ещё до того, как коснулся их. В голове зазвучали голоса — почти неразборчивые, но её голос манил меня, даже если я не мог разобрать слов. Из всего этого только её я хотел спасти. Можно ли вообще изменить прошлое с помощью этих врат? Я умер в прошлый раз, и вот я всё равно здесь. Словно это был всего лишь сон. Словно на самом деле изменить ничего нельзя.

И всё же.

Я должен был попытаться. Я коснулся ручки почти нежно, и отпускавшее меня головокружение вернулось вновь. Меня мутило, и стены таяли. Я стал собой три года назад — уверенным, что всё ещё будет в порядке, что всё ещё можно исправить. С горящим снаружи дворца городом, с запахом горелой плоти, всё ещё ощущаемым в носу. Я толкнул массивные двери королевской залы и вошёл внутрь. И почувствовал, что всё кончено, ещё до того, как увидел что-то. Я настоящий и я тогдашний смешались, и я с удивлением обнаружил, насколько разные это были люди.

И всё же, в отличие от чужих дверей, за этой у меня был контроль. Мои старые эмоции примешивались, но я умел засунуть их подальше. Умел уже тогда.

Я снял кобуру с пистолетом с пояса и отшвырнул подальше. Сердце стучало, как в преддверии гибели. Король, чьи силы вернулись и приумножились, с трудом помещался на своём массивном троне. В глазах Элизы горел дьявольский огонёк. В остальном она выглядела как обычно — румяные щёчки на слегка заострённом книзу лице, длинные чёрные волосы за спиной, маленькие милые ушки и носик, и розовые губки, растянутые в лёгкую иллюзорную улыбку. На ней розовое платье — пышное вокруг бёдер и узкое, обтягивающее выше пояса, с небольшим, но элегантным вырезом. Она смотрела прямо на меня. Очень внимательно.

– Джон? Ты вернулся? – прогремел король.

Почему сцена каждый раз меняется? Словно нечёткий сон, где слова не имеют значения.

– Я здесь, ваше величество, – сказал я.

Было трудно отвести глаза от Элизы. Король Грегори не поднялся с трона. Кажется, мой жест с револьвером задал другой тон знакомой сцене. Я не представлял угрозы теперь.

– До меня дошли тревожные слухи, и я вернулся в столицу, – сказал я.

Элиза поёрзала на своём месте. Она сидела на чём-то среднем между креслом и ещё одним троном.

– Что ты собираешься делать? – спросил король.

– Я…

Я не знал.

– Я знаю, – начал я, – что ваша дочь заключила сделку с демоном.

Глаза Элизы вспыхнули ещё ярче. В моих снах она всегда превращалась в демона, но у меня вдруг возникло сомнение — было ли это на самом деле?

– Значит, ты знаешь, – сказал король. – Скоро здесь будут лишь руины, и править здесь будут орды демонов. Мы с моей дочерью уйдём... Я не знаю куда. Ты был мне как сын, Джон. Всё это печалит меня, но что сделано, то сделано.

– Я хотел бы, чтобы ваша дочь отправилась со мной.

Король приподнялся было на своём троне в жесте негодования, но опустился обратно. Я словно бы увидел того же немощного старика в нём. Его тело окрепло, но в глазах была скорбь многих прожитых зим.

– Как ей будет угодно, – сказал он. – Она навлекла эту беду на нас. Пусть делает, что хочет.

Элиза посмотрела на него и снова вернула взгляд ко мне.

– Он в любом случае придёт за тобой, – сказал король, обращаясь к своей дочери. – Где бы ты ни была.

Она кивнула. Потом закрыла глаза и как будто расслабилась. Её одежда вспыхнула, словно сгорая в огне, превратившись в тонкий, облегающий тело панцирь с глубоким вырезом. Кожа окрасилась в красный, черты лица стали острее, вместо волос появились толстые шланги, так же уходящие за спину. Когда открыла глаза, то они горели ещё ярче. Она посмотрела на меня пристально, встала с трона и повертелась, как в танце, словно демонстрируя себя. Остановилась в нескольких шагах от меня и улыбнулась, не способная сдержаться.

– Ты всё равно хочешь, чтобы я пошла с тобой?

Её глаза, всегда сверкавшие слегка, горели адским пламенем, как два уголька в жаровне. Она улыбалась, и даже на расстоянии я чувствовал исходящее от неё тепло.

– Очень, – сказал я.

– Тогда пойдём.

29

Жар пылающего города всё ещё бил в спину. Всполохи пламени освещали нам путь, и наши тени плясали впереди в его мерцании. Элиза шла рядом, но я не чувствовал облегчения. Город горел. Королевство пало. Я не знал, что случилось с моими рыцарскими братьями. Слышал, что некоторые из них возглавили сопротивление, другие бежали из города, как бежал теперь и я. Что бы ни случилось дальше, ничего хорошего ждать не приходится.

Я всё ещё помнил комнату дверей, всё ещё помнил замок и своё путешествие к нему. Но эта жизнь начинала таять как сон. Иной вариант реальности. Король и Элиза мертвы, и я стою над ними с дымящимся револьвером. Удивительно, но я помнил кошмары лучше, чем факты.

Элиза выглядела как обычно, но она говорила, что это лишь иллюзия. Её другая форма, с красной кожей и более острыми агрессивными чертами лица, была реальной теперь. Она больше молчала, а когда говорила, то речь её казалась бессвязной и отрешённой, словно она пребывала в каком-то шоке.

– Что дальше? – спросила она, но как будто сразу забыла свой вопрос.

Город горел, но его жар и его пламя потихоньку таяли позади. Кошмары оставались. Две реальности словно наложились одна на другую, и я не понимал, какая из них действительно случилась. Одна, в которой я остался защищать город, пока безнадёжность ситуации не сломила меня, и другая, где я бежал.

Огни погасли, и мы шли среди раскидистых деревьев с огромными листьями, ощущая на коже лишь теплоту южной ночи. Звёзды стали ярче. Я хотел почувствовать надежду. Я хотел почувствовать облегчение. Я всё ещё помнил то чувство безнадёжности — как из всех людей я хотел спасти лишь Элизу. То одиночество и сожаление. Но события таяли как сон. Были лишь чувства. Лишь страхи.

Она поддерживала свою иллюзию и даже выдавливала улыбку на лице, когда я смотрел на неё. Она была тем, что я желал больше всего на свете. Столь долго. Столь мучительно. Что я знал, что не получу никогда. Но вот она рядом. Я беру её за руку и чувствую такой приятный жар от её ладони. Она прижимается, и иллюзия тает. Мне всё равно. Я чувствую её. Это важнее. Это важнее всего.

Мы идём несколько недель по южным джунглям. Я умею выживать здесь. Умею охотиться. Иногда ночуем в старых разрушенных хибарах, оставшихся от древних людей. Проходим небольшие заброшенные посёлки, полные машин и механизмов, вещей, чей смысл давно утерян. Ночью она прижимается ко мне, и я начинаю привыкать к её странной новой внешности. Видеть старые черты в обрамлении новых и начинать любить то, что изменилось. Я чувствую её в этих глазах, и в этом жаре, и этой странной коже неестественного красного цвета. Её волосы поначалу пугали меня, похожие на гигантских толстых змей, но они спокойно свисали с её головы, не подавая признаков жизни, и вскоре я привык. Она двигалась так же, как и раньше. Она говорила так же, как и раньше. Если и были какие-то изменения в её голосе, я вскоре перестал слышать их. И за нежностью и лаской кошмары стали отступать. Кошмары и из старой жизни, и из новой.

Мы шли сквозь джунгли, пока не дошли до тонкого перешейка, где и слева, и справа на горизонте можно было увидеть море. Земля здесь была сухая, солнце нещадно парило, и дул сильный солёный ветер, часто меняя своё направление. Из тени джунглей — на открытую равнину, с её бесконечной синевой и слишком ярким диском солнца, стремящимся испепелить нашу плоть. Может быть, в наказание за наши грехи.

Я чувствовал вину, но гнал это чувство. Я бросил город. Я бросил людей на смерть. Я спас девушку, которая виновата во всём этом ужасе, и бежал. Часть её вины словно бы перешла ко мне, и я был рад разделить её с ней. Но нести эту ношу было нелегко. И я не помнил, откуда, но мне казалось, что я знал, как и почему она это сделала. Чувствовал неотвратимость. Чувствовал, что выбора не было. Но нужно было остаться. Нужно было помочь. Нельзя было просто сбежать. Даже если помощь была тщетной. Даже если надежды не было. А я знал, что так и было, даже если не помнил, откуда.

Мы шли по потрескавшимся дорогам срединных земель, чьи создатели давно мертвы, чьё значение утеряно. Ночевали в редких зданиях, стоявших на обочине этих древних путей, среди проржавевших каркасов непонятных устройств, со змеями шлангов, клубящихся по земле вокруг них, и обломками странных машин. Спали внутри, в темноте среди древних призраков, прижавшись друг к другу, ища утешения в тепле плоти и нежных ласках, и воркованиях, и вечных клятвах, которые ничего не значили. Она любила меня, и я отвечал ей тем же. Физически и духовно. Нежными вдохами и сладкими стонами, пытаясь разогнать тьму внутри и снаружи.

Но тьма не уходила. Я помнил годы одиночества. Чувствовал их, хотя сами воспоминания ушли. И радость от обретения любимой, которую не надеялся вернуть, была ещё свежа. Ночью мне снилось моё одиночество, и поутру я просыпался, чувствуя его горечь, не надеясь найти никого рядом, но вздыхая с облегчением, прижимаясь к её нежному теплу.

Но однажды я действительно проснулся один. Я лежал в углу небольшой комнатки, полной столов и стульев, одна из стен отсутствовала, и сквозь неё проникал солнечный свет. Ночи здесь были холодными, а дни жаркими, но по утрам, когда воздух только начинал прогреваться, было приятно.

Я встал и вышел на улицу, где мимо пробегала одна из тех самых древних разбитых дорог. Я думал, что она проснулась раньше меня и пошла прогуляться, но я не видел её нигде. До самого горизонта простиралась голая потрескавшаяся земля, солнце едва вышло из-за горизонта, и низ его почти касался земли.

– Элиза! – крикнул я.

И крик растаял в бесконечном голубом небе. Я прислушался, ожидая, что она отзовётся своим нежным милым голоском, но ответом была лишь звонкая тишина. Я обошёл здание вокруг и, вернувшись внутрь, осмотрел комнаты, но её нигде не было. Я сел внутри на двухместный спальник, который мы стелили прямо на земле, и прислонился спиной к холодному поутру камню строения. Я ждал. Она должна была вернуться.

Солнце поднималось выше. В полдень я достал из рюкзака отложенный на потом кусочек мяса и коротко перекусил. И ждал дальше. Когда солнце начинало садиться, и дневная жара сменилась вечерней прохладой, то я поел ещё раз. Я не спал ночь. Сидел, закутавшись в одеяло, и вглядывался в ночную темноту. Она должна была вернуться. Она не могла исчезнуть просто так.

Под утро я задремал, и мне снилось, что я один. Что Элизы не было никогда со мной. Что она умерла на полу тронного зала, от пули, выпущенной из моего револьвера, моей рукой. Я проснулся посреди дня от урчания собственного живота и обнаружил, что сердце щемит, и из глаза стекает одинокая слеза.

Я поел. Прошёлся ещё раз по небольшой площадке перед зданием, заполненной древними ржавыми столбиками со шлангами.

Элизы не было. Она не вернулась.

Я ждал семь дней. Я не понимал, что произошло. Как она могла исчезнуть столь внезапно. Столь бесследно. С каждым днём частица меня умирала. Кара за наши грехи нагнала нас. Что ещё я ожидал? После того, что мы сделали, мы не заслуживали того счастья, которое имели друг в друге.

Я уходил с тяжёлым сердцем. Медленно. Постоянно оборачиваясь. Надеясь увидеть её, надеясь, что она вернётся. Но всё было кончено.

Я вновь был один на дороге. Мои кошмары нагнали меня. Я двигался на север. Моей целью была крепость Северные Врата — единственный проход через Горы Смерти, за которыми, по слухам, лежит источник всех бед нашего мира, откуда приходят демоны.

Это было безнадёжное путешествие, но терять мне было нечего. Я вряд ли смогу добраться до замка, но даже если смогу... никто никогда не возвращался оттуда.

Это было путешествие в один конец. Затяжное самоубийство. Выстрел в солнце. Всё лучше, чем зажариться в этих бесплодных землях. Я не знал, откуда эта идея взялась у меня, но мне казалось, что она всегда была.

Ведь именно туда я двигался в одиночестве в своих снах.

30

Я откинулся на спинку стула и читал длинное описание с экрана. Даже карта пропала. После диалога в тронном зале меня полностью лишили контроля. Длинная текстовая кат-сцена: поход по джунглям, потом по каменной пустыне с пролегающими по ней современными хайвеями и заправками-закусочными каждые несколько сотен километров.

После того как Элиза исчезла, был большой временной пропуск. На экране снова появилась карта. Стрелок стоял перед той же дверью в тронный зал. Ничего не изменилось. Словно это был длинный сон. Те же оружия, и те же заклинания, и тот же уровень. Словно маленькое изменение в начале его пути никоим образом не повлияло на его остаток. Ладно, не так уж и важно.

Я не очень стремился открывать ещё какие-то двери. После путешествия в сознание повешенной во мне всё ещё вертелось какое-то беспричинное беспокойство. Словно я всё ещё был ей в какой-то мере. Но была ещё одна дверь, которую я хотел бы найти. Если она была там, конечно.

Я водил стрелка между разными чёрточками и читал описания. Впрочем, одного описания было недостаточно. Несколько железных дверей могли быть тем, что я ищу, но я ожидал чего-то ещё — ощущения, предчувствия. Ведь эта дверь должна быть особенной. Особенной, простой, массивной железной дверью с неприметной замочной скважиной.

Может быть, её и нет в этой комнате. Я почувствовал что-то от небольшой деревянной двери, покрытой краской. Двери, которая могла идти куда угодно, но я знал, куда она ведёт. Та часть меня, что была теперь связана с повешенной, откликнулась тихим всхлипом, и я поспешно отвёл стрелка подальше. Я больше не хотел погружаться внутрь этой девушки.

Я не обошёл все чёрточки, но в итоге мне надоело. Да и чего я хотел добиться вообще? Чтобы стрелок вошёл в моё сознание? Читать на экране, как я читаю на экране, что я читаю на экране? Я надеялся, что он откроет дверь и я смогу покинуть квартиру, но это был выстрел в небо. Это не то, что делали другие двери.

Я барабанил пальцами по столу, размышляя, что делать дальше. Был очевидный путь, который мы уже находили на северной стене, между дверьми. Он был даже уже отмечен на карте двумя торчащими сверху чёрточками.

Я встал из-за компьютера, прошёлся по комнате, выглянул в окно. Туша многоглаза всё ещё лежала там. Она как будто тлела потихоньку: почернела и медленно, маленькими чёрными снежинками, улетала в небо. Я уже давно не видел людей. Звуки города отдалились. Да и звуки дома тоже. Как будто моя квартира постепенно выпадала из реального мира, теряла связь с ним.

Я посмотрел на комнату дверей на экране. Поводил стрелка ещё немного между несколькими дверьми, читая незамысловатые описания, двигаясь наверх, намереваясь оставить комнату позади. Она казалась центром, сердцем, кульминацией путешествия, но я не знал, что можно сделать здесь ещё. Ведь был путь дальше. И, может быть, мы найдём что-то ещё.

Стрелок коснулся скрытой кнопки на каменной стене, и потайная дверь отъехала в сторону. Он вновь шагнул в коридоры замка, где в тусклом свете факелов плясала его одинокая тень.

31

Несмотря на то, что лабиринт коридоров замка генерировался случайно, в нём было множество мест, сделанных вручную. Я поместила несколько потайных проходов в свою комнату, где можно найти записи из моего дневника. Ничего слишком инкриминирующего или слишком слезливого, но мне нравилась связь, пролегающая от игры ко мне. Я запрограммировала несколько встреч с собой, возможность пообщаться со странной девочкой из другого мира. Что-то вроде моих настоящих разговоров с Джоном, подредактированных и сокращённых.

Я создала комнату дверей, где, по сюжету, каждая дверь вела в другой мир, а может, в другой вариант этого же мира, или в другое время. Большинство описаний повторялись. На сотню чёрточек я придумала около десятка. Несколько дверей можно было открыть и попасть в интерактивную сценку.

Я создала несколько вариантов коридоров, отличавшихся убранством. Например, коридор над пропастью, где в бойницы задувал ветер, и можно было рассмотреть горы внизу.

Иногда, когда я запускала игру, у меня было странное чувство, что я действительно брожу по замку. Несмотря на примитивную схематичную графику и часто не такие уж и красочные текстовые описания, я переносилась в эти коридоры. Ощущала жар факелов на своём лице, слышала чьи-то чужие шаги вдалеке. Мои сны накладывались поверх этого простенького игрового каркаса, оживляя мир в моей голове, заставляя позабыть, сплю я или бодрствую.

Во сне замок был полон чудес. Отчасти совпадал с тем, что я изобразила в игре. Но лишь отчасти. Большие залы странных конфигураций. Переплетения лестниц. Множество комнат всевозможных форм и размеров. В игре я совместила комнату дверей и тронный зал, но во сне я видала множество подобных мест — с огромными высокими потолками, увешанными пышными люстрами и витражами с изображением героических сцен про рыцарей, драконов и принцесс, а порою и про гораздо более странных существ.

Я видела и других людей, помимо Джона, но не решалась ни с кем вступить в разговор. Некоторые казались выходцами из моего мира, непонятно как попавшими в эти мрачные коридоры. Парень в мешковатой толстовке и очках разглядывал картины на стенах. Я смотрела на него, выглядывая из-за угла, пытаясь не попасться на глаза.

Я видела бродящих по коридорам чудовищ — существо со множеством глаз и щупалец. Я убежала прочь с колотящимся сердцем, когда мне показалось, что оно заметило меня.

Когда я просыпалась, я хотела вернуться назад. Стены замка казались неприветливыми, но они были гораздо приятнее холодной, мрачной реальности, встречавшей меня наяву.

Ранние подъёмы, изматывающие занятия в институте, и потом необходимость заниматься дома. Родители, которые в лучшем случае отсутствовали, а как правило — напоминали пороховую бочку, от которой следовало держаться подальше.

Я переносила мир из своих снов в игру. Отрывочно и неполно. Иногда среди однообразных коридоров можно было найти на стенах одну из тех картин, которые я видела в замке. Мои описания, конечно, не могли передать настоящего изображения во всей красе, да и в целом были довольно грубыми и примитивными. Я могла писать код, но рисовать никогда не любила и не умела, да и свой литературный талант я бы не назвала выдающимся. Писала как могла, а из графики не пыталась делать ничего замысловатее схематичных карт.

И всё же было в этой игре что-то странное. Порою я находила нечто, что как будто бы появилось в ней само по себе. Я встретила описание изображения нагой женщины с крыльями из рассказов Джона, но была почти уверена, что не добавляла его. Я не помнила, чтобы делала описание решётчатой калитки, ведущей в сад в комнате дверей. И, что самое жуткое, страницы дневников обрастали деталями, которые я туда не писала, которые я не решилась бы добавить в игру.

Подробности своей сексуальной жизни с Гарриком, которые я даже дневнику бы не доверила, я нашла в одной из потайных комнат. Плакаты внутри вновь изображали эту Лилит — с крыльями и рогами, и с описанием лица, достаточно детализированным, чтобы я могла узнать в ней себя.

Я никогда не призналась бы себе, что мечтаю, чтобы родителей не стало — чтобы не слышать больше их гнусных криков, чтобы наконец-то остаться одной. Но в игре, на своём столе, в комнате, увешанной изображениями трупов, я читала эти мысли. Словно бы мои самые страшные чувства, минуя сознание, попадали сюда. Словно моя душа каким-то образом просочилась внутрь игры.

Я не видела ничего подобного в коде, не находила этих текстов в ресурсах. Но, когда я запускала игру, время от времени всплывало то, чего там быть не должно.

Я прочитала о втором предательстве внутри игры за несколько дней до того, как оно произошло. Я не поверила, конечно. Это были всего лишь мои страхи. Гаррик не поступит так. И участие Ксении было слишком большим совпадением. Это всего лишь худший сценарий. То, чего я боюсь больше всего.

Вот только потом всё случилось точно по написанному. И вечером, когда мне захотелось выплеснуть эмоции в дневник, я вдруг поняла, что пишу то, что уже читала.

И, несмотря на весь ужас, несмотря на то, что созданное мной начинало жить своей жизнью, я продолжала делать игру. Я уже не могла остановиться. Это был мой выстрел в солнце. Моя последняя надежда обрести что-то настоящее, что-то важное, что-то своё в этой жизни.

А потом я нашла в игре свою предсмертную записку.

Или даже хуже. В этот раз в комнате не было плакатов, и стояла мрачная, подавляющая атмосфера — чувство, что кто-то следит за мной. Записка лежала на столе, как обычно, как все остальные обрывки моего дневника. И она не была предсмертной. Она была написана словно бы от лица моего покинувшего тело духа, вынужденно, обречённо болтающегося под потолком, запертого, не способного сбежать и полного сожалений.

Холодок пробежал по моей спине, я невольно оглянулась на свисавшую с потолка одинокую лампочку. Она была выключена, но свет экрана отражался от стекла.

Я встала со стула, села на кровать, прижавшись к стене. Моё место для жалости к себе, для рыданий. Комок слёз застрял в горле. Словно предчувствие наваливающейся тьмы.

Просто страхи? Я думала так в прошлый раз. Даже читая про собственное раскаяние, я понимала, что это ничего не меняет. У меня было желание прыгнуть в петлю прямо сейчас. Покончить с этим. Уйти и оставить всё как есть. Моё путешествие действительно могло кончиться так — тело, болтающееся в петле, рыдающая мать, отец пытается успокоить её, но она отталкивает его, шипит как змея. Со смертью девочки порвалась последняя нить, удерживавшая их вместе.

Всё это было в послании на экране. Какие-то люди в форме снимают тело с потолка. А потом всё смолкает, и дух остаётся один. Мой дух. Мне казалось, что он уже болтается в петле, что я могу увидеть собственное мёртвое лицо, отражающееся в лампочке, среди белых точек на стекле.

Я выключила компьютер, оставшись в полной темноте. Легла на кровать, свернувшись калачиком. Комок взорвался в горле, и пришли жалобные всхлипы, сотрясающие тело. Мне хотелось тепла. Хотелось любви. Хотелось, чтобы Гаррик меня обнял. Ксения улыбнулась ободряюще. Но никого не было. Я оттолкнула всех. Осталась одна. В далёком, а может, и не очень далёком будущем мой призрак застрял здесь, полный сожалений. Но какая разница? Он и так заперт — и в этом теле, и в этой комнате, страдающий и болезненный, неправильный и никому не нужный.

Я долго лежала одна в темноте, надеясь на сон, наедине с тяжёлыми мыслями.

Что за игру я делаю? Может, я схожу с ума? Может, я действительно поместила всё это в неё, а потом не даю себе найти эти строчки в коде? Может, ничего этого не было? Может, мне привиделось всё? Так или иначе, я ощущала, что я не в порядке. Словно узел противоречий затягивался вокруг. Невозможно распутать. Можно только разрубить.

Я отодрала себя от кровати, чтобы сходить в душ, умыться и лечь спать по-нормальному. Остановилась у комнаты родителей. Они спали давно. Настолько увязли в собственном дерьме, что совершенно не замечают меня. Будет лучше, если меня не станет. Будет лучше для всех. Я никому не нужна.

Горячие струи воды. Очередной ком взрывается в горле, и я чувствую, как меня вновь трясёт от рыданий. Да что такое со мной? Почему я не могу успокоиться? Холодные слёзы на щеках.

Я сажусь посреди ванной, сгорбившись слегка. Прокручиваю послание в голове. Принимаю его. Не знаю почему, не знаю когда, но, наверное, так всё и кончится. В какой-то момент я уже не смогу выносить себя. В какой-то момент петля под потолком окажется единственным вариантом.

Рыдания затихли, слёзы смылись водой, тьма, рассасываясь, уходила внутрь, растворялась. Она, конечно же, не уйдёт, и мысль о самоубийстве станет просто фоном. Чем-то привычным. Чем-то естественным. Чем-то успокаивающим. Словно единственный выбор, который никто не сможет отнять.

В замке сегодня никого не было. Я хотела найти Джона, но слонялась одна по коридорам, словно призрак. Путь сам собой привёл меня в большую комнату дверей. Я погуляла между ними, чувствуя странную ауру, исходящую от каждой. Не все двери были уникальными, но разнообразия было больше, чем я могла отразить в игре. Некоторые были очень странными и замысловатыми, с непонятными механизмами, электронными компонентами или волшебными замками, со странными надписями, чей алфавит казался странной пародией на наш. И даже двери, которые выглядели одинаково, ощущались по-разному. Стоило подойти к одной — и странная волна омывала меня, словно касание чужого сознания. Я могла отдалённо почувствовать чьи-то переживания, чьи-то мысли, отголоски чьих-то жизней. Я хотела и боялась войти в одну из них, стать кем-то другим. Перестать быть собой хотя бы ненадолго.

Вместо этого я прошла в центр комнаты, где стоял огромный трон. Я взобралась на него по ступенькам, потрогала резные подлокотники деревянного кресла, стоящего на высоком каменном постаменте. Потрогала мягкие подушки, лежавшие на сиденье, и опустилась на него сверху. Вжалась поглубже, прижалась спиной к мягкой спинке. Сердце стучало быстро. Я осматривала всю комнату с высоты этого насеста и чувствовала себя в этот момент кем-то другим — чем-то средним между той несчастной девочкой, которой я обычно была, и какой-то вымышленной королевой. Лилит. Королевой боли. Королевой страданий. Собой и не собой одновременно. И столь же одновременно мне нравилось и не нравилось это чувство. Не просто обиженная на всех девочка, чью скорую смерть никто не заметит, но трагическая героиня. Персонаж сказок и легенд. Даже если её история была грустной и мрачной, тот факт, что у неё была своя история, делал её образ заманчивым, влекущим. Лучше уж быть несчастной королевой боли Лилит, чем просто мной.

Я очнулась под гудок будильника, вернувшись в своё обычное существование. Мне хотелось плакать опять, но я подавила комок в горле. Спрятала жалость к себе и странные фантазии о Лилит поглубже — в тот же ящик, где лежали мысли о самоубийстве и странная посмертная записка, которая привиделась мне вчера в игре.

Надо было вставать. Надо было функционировать. Надо было тащить на себе весь этот груз мрачных мыслей, продолжать жить и делать вид, что всё в порядке.

Одна. В темноте. Как всегда.

32

Мы покинули комнату дверей, и всё вернулось на круги своя. Стычки с монстрами, опыт и награды, шныряние по лабиринту. Было странно удаляться от этого места. Оно казалось центром замка, развязкой всего путешествия. Такие же мысли высказывал и стрелок в своём редко проявлявшемся внутреннем монологе.

Но мы спустились на несколько этажей вниз, и комната оставалась всё дальше и дальше позади. И вместе с тем росло моё чувство тревоги. Запасов у меня было ещё достаточно, но я надеялся на скорое избавление, на финал игры. И вот вместо этого мы просто идём дальше. Не допустил ли я ошибку? Не была ли там ещё какая-то дверь, которую нужно было проверить?

Я часто вставал со своего места и проверял двери в собственном доме. Все они были заперты. Железная входная не поддавалась. Дверь в комнату повешенной была намертво закрыта. Дверь в спальню мне хотелось открывать меньше всего. Выбоина на ней пугала меня, намекая на какую-то жуткую тайну. В любом случае, она не открывалась тоже.

Туша за окном почти растворилась, напоминая лишь след на асфальте. Я гонял стрелку по экрану днём. Ночью спал без сновидений. Хотя иногда наутро мне казалось, что я побывал там, в замке.

Я начал замечать в текстовых описаниях кое-что странное. Может, этого и не было раньше, а может, я просто не видел, но некоторые буквы словно мерцали. Каждая клетка на карте в большинстве своём содержала одно и то же описание кирпичных стен, тёмных коридоров и мерцающих факелов. Но иногда какая-нибудь буква, например, «А» в слове «факел», была меньше. Как будто набрана другим шрифтом.

Я не знал, что с этим делать, но потом у меня возникла идея. Я нажал на выделенную букву, и описание поменялось:

«Стрелок нащупал камень, который поддавался, если на него надавить, и в стене открылся секретный проход.»

Я видел уже один такой, только в прошлый раз найти его было проще, потому что из-за стены доносился плач. Я ввёл стрелка внутрь. Снова её спальня. Плакаты на стене совпадали с теми же, что висели в реальном мире. На столе вновь лежала записка, словно вырванная страница из её дневника. Довольно будничная. Она вспоминала свою старую школу, как дружила со всеми в классе, как все её любили, и всё было хорошо. Она описала практически идиллию. Но закончила тем, как всё рухнуло.

Я поводил стрелка по комнате, прислушиваясь. Я слышал его в прошлый раз — тяжёлый звук шагов из-за двери. Но теперь ничего подобного. Его не было в её спальне. По крайней мере, в той версии, которая была здесь.

После этого я находил немало таких потайных комнат — в основном со столь же рутинными посланиями, слегка меланхоличными и немного печальными. Но некоторые комнаты отличались. Плакаты в них изображали что-то более мрачное. Часто — нагое изображение Лилит. И содержание записок было гораздо откровеннее. В одной она писала о своём парне. Его имя по-прежнему было старательно зачёркнуто. Как мечтает оторвать его член и послушать, как он визжит. Засунуть ему его в рот, оторвать голову и насадить на пику. Какой он подлец и как он испортил всё. И в конце — совершенно ниоткуда — что всё же им было хорошо вместе.

Таких комнат было меньше, но запоминались они гораздо сильнее. Сексуальные фантазии перемежались мыслями о смерти, об убийствах и самоубийствах — иногда внутри одной записки. Она писала о своём учителе из университета, начиная с эротических фантазий и заканчивая отрезанием его головы.

Во всех этих посланиях было что-то сырое, примитивное, словно не она писала их, но нечто сокрытое и тёмное внутри неё — её животные, первобытные инстинкты.

Её предсмертная записка была туманна и полна злости. Она лежала на столе в комнате, увешанной плакатами с изображениями трупа молодой девушки — предположительно, её собственного трупа. Она проклинала всех друзей и родных и надеялась, что её смерть причинит им страдания.

Из всего этого складывался её образ, гораздо мрачнее того, который уже был у меня в голове. Это не было написано девушкой, тихонько рыдающей в своей комнате, или той, что общалась со стрелком, расспрашивая его о прошлом. Это — послания холодной суки, ненавидящей весь мир. От них мне становилось не по себе. Словно тёмные эманации, незаметные до этого, начинали пульсировать от её спальни, и холодный ветер злобы и ненависти сквознячком прорывался сквозь малую щель под дверью в её комнату.

Когда стемнело, я нашёл одно, которое напугало меня сильнее всего. Не от живой, но от мёртвой. От духа, запертого в комнате, неспособного вырваться, полного сожалений и тоски. Но самым жутким было не это. Я нашёл упоминания себя.

«Какой-то незнакомец поселился в моём доме. Тишина квартиры была нарушена, и теперь я слышу чьи-то шаги, раздававшиеся снаружи спальни. Шелест клавиш днём. Какие-то громкие игры ближе к вечеру и часто до поздней ночи.

Он держался подальше от моей спальни поначалу, но потом осмелел. Стал рыться в моих вещах. Нашёл мою игру. Мою проклятую, никому не нужную игру. Разглядывал плакаты на стенах, ухмылялся от чего-то. Он не видит и не чувствует меня. Но я слежу за ним. Я не могу покинуть этого места под потолком собственной спальни и не вижу, что делает он снаружи. Я пыталась вырваться. Его присутствие подстёгивает меня. Он вызывает любопытство и вместе с тем — какую-то злость. Зависть. Он в моём доме. Словно захватчик. Словно символ разрухи, которая наступила здесь. Королевство пало, и он пирует на его руинах. Непрошенные злые мысли иногда рисуют мне картины его смерти. Его крики и агонию. Его тело, болтающееся под потолком, там, где висело моё.

Он стал заходить в комнату всё чаще. Он не чувствует меня. Не видит. Не замечает. Не слышит ни воплей и криков, ни моих жалобных стонов, ни моих проклятий.»

Я закончил чтение и замер, словно сам стал призраком, загнанным в ловушку. Может, и стал. Ветви стучали по стеклу. Свет по-прежнему не работал, и мне приходилось довольствоваться лишь бледным свечением монитора. Дверь в её спальню была закрыта. Оттуда не доносилось ни звука, но теперь тишина стала казаться зловещей. Она там. Не иногда, когда я слышу доносящийся плач. Всегда была и всегда будет.

Я ещё раз попробовал включить свет — но ничего. Выключил игру. Нашёл изображение посветлее, чтобы комната была освещена поярче. Смотрел на дверь её спальни, словно ждал, что она откроется именно сейчас, и на пороге будет повешенная — не запутавшийся печальный ребёнок, но дух ненависти, верящий, что весь мир подвёл её.

Но она не открывалась. С чего бы? Она всегда была там. Когда я въехал. Когда я шарился в её вещах. Когда стащил игру из стопки дискет на её столе.

Я запустил игру опять. Повёл стрелка дальше по коридорам — как всегда, пытаясь укрыться от реальности внутри вымысла. Правда, теперь всё смешалось, и было трудно отличить одно от другого.

33

Я проснулся от стука в дверь. Подскочил, осмотрелся, не до конца понимая, где я. В комнат