Армагеддон. Два льва
Пролог
Худые руки с морщинистыми ладонями опустились на стол из лабанского кедра[1]. На таком же морщинистом и изможденном лице застыло выражение обреченности. Черные глаза, в которых плясали отблески пламени треножника, отрешенно смотрели в пустоту. Кувшин из-под вина был осушен, а с глиняной тарелки хлебные крошки исчезли так давно, что никто не помнил, когда их съели. Белоснежная рубаха, шитая пурпурными узорами цветов лилии, свободно болталась на животе.
«А ведь раньше она едва не рвалась на нем» – невольно подметил голубоглазый воин с темными, как смоль, волосами, волнами спадавшими до плеч.
Он стоял возле входа, сцепив пальцы на поясе, и внимательно наблюдал за тем, что осталось от некогда былого величия правителя Мегиддо[2]. Впалые щеки, потерянный взгляд, всклокоченная борода. Руки тряслись, как у запойного пьяницы. Асанха вздрагивал при малейшем шорохе. Вот только в последние дни за стенами крепости стояла мертвая тишина. Такая же, как и тела на улицах, раскаленных жарким солнцем. И это безмолвие било по ушам сильнее оглушительного набата.
Он помнил. Прекрасно помнил тот день, когда стены города впервые содрогнулись от его эха… когда войско Божественного Херу внезапно показалось из ущелья. Никто не ожидал, что тот осмелится пройти там… и сделает это так быстро.
Сухой язык облизал потрескавшиеся губы. Асанха тихо просипел:
– Почему?
– Господин?
Воин слегка повел плечами. Стоять в кожаном нагруднике почему-то стало неудобно. Слишком сильно терло плечи.
– Почему он не помог нам?
Голубоглазый тяжко вздохнул:
– Я ведь говорил тебе, господин. Владыка Шауштатар не хочет оголять северные рубежи. Основные силы нужны там, если хатти[3] решатся воспользоваться нашей слабостью.
Асанха перевел взор, полный безумия и отчаяния на воина, и тому стало не по себе:
– А это что? Что это? Это разве не слабость? Мегиддо падет… и… и… и что тогда? Что помешает ему… возомнившему себя богом… напасть на Митанни с юга? Клянусь Шимеги[4], что испепеляет нас… так оно и будет! Так… оно… и будет! Разве я не прав… Ун-Хари?
Короткая, сбивчивая речь истощила последние силы. Асанха закашлялся, снова провел языком по губам. В городе не осталось и капли, чтобы смочить их.
«Ты прав, царь, – подумал воин, – не стоило недооценивать его» – вслух же сказал:
– Потому должны держаться, сколько сможем.
Хотя сам чувствовал, что надолго его не хватит. Голод, подобно остервенелому червю, жрал изнутри, подтачивая силы. Скоро он не удержит собственный меч. Горло жгло, будто в него засыпали горсть песка.
– Сколько сможем, – откашлявшись, тихо и с усмешкой повторил Асанха, – сколько сможем, – опираясь о желтоватую стену, царь поднялся, ноги его тряслись, – я… я не могу больше ждать.
Ун-Хари напрягся:
– Что ты намерен сделать, господин?
Безумный взгляд правителя нравился ему все меньше.
– То… что следовало сделать уже давно.
Асанха пошатнулся, ухватился за стол, сипло вдохнул и выдохнул. К безумию во взгляде примешалась упрямая решимость.
– Куда ты, господин?
– Отдать приказ… пусть стража откроет… ворота. Сдадимся на милость победителю, раз… раз… раз Владыка Митанни бросил нас.
– Ты не в праве принимать решение без слова правителя Кадеша[5]…
Ун-Хари не договорил, ибо Асанха зашелся хриплым смехом:
– Мой несчастный брат уже… уже… – снова кашель, – уже не в силах влиять… ни на что. В его теле не осталось и капли… жизни.
Воин нахмурился.
«Плохо дело. Но я не позволю им сдать город».
Когда Асанха, покачнувшись, отпустил стол и сделал неуверенный шаг к выходу, Ун-Хари решительно преградил путь. Губы царя сжались в упрямую линию. Огонь безумия в глазах разгорелся лишь сильнее.
– Уйди с дороги, Ун-Хари. Не мешай исполнять мне собственную волю.
– Прости, господин, – покачал головой тот, – но у меня приказ Владыки Митанни – держаться до последнего.
– Этот миг – и есть последний! – сорвался на громкий сип Асанха.
– Мы еще можем стоять на ногах и держать оружие.
– Я не хочу обрекать свой народ на мучительную смерть! – яростно проскрежетал царь и снова пошатнулся.
– А о чем ты думал, когда бросил вызов Мисри[6]? Разве не о жизнях своих подданных? Разве не хотел избавить их от рабства Черной земли?
Асанха осклабился, показывая желтоватые зубы:
– Я думал… – хриплый голос с нотками гнева звучал так, словно доносился из загробного мира, – я думал… Митанни не бросит нас! Но теперь… теперь… теперь уже все равно! – он сделал шаг навстречу.
– Ты слаб, господин, – в голосе Ун-Хари прорезались презрительные нотки, – и ведешь себя неподобающе. Мы должны держаться до конца.
– Это… есть конец! – истерично взвизгнул царь и неловко попытался оттолкнуть воина. – Уйди с дороги, митаннийский пёс!
Обоюдоострый меч появился в руке в мгновение. Еще миг – и вторая рука крепко сжала рот Асанхи, холодное лезвие вошло под ребра.
Глаза правителя вылезли из орбит. С уст сорвался предсмертный стон, но он был столь тих, что не вышел за пределы комнаты. Асанха осел на пол. Ун-Хари резко выдернул клинок. Тот вышел из тела с мерзким звуком. Подхватив бездыханного царя подмышки, воин отволок его в дальний угол.
«Хорошо, что похудел…» – невольно пронеслось в голове.
Утерев острие о богатые одежды, Ун-Хари убрал оружие за пояс, шумно вдохнул, выдохнул, затем быстро покинул залу и очутился в узком коридоре. Осмотрелся. Стражи рядом нет. Каждый, кто еще способен держать оружие, отправился к воротам и на стены. Бойцы Мегиддо, как их правитель, были уверены, что Ун-Хари сможет защитить мятежных царьков. Но они не знали тайного приказа, что передал ему Владыка Митанни. Приказа… и кое-чего еще…
Не медля, воин спешно направился по проходу в западную часть дворца, к покоям правителя Кадеша. Полуденный свет тонкими лучами проникал сквозь окна в виде узких щелей. Даже через них можно разглядеть полумертвый город, раскаленный зноем. Почувствовать кожей его жар. Изнуренное жаждой тело все сильнее мечтало о воде…
«Не сейчас. Не сейчас».
Он спешно продвигался дальше. Звук шагов гулко отдавался в пустом коридоре. Тихо бряцали бронзовые поножи. Завернув за угол, воин оказался у входа в покои царя Кадеша. Стражи не было и здесь. Протянув руку, Ун-Хари уже хотел толкнуть массивную дверь и решительно войти, как вдруг остановился. Тонкие брови сошлись над прямым носом, когда он увидел, что вход полуоткрыт.
– Что за… – беззвучно прошептали губы.
Воин промедлил секунду, потом резко толкнул дверь. Дневной свет лился сквозь овальное отверстие в крыше, оставляя в тени углы комнаты. В сумраке виднелись очертания дорожного сундука, кедровой тумбы и широкой кровати.
Никого.
Несмотря на палящий зной, холодок пробежал по спине. Взгляд Ун-Хари раз за разом обводил пустые покои, и в полном безмолвии гулко колотилось сердце.
Капля пота стекла к переносице.
Внезапно тишину взорвал боевой горн. Секунда, и к нему примешался скрип отворявшихся ворот.
В груди все сжалось.
– Нет… мерзавец… мерзавцы!
Не теряя ни мгновения, воин выскочил обратно да помчался дальше по коридору. Дыхание сбилось и шумно вырывалось из легких. Испарина выступила на лбу, хотя казалось в теле осталось так мало влаги, что ей попросту неоткуда взяться.
В два счета он преодолел проход и выбил плечом деревянную дверь, оказавшись на городской стене. Яркий свет ударил по глазам. Их так закололо, что пришлось зажмуриться. Марево обдало кожу, мигом высушив пот. Легкие словно охватило огнем.
Тряхнув головой, Ун-Хари осмотрелся.
Огромный вал из земли и песка, коим осаждающие оградили от мира Мегиддо, продолжал грозно возвышаться вдали. Однако сейчас вражеские лучники не пускали с него смертоносных стрел. Все воинство Мисри пришло в движение и направлялось к южным воротам. Людей было столько… столько… сколько не сосчитать и за весь день! Топот множества ног смешался в один монотонный шум. Будто огромная волна приближалась к берегу. И не было от нее спасения.
Тяжело дыша, с замиранием сердца, Ун-Хари наблюдал, как огромное войско движется к крепости, и душу его сжимал страх.
Что-то блеснуло среди бесчисленного врага. Колесница, украшенная золотыми дисками в виде солнца. Чешуйчатый доспех, инкрустированный драгоценными камнями. Он узнал его. Узнал бы из тысячи. Рука инстинктивно сжала меч так, что костяшки побелели. Дыхание участилось, губы плотно сжались. Ненависть забурлила кипящим котлом и полностью выдавила страх.
Ун-Хари спешно огляделся. Мегиддо пребывал в тишине и безмолвии. Лишь грозный топот эхом отдавался за внешним кольцом стен. В этот миг город походил на больного, измученного лихорадкой. Больного, что ожидал смерть, как избавление.
Воин метнул взгляд на север. Кажется, ворота в той стороне оставались закрыты.
«Там мои люди. Быть может, еще есть время…».
Нет, не спасти Мегиддо. Проклятые царьки Ханаана оказались слишком слабы. Слабы духом. Но, возможно, еще есть время покинуть город. Он лучше умрет, чем попадет в руки Мисри!
Воин больше не смотрел на войско, окатившее стены подобно прибою. Ун-Хари со всех ног ринулся на север. В висках стучал кузнечный молот, а полуденный зной заставлял полыхать легкие огнем. Беспощадное светило молча посылало пламенные лучи ему вслед.
***
Он видел тела. Мужчины. Женщины. Дети. В основном бедняки. Они лежали на улицах, раскаленных от солнца. Даже сквозь подошвы сандалии ощущалось, как нагрета земля. Пыль вперемешку с песком витала в воздухе, вызывая удушливый кашель. И безмолвие. Мертвое, давящее безмолвие. Лишь гул тысяч ног за городскими стенами нарушал тишину. Гул, да сбивчивое дыхание. Грудь жгло, будто он проглотил горящие угли. Широкая улица шла напрямик к северным воротам, но Ун-Хари не замечал своих воинов. И это заставляло сильнее колотиться сердце. Ноги с трудом слушались, но воин гнал себя. Гнал вперед, пока не запнулся о веревку для сушки одежды и растянулся на дороге, больно ударившись животом. Меч со звоном выпал из руки. В нос забилась пыль. Молодое лицо исказила гримаса. В этот миг тишину прорезал очередной горн. Словно бешеный слон протрубил прямо над ухом.
Ун-Хари застонал и приподнялся. Правая ладонь непроизвольно легла на пояс. Воин задышал учащенней, когда не нашел там заветного предмета. Поспешно скосив взор, он увидел, что глиняная табличка выпала при падении и теперь валялась рядом с мечом. Дрожащими пальцами он ухватил ее и поднес к глазам. Перед взором заплясали знакомые письмена, выведенные рукой.
«Ее рукой…».
«Сделай так, как велел тебе мой почтенный брат. Сдержи проклятый Мисри! Не дай Мегиддо пасть под напором завоевателей с юга! Пусть это письмо будет всегда рядом с тобой и придаст сил, когда станет плохо. Я жду тебя дома, в Вашшуканни[7] Молюсь всем богам, чтобы вновь увидеть тебя. Знаю – ты вернешься победителем, и тогда мы снова будем вместе. Навсегда!»
Ишара
Очередной горн потряс город. Ун-Хари зажмурился. Лицо вновь исказила гримаса боли. На этот раз душевной. Он спрятал драгоценную табличку за пояс, поднял из пыли меч и медленно встал на ноги. Голова закружилась, улица двоилась в глазах, а затылок пекло, словно огнем.
– Вперед, – прохрипел он, – только вперед.
Сухость резко возросла. Будто все пески пустыни разом проникли в него. Дышать становилось труднее, но он продолжал бежать к северным воротам, до которых оставалось совсем немного. Безжизненные и истощенные тела устилали улицу жутким ковром обреченности. Лучи солнца, дарующие жизнь, теперь несли лишь смерть.
Когда уже можно было разглядеть массивный засов на деревянных створках, Ун-Хари увидел своих людей. Часть вышла из прилегающих проулков, другая спускалась по лестнице со стены. Лица воинов казались взволнованными, но паника не охватила их умы. Движения оставались выверены и точны, никакой суеты.
– Что случилось, господин? – встревожено поинтересовался один из них, копейщик в кожаном доспехе и грязном конусном шлеме.
– Слабые крысы, – прохрипел Ун-Хари, пытаясь отдышаться, – они открыли ворота.
Лица бойцов стали еще мрачнее, но в глазах по-прежнему не было страха.
– Что делаем?
– Город обречен, – Ун-Хари тяжко выдохнул, гортань жгло, – войско Мисри уже входит через южные врата. Север свободен?
– На севере все чисто! – крикнул один из спускавшихся со стены. – Враг весь столпился у южных ворот.
– Тогда это наша возможность, – твердо молвил Ун-Хари и облизал пересохшие губы, – открывай, мы уходим. Нет смысла класть жизни ради обреченной цели.
Воины спорить не стали. В словах командира имелась истина. Пусть царь Митанни и наказал защищать Мегиддо до последнего, но, похоже, все было кончено. Из-за трусости тех, кто первым же и восстал против правителя Мисри.
Грохнул засов, заскрипели ворота, представляя взору выжженную равнину. Потрескавшаяся земля. Сухой и жаркий ветер. Здесь не осталось и капли плодородия. Каналы занесло грязью. Семь месяцев продолжается осада, воины с юга успели разграбить все, до чего дотянулись руки их божественного владыки.
«Божественного» – Ун-Хари горько усмехнулся.
Впереди виднелся вал, построенный врагом. Сейчас он пустовал.
«Это наше спасение».
– Уходим!
Выстроившись в боевой порядок, воины последовали за командиром. Они успели сделать несколько шагов, когда до слуха донесся злобный и хриплый голос.
– Куда это ты собрался?!
Ун-Хари вздрогнул, резко остановился и обернулся на звук. Ветер вяло играл его распущенными локонами.
Они стояли прямо под стеной, потому и оказались незамеченными. Крупный отряд. По белым немесам в красную полосу, плотным рубахам, щитам и хопешам Ун-Хари признал в них лучших воинов Мисри. Но взгляд приковывал не они. А тот, кто их возглавлял.
Бритая голова сверкала в лучах жаркого солнца. Три тонкие морщины пересекали лоб. Узкие карие глаза пронзительно смотрели на мир из-под тонких бровей. Черная краска вокруг них и острый нос лишь усиливали сходство с хищной птицей. Предводитель держал в руках щит и хопеш. На тонких устах играла кровожадная ухмылка, обнажавшая белые зубы в зверином оскале гиены. Крепкое тело лоснилось от пота. Да, он по-прежнему брезговал доспехами.
Ун-Хари узнал его. Его невозможно не узнать. На правой части груди красовался шрам. Напоминание о прошлой встрече.
«Ловушка… они нарочно выманили нас».
– Думал сбежать от меня, поганый прислужник Нахарины?! – в голосе врага сквозил яд. – Невозможно бегать вечно, – голос понизился до громкого шепота и зловеще прозвучал в тишине, – невозможно бегать от себя.
Ун-Хари крепче сжал рукоять клинка.
Их не отпустят. Но без боя он не уйдет. И уж точно не собирается сдаваться на милость победителя.
«Нет. Лучше смерть, чем плен».
Враг будто прочитал его решение по лицу. Ухмылка стала еще шире. Еще страшнее. Она словно разъехалась от уха до уха. Бритый играючи взмахнул хопешом.
– Я знал, что ты так решишь.
Ун-Хари понимал, что шансов мало. Они истощены жарой и длительной осадой, а перед ними – свежие, лучшие бойцы Мисри. И возглавляет их свирепый коршун.
Но он не намерен отступать. И, подобно тоненькому ручью среди пустыни, готовому иссякнуть в любой миг, слова Ишары дали надежду. Сил сделать первый шаг.
Ун-Хари двинулся навстречу. Злобные глаза неотрывно наблюдали за ним, будто собираясь разорвать одной лишь силой мысли. Когда же до врага оставались считанные шаги, коршун выпустил когти, а равнину разорвал звон металла.
[1]Лабанский кедр – ливанский кедр.
[2]Мегиддо – древняя крепость в западной части Изреельской долины, на территории Израиля, возле современного поселения того же имени.
[3]Хатти – хетты, Хеттская держава, находившаяся на территории современной Анатолии в Турции.
[4]Шимеги – хурритский бог Солнца.
[5]Кадеш – древний город в Леванте, расположенный на реке Оронт.
[6]Мусрим – угаритское название Египта.
[7]Вашшуканни – столица Митанни, у истоков реки Хабур в Сирии.
Часть I. Раненый лев. Глава 1
Кому мне открыться сегодня?
Алчны сердца,
На чужое зарится каждый.
Кому мне открыться сегодня?
Поэма Среднего царства
Первый год Маат-Ка-Ра
Покои с желтоватыми стенами тускло освещались парой треножников. Блики от пламени вяло играли на росписи потолка – гордый лик пер-А[1], что стоял в боевой колеснице. Ее украшали золотые диски. Два белых скакуна неслись вперед, а павлиньи перья, вплетенные в гривы, развевались на ветру. Руки крепко держали поводья, в глазах нет страха и сомнений. На голове сверкает позолоченный хепреш[2]. Чешуйчатый доспех инкрустирован драгоценными камнями и сияет в лучах солнца подобно богу. Их хозяин – сам бог. Воплощение Херу[3]…
…Он – тоже бог. Он – тоже истинное воплощение Херу.
«А она – самозванка! Подлая… ядовитая… змея!».
Мозолистая ладонь сжалась в кулак. Крепкие мышцы напряглись, вздулись вены. Со всей силы он ударил по стене. Костяшки зазудели, кожу ободрало. Но он даже не заметил этого. Взор карих глаз, полных слепой ярости, устремлялся в пустоту. Будто проходил сквозь желтоватую преграду наружу, где среди вечерних сумерек пальмы шелестели листьями. Через решетчатое окно под потолком проникало горячее дуновение, лишь распаляя жар гнева. Воздух еще нескоро остынет. Пройдет время. Солнце скроется в Дешрет[4], и лишь тогда земля станет остывать…
Но сколько понадобится дней, чтобы затушить пожар внутри его души? Сколько схваток Ра[5] с Апопом[6] должно произойти?
Время лечит, но…
«Но это рана слишком глубока! А от каменного сердца – не ждите сожаления».
Кулак разжался. Пальцы уперлись в стену. По костяшкам ручейками стекала кровь. Оставляла на шершавой кладке багряные русла.
Он опустил голову, которую больше не венчал Па-схемти[7]. Лишь простой белый немес[8] в красную полоску.
«Я оглушен…, но не побежден…».
Мысли путались. Он не знал, что делать дальше. Удар оказался внезапным.
«Очередной… очередной внезапный удар… а ведь я только в начале своего пути!».
Ладони вновь сжались в кулаки. Кровь из ран потекла сильнее.
«Но пусть она не думает, что я сдамся просто так. Правда на моей стороне. Моя правда! И я добьюсь справедливости!».
Он шумно втянул носом воздух. Закрыл глаза.
Пылкий и горячий… Он слишком пылкий и горячий. А чтобы вернуть все на круги своя понадобится ясная голова. Здесь нет места чувствам.
Скрипнула дверь.
Он вздрогнул, но не обернулся. Только поднял веки и выпрямился. Мощная спина гордо приосанилась. Кожа, покрытая бронзовым загаром, лоснилась от пота, но то лишь подчеркивало статную фигуру.
– Твое Высочество, – послышался тихий голос одного из телохранителей.
– Я велел сегодня не беспокоить меня, – сухо отозвался он.
– Прости, Твое Высочество, – тон воина оставался тихим и вежливым, но в нем уже не было тех почтения и трепета, что полугодом ранее, – боги шлют тебе радостную весть.
«Радостную весть? Неужели змея споткнулась на лестнице и сломала себе шею? Нет, это слишком щедрый подарок от Инпу[9]».
– В чем дело? – так же сухо поинтересовался он.
– Ее Высочество, царевна Нефру-Ра, разрешилась от бремени. У тебя родился сын, господин.
Сердце екнуло в груди.
«Если… если он похож на него… не дай боги, он похож на него!».
– Я приду, – голос не изменился, хотя внутри все клокотало.
– Месхенет[10] благоволила, Твое Высочество, – молвил телохранитель и прикрыл за собой дверь.
Он вновь остался один. Шелест пальмовых листьев нарушал тишину снаружи, а треск пламени треножников – внутри.
Руки опустились вдоль тела. Кулаки были по-прежнему сжаты. На костяшках виднелась запекшаяся кровь. Медленно, он развернулся к выходу. Строгий взгляд карих глаз на овальном лице отрешенно прошелся по деревянному сундуку, покрытому черной краской. Сверху проступал рисунок Херу в человеческом обличии и головой сокола. На мгновение взор задержался у кедровой тумбы, где возвышался алебастровый кубок и кувшин со сладким пивом, источавшим медовый аромат.
«Выпить? Нет… мне нужна ясная голова».
Глаза остановились на огромной кровати из черного дерева, инкрустированного серебром. Ложе поддерживали четыре золотых ножки в виде львов, а подголовник из слоновой кости манил прохладой в эту душную ночь.
«Не сейчас».
Взгляд медленно поднялся наверх. Туда, где был изображен лик Херу на боевой колеснице.
«Если бы ты знал, отец… если бы ты знал, чем все закончится. Жаль, что ты так рано стал Усиром[11]… Жаль, что я не смог попрощаться с тобой».
Волна гнева подступила к горлу. С трудом, он подавил ее. На смену той пришла решимость.
«Но памяти твоей я не посрамлю. Я докажу, что достоин! И верну то, что было завещано мне по праву! Клянусь Ра!».
Шумно вдохнув и выдохнув, он направился к выходу. Все той же гордой и величавой поступью, как раньше. Но Па-схемти больше не венчала голову. Она покоилась на челе той, кто забрал у него трон.
***
Лестница. Она уходила вниз и терялась в сумраке. Факелы тускло освещали пространство и слабо потрескивали в тишине.
Он начал медленный спуск. Два верных меджая[12] шли позади. Белые немесы в красную полосу смутно выделялись в полутьме. Отблески пламени играли на наконечниках копий и бронзовых хопешах[13], мерцавших у поясов. Деревянные щиты, закругленные сверху, прикрывали крепкие тела под плотными рубахами без рукавов. Взгляд на беспристрастных лицах был суров и непроницаем. Тяжелые шаги гулко отдавались в коридорах дворца.
«Верные меджаи… верные ли?».
Он уже давно сомневался в этом. С тех самых пор, как победоносно вернулся из Нубии[14]. Уничтожил гнездо проклятых бунтовщиков.
«Убил предателя…».
Воспоминания отдались болью в сердце. Но оно оставалось каменным. А значит – в нем нет места сожалению.
«Но больно все равно».
Он шумно вдохнул, выдохнул. Сгустившийся у подножия лестницы мрак вернул его к размышлению о верности. Верность… это то, чего ценил он в этом мире больше остального. Дороже золота и даже серебра, так редкого для Та-Кемет[15]. Ведь верность не купишь ни за какие богатства мира. Ни за щедрую дань… ни за прекрасные очи красавицы…
Он вздрогнул. Руки вновь непроизвольно сжались в кулаки, но гнев, подобно яростной Сехмет[16], на этот раз не вырвался из клетки.
«Верность… тьма… она любила скрываться в ней. Она рядом. Она всегда была рядом».
Какая ирония судьбы. Та, кто когда-то желала ему смерти, оказалась самой верной из всех. Ее глаза и уши всегда были на службе Повелителя. Она всегда скрывалась во тьме… Но сейчас он знал – мрак, окутавший коридор впереди, пустовал. Ее не было там. С тех самых пор, как они вернулись из Нубии… Ее больше не было там. Она с трудом оправилась и сильно хромала после того, как искривленный клинок с серебряной гравировкой вырвал кусок плоти из бедра.
Ему сказали, что она не сможет защищать его, как раньше. Не сможет быть все время рядом с ним. Советовали найти нового телохранителя. Но он отказал. Решительно и жестко. Она верна ему. И доказала свою верность. А ее не купишь за все золото мира.
В полумраке возле входа в тронный зал на стене показалась еще одна роспись. Его дед, пер-А Джехутимесу, стоял на такой же боевой колеснице, что и отец. В руках он сжимал могучий лук, выпуская смертоносные стрелы в тела ненавистных гиксосов[17]. Джехутимесу… Джехутимесу Освободитель.
«Придет время… придет время, и мои свершения увековечат в камне, росписях… везде! Клянусь Усиром, так оно и будет!».
Они прошествовали дальше. Мимо выхода во двор, где в свете луны переливался пруд, полный чистейшей воды. Пальмы тихо шелестели листьями во мраке. Спали белые трясогузки. Вот позади остался вход в тронный зал. По коридору разошелся аромат пшеничных лепешек, смоквы, винограда и зелени. Скоро они пройдут и кухню, а там – недалеко и до покоев супруги.
Чем ближе они подходили, тем быстрее колотилось сердце. Будто скоро идти на битву. Вот уже можно различить приглушенные голоса жриц Зау[18]… крик младенца… громкий, отчетливый.
Сердце подпрыгнуло.
«Скоро… скоро я узнаю правду… и если… если…».
Карие глаза сверкнули во тьме. Ногти впились в кожу. Размазалась по пальцам запекшаяся кровь.
Он остановился на пороге.
Полуобнаженные силуэты женщин мелькали в полумраке. Пламени двух треножников едва хватало, чтобы разгонять мглу. Сквозь узкое оконце проникало горячее дыхание Сета[19].
Но его это сейчас не заботило. Все внимание приковало подобие алтаря, сложенного из темного сырца справа от входа. Прямо на нем, укутанный в легкую ткань, лежал младенец, периодически разрывая воздух громким криком.
Не сводя с него взора, он шагнул в покои царевны.
Одна из жриц вздрогнула, заметив почтенного гостя, и тут же склонилась:
– Твое Высочество.
Он будто не расслышал. Вплотную подошел к алтарю и всмотрелся в лицо новорожденному…
***
Она видела, как он вошел в покои. Видела, как подошел к алтарю. Видела, как вперил взгляд в дитя, словно кобра в мышь. Бледные пальцы вцепились в деревянное ложе. Слабость и боль накатывали волнами. С пухлых губ срывалось тяжелое и прерывистое дыхание. Нежную кожу покрыла испарина. Она устремила взор синих глаз в потолок. Туда, где тусклый свет пламени треножников вяло поигрывал тенями.
– Похож… – будто издалека донесся знакомый властный голос, на сей раз в нем не было издевки, – на нее.
– О, да, Твое Высочество, – подтвердила одна из жриц, – у сына глаза матери.
– Как его имя?
– Амон… – беззвучно прошептали губы, взгляд затуманился, – Амон впереди.
– Аменемхет, господин, – будто услышав, ответила жрица.
«Похож… он похож на меня…».
Из глаз ручьями потекли слезы. Слезы облегчения и надежды. Надежды на то, что боги смилостивились над ней и защитят ее дитя.
«Наше дитя».
Уста разошлись в счастливой улыбке. И даже сильная судорога, встряхнувшая тело, не смогла ее сбить…
***
– В чем дело? – он нахмурился, когда жрицы внезапно засуетились и подбежали к ложу, на котором покоилась супруга.
– Прости, господин! – взмолилась одна.
– Госпоже Нефру-Ра плохо! – вскрикнула другая.
– Лекаря! Лекаря сюда скорее!
Он отошел в сторону, дабы не мешать. Взгляд, чуть отрешенный, перешел с ребенка на ложе. Он не видел ее. Тело супруги загородили от взора жрицы Зау. Но по тому, как взволнованны и обескуражены те были, догадался – все плохо.
Неизвестно, сколько он так простоял, покусывая нижнюю губу. Достаточно долго для того, чтобы ветер, проникавший сквозь окно, окончательно остыл под напором ночной темноты.
А затем он услышал сдавленный крик:
– Твое Высочество! Госпожа Нефру-Ра… – голос жрицы осекся.
Но он все понял. В мгновение наступила тишина, которую не прерывал даже плач младенца, будто осознавшего внезапную боль утраты.
Он все понял. И в сей миг не мог ответить себе – жаль ли? Жаль ли дочь заклятого врага, что судьба навязала в образе супруги? Жаль ли после того, что она сотворила? После того, как вонзила в спину нож…
«Я не знаю… От каменного сердца не ждите сожаления».
Секунда – и покои сотряслись от криков и рыданий.
И вот что он знал наверняка – плач скорби дотянется до нее. До главной обители Херу. В ту ночь, когда его отец стал Усиром, она не плакала. Но теперь, он уверен, глаза Хатшепсут не останутся сухими.
Взгляд снова остановился на ребенке. Младенец, испуганный происходящим, притих и смирно лежал на алтаре, взирая на мир голубыми глазами.
«Как у нее… – пронеслась отрешенная мысль в голове, – он будет напоминать ее… всю мою оставшуюся жизнь».
Да, он похож на нее. Но не на него. Того, кого он хочет забыть. Выжечь из памяти раскаленной бронзой и не вспоминать никогда!
Внезапно голова закружилась. Он пошатнулся и, стараясь не смотреть на жриц, обступивших ложе, вышел в коридор. Захотелось глотнуть свежего воздуха. Немедленно.
Он выпрямился и силой воли подавил слабость. Ни к чему показывать ее меджаям. Никто не должен видеть его таким. И никто не должен донести Хатшепсут, что ему плохо.
«Я – настоящий Херу. Мне должна быть чужда слабость!».
Громко вдохнув, он уверенной походкой направился к выходу. Телохранители молчаливо следовали за ним. А горестная песнь неслась им в спины.
Царевна Нефру-Ра, разрешившись от бремени, не пережила эту ночь. Лекари и лучшие жрицы храма Зау оказались бессильны. Дочь Великой царицы, ее единственное дитя, угасла подобно юному цветку. Прекрасному и нежному… но слишком хрупкому.
[1]Пер-А – фараон.
[2]Хепреш – древнеегипетский царский головной убор. Известен как «голубая корона» и «военная корона». Красилась в синий цвет и украшалась желтыми и золотистыми дисками, символизирующими солнце.
[3]Херу (Гор) – бог неба и солнца в облике сокола; человека с головой сокола или крылатого солнца. В Древнем Египте считалось, что фараон – воплощение бога солнца, после смерти становящийся Осирисом.
[4]Дешрет («Красная земля») – безжизненные пески Ливийской и Аравийской пустынь.
[5]Ра – древнеегипетский бог солнца, верховное божество у древних египтян.
[6]Апоп – в египетской мифологии огромный змей, олицетворяющий мрак и зло, изначальная сила, олицетворяющая Хаос, извечный враг бога солнца Ра. Каждую ночь происходит их битва в подземном царстве, из которой Ра выходит победителем, и наступает новый день.
[7]Па-схемти – корона древнеегипетских фараонов. По происхождению представляла собой две соединенные короны: красный «дешрет» правителей Нижнего Египта и белый «хеджет» правителей Верхнего Египта. Символизировала мощь фараона объединенного Египта.
[8]Немес – головной убор в виде платка. Уши оставались открытыми, два конца свисали на грудь, третий – на спину.
[9]Инпу (Анубис) – древнеегипетский бог погребальных ритуалов и мумификации (бальзамирования), «страж весов» на суде Осириса в царстве мертвых, знаток целебных трав.
[10]Месхенет – в египетской мифологии богиня, встречавшая человека при его появлении на свет, покровительница рожениц и помощница повитух.
[11]Усир (Осирис) – бог возрождения, царь загробного мира в древнеегипетской мифологии и судья душ усопших.
[12]Меджаи – элитная стража Древнего Египта. Изначально состояла из иноземцев, но затем в нее стали брать и египтян. Исполняли функции охраны дворцов фараона, святилищ, стражи порядка и элитных военных подразделений.
[13]Хопеш – разновидность холодного оружия, имел внешнее сходство с серпом, с заточкой на внешней стороне клинка. Заимствован египтянами у гиксосов.
[14]Нубия – историческая область в долине Нила севернее суданской столицы Хартума и южнее египетского Асуана.
[15] Та-Кемет («Черная земля») – название плодородной части Древнего Египта.
[16]Сехмет – в египетской мифологии богиня войны, палящего солнца и яростной мести, богиня-покровительница Мемфиса и супруга бога Птаха. В мифе о наказании Ра человеческого рода за грехи Сехмет истребляет людей. Лишь подкрашенное охрой (или красным гематитом) пиво, похожее на кровь, смогло опьянить и усмирить кровожадную богиню.
[17]Гиксосы – название народов, завоевавших часть Древнего Египта в XVIII–XVI вв. до нашей эры. В их число входили амореи, хурриты и, вероятно, хетты. Изгнаны фараоном Яхмосом I, основателем XVIII династии (Тутмосиды).
[18]Зау (Саис) – город на западе дельты Нила, на правом берегу западного рукава Рашид, главный пункт пятого нома Нижнего Египта. Современное название – Са-Эль-Хагаль. Во времена Древнего Египта – важный религиозный центр, а также центр культа богини Нейт. Ее храм был одним из обширнейших в Египте, а жрецы славились своей ученостью и сделали Зау центром науки.
[19]Сет – в древнеегипетской мифологии бог ярости, песчаных бурь, разрушения, хаоса, войны и смерти.
Глава 2
Утреннее солнце осветило лучами долину Таа-Сет-Аат[1]. Рыжеватые скалы, подобные отвесным стенам, отбрасывали прохладные тени, в которых с удовольствием примостились несколько рабочих. Однако еще пара часов – и никакие тени их не спасут от полуденного зноя. Тела, покрытые бронзовым загаром, залоснятся от пота, а жажда свежего пива станет нестерпимой.
Глядя на то, как люди гнут спины под пристальными взорами надсмотрщиков да тягают крупные блоки камня, Сененмут тихо выдохнул и вытер испарину со сверкающей лысины.
«Все-таки хорошо, что я выбрался из простолюдинской ямы. Хвала богам».
Кто знает, не пойди в свое время ремесло зодчего и не приметь его кое-кто свыше, горбатился бы сейчас вместе с теми бедолагами.
Тонкие губы под прямым носом разошлись в похабной ухмылке.
«Но, будь я проклят, она же ценит во мне не только это!».
Хотя в последние дни их встречи стали редкостью. Были на то причины. Серьезные. И даже строительство храма, обещавшего стать величайшим из всех, что видел свет, не давало повода лицезреть ее чаще. Скучал ли Сененмут? Немного. Все-таки ее общество приносило удовольствие. И не только духовное. Но у всего есть цена. И за отношения с супругой Амона[2] она могла быть слишком высока. Не раз зодчий оказывался на волосок от того, чтобы с позором быть изгнанным из обители Херу… или того хуже. Полететь с крыши вниз головой… От одной лишь мысли о подобном исходе, пот на лбу Сененмута сменился на холодный. И это несмотря на то, что лик Ра, плывущего по небу в своей лодке, нещадно пек голову.
«Фух, – снова вытер ладонью лицо он, – хватит забивать себя всякими бреднями. Будто мне заняться нечем…».
Джесер-Джесеру, Святая Святых – вот его цель. Его задача. Его миг славы! Он сделает все, чтобы увековечить ее лик в камне!
«Ну и себя, разумеется, а как иначе?».
Кое-что было уже готово. Вырисовывался отчетливый остов первого этажа. Но самое сложное ждало впереди. Одним этим ограничиваться нельзя. Нужна дорожка с множеством шезеп[3]. А самое главное и величественное – священный лик прямо над храмом! Ее лик. Чтобы каждый, кто проплывал по водам Хапи[4], видел и испытывал благоговейный трепет!
«О, да, это будет просто прекрасно!».
До этого, правда, далеко, но Сененмут задумывался уже сейчас. Не только о том, как сложно будет воплотить замысел в жизнь. Сам образ… воображение, рисующее захватывающую картину, заставляли сердце биться учащенней.
Он так задумался и засмотрелся на строительство храма, что не сразу услышал грохот колесниц. К тому же шум стройки да гомон рабочих приглушал прочие звуки. И все-таки треск колес о каменистую почву пробился сквозь завесу. Сененмут повернул голову вправо и обомлел.
Они были уже почти здесь. Четыре богато украшенные колесницы, запряженные двойками белоснежных лошадей, в гривах которых развевались павлиньи перья. Золотые диски по бортам сверкали настолько ярко, что вынуждали щуриться. Перед глазами пошли круги. Зодчий приставил ладонь ко лбу… и узрел, кто почтил его своим визитом.
В отличие от Джехутимесу, она не стеснялась показываться при всех так, как подобает живому богу. Красно-белая па-схемти венчала голову. К красивому лицу с округлыми щеками и пухлыми губами крепилась церемониальная бородка. На мир гордо взирали синие глаза, подведенные черной краской. Перед тем, как рухнуть на колени и вымазать свой белый схенти[5] в пыли, Сенемут подметил, что на лике Божественного слишком много румян.
«Божественный… дерьмо, я никогда не привыкну к такому обращению к ней!».
Он не видел, как колесницы остановились в десятке махе[6] от него, ибо уткнулся лицом в землю. Лишь услышал, что они прекратили движение, раздались неторопливые шаги. Несмотря на свое положение, он не осмеливался заговорить первым. В последние дни она была не в духе.
«Есть из-за чего».
Прошло несколько минут. Спина, натянутая как струна, стала затекать, но зодчий боялся шевельнуться.
Наконец раздался смешок. Холодный, однако не лишенный искринки.
– Встань, Сененмут. А то на грязного рабочего сойдешь.
Он осторожно выпрямился и воззрился на нее снизу вверх. С колен подняться пока не решался.
– Твое Величество! Божественный! Перед тобой я готов стоять в грязи хоть всю жизнь!
Уголки ее губ дрогнули, однако она не улыбнулась. Хоть взгляд немного оттаял. Только сейчас зодчий заметил, что Хатшепсут сжимает в руках нехех – плеть, один из знаков власти пер-А.
– Если хочешь, то, конечно, стой. Я мешать не стану, – она поиграла плетью, – но уверена, прогулка на коленях удовольствия тебе не принесет.
Сененмут тихо выдохнул и начал медленно подниматься. Его взор быстро скользил по белому одеянию, плотно облегавшему фигуру царицы. Слегка полноватую, но то лишь подчеркивало ее женскую красоту.
«Как все-таки это непривычно…».
Зодчий встал, выпрямился, однако отряхнуться и посмотреть в лицо Хатшепсут не осмелился. Все же они были не одни. Несколько меджаев, с беспристрастными образами, выстроились позади.
Прежде, чем продолжить разговор, Хатшепсут властно и небрежно махнула плетью:
– Оставьте нас. А ты, Сененмут, пройдешься со мной.
– Твое желание для меня закон, Херу!
Снова улыбка готова была тронуть пухлые губы. И снова она так и не явилась миру.
Меджаи молчаливо послушались и лишь наблюдали, как Божественный в сопровождении главного зодчего неспешно идут по долине вдоль строительства храма. Солнце светило им в спины, отбрасывая длинные тени. Хруст камней под ногами смешивался с гомоном рабочих и монотонными ударами кайла.
Они прошли несколько махе прежде, чем Сененмут решился скосить взор на пер-А. Обычно он легко предугадывал ее настроение и заранее выбирал подходящий тон, однако в последнее время сделать это было трудно. Казалось, разум Хатшепсут улетал куда-то далеко. Взгляд становился отстраненным, а щеки покрывала бледность. Поэтому зодчий побоялся заговорить первым и предпочел ждать. Дабы Херу сам изъявил свою волю.
Так и случилось.
– Можешь общаться так, словно мы наедине, – бросила она, – но держись подобающе. Здесь слишком много посторонних глаз.
– Как скажешь, лотос мой, – с облегчением выдохнул он, – мне так и вправду будет легче.
Усмешка показалась на секунду, но вмиг испарилась:
– Как продвигается возведение Джесер-Джесеру?
– Великолепно, – слащаво произнес Сененмут, памятуя о том, что она любит его голос, – дорога из шезеп с твоим чарующим ликом скоро будет готова. А чтобы усладить не только твои очи, но и нос, я бы разместил рядом сад, из кустов мирры.
– Хм, – она хлопнула плетью о ладонь, – скоро вернется Нехси с ладьями из Пунта[7]. Уверена, он привезет с собой несколько мирровых деревьев. Он знает, как я обожаю их благоухание, – Хатшепсут скосила взор на зодчего, – и звук твоего голоса.
– Лотос мой, тебе лучше? – осмелился поинтересоваться он.
Херу отвернулся. Зодчий увидел, как сильно побледнели ее щеки, и внутри весь сжался.
«Дерьмо… кто меня вечно за язык дергает?!».
Однако на счастье бури не последовало.
– Нет, Сененмут, – холодно ответила она, – не лучше. Хватит постоянно меня об этом спрашивать!
– Прости, прости, – поспешно извинился он, – ляпнул глупость, не подумав.
– Старайся думать лучше, – жестко отрезала она, – а я справлюсь с этим сама. Горем меня не сломить. Каким бы тяжким оно ни было.
– Ты – сам Херу! – подольстил зодчий. – Сломить тебя просто невозможно! Ты – как бекхен[8]!
– Хм, – легкое подобие улыбки дало понять, что он выбрал правильный тон, – истину произносят твои уста.
– А как поживает Его Высочество? – решил на всякий случай сменить тему он.
Хатшепсут презрительно махнула плетью:
– Чем еще может заниматься сын наложницы? Проводит время среди воинов.
– Это не опасно? – насторожился Сененмут.
– Нет. Ты же знаешь, я просчитываю все наперед. Он не получил в распоряжение больше, чем следует. Его сил не хватит даже на то, чтобы разогнать рыночных воришек.
– А если понадобится войско… – начал зодчий.
– То верный Аменмеси всегда под рукой и готов служить, – договорила за него Хатшепсут и загадочно улыбнулась, – к тому же… никто не мешает мне самой встать во главе воинства Та-Кемет, если вдруг возникнет такая надобность.
Сененмут не сдержался и изумленно уставился на Хенемет-Амон[9], напрочь позабыв о нормах приличия. В любой другой момент, ему непременно бы досталось за такую дерзость, но сейчас его удивление выглядело столь смешным, что вызвало лишь снисходительную ухмылку Хатшепсут.
– Ты чем-то смущен, мой верный зодчий? – едва ли не пропев, тихо спросила она.
– А… я… – только и смог выдавить он.
– Херу я или нет? – пожала плечами она и вновь хлопнула плетью по ладони. – Я должна соответствовать своему положению. Народ Та-Кемет должен видеть, что он находится под покровительством сильного владыки.
– О, – облизал пересохшие губы Сененмут, – так и есть, лотос мой!
А про себя подумал.
«Вот дерьмо… столько лет… столько лет я ее знаю, а она все способна удивлять!».
Сененмуту трудно было представить свою госпожу на боевой колеснице во главе войска, карающего врагов.
«Но, клянусь Амоном, это зрелище было б просто потрясающим!».
– А чтобы убедить всех, кто сомневается…
– Да кто посмеет сомневаться в этом?! – воскликнул зодчий. – Какая мразь?!
Хатшепсут вздрогнула, нахмурилась и буквально заморозила Сененмута взглядом синих глаз.
– Ты опять за старое?! – прошипела она, словно кобра. – Сколько можно повторять одно и то же?! Забудь сей простолюдинский говор в моем присутствии!
– Прости-прости, лотос мой, – залепетал тот, чувствуя, как испарина заливает веки, но не решился ее смахнуть, – язык мой грязный больше не осквернит твой чуткий слух.
– Ты это уже не раз обещал, – холодно ответила Хатшепсут, вновь демонстративно ударив плетью по ладони.
Но ей нравилось наблюдать за страхом зодчего. Как он трепещет перед ней.
– Клянусь Ра, что печет мне голову, больше никогда…
– Хорошо, – отмахнулась она, как от назойливой мухи, – самое главное – исполни свое сокровенное обещание и тогда… – вот теперь ее губы разошлись в приветливой улыбке, – сможешь заслужить мое прощение.
– О, богиня… – вожделенно прошептал Сененмут, вложив в речь весь мед, на который способен, – я так скучал по нашим встречам.
Да. Она тоже. Как странно сие ни звучало. Хатшепсут не хотела никого видеть в последние дни. Горе от утраты дочери оказалось слишком велико. Приемы и церемонии превратились в рабскую обязанность. А ночи… ночи стали и вовсе невыносимы. Ей хотелось реветь. Излить горе слезами. Но Херу не должен проявлять слабость. Даже когда никто этого не видит. Она хотела поговорить. Хоть с кем-нибудь. Но, в то же время, мечтала остаться одна. Чтобы никто не терзал душу лишними вопросами и утешениями, кои не имели смысла. В определенные моменты Хатшепсут не желала видеть даже Сененмута. Но сейчас боль притупилась. Время, пусть медленно, но заживляло кровоточащую рану, будто омытую чистой и прохладной водой.
Однако признаваться в своих чувствах, тем более на людях, Хатшепсут не собиралась, потому нарочито строго молвила:
– Ты сам виноват, что попал ко мне в немилость.
– О, лотос мой…
– Помнишь, что я тебе говорила? Скверный из тебя создатель дворцовых заговоров и управитель государственных дел.
– Я готов каяться всю жизнь за собственные промахи перед тобой!
– Возведи храм, – напомнила Хатшепсут, – и заслужишь мое прощение, – она кинула косой взгляд на строителей и удовлетворенно кивнула, – а на встречу со мной можешь прийти уже в ближайшие дни.
– Правда, Херу? – прошептал зодчий.
Она повернулась к нему, и от выражения ее глаз у Сененмуто перехватило дыхание.
– Встречу наедине, – мягко добавила она.
Он едва не рухнул на колени, но вовремя сдержался. Лишь склонил голову и рассыпался в благодарностях.
– О, мой лотос, да живешь ты вечно! Я ведь не заслужил такой щедрости!
– Это я решаю, кто и чего заслуживает, Сененмут, – чуть резче, но продолжая улыбаться, оборвала Хатшепсут, – заодно посмотрим, не утратил ли ты свою способность разливать пиво по кубкам и, – глаза пер-А озорно прищурились, – кое в чем еще.
– Когда угодно! – просипел зодчий.
– Скоро.
Громкий крик раздался со стройки. Оба обернулись и увидели, как сорвавшаяся с полозьев кирпичная плита придавила одного из рабочих. Надсмотрщик сотрясал воздух грубыми ругательствами и размахивал хлыстом над головой.
Хатшепсут поморщилась. Простолюдинский говор она на дух не переносила.
– Прости, моя богиня, – догадался о ее чувствах Сененмут, – это место не услада для твоих ушей, но… надеюсь, в будущем твои прекрасные очи узрят великолепие Джесер-Джесеру.
– Я тоже на это очень надеюсь, – хмыкнула Хенемет-Амон и холодно добавила, – рабочих не жалеть. Если понадобится, я пришлю новых.
Зодчий проследил за тем, как люди отчаянно пытаются достать из-под плиты несчастного бедолагу. Тот уже сорвал голос от боли и только громко хрипел. Судя по всему, пользы от него уже не будет.
– Наше тело, – равнодушно добавила Хатшепсут, наблюдая за возникшей суетой, – всего лишь вместилище наших Ка. А храмы – вместилища наших душ. Ради возведения оных не грех положить жизнь, не правда ли?
– Истину говоришь, лотос мой, – осторожно молвил Сененмут, не решаясь возражать.
Херу отвернулся и посмотрел перед собой. Суматоха на стройке и судьба рабочего почтенную особу больше не интересовали.
Рыжеватые скалы окружали Таа-Сет-Аат естественной природной стеной. Ра плыл в своей лодке по синему небу. Тени становились все меньше, приближался полдень. И не единого облачка.
Хатшепсут снова ударила плетью по ладони. Лицо стало серьезным.
– Любопытно, что же он в ней такого нашел? – в пустоту спросила она.
– Мой лотос, ты о чем? – осторожно поинтересовался Сененмут.
– Не о чем, а о ком, – поправила она, – я о Джехутимесу и его ненаглядной наемнице. Сете.
– А, – зодчий слегка удивился столь резкой смене разговора, тем более на такую незначимую тему, – какое дело Божественному до того, с кем тра… кгхм… прости, проводит время Его Высочество?
– Никакого, – кивнула Хатшепсут, пропустив очередное, едва не сорвавшееся, крепкое словцо мимо ушей, – но ведь она стала бесполезна. После того, как вернулась из Нубии. А он постоянно отказывается взять себе нового телохранителя.
– Это… – зодчий никак не мог понять, к чему клонит его госпожа и старался отвечать осторожно, – это плохо?
– Мне все равно, – отмахнулась Хатшепсут, – но мне любопытно… почему именно она? Джехутимесу не отстает от нее ни на шаг… или она от него. С тех самых пор, как он, будучи мальчишкой, вернулся во дворец, – Херу посмотрел на зодчего и понизил голос, – ты точно избавился от того, кто нанимал тех людей?
– Конечно, лотос мой, – также шепотом ответил Сененмут, – сразу, как только. Ты думаешь, что…
– Возможно, – она вновь посмотрела перед собой, на вершины отвесных скал, – раньше не задумывалась об этом, была занята более важными делами. Но сейчас вдруг осознала… а что если это она? Или одна из них?
– Наемников? – уточнил зодчий. – Но ведь она должна была убить его, а не возвращать в Уасет[9]!
Хатшепсут тихо рассмеялась:
– Я ведь говорила, что из тебя скверный управитель, Сененмут. Не умеешь ты просчитывать наперед.
Зодчий нисколько не смутился и заискивающе улыбнулся:
– Зачем мне уметь это, когда есть ты, моя богиня?
– О, лить сладкие речи ты совсем не разучился, – довольно хмыкнула она и добавила, – а Джехутимесу мог раскрыть наемникам свою личину. Будущий пер-А, будущий Херу! Как много можно обещать!
Вот теперь до зодчего стало доходить:
– И ты думаешь, что Сета…
– Я пока ничего не думаю, – Хатшепсут опять хлопнула плетью, – но Джехутимесу больше не Херу. Значит, и обещать ничего не может. Телохранитель Его Высочества – не то же самое, что телохранитель Его Величества, ведь так?
– Истина в твоих словах, госпожа! Но… – он осторожно откашлялся, – Его Высочество может стать Его Величеством… со временем.
Вновь он ожидал бури, но той снова не последовало. Вместо нее Хатшепсут лишь загадочно ухмыльнулась:
– Может. Но не станет.
Зодчий вылупился на госпожу:
– Но ведь он… он же…
– Я все просчитываю наперед, – напомнила Хенемет-Амон, – и это – в первую очередь. Красоты Черной земли… той, какой вижу ее я, какой создам ее я… не достанутся грубым, неотесанным рукам. Пусть он думает, что однажды вернет себе Та-Кемет. Так лишь спокойнее для нас.
– Не понимаю, – Сененмут выглядел растерянным, – как ты собираешься лишить его…
– Аменемхет.
– А…
– Позже об этом, – взмахнула плетью Хатшепсут, – я не закончила беседу о наемнице.
– Сете?
– Именно. Сейчас Джехутимесу нечего ей предложить. Вот и посмотрим, как она поступит. Если Сета та самая… она его бросит. За ненадобностью. Ибо такие, как она, повсюду ищут выгоду лишь для себя самих.
– Ты боишься ее?
– Нет! – так резко отрезала Хатшепсут, что Сененмут вздрогнул, словно его самого ударили плетью. – Херу никого не боится!
– Прости-прости, – залепетал зодчий.
– Но глаз с нее спускать не собираюсь, пока не стану уверена, что она не будет мешаться под ногами.
– Ты, как всегда, права, лотос мой, – чуть склонился он.
Она остановилась и посмотрела прямо на него. Хмуро и серьезно. Сененмуту стало немного не по себе.
– Есть еще одно важное дело, требующее моего внимания, – холодно проговорила Хенемет-Амон, – и о нем я и собиралась поговорить с тобой.
[1]Таа-Сет-Аат – «Великое место», Долина Царей.
[2]Амон – древнеегипетский бог черного небесного пространства, воздуха. Позже, при Новом царстве – бог солнца (Амон-Ра). Считался покровителем Фив.
[3]Шезеп – статуя, изображение, сфинкс.
[4]Хапи – древнеегипетское название Нила и одноименного бога-покровителя реки.
[5]Схенти – льняная набедренная повязка, спереди напоминающая фартук.
[6]Махе – «царский локоть», ок. 52 см.
[7]Пунт – известная древним египтянам территория в Восточной Африке. Был расположен на Африканском Роге (полуостров Сомали).
[8]Бекхен – гранит.
[9]Хенемет-Амон – «Божественная супруга бога Амона», титул, что носила Хатшепсут даже после того, как провозгласила себя фараоном. Высочайший ранг жрицы в культе бога Амона
[10]Уасет (Фивы) – одна из столиц Древнего Египта. Город располагался в 700 км к югу от Средиземного моря на обоих берегах Нила. Начиная с XI династии, город становится главной резиденцией фараонов и столицей всего царства вплоть до XXII (ливийской) династии.
Глава 3
Под тенью навеса было почти так же жарко, как и снаружи. Джехутимесу чувствовал – мелкие капельки пота скапливаются на лбу под белым немесом в красную полосу. Отрешенный взгляд карих глаз медленно обводил плац, расположенный к югу от города. Воины совершали привычные упражнения. Бег. Владение хопешом[1] и обоюдоострыми клинками. Стрельба. Бойцы осваивали наследие гиксосов – составной лук, что обладал большей дальностью и пробивной силой. В походе против нубийских бунтарей он сыграл хорошую службу…
«Нубийских бунтарей…».
Воспоминания о прошлом погрузили Джехутимесу еще глубже в себя. Словно топкое и зловонное болото, они отравляли душу и причиняли боль. Перед глазами как наяву вновь предстала картина разрушения и смерти.
Он взбегает по широкой лестнице. Кровью облиты желтые ступени. Джехутимесу крепко сжимает лук в правой руке. Чешуйчатый доспех, инкрустированный драгоценными камнями, сверкает в отблесках пожара. Сопротивление сломлено. Восстание подавлено. Но это еще не конец. Ему предстоит встретиться с тем, кого он считал другом. С тем, кто вонзил нож в спину. И он видит его. Джехутимесу видит его над телом той, кто сохранил верность до сих пор. Сохранил то, что он ценит в людях превыше всего. Пер-А не колеблется. Прилаживает стрелу, натягивает тетиву. Секунда – и вестница смерти со свистом пронзает воздух да сердце врага.
«Врага… друга…».
В груди расплывается боль. Столь дикая и жгучая, будто это его сердце пронзили холодной бронзой. Джехутимесу видит, как он оборачивается к нему. Смотрит прямо в глаза… и ни о чем не жалеет…
– Его Величество задумчив сегодня, – раздался вкрадчивый шепот за плечом.
Он вздрогнул и воззрился на нее снизу вверх.
Сета стояла чуть позади. Все такая же неизменная. Иногда чудилось, что время вовсе не властно над ней. Стройное и крепкое тело. Черные волосы, прямым и смоляным потоком спадающие до лопаток. Бледноватое лицо, с которого смотрят пронзительные карие глаза. Хладнокровные и безжалостные. Улыбка, напоминавшая оскал гиены… Наемница по-прежнему предпочитала легкость движений и не носила доспехов. Лишь две повязки, что прикрывали бедра и грудь, да серый неприметный плащ, под которым скрывались два небольших и смертоносных клинка. Да, Сета все такая же опасная и красивая. Лишь глубокий шрам на правой ноге и хромота говорили о том, что она тоже человек, а не воплощение Сехмет[2].
– Как ты назвала меня? – тихо молвил Джехуимесу.
На устах наемницы заиграла хищная улыбка.
«Гиена. Как гиена перед добычей».
– Твое Величество, – хрипло повторила она, – Мен-Хепер-Ра[3], Херу… как тебе будет угодно, господин. Но лишь так, как ты этого заслуживаешь.
Жилистые руки царевича, покоившиеся на невысоком столе, сжались в кулаки. Через миг сухая ладонь Сеты легла на его правое плечо.
– Не сейчас, Твое Величество, – раздался над ухом вкрадчивый шепот, – время еще придет.
Джехутимесу шумно втянул носом горячего воздуха.
«Время… опять мне говорят про время… я не могу ждать! Я слишком долго ждал! Я не хочу ждать! Будь она проклята!».
Но разумом понимал – Сета права. Нельзя показывать истинных чувств. Соглядатаи Хатшепсут могут быть повсюду. Пусть лучше думает, что бывший пер-А подавлен и смирился с участью.
Руки разжались, мышцы расслабились, взор снова стал отстраненным, искры гнева в нем потухли.
– Вот, так лучше господин, – наемница убрала руку и отступила в тень.
– Но я не хочу ждать, – почти беззвучно молвил он, однако Сета услышала.
– А-а, – цокнула она языком, отчего Джехутимесу вздрогнул, – придется, Херу. Если снова хочешь быть им. Ты проиграл игру в сенет[4]. Но еще не поздно начать новую.
Наемница полностью скрылась во мраке навеса, и он будто бы остался один.
«Ее правда. Клянусь Ра, ее правда. Трон Та-Кемет мой! И я верну его! – руки вновь готовы были сжаться в кулаки, но Джехутимесу вовремя сдержался. – Но нужна ясная голова. И трезвый ум. И никакого сожаления».
Громкие крики вырвали из размышлений в реальность. Он вскинул голову и хмуро воззрился на плац. В нескольких махе от навеса на земле сидел один из бойцов и сжимал пальцами правое плечо. На загорелом лице застыла гримаса боли. Рядом высилась фигура худощавого, поджарого воина. В правой руке он держал хопеш, а в левой – округлый щит. Белый схенти с изображением леопарда вяло покачивалось на ветру, который не приносил и доли облегчения в полуденный зной. Черный парик из овечьей шерсти с продольным пробором венчал голову щитоносца и свисал едва ли не до плеч. Суровый взгляд черных глаз презрительно осматривал поверженного бойца из-под нахмуренных бровей.
– Вставай! Не так сильно я тебе и вдарил!
– Ты мне руку сломал, Аменемхеб! – со стоном воскликнул тот, что сидел на земле. – Совсем что ли разум на жаре потерял?! Я ж тебе не нубиец или гиксос!
– А был бы – мы б с тобой уже не разговаривали! Голову с плеч – и никаких бесед с врагами!
Джехутимесу резко поднялся и вышел на солнечный свет. Гомон тут же утих. Воины почтительно воззрились на Его Высочество. Даже пострадавший в схватке воин приглушил стенания и постарался не показывать боли пред лицом почтенного. Попробовал встать, но острый приступ в поврежденной руке не позволил это сделать.
– Твоя правда, – хмуро бросил Джехутимесу, обращаясь к Аменемхебу, – враг беспощаден и не станет жалеть раненых.
Тот скосил взор на покалеченного товарища. В глазах молодого воина засверкал огонь презрения и торжества. Однако он мгновенно потух, когда Джехутимесу добавил.
– Но ты не должен увечить моих бойцов. Они нужны мне крепкими и здоровыми!
– Лучше я, чем гиксос или нубиец! – упрямо поджал губы Аменемхеб.
– Лучше, – не стал спорить Его Высочество, – но впредь ты будешь измерять удар, да? Холодный ум будет сильнее горячего тела.
Аменемхеб еще больше насупился, но все-таки кивнул и, опустив оружие, отошел на шаг в сторону.
– Помогите ему, – велел Джехутимесу, указав на раненого.
Двое воинов тут же бросились выполнять приказ, осторожно подняли бедолагу с земли.
– Благодарю тебя, господин, – поклонился тот, – да хранят тебя боги.
– Как оправишься, будешь заниматься с клинком вдвое дольше. Чтобы когда придет время не лишиться руки. Здесь тяжело – зато в бою станет легче.
Тот снова кивнул и, с разрешения Его Высочества, направился к лекарю.
– Продолжайте упражнения, – сухо бросил Джехутимесу, и воины незамедлительно вернулись к обязанностям, – а ты, – он кивнул Аменемхебу, – подойди.
Царевич вернулся под навес, сел за стол. Юный боец осторожно приблизился к нему, остановился в двух шагах. В глазах читалась настороже