Подписка на безумие. «Другие»

«Лету не дано знать, которое оно по счету от Рождества Христова или от рождения Земли. Зимы пронумерованы, и виной тому ритуальная ночь без сна, закрепляющая иллюзию порядка в бесконечном хаосе жизни. Лето же – нечто личное, словно потаенное душевное тепло, очаровательное в своей внезапности. Оно начинается вдруг с ощущения вспотевшей спины в апреле или мае и заканчивается далеко за полночь в сентябре, когда ты закрываешь форточку и засыпаешь, силясь вспомнить, куда дел свитер. Лето – всему голова, если смотреть на него снизу вверх. Никто не спрашивает, сколько тебе зим. Неприлично напоминать человеку о не единожды пережитом с трудом. Сколько лет, интересуются люди, и ты отвечаешь не сразу. Память складывает лета в одну коробку и хранит, будто нет для нее ничего дороже. Вся жизнь состоит из мимолетных лет и их ожидания», – эти мысли вертелись в голове старика, который сидел на конечной остановке автобуса и смотрел, как ворона стучит клювом о пень.

– Триста лет, – произнес он вслух.

– Триста лет автобуса ждете? – молодой человек поставил рюкзак на скамейку и с любопытством разглядывал старика, при котором не было багажа. Казалось, он сидит здесь потому, что это единственная скамейка на всю деревню.

– Воро́ны живут триста лет, точнее, во́роны. Так говорят, но это басни. Семьдесят пять – их предел. А вон та и двадцати не протянет, только она не в курсе. Вот она – прелесть природы. Живет себе, жрет что ни попадя, летает, а потом кирдык – и одной вороной меньше. Не то что мы… Много ума – беда, мало – совсем беда.

– Автобус не проходил?

– Пока нет, я его тоже жду.

– Давно? – поинтересовался парень и сверился с часами.

– Восемьдесят три вечера, – старик встал, сделал два шага, нагнулся, упершись в колени. Он вытянул шею и старался угадать в какофонии вечера знакомый рокот мотора. Молодой человек невольно прислушался. Над головой прогудел шмель, в траве надрывались кузнечики, за забором лязгала цепь и гортанно рычал пес, внезапно он гавкнул – и стая чижей с визгом рванула из кустов в лес. Послышался рев двигателя, и тут же мимо пронеслась ржавая иномарка, подняв столб пыли. Старик покачал головой и выпрямился.

Его костюм смахивал на пижаму: брюки на тесьме и рубаха вроде пиджака – полный колхозный Бриони цвета соломенной трухи с симметричными разводами оттенка жженого сахара под мышками. Он забыл, что в брюках нет карманов, поискал их и заложил руки за спину. Нечесаные волосы свисали на лицо, но они нисколько ему не мешали, как и пышная борода с завитушками, которая собиралась расти вверх. От старика не разило, хотя должно было, и молодой человек предположил, что перед ним художник из Москвы, приехавший в глушь на пленэры, или бизнесмен, опять же столичный, пожелавший слиться с природой не только душой. Москвичи на отдыхе немногим отличались от бомжей, а вот местные и дачники после огородных работ преображались. Они выходили к остановке с сумками кабачков чинно, будто за ними должен прикатить лимузин. «Определенно, москвич».

– Через минуту будет, – парень спрыгнул на дорогу с бетонного фундамента остановки, именуемого в деревне перроном за абсурдную высоту и не менее абсурдную желтую разметку с краю.

– Через минуту будет… – повторил старик, вернулся на скамейку и уставился на то место, где обычно припарковывался автобус.

– Вы едете?

Парень протянул деду руку, чтобы помочь спуститься.

– Я сказал, что жду, – коротко ответил тот.

– Внуков, что ли? – гипотеза с москвичом пошла по швам.

– Какие внуки? Я о детях подумать не успел. Следует думать, да не до того пока. Человека жду, – старик положил руки на колени и стал тихонько раскачиваться вперед-назад, будто внутри него пришел в действие метроном.

– Понятно, – парень вышел на середину дороги, чтобы увидеть автобус издалека. Теперь и ему хотелось, чтобы он приехал быстрее. За поворотом находилась остановка по требованию – вытоптанный пятачок обочины под дорожным знаком, где в этот час высаживалась ночная смена персонала психиатрической больницы. – На ужин не опоздаете? – спросил он, осененный догадкой, и обернулся к старику.

Тот перестал раскачиваться, повернул голову и, казалось, приложил ухо к вздымающейся груди мира, чтобы расслышать в его дыхании неестественный хрип мотора.

– Я по расписанию не ем. Когда захотел, тогда и ужин, – быстро пробормотал он, рассердившись, что его отвлекли, но вдруг его лицо просветлело, и он выпрямился.

– А ваш знакомый… Почему вы не позвоните, не договоритесь о встрече? Завтра обещают грозу.

– Не знаю, куда звонить. Два года назад он сказал, что приехал сюда на последнем автобусе этим летом. Ему нужна моя помощь, – последние слова он произнес едва слышно. В мире здравого смысла разговору пришел конец.

Автобус подрулил к перрону, выпустил пассажирок, которые, перебивая друг друга и хохоча, засеменили по тропинке через лес к улице Центральной. Водитель вышел покурить и приветственно помахал старику, окликнув его по имени. Дед сухо кивнул в ответ и, заложив руки за спину, пошел в сторону больницы. Он направлялся к ней, к многоэтажкам, или дальше к развилке, где можно было свернуть в соседнюю деревню или в дачный кооператив у озера. На редкость странный старик мог идти куда угодно, хоть бродить кругами, пока не наступит следующий вечер и последний автобус не подойдет к перрону.

Варя

«У каждой истории есть душа, смысл, смыслы.

Иногда я вижу одно, а люди – другое.

Разве не здорово?»

Варя

Варя чистила зубы и улыбалась. Она собиралась приготовить что-нибудь вкусненькое на завтрак вроде омлета и кофе в турке, а днем обязательно купить первое, что понравится до мурашек. Она уже определила лимит расходов и приплюсовала столько же на парфюмерный форс-мажор. Обычно ее утро начиналось с быстрорастворимого «Эгоиста» и пролистывания ленты в ВК – это помогало проснуться и начать соображать. Сегодняшний день был особенным. Ее блог «Другие» набрал триста тысяч подписчиков, а последний пост побил рекорд по комментам и лайкам. Друзья решили закатить вечеринку, а бывший редактор – мадам Утебяничегоневыйдет, она же Марта Давыдовна Полозова, которую за глаза называли МДП или Васса, попросила об интервью.

«Вот оно – торжество справедливости», – ликовала Варя.

Она представила Вассу, изобразила злодейскую гримасу, но все равно вышло мило. Серьезное выражение, как на паспорте, она забраковала, тут же чуть суровей нахмурилась, выдвинула подбородок, подняла зубную щетку над головой и от души расхохоталась. Трудно контролировать эмоции, когда тебе двадцать пять, ты позитивная блондинка с серыми глазами и здоровым румянцем на пухлых щечках.

Варя внесла завтрак в список привычек, поднимающих настроение. С последним глотком кофе она почувствовала, что успех, о котором придется разглагольствовать до вечера, остался в прошлом. Да, есть что отметить, но это не совсем то и даже совсем не то – промежуточный результат труда, не более. Настоящий душевный триумф пришел к ней многим ранее, когда она послала к черту газету и подалась во фриланс. Она знала: если напишет интересно, ей задонатят и она шиканет, ну а схалтурит – в прямом смысле оставят голодной. Писать о людях плохо она не могла. Нет, она могла написать о них и плохо, но это обязано было быть шедевром. Свободная, увлеченная, азартная Варя молниеносно превратилась в блогера с кучей предложений о работе на электронной почте, которые отметала не глядя.

«Только сотрудничество, – повторяла она, – и никаких рукойводителей, указывающих, что и как писать, никаких маркетинговых сутенерш, заставляющих облизывать всех рекламодателей, от директора банка до гадалки с офисом в гостинице „Турист“, потому как времена непростые, а газетные простыни, выделенные под рекламу, остывают».

Варя договорилась об интервью в кафе. В редакцию ноги не несли. Зимней стажировки, затянувшейся на три года, ей хватило. Народ там был тихий, покорный, сверхурочный, как бюджетники, и приказы Вассы выполнял ничтоже сумняшеся. Всяк работал за десятерых, отмеряя жизнь отрезками от обещанного аванса до предположительной зарплаты, шерстил объявления о работе и годами планировал побег.

«С твоим приходом все изменится, вот увидишь. У тебя море идей, продвигай, она тетка скрипучая, но рано или поздно…» – шепотом убеждали коллеги.

«Выбрось дурь из головы, сиди пиши, а то, кроме надзорных органов, нас никто не читает», – ворчала редактор.

Прийти к ним сейчас, даже с напускной скромностью, мол, я Варя, а не Варвар, о котором все говорят, было бы не комильфо. Мешало и смутное чувство вины за то, что у нее не получилось «построить Питер на болоте». К тому же пришлось бы объяснять щекотливый момент. Эпоха интеллектуального сексизма еще не кончилась, и Варя сообразила, что Варвара читать будут, а ее – вряд ли. Но интервью на улице скорее дадут Варе, чем Варвару. Маленькая хитрость принесла пользу, но породила слухи. Будь она домохозяйкой с карапузами, шептались бы, что блог пишет муж. Предъяви она публике бойфренда, ему бы приписали соавторство. Варя не афишировала личную жизнь, а потому кости ей мыли, взбивая пену безудержной фантазии. Лидером хит-парада бредятины на этой неделе стало предположение, что она взяла кредит и наняла литературного негра.

Ни милая Варя, ни крутой Варвар не знали, как вести себя с бывшими коллегами, для которых будни в редакции не изменились ни с ее приходом, ни с ее уходом. Да и внезапное появление в роли героини интервью наверняка раздосадовало бы их. Она согласилась на него скрепя сердце. Девушке хотелось напомнить Вассе, что отвергнутый цикл статей о Других мог поднять рейтинг газеты, а стал блогом. Вторая причина – ей была нужна цитируемость. На сайт газеты заходили не только надзорные органы, а чем больше упоминаний о Варваре и Других, тем выше шансы подняться до первых поисковых страниц. «Работа есть работа, ничего личного», – подбадривала себя Варя.

На пороге кафе девушка собрала волю в кулак, расправила плечи, приготовилась бодро прошагать к столику кустодиевской купчихи и подсесть с высокомерным «доброе утро». Но среди посетителей Вассы не было. Варя нахмурилась, заказала кофе и, чувствуя себя полной дурой, уткнулась в телефон. «Пятнадцать минут – и сваливаю. В двенадцать десять, ни секундой позже», – сказала она себе, просматривая сообщения в мессенджере.

– Прости, опоздал. Привет-привет, – Михалыч плюхнулся на диванчик напротив и стал рыться в сумке. Нащупывал, доставал, выкладывал на стол телефон, покоцанный диктофон, блокнот, ручку.

Он пришел в газету «Правда и точка», когда ему было за пятьдесят. Бывший гаишник не знал, куда пристроить страсть к фактам и привычку исписывать по ручке в неделю, множа сущее. Молчаливый, пунктуальный, исполнительный, при пенсии, а потому без претензий к зарплате, он стал для Вассы настоящим подарком – из тех, что выпадают у судьбы из кармана, когда она бежит осчастливить кого-то, действительно достойного внимания. Дэтэпэшных сводок Михалыч избегал, ссылаясь на выработанную вредность, но с удовольствием протоколировал погоду и вел колонку о спорте. Иногда его посылали в театр и на выставки, он писал и о них, основательно зарываясь в детали, но выходило так, будто герои культурных мероприятий были в чем-то замешаны.

– Ну что, обсудим твой трехочковый? – он показал на арсенал, разложенный на столе.

– А Васса где? – разочарованно спросила Варя.

– Здесь, – Михалыч похлопал по допотопному айфону и отодвинул его в сторону. – Давай пока без нее, сто лет не виделись. Как ты?

– Нормально, – ответила Варя, не понимая, зачем Васса прислала бедного Михалыча, если собиралась брать интервью сама, и зачем вытащила из постели в такую рань, если планировала позвонить. – А вы как?

– Никак. Работаем. Вадик ушел в референты к губернатору, – в его голосе прозвучала зависть, уравновешенная досадой.

– Понятно, говорящей голове речи сочиняет. Полезным человеком стал, – Варя сделала губы трубочкой и шмыгнула носом.

– А ты язва!

– Я? Да-а… А кого на его место взяли?

– Никого… Студенты болтаются по месяцу и, расточив запал, говорят: до свидания. Зарплата сама знаешь какая и когда… – почесал затылок Михалыч. – Так втроем и пашем. Васса, – он смутился, произнося ее прозвище, – говорит, если мы будем больше писать, будем хорошо зарабатывать. Представляешь, как мотивирует?

– А вы мало пишете?

Михалыч закатил глаза.

– Ах, ну да… Если зайчики будут себя хорошо вести, волк их не съест, – покачала головой Варя и допила изумительно пахнущий кофе.

– Вроде того, – скривился Михалыч.

– А уйти – не?

– Работать некому, а газету выпускать надо, – отчеканил он.

– Кому надо? – протянула Варя жалобно. – Вот что конкретно случится, если она не выйдет? Ну, кроме того, что в десяти таких же напишут, что она все? – Михалыч побагровел. – Все на одно лицо, новости заголовками отличаются – сплошной рерайт релизов с главной площади. Сколько авторских материалов в номере? – Варя по очереди загнула четыре пальца и игриво пошевелила большим.

– Бывает и больше…

– В чем смысл?

– Газета – это традиция, – нашелся что ответить Михалыч.

– Была таковой, когда ее делали от и до, а не списывали друг у друга, как в школе на контрошке, и когда она заставляла людей думать и выбирать, а сейчас – пыль в глаза. Нет в ней ни мысли, ни души.

– Говоришь, как Васса, – причмокнул губами Михалыч и открыл блокнот.

– Потому что это правда. Лошадь сдохла – слезь. Все сидят в интернете, устное народное творчество пробилось сквозь века и вылилось в онлайн-письменность. Жизнь перекочевала в интернет, а деньги на жизнь – следом. Ортодоксам бумажных СМИ можно оставить одну газету как фетиш и продавать дорого. Они будут проглаживать ее утюгом и носить на виду. Это станет модным, ретромодным, как курительные трубки или механические часы. Тема… – Варя живо представила обрисованную картину, она ее позабавила.

– Я понял, ты за прогресс. А что у тебя насчет мысли и души? – серьезно спросил Михалыч, мельком глянул на запястье и снял колпачок с ручки.

– Ты же знаешь, я собираю истории о странных людях и выкладываю в блог…

– И в чем смысл?

– Мне нравится писать, а читателям – читать, судя по количеству подписчиков.

– Развлекаешься и собираешь лайки. Хайп. Кажется, так это называется, – он нарисовал букву Х и теперь сосредоточенно обводил ее.

– Блог называется «Другие», и это не хайп, а серьезный проект. Людей одинаково привлекает красивое и страшное, недостижимое и неминуемое. И на то, и на другое прям распирает как хочется, хоть одним глазком. О сливках общества писать легко, к тому же за это лихо платят, но меня от них тошнит.

– Почему?

– Непереносимость лактозы, – пошутила Варя и добавила: – Человеческого в них нет.

– Как так? – буква Х разжирела до неприличия.

– А то ты не знаешь… Все это дешевенькие социальные маски да плоские об-ра-зы, притянутые к псевдоэстетическому идеалу. Расшелуши любой – и получишь соседа по площадке. К Варвару притопала популярность, и она причина нашей встречи. Ты будешь писать о нем, будто он реальный человек, а не вымышленный образ, притягательная икона нарциссизма. В двадцать первом веке псевдоним не прокатывает, приходится мастерить аватар и торговать его таблом. Грешна, грешна, – добавила она шепотом, – но я все та же Варя – ноль харизмы, наличие мозга под вопросом, как у всех блондинок, шмотки с распродажи, хотя не бедствую, и обо мне в материале не будет ни слова…

Михалыч слушал с видом человека, думающего о своем. Его Х потеряла обличие и превратилась в два слившихся равнобедренных треугольника. Пауза заставила его встрепенуться и свериться со списком вопросов.

– От успешных тошнит, а от бедных – нет, – зачитал он без вопросительной интонации. Варя была уверена, что этого вопроса в списке не было. Он сделал вид, что прочел, подчеркнув ее предсказуемость, и это вывело из равновесия. Она еле удержалась от желания заглянуть в его каракули.

– Если тебя интересуют особенности моего пищеварения, то меня тошнит от лицемеров. Так и запиши: Варя их не переваривает, на дух не переносит. Я рассказываю не о бедных, а о странных. Не все из них нищие и убогие, но они настоящие, искренние, как сама природа. У каждой истории есть душа, смысл, смыслы. Иногда я вижу одно, а люди – другое. Разве не здорово?

– Погоди, запишу, – Михалыч включил диктофон и быстро начеркал последнее, что запомнил, добавив ментовским тоном: – Я тут вопросы накидал, давай по ним, потом текст сверим и, если что-то вспомнишь, дополнишь, впишешь.

– А как же Васса? – Варя дунула на челку и выпрямилась.

– Скажу, что пин-код забыл, а там пол-интервью прошло. Она же чисто проконтролировать хотела, – он постучал пальцем по айфону. – Это ее игрушка, у меня кнопочный.

– Что именно проконтролировать? – Варя откинулась на спинку диванчика, скрестив руки на груди.

– Я, возможно, не так выразился… – он отвел взгляд. – Ей стало интересно, как ты будешь выкручиваться, когда я задам главный вопрос. Скажу честно – это неправильно, и формулировка не нравится… Я бы не стал тебя обижать.

– Ну и?..

– Короче, она не верит, что ты пишешь о реальных людях. Это раз. Что пишешь сама. Это два. Мы с ней спорили, предлагали сравнить стиль, просмотреть комментарии, где читатели фотки героев выкладывают, говорили, что у тебя теперь полно времени… Короче, все без толку. Она доказательства в корзину – и за свое: ты лежишь на диване и придумываешь байки.

Варя застыла в немом удивлении от тупости предположения. Михалыч отчаянно пытался найти правильные слова. Он выставил открытые ладони вперед и замотал головой.

– Прости, прости, я так не думаю. В любом случае это литература, а литература на голову выше журналистики, и ты молодец… В общем, правда молодец, но Васса железно аргументирует подозрения отсутствием фотографий. Твои рисунки, если они, конечно, твои, не доказывают, что городские сумасшедшие живут не в твоем воображении. А фотки в комментах, ну, в общем… не паспорт же…

– Что?! – вырвалось у Вари. – Да она в своем уме? Боже, о чем я спрашиваю?!

– Хорошо, что она не слышит, – Михалыч прикрыл айфон рукой. – И тем не менее вопрос остается открытым.

– Ты о чем вообще? – Варя набрала полные легкие воздуха. – Я не могу размещать фотографии по ряду причин: моральных, этических и правовых. Ну получу согласие, выложу, а потом выяснится, что человек недееспособный, и родственники в суд подадут. Больше скажу – я имена изменяю. Есть человек и его история. Они подлинные. Весь город знает босого старика, что по центру бродит и женщинам судьбу предсказывает, и на рисунке моем он – вылитый он. Никто не знает, как его зовут, я назвала Мишей. С ним теперь здороваются, деньги в карманы пиджачка суют, про здоровье спрашивают. Был бомж, страх человеческий, а стал дядя Миша, и дамочки не прочь с ним поболтать про будущих мужей, детей и квартиры в новостройках. Найдется родня, припрет к стенке, скажу, что не про него писано – имя не то, портретное сходство относительное, и Миш таких от вокзала до моста не меньше ста.

– А кто он на самом деле?

– Инженер Николай Старцев. Двигатели для скоростных поездов изобретал, когда паровозы еще на дизеле ходили. Не читал?

– Инженер… паровозы… М-да… – опустил голову Михалыч.

– Суду все ясно… Отдай вопросы, я сама напишу то, че те лень, и скину.

– Серьезно? – он забарабанил пальцами по столу и пристально посмотрел на Варю.

– Вполне.

– Ну выручи… А я взамен героя подкину, – оживился он и налег на стол.

– Кого ж?

– Безногого побирушку с перекрестка у булочной, Ваську. Болтливый, как черт, мы с ним вчера разговорились на почве этого, – он легонько щелкнул указательным пальцем по шее.

– Меня профессиональные нищие не интересуют. От некоторых даже не воняет.

– И что? Я к людям уже не принюхиваюсь, – брезгливо заметил Михалыч.

– А ты принюхайся, «Олд спайс» учуешь. Знаю его, МХАТ по нему отплакал. И жену его Лену знаю, и то, что ноги ему не на Первой мировой оторвало, а в первой хирургии ампутировали. Сначала ступни, а потом по коленки. Облитерирующий эндартериит у него – гангрена курильщика в простонародье. Лена с ним по врачам носилась, потом хоронила его и себя, а как он на работу побирушкой устроился – так прям расцвела. Дачу строят, в квартирке ремонт сделали, но курить он не бросил, закладывает будь здоров, так что хоронить все-таки придется.

– Хорошая история, поучительная. Бери, пиши!

– Не мой формат.

– А кто твой? – спросил он с ленинским прищуром.

– Перельман, – подумав, ответила Варя, – но мне до него расти и расти.

– Ввысь, вширь? – жестами показал Михалыч и тут же спрятал руки под стол, зажав их коленями. В запале забыл, что общается с девушкой и слово «вширь» имеет подтекст.

– Вглубь, – быстро ответила Варя. – Гони вопросы, я пойду.

– Ишь какая! – свел брови Михалыч. – Перельмана ей подавай, а Васька рожей не вышел. Да ладно, шучу я, шуткую. Смысл уловил. Сумасшедшего найду – сойдет?

– Нормального найди.

– Зачем?

– Давно не видела, мне чисто посмотреть.

Они рассмеялись в голос и тут же попали под перекрестный огонь неодобрительных взглядов.

– Я читал твои истории, читал, – продолжил Михалыч, понизив голос, вырвал листок с вопросами, подвинул к Варе и стал укладывать вещи в сумку. – И знаешь, что понял… ну, кроме того, что их герои малость того… Они не притворяются, живут как бог на душу положит, а люди для них – будто гости в их мире, а мир-то вроде для всех один… И вот я думаю, какой же настоящий: тот, что мы создали коллективными усилиями, или тот, что видишь в минуты усталости, когда тебе ровным счетом на все наплевать? И вот ты садишься в автобусе, потому что хочешь сесть, и пьешь кофе на ночь, потому что хочешь именно кофе, а не ромашковый отвар, и ложишься в брюках на одеяло, хотя с детства приучен после улицы переодеваться в домашнее, и смотришь в окно еще долго после того, как тебя посетила мысль, что это стариковская привычка и смотреть там не на что. И вроде все как обычно, но мир уже другой. Он твой, а тот, что смотрит через стекло, как бы говорит: давай обратно нос к носу и делай, что должен, иначе будет тебе небо с овчинку, – он застегнул сумку и перекинул лямку через голову. – Был у меня знакомый, хороший мужик, работящий, семейный, но с приветом. Каждую весну, как одуванчики зацветут, выйдет во двор покурить спозаранку, заметит их – и, как по дороге из желтого кирпича, прямиком по ним в страну Оз. А стоит им побелеть, запушиститься, он домой возвращался, и до следующей весны никаких странностей за ним не замечали. Домашние знали и мирились. Нет, вру… Лечить пытались, но от лечения он тусклым человеком стал, равнодушным, что ли. Таблетки выбросили. Да и что это за болезнь – любовь к одуванчикам? Нет такой. Однажды он ушел, а нашли его уже холодным.

– Ты это сейчас к чему? – настороженно спросила Варя.

– Да так, вспомнилось. Все боятся нищеты и безумия.

– Я не боюсь, – ляпнула она и заметила в его глазах горькую ухмылку.

Бедный Михалыч – называла его она, видя, как он пыхтит, пишет, а добрую половину его трудов не публикуют. Она и представить не могла, какой он на самом деле бедный.

– Это пока… – он почесал щетину на сморщенной шее. – Помяни мое слово, набегаешься, пока родители живы и есть кому штаны поддержать, пострадаешь ерундой и придешь работать на тетю или дядю за стакан воды и кусок хлеба, потому что захочешь чувствовать себя нужной. И такие же, как ты, бедолаги будут тебе нужны. Я иногда ловлю себя на том, что пора на покой, но вспоминаю, как меня ждут в редакции, и иду туда, где ждут. Всему свое время. Не забудь про нетленку, – напомнил Михалыч, направился к выходу и обернулся. – Запамятовал… Вернуться в редакцию хочешь или истории свои у нас публиковать? Тебе полосу обещают.

– Нет, – коротко ответила Варя.

– Я предполагал, но мое дело маленькое, обещал спросить – спросил, – он замялся, поклонился, как корейский дед, подергал дверь с надписью: «От себя», наконец-то толкнул и вышел на улицу.

Варя собралась уходить, но тут же села обратно. У нее возникло предчувствие, что она сама себя заказала. Застывшая ухмылка Вассы стояла у нее перед глазами. Желание вбить последний гвоздь в гнусную историю подстегнуло написать интервью прямо в кафе. Офисный планктон отобедал, рассосался, группа туристов влетела, ознакомилась с ценами и вылетела, зашел деловитый мужчина, занял стол в дальнем углу и тоже открыл ноутбук. Монотонная работа отвлекла и угомонила. Варя перечитала текст, одобрила, подбила под оговоренное количество знаков и теперь подбирала иллюстрации.

Аватарку Варвара она сгенерировала с помощью нейросети, и та походила на реальное фото. Изначально ей хотелось сделать Варвара брутальным, викингоподобным. Наигравшись с мечами и шкурами, она смягчилась до образа Тарзана на стиле и под конец поисков идеальной версии второго Я пришла к Варвару, который выглядел как ее брат-близнец. Брат – с вагоном времени на спортзал, бассейн, солярий – позировал за винтажной печатной машинкой на фоне постера с изображением плиток скрэббла, составляющих фразу: «Who are you?» (кто ты? – англ.). Внешнее сходство было не полным. У Вари волосы были прямые, ниже лопаток, Варвара же она постригла и окультурила в меру, отчего он походил то ли на Курта Кобейна, то ли на Дэвида Бекхэма. Она носила линзы, но ему нацепила очки в тонкой оправе, пришедшие к ней в виде бонуса за годы, проведенные над книгами и методичками с пометкой «16+», точно намекавшей на рекомендуемые диоптрии, а не на возрастной ценз. Варя поводила по выбранной фотке курсором, вдруг он метнулся в сторону, как на сеансе спиритизма, открыл архивную папку и застыл над аватаркой, нарисованной простым карандашом. Варя прикрепила ее к письму с текстом интервью и отправила Михалычу. Тут же зашла в блог, заменила фото Варвара на карандашный портрет со словами: «Мы с вами одной крови, вы и я», захлопнула ноутбук и пошла радовать себя в торговый центр.

Настроение портилось. Задрать нос перед Вассой не удалось: обидчица не явилась, в душу нагадила дистанционно. Михалыч приплелся как на каторгу, вопросы к интервью составил на коленке: как пришла идея, кто читатели, где находите героев, что будете делать, когда источники вдохновения кончатся, и т. д. Скука смертная… А когда скучно и грустно, хочется вкусного. Варя передумала подниматься в парфюмерный бутик и, прихватив тележку, вкатила в супермаркет.

Булки выглядели пленительно, их аромат сочился сквозь целлофановые упаковки и мгновенно парализовывал волю к здоровому образу жизни у всех, кто приближался к ним на расстояние вытянутой руки. Оказавшись в «красной» булочной зоне, Варя задумалась, почему женский организм на третьем десятке влюбляется в них по уши и усваивает без остатка. Их будто специально выпекают круглыми, чтобы они идеально вписывались в бока, живот, откладывались мякишем на бедрах и не только. Мысленно примерив ванильные пышки к груди и попе, Варя сделала над собой усилие и отступила к прилавку с тортами. С тортами та же история, но торт, съеденный в праздник, считается разновидностью веселья, а не углеводной бомбой. Праздников, достойных внимания, у Вари было три: Новый год, днюха и блуждающий день с выпадающим на него настроением купить торт. К тому же вечером намечался еще один, случайный, в честь того, что она молодец, но после эмоционально бурного утра она о нем забыла. Сметанник отправился в тележку без повода и угрызений совести. Мечтая о чае со вкусом малины, она не заметила, как ее тележку притормозил мужик в трениках и вязаной шапке, бросающей вызов палящему августу.

– Девушка, вы не могли бы мне помочь, у меня похмелье, – он качнулся, обрел равновесие и поднял на Варю взгляд, полный отчаяния.

– Я не нарколог, – Варя сдала назад и попыталась объехать живую преграду.

– Ну купи человеку коньяк! Жалко, что ли?

– Коньяк?!

– Да, коньяк. Не видишь, мне плохо, – заявил он уверенно и осмотрел себя, стараясь не делать резких движений. Его повело в сторону, как опытный канатоходец, он выбросил руки в стороны и, попружинив в коленях, встал перед Варей, раскрыв объятия.

«Шокирующая наглость. Видимо, в популяции алкашей деградация с эволюцией идут рука об руку, помогая особям с дефицитом префронтальной коры паразитировать на кротких покупательницах. Они возникают перед ними в образе побитых, но не растерявших пыла альфа-самцов, требующих львиную долю добычи», – заключила Варя и, следуя законам биологии, посмотрела на него в упор и оскалилась. Алконавт поник.

– Мне хуже, – бросила она, развернула тележку и покатила прочь.

– Так пойдем просить коньяк вместе. Ты куда?! – крикнул он вслед.

– Я прям магнит для чудил… Супер. Еще и сама с собой разговариваю, – пробубнила она, болидом промчалась по рядам, по пути схватила малиновый чай, на кассе попросила с витрины «Ной» в подарочной коробке – естественно, для себя. Ей уже было и плохо и хорошо, а хотелось, чтобы никак и под фильмец ни о чем.

Дома она включила музыку, распаковала торт, тонко нарезала лимон, посыпала солью, протерла бокал, вынула из коробки коньяк и зашла на «Кинопоиск». В этот момент из рюкзака в прихожей раздался телефонный звонок.

– Абонент не абонент, – промурлыкала Варя, игнорируя любимый трек из сериала «Фром», и продолжила выбирать кино. Через минуту телефон снова дал о себе знать и затих. Задинькали сообщения. Варя силилась вспомнить, кому она обещала объявиться или позвонить.

– Да ямбись оно хореем! Дама отдыхает, – она занесла ложку над тортом, замерла на полпути, вымолвила: – О божечки, – и побежала за телефоном.

Куча неотвеченных звонков и сообщений. Вечеринка на квартире у Олега началась без нее час назад. Автобусом минут тридцать, но для этого надо выйти немедленно, а она в дурацкой юбке и розовой блузке в цветочек, а в планах были маленькое черное платье, каблуки, серьги, кольца и стрелки, как у Нефертити.

– Варя, не паникуй… – она убрала торт с коньяком обратно в пакет. – Весьма кстати. Беру с собой. Дальше у нас… Платье, платье, платье!

Три черных платья она бросила на диван и встала перед ними с бегающим взглядом, закусив ноготок:

– Ну, давай же, какое, эники-беники ели вареники…

На дверце шкафа висело зеркало. Варя повернулась к нему, приложила к себе первое платье, воображение разыгралось, и она решила мерить их подряд – так быстрее.

Природа наградила ее прекрасными формами с точки зрения мужчин. Кровь с молоком, как сказала бы ее бабуля, с детства приучавшая ее есть жопки от батона, чтобы титьки росли. Выросло все. Если она толстела или, выражаясь корректно, набирала пару кило, ее живот не выпирал, как у беременной коровы, а спинка не становилась как у свинки – все соцнакопления распределялись равномерно, не искажая фигуру до безобразия. Зная свою особенность, она жила спокойно. Диеты и спорт презирала, становиться сушеной воблой не собиралась. Не потому, что все худые злые, как учила премудрая и наидобрейшая бабуля, с молодости носившая сорок шестой размер, а потому, что стройность не всем к лицу. Она делала Варю болезненной. Стоило схуднуть, как все начинали интересоваться ее здоровьем – издалека и тактично. При весе семьдесят килограммов и росте сто шестьдесят пять сантиметров она считала себя красоткой эпохи Ренессанса. С ней были согласны даже те, кто не знал слово «Ренессанс».

Первое платье – из велюра, короткое и в облип – показалось слишком секси. Второе было шикарным, в пол, с коротким рукавом, глубоким вырезом и резинкой под грудью, но в нем только сено косить в полночь. Критика нарядов возросла на третьем – нуарном, с кружевными рукавами и воротником. Она повертелась и вспомнила, как выгуливала его на недавнем свидании с обаятельным чудовищем. Опять не то. За окном громыхнуло. Варя приоткрыла балконную дверь и почувствовала яркий аромат грозы. Березы, как банные веники на корню, раскачивались, разгоняя зной, в порывах отхлестать выщербленные спины домов. По тротуару несся пыльный поземок.

– Супер, – сказала она, – в любом наряде буду мокрой курицей.

Платья вернулись в шкаф, девушка напялила футболку с Дамбо, джинсы, желтый анорак-дождевик, схватила со стола пакет и побежала на остановку. В автобус успела до первых капель. Хлынул ливень. Синяя субмарина, как нарочно, шла медленно, собирая светофоры, а в центре застряла в пробке. Варя отписывалась друзьям, что едет и вот-вот, просила напомнить номер квартиры. За этим занятием она не заметила, как автобус тронулся, а дождь перестал заливать запотевшие стекла. Занудное объявление о том, что безбилетники наносят ущерб казне, прервалось, тот же голос тоном человека с пистолетом у виска предупредил, что автобус подъезжает к Садовому переулку. Варя успела выскочить в последний момент. Лужи, солнце, вечереет, и анорак все-таки пригодился: с лип над дорогой текло, как из лейки сломанного душа.

Пари

«В стране, где первое прилагательное, всплывающее при слове психиатрия, – „карательная“, мода на болезни башки не приживется».

Луи

Дверь открыл Олег. Он с рычанием выдернул из зубов пару бахил, вывалил язык, изобразил спаниеля с одышкой и гордо произнес:

– На, я те тапочки принес.

Его скромная по всем пунктам квартира служила «проходным двором» – местом для посиделок, неформальных переговоров, перевалочной для командировочных друзей и друзей их друзей. Гостеприимство Олега не знало границ, и никто не помнил, возникло оно после развода или стало причиной. Жена ушла, прихватив с собой его тапки, которыми его неудачно приворожила, насмотревшись ТВ3. Он пытался стребовать их назад, но на крыльце ЗАГСа роскошная оккультистка разразилась истерикой и выпалила, что по рецепту вечной любви их требуется сжечь в полночь, завернув во вчерашнюю газету. «Зато ты красивая», – ответил Олег, смирился с потерей и пошел к киоску «Союзпечати» за недостающим ингредиентом. Идеальных брюнеток, тапки и прессу он разлюбил одновременно. Дома обходился дырявыми носками, а гостей обувал в бахилы, которые тырил в частных лабораториях по пути куда-нибудь.

Олег был однокурсником Вари, он доучился до экватора и бросил журфак, сказавшись беременным. Позже уточнил, что идеей. Прибился к телевизионщикам, помыкался в подмастерьях, а спустя два года, когда друзья по альма-матер корпели над дипломами, он уже владел скромной рекламной фирмой, занимавшей весь верхний этаж в бизнес-центре. Однажды кто-то видел его в костюме и при галстуке, но это не точно. Он был типичной творческой личностью, бесшабашно веселой до первого стакана, после второго в него вселялся дух Сократа и случался приступ неукротимого реформаторства. Поэтому пил он редко, чтобы ненароком не изменить мир, в котором его все устраивало.

– Ты поздно, мы уже начали петь, – сказал он, наблюдая, как Варя натягивает на кроссовки бахилы. – В пакете чо?

– Торт и коньяк.

– О, а это вовремя, мы еще не начали танцевать. Про-хо-ди, – пропела патлатая каланча и подхватила пакет.

Разумеется, никто не пел и танцевать не собирался. Лена и Кристина, заслуженные корректоры всея Самиздата, пили шампанское и смеялись над байками Вадика – красочными пересказами будней референтуры. Вальяжный Иван Лаврентьевич Улитин, или попросту Луи, ушедший на покой, на дачу, в глушь, в литературу, но одним звонком свыше низвергнутый обратно в редакторское кресло по причине кадрового дефицита, потягивал коньяк и теребил усы. Фотограф Толик сидел носом в телефоне, обозначив границу зоны комфорта банками пива.

– О, Варвари! – воскликнул Луи и театрально поклонился, не вставая с места. – Ты мчалась под проливным дождем на двуколке, тебе пришлось многажды менять загнанных лошадей, и вот ты здесь, измотанная тряской, непогодой, но все же очаровательно прекрасна душой и телом. Присаживайся, голубушка, мы тебя отогреем «Прасковейским».

– Как я по вам скучала, – Варя опустилась на пуфик у импровизированного стола – двери, положенной на табуреты и накрытой простыней.

– Поздравляем, поздравляем, ты такая умничка, мы за тебя безумно рады, – наперебой заговорили девушки. – Вадик, не тормози, наливай.

– Спасибо, девочки, – смутилась Варя.

– Я в тебя верил. Нет слов, – выдал после выкрутасов с пробкой балабол-Вадик и налил Варе шампанское.

Толик отлип от телефона, открыл банку пива на вытянутой руке с классическим «четак, пссшшшит», поднял ее над головой и произнес:

– Поддерживаю. Одна блог тянешь? СЕО-мео, тэдэ…

– Ага, – расцвела Варя.

– Ей пора нас в батраки брать, – Олег сел рядом, обнял Варю за плечо, легонечко потряс и быстро убрал руку. – Имей в виду, мы согласные.

– Барыня не охоча до холопов, – вмешался Луи, поправляя на пузе рубашку. – Правильно говорю, голубушка?

– Не вгоняйте меня в краску.

– О, разве б я посмел? И в мыслях не было.

– Еще один первый тост за Варвару и ее альтер эго! – Олег встал и обратился к виновнице торжества: – Как ты понимаешь, за два часа плодотворного ожидания…

– Полтора, – уточнила Кристина.

– Не беда, округлим. В общем, твою карьеру, здоровье, красоту и мужа богатого мы уже пропили, – он указал на батарею бутылок в углу. – Ну, жахнем еще разок!

– Как прошло интервью? – спросила Лена, тиская пластиковый стаканчик.

– Не спрашивай. Васса считает, что я от балды сочиняю и блог мой фуфельный.

– Вот стерва, – покачала головой Кристина, – мы это уже где-то слышали. Она тебе покоя не даст, троллем в комментарии влезет, с нее станется. Ты их модерируешь?

– Конечно. Мат-перемат и реки грязи – в бан.

Олег нарезал торт, положил кусок Варе, подцепил второй и пошел предлагать его по кругу, выслушивая вежливые отказы, пока не добрался до сладкоежки Луи.

– А мне любопытно, – пожевывая губу, начал Луи, – с чего она взяла, что ты искусная сочинительница небылиц?

– Говорят, дело в фото. Вместо них рисунки вывешиваю.

– Сама портретничаешь?

– Да. Я художку окончила.

– Разносторонняя личность, – констатировал Толик, елозя пальцем по экрану телефона и хмыкая себе под нос. – Портрет и до семи зарисовок по тексту вместо фото. Стильно. Блог похож на предка комикса в духе классицизма: раздутый бабл и всякие пушкинские заморочки для визуальной поддержки. Нра-а! – протянул он.

– Стараюсь, – опустила глаза Варя.

– И все твои персонажи живы, здравствуют, в смысле, и повстречать их можно? – продолжил допрос Луи.

– Не все, – Варя чувствовала, что краснеет, – одного по памяти писала.

– Кого ж?

– Константина – человека с флагом. Он жил в другом городе, где и я в детстве. Мы были соседями… И он буквально на моих глазах юродивым стал. В быту совершенно адекватный, милый дядька, а как на рыночную площадь выйдет, с катушек слетал. Заведет свое, размахивая флагом: «Люди, очнитесь, куда вы мир катите?!» Сначала его слушали, потом возмущались, но вскоре привыкли. Часок флагом помашет и пятнадцать суток – метлой на той же площади.

– Жил?.. И что с ним стало? Дурка, тюрьма? – Луи сидел в единственном кресле, развалившись, но тут весь подобрался, наклонился к столу и положил руки на колени.

– Я не написала концовку, потому что он для меня на той площади остался. Времена были другие. Свободу слова еще воспринимали буквально. Вы-то помните…

– Самое интересное зажала, – пробурчал Толик.

– Не интересное, а грустное, – Варя завела волосы за ухо и нехотя добавила: – Он повесился.

– Как? Расскажи, как? – Вадик истово требовал подробностей.

– В шкафу на ремне, – сдалась Варя и вдруг ощутила, как ее история опошлилась, сжалась и, затянув на шее ремень, закрыла за собой дверцу шкафа.

– Фу-ты ну-ты, – схватилась за горло Кристина, – это с пятью-то детьми? Жуть какая…

– Я бы с пятью тоже повесился, – вставил Толик.

– Не смешно, – тихо сказала Лена, – и хватит пялиться в телефон, бесишь!

– Ну, сорри. Это из наболевшего, – он залпом допил пиво, извинился за отрыжку, поставил банку на пол. – Мне пора, жена требует домой через магазин и пулей, чтобы в садик за малым успеть. Жиза.

– Ха, – кашлянул Луи.

– И мне в садик, божечки, – запричитала Кристина, – как успею?

– Об том и глаголю, – Луи закинул ногу на ногу, навалился на подлокотник и подпер рукой голову, чтобы было комфортней наблюдать за суетой.

– Муж с работы выехал, он нас подхватит, пойдем, – сказала Лена, убирая в сумку телефон. – Варенька, мы такие растяпы, хотели дольше посидеть.

– И посидели, это Варя опоздала, – бурчал Толик, прыгая на одной ноге и стаскивая бахилы. В прихожей началась толчея и перепалка. К плодовитой троице присоединился бездетный Вадик, которого якобы ждала работа. Работу его знали в лицо и по имени, и была она до того настойчивая, что люльки и пеленки являлись Вадику в ночных кошмарах.

– Семейные люди, а могли бы жить и жить… – Луи пригубил коньяк, смешно запрокинув голову, чтобы не намочить пышные усы. – А ты, голубушка, замуж не собираешься? Глянь, как весело народец суетится по пустячкам.

– Нет, – ответила Варя и, услышав щелчок замка, обернулась к опустевшей прихожей.

– Что ж ухажер твой – характером дурен или наружностью? Может, денег мало добывает? – поинтересовался Луи в своей причудливой манере.

– Желает в тереме запереть, чтобы детей рожала, щи варила и крестиком вышивала. Работу-работоньку требует забыть и обещает, ни в чем не буду нуждаться: ни в нарядах заморских, ни в бриллиантах якутских, ни в цветочках аленьких, – передразнила его Варя.

– Деспот он, оказывается. М-да… А других на примете нет?

– Одного беру, на другого смотрю, третьего примечаю, а четвертый мерещится, – серьезным тоном ответила она и дунула на челку.

Олег проводил гостей, покурил на кухне и вошел в комнату под гомерический хохот Луи.

– Что я пропустил?

– Пропустил, наливай штрафную, – задыхаясь от смеха, ответил Луи. – Ну, чертовка!

– Что-то я не вдуплил. Дети, садики, повешенный… Мы ж нормально о деле говорили. Ну, есть парочка когда-то отчаливших, остальные-то живехоньки?

Варя выставила указательный палец.

– Хорошо, один, а не парочка. Мальчик, что книжки в библиотеке воровал, местный?

– Князь Мышкин… Конечно, – быстро ответила она, чувствуя неподдельный интерес Олега. – Там вообще-то мутная история была. Князем Мышкиным я назвала его за схожесть характеров и общую болезнь. В свои семнадцать он был при смерти, из больниц не вылезал, и это показалось подозрительным моему знакомому. Он подрабатывал медбратом во время учебы и страстно увлекся неврологией.

– Дети ведь, случается, тоже того… – Олег намеренно опустил страшное слово. – Что его смутило?

– Не что, а кто. Мать. Она плакалась всем подряд о ребенке, который в пять лет с горки упал, стал инвалидом, но больше говорила не о нем, а о себе: как лечит, старается, и что судьба ей сына пережить. Куль с таблетками при ней, баночки с детским пюре, а пацану семнадцать! Знакомый стал копать. Выяснил, что врачи только с бубном не плясали: предлагали бесплатное лечение в столице, но маман наотрез отказалась. Тутухалась, как с младенчиком, от госпитализации до госпитализации и, хотя он мог худо-бедно ходить, возила его в инвалидном кресле на прогулки и в библиотеку, на кружок лепки для особенных детей. Там он книжки и стал у воспитателей выпрашивать, пока маман не видит, а потом тайком с полок брать. Догадайтесь почему… – Олег и Луи вытянули шеи. – Дома одну разрешалось читать. – Коллеги понимающе переглянулись и продолжили слушать. – На интервью мать согласилась, сына нарисовать разрешила, но говорила, я не способна прочувствовать ее ад. Я уж пожалела, что ввязалась. В гостях побывала, на кружок сходила, а этой все мало. Требовала, чтобы я в больницу с ними, прям в скорой, – Варя покрутила над головой кистью руки, изображая мигалку, – день назначила и обещала задержать бригаду медиков до моего приезда. Интуиция вопила: «Звони Надьке!» Позвонила и на встречу в парке потащила ее с собой. Подружка по общаге, а ныне дипломированная психиатриня вмиг мамашу раскусила. Называлось то расстройство – делегированный синдром Мюнхгаузена. Точно помню. Им обычно страдают матери. Ну, как страдают… – призадумалась Варя. – В общем, мамки усугубляют болезнь детей, сфабриковывают симптомы. «Запросто может передоз устроить или вызвать синдром отмены, чтобы сын на койку загремел, и тем привлекает внимание и сочувствие публики», – твердо заявила Надька. И про пять лет совпало, ну, про эпизод с горкой. В тот год муж к любовнице ушел. Это уже подруга в своем параллельном интервью выведала. Естественно, я ничего такого не написала по совету подруги, убежденной, что врачи разберутся. В чертподеришной жизни Мышкина я видела только его. Помню взгляд – добрый, наивный, как у ребенка, который к миру, людям тянется. Думаю, по-своему он понимал мотивы матери и не сопротивлялся. В общении наедине он превращался в приятного юношу, говорил связно, но все про книги, восхищавшие его, про Поттера, властелина колец, манги, и так, будто хотел успеть надышаться, пока его маман отлучалась тайком сигариллы смолить.

– Да уж… – вздохнул животом Луи. – Жив хоть твой книжный воришка?

– Не знаю. К своему стыду, не знаю.

– А история в блоге поэтичная. Решил, пацан в двух мирах живет: в одном он калека, а в другом – будущий гений вроде Хокинга. Вырастет, откроет что-нибудь этакое, или изобретет, или, не знаю, напишет, нарисует, слепит что-то офигенное. Скрытый талант, гений под гнетом недуга. Тут же полная шляпа и мать, типа Медея, – Олег демонстративно взял нож, занес его над головой и заколол половинку торта. – Вот про нее и надо было писать, чтобы органы заинтересовались. Спасла бы пацана. А так… ухватила симпатичную часть трагедии и украсила ее вишенкой надежды.

– Бог мамаше судья, – остановил Олега Луи. – Ты, Варвари, по две истории в месяц сочиняешь?

– Пишу, – поправила его Варя, – примерно, по графику.

– Сейчас о ком?

– Я недавно выложила дядю Мишу. Завтра, в субботу… Суббота же завтра, ну да… Поеду искать одного веселого типа. Он в автобусах катается и трещит без умолку. Чистый позитив. Утверждает, что в розовых очках родился и оттого ничего плохого в мире не замечает. Надо что-то бодренькое для настроения закинуть.

– Ах да, пост про Колю босого… – припомнил Луи, не обратив внимание на фейерверк Вариных эмоций. – Итого две личности из двух дюжин мы установили.

– И ты, Фома…

– Разговоры идут, будь готова отбиваться, – начал Луи.

– Плевать. Пошли лесом! – психанула Варя.

– Издержки профессии, – развел руками матерый редактор.

– Кстати, о лесе и автобусах, – вмешался Олег. – Я недавно в Видном был на съемках и встретил потрясного деда. Такое выдал – закачаешься. Теперь внимание… – Олег продолжил говорить, дирижируя чайной ложкой. – Дед сидит на остановке и ждет приятеля, который когда-то сказал, что приехал в деревню на последнем автобусе этим летом.

– Странная синтаксическая конструкция, – Луи снова жевал нижнюю губу и пытался что-то от нее откусить. – Как в английском футура перфект, вроде так, будущее совершенное. Только в данном случае это вроде футура перфект ин паст – будущее совершенное в прошлом.

– Мудришь, – поводил глазами из стороны в сторону Олег и заметил паутину в углу.

Перед Вариным приходом он побегал с веником, а над креслом не смахнул: в нем сидел Луи, явившийся раньше всех, и болтал по телефону. Серо-желтые от табачного дыма пряди свисали с потолка луизианским мхом и отбрасывали тени на выцветшие обои. «Позорный угол», – подумал Олег и вернулся к разговору.

– Нет у англичан такого времени.

– У них тринадцать времен, по одному на каждое мироощущение в определенный или не поддающийся определению момент бытия. У них есть время чая! Я бы не был в них абсолютно уверен. И Уэллс! У них есть Уэллс, явившийся миру исключительно благодаря путанице во времени, – заключил довольный собой Луи.

– Остапа понесло… Я лишь пытался предложить персонажа.

– Предлагай.

– Варя, клянусь, дед бесподобный… Я его сфоткал, посмотри, – отыскав фото в телефоне, он показал Варе, она увеличила изображение. – Малек страшноват, но, если боишься ехать одна, я могу с тобой…

– Я подумаю, мутный он какой-то… Да и не боюсь я. С чего взял?

– Мне-то дайте, – Луи поманил телефон ладонью, заполучил и стал изучать. – Не мыт, не чесан, бородат, усат. Я бы сказал, он вычурно мужловат в своей пышной растительности. К примеру, – он провел тыльной стороной ладони по реденьким волосам, обрамлявшим лысину, и, вглядываясь в экран, пригладил усы, так похожие на те, что продают в магазинах приколов или выдают шпионам для конспирации, – у меня очевидная мужественность в усы ушла. С ними я в мечтах прекрасного пола вылитый гусар. Не правда ли, Варвари, или ты по девичьей неопытности любишь безусых юнцов, лишенных тестостеронового обаяния?

– Никого я не люблю! – возмутилась Варя, и Олег скрыл вздох облегчения, прокашлявшись в кулак.

– А ножкой топнуть? Ладно-ладно, верю. Какие твои годы… Кстати, сколько тебе от роду?

– Луи! – осек его Олег.

– Двадцать пять, – ответила Варя с легкостью, будто ее спросили, который час. В вопросах возраста она не видела поводов для кокетства.

– М-да, м-да… Ну, что могу сказать, – Луи вернул телефон владельцу, – вылитый Робинзон. Твой типаж, голубушка, тут не поспоришь. М-да… Хм… Давно намеревался тебя спросить, отчего тебя к бесноватым потянуло?

Варя поджала губы и отвернулась, чтобы сделать глубокий вдох. Ответ, заготовленный для интервью, Луи поднял бы на смех, другого у Вари не было. Олега тоже раздражала развязная прямолинейность Луи, граничащая с хамством.

– Тебе что от нее надо? – грубо спросил он.

– Любопытствую, – промурлыкал Луи. – Плесни-ка пять капель, будь другом.

– Я-то плесну, держи, – он нарочно наполнил рюмку до краев, заставив Луи застыть с ней в руке. – Чего ты все вынюхиваешь? На себя посмотри, – он смягчил тон, – на меня, на компанию нашу. Мы все до единого с приветом, а ты нас переплюнул. Если бы не регалии и статус социально полезного индивида, попал бы к Варе на карандаш.

– Тронут. Благодарствую. По-твоему, я чудной?! – задрал подбородок Луи и покосился на Олега, но тут заметил на столе коктейльную соломинку, поднес ее к переполненному стакану хоботком и в одну тягу уполовинил содержимое.

– Ты чудный, – вмешалась Варя. – Мы пишем людям о людях, потому что им скучно. В какой-то книге я встретила понятие «нарциссическое сходство». В нашей биологии заложено не любить тех, кто похож на нас. Другими словами, люди не станут читать об ударниках труда, многодетных на селе, буднях работников ДК. Им подавай что-нибудь эдакое, и мы даем. Прости, но даже о ветеранах сейчас читают, потому что им сто и за сто. Патриотизм уступает место рассуждениям о здоровой пище, коровах без ГМО и пользе интервального голодания. «Люди таковы, каковы, и больше никаковы», – изрек один из моих героев, переплюнувший Шопенгауэра. В чем-то Олег прав, и мы, и мои герои – не от мира сего, поэтому мне с ними интересно. Когда я стартовала с блогом, тема была незаезженная, глотали и глотают ее с удовольствием, а я хочу, чтобы меня читали – она кожей почувствовала, что проскочила опасный участок.

– Варвара или тебя? – продолжил наступление провокатор.

– Есть разница? – вспыхнула Варя.

– От кого-то прячешься, голубушка? – прищурился Луи.

– От поклонников, – ее ответ развеселил компанию, а Варя подумала о маме, которая на пенсии жила в захолустье, работала в «Пятерочке» и гордилась дочерью, выбившейся в люди. Она не знала, что дочь подалась в блогеры и стала черт-те кем – безработным бездельником из интернета.

Варя приезжала в Заболотск редко, с мамой общалась по телефону, а по телефону шокирующие новости не сообщают. Сейчас подвернулся повод нагрянуть домой и заявить что-то вроде: «Прости, мам, я не строчу новости, не топчусь в коридорах правительства с диктофоном наготове, молоденькие бюрократы и холостые бизнесмены не приглашают меня на свидания…» Нет, слишком длинно, она занервничает, завалит вопросами. Надо четко и по существу: «Мам, я блогер, пишу о людях с бзиком, но я звезда!» Опять не то. С поездкой стоит повременить.

– Вижу, ты решила. Берешь деда, да, берешь? – потирая руки, спросил Олег.

– Подожди, так неинтересно, – отстранил его Луи и обратился к Варе: – Предлагаю пари, голубушка. Ты раскручиваешь деда на интервью, рисуешь, постишь, а затем я выступлю в твою защиту и засвидетельствую �