Полонное Солнце. 2
Глава 1. Начало всего…
Экспедиция была рядовой. Ничего интересного не предвиделось. Исследовать междуречье, сделать подробный отчет. Все это было нужно, чтобы потом в ложе рек возникло такое нужное для этих мест водохранилище… Сельскохозяйственные районы обширной Челябинской области остро нуждались в оросительной системе. А стране, переходящей на новые рельсы еще неведомой пока жизни, также остро требовалась сельхозпродукция.
Кто заметил странный рельеф первым? Потом стали говорить, что это были два школьника, тезки, оба Саши, неутомимые исследователи, не пропускающие мимо себя ничего интересного… А что может быть интересным в ничем не примечательном степном районе? Только его рельеф.
Аркаим – такое название получило это неожиданное археологическое открытие, заставившее забыть навсегда о водохранилище, поднявшее с насиженных мест сотни ученых, эзотериков, астрологов и просто зевак и бросившее их на просторы степей. Древняя неизвестная история вставала из раскопок, открывая миру загадочную Страну Городов, ровесницу египетских пирамид и бабушку Трои. Находки остатков высокотехнологичной культуры, некогда существовавшей здесь, заставили некоторых, особо ретивых любителей теории "зеленых человечков" говорить о ее неземном происхождении. Кто основал эти города, находящиеся в дальней степной местности и расположенные на расстоянии примерно 40 километров друг от друга?
Обычный дневной переход с помощью столь же обычных колесных средств древности.
А еще было обнаружено некое подобие сельских поселений между городами!
А сами города! Тщательно спланированные неизвестными древними архитекторами с точным подсчетом количества стройматериалов и учетом рельефа местности и особенностей сыпучести грунтов?
Все это настолько поразило ученую общественность, что битва за открытие началась страшная. Наука требовала создать заповедник. Мелиораторы хотели водохранилище. Страну городов невольно спас распад Страны республик. Заповедник победил и в итоге был организован. Древняя местность будто охранялась невидимой силой, не позволяя никому уничтожить себя.
Аркаим вернулся…
Как и было предначертано…
*
Огромная сторожевая башня бросала длинную тень на окрестности. Тур смотрел сверху на долину. Отсюда, с этой точки открывался великолепный вид на зеленеющую степь и дорогу, петляющую меж поселков. По этой дороге, укатанной до каменного состояния, двигалось много повозок. Связь между городами была хорошо налажена и не прерывалась даже ночью. Продукты, товары первой необходимости, железо, стекло, ткани – все, что требовалось постоянно в повседневной жизни, можно было получить очень быстро, стоило лишь послать весть.
Тур ждал приезда Орлана. Его предупредили, что с рубежей начали приходить недобрые вести, творится что-то непонятное. Гряда Городов может оказаться в опасности. Жителям пока ничего не сообщили. Страх – последнее, что нужно было пробудить в этом ореоле спокойствия, каким являлась Гряда уже тысячи лет. Враги не приходили. Да и не могли они пройти сквозь рубежи, что охраняли Стеклянные Камни. Предки заповедовали хранить их, как зеницу ока, таить их свойства от чужаков и никому не раскрывать их секреты. Поэтому только семнадцать человек, по одному от каждого города Гряды, знали их реальные возможности.
Камней изначально было много. История их происхождения терялась в такой седой древности, что даже представить себе те далекие времена можно было с трудом. Ходили слухи, что на той стороне Круга, коим называлась их земля, в прошлом из таких камней сооружали города.
И города эти становились неуязвимыми для врагов! Они продлевали жизни людей на целые столетия, ибо камни излучали невидимый живительный свет, что проникал всюду, даже в тело человеческое. Все соки тогда наполнялись этим светом, восстанавливая свою силу. Камни оказывали благотворное влияние на всякую жизнь вокруг.
Целебными делались воды, безопасной земля, живительным – воздух. Растения цвели круглый год, фруктовые деревья давали по нескольку урожаев, а травы – многие всходы. Животные не болели. Так продолжалось долго, пока хранилось в недрах Круга таинственное Второе солнце, о каком мало кто имел представление.
Но однажды что-то случилось. Никто уже не помнил, что произошло на самом деле, но Второе солнце вдруг вышло на поверхность земли, зацвело буйным цветом, будто диковинный цветок, разрослось до невиданных размеров и поглотило все, что стояло у него на пути. Оно выжгло землю на большей части Круга и разрушило древние города. Камни разлетелись по поверхности. Люди, что каким-то чудом остались живыми в пределах Круга, спешно покинули эти места.
Лишь потомки их спустя многие столетия решились вернуться на выжженную Вторым солнцем часть Круга. Но только для того, чтобы собрать диковинные прозрачные камни, что остались от разрушенных городов и увезти их туда, где были теперь основаны ими новые поселения, чтобы Камни эти вновь стали защитой для них, очертив границы, через которые не смог бы пробраться даже самый опасный враг.
В тревожную пору камни дрожали, и воздух окрест дрожал, становясь таким же твёрдым, и защита тогда делалась непреодолимой, будто железная стена.
*
Едва Орлан, Первый Обзорный из охраны Дальних Рубежей, сообщил, что прибудет сам, Тур забеспокоился. Границу проверяли каждый месяц, ничего не менялось. На Дальних Рубежах Гряды давно стояли мощные отряды охраны. Степь на многие дни пути вперёд была пуста. Что произошло?
Орлан показался на дороге уже в свете медленно заходящего за кромку горизонта летнего солнца. Его лошадь шагала тяжело, качая головой в такт движению и слабо помахивая хвостом. Будучи Вожем Дальних Засечных Ратей, Орлан никогда не использовал полагающуюся ему по статусу повозку. Только лошадь. Этим он выгодно отличался от некоторых прочих служак, любящих, что греха таить, различные привилегии.
Охрана города хорошо знала Орлана в лицо, а, если бы не знала, все равно обязана была пропустить – на его лёгких стальных доспехах был выбит знак отличия, открывающий все двери Гряды- камень, увитый чертополохом.
Тур быстро сбежал по лестнице и оказался в самой середине огромного двора. Полдень. Народу в этот час было много, каждый споро шагал по своим делам. На двух сошедшихся приятелей никто не обратил внимания.
– Что? – Тур живо скрестил свою сильную руку с рукой друга. Рукава их одежд не доходили до локтей, и на коже предплечий были хорошо видны выбитые темной краской те же самые знаки отличия, что и на латах Орлана – камни, увитые чертополохом. Рисунки соединились на время. И Тур ощутил, как холодны сейчас руки его приятеля. И поспешил приобнять его за плечи, стремясь поддержать. Черные волосы Орлана слились на миг с его белыми.
– Давай присядем? – Орлан указал рукой на деревянную скамью в тени высоких деревьев. Тур кивнул. Вид приятеля его напугал. Тот всегда отличался крепким здоровьем и молодостью. Но сейчас он был страшно бледен.
– Что случилось? – Тур участливо глядел на Орлана.
– Плохо дело. – Тот говорил негромко, чтобы никто не услышал. – К нам пришел мор. От восточных границ. Он проникает сквозь камни, как вода сквозь решето. Страшный мор, такого еще не было! Никого не щадит. Тела с улиц не успеваем убирать. Вам надо уходить. Собирайте скарб, берите женщин и детей и бегите!
– Орлан, в Городе две с половиной тысячи жителей. Столько же гостей. И еще около тысячи в окрестных деревнях. Он сердце Гряды. Мы не сможем быстро все организовать! – Тур глядел в жуткой тревоге.
– Мало того… – Орлан криво улыбнулся, будто не слыша его. – Поступил приказ – брать с собою камни. Вынимать из приграничных рвов и увозить как можно дальше.
– Что? То есть они хотят, чтобы мы ушли … навсегда?
Орлан посмотрел на друга многозначительно и кивнул, опуская голову. Его сильные руки лежали на коленях, на лбу выступила испарина.
– Боги-защитники! Что же это за мор, что не спасают даже камни? Они у нас здесь повсюду, устроены в стены, уложены в мостовую. Мы годами будем это все вынимать. Что это за болезнь, что все меняется столь скоро?
– Никто не знает, откуда она взялась… И что это такое? С жарой приходит степной ветер, с ним приходит мор. Говорят, что на самом краю Круга видели огни, что висели в воздухе, после огни погасли, и тотчас пришел мор.
Я сейчас пойду к городским главам. Сообщу им о случившемся, а ты начинай подготовку к исходу. Постарайтесь управиться быстрее. Судя по ветру и расстоянию меж городами, сюда болезнь придет через пару месяцев. Вам надо успеть до зимы, иначе окажетесь в голом поле. И готовьтесь к тому, что погибнут многие. Особенно женщины и дети. Как самые слабые, они более уязвимы.
– А что говорят Верховные Судьи Гряды?
Орлан горько усмехнулся:
– Их больше заботит спасение камней.
Он медленно встал со скамьи. И неожиданно покачнулся. Тур подхватил его под руку.
– Устал. Последнее время я почти не смыкал глаз. И многие дни ехал сюда. Мне бы поспать…
Тур отвел его к себе, уложил в постель. А сам ушел на службу. Не догадываясь, что в последний раз видит друга живым.
*
Орлан просто не проснулся. Так и не узнав никогда, что страшно ошибся…
Мор ворвался в Город спустя неделю.
Это не было похоже на исход. Это было самое настоящее бегство!
Люди гибли один за другим. Заражались молниеносно. Так быстро, будто смертельная болезнь была разлита в воздухе, таилась в траве, скрывалась в земле. Била по плечам каплями дождя. Сжигала лучами солнца.
Странная хворь вынуждала заразившихся в буквальном смысле сгорать за считанные дни. Страшный кашель сотрясал их тела, заставляя исходить нутряной кровью, будто неизвестный зверь пережевывал их внутренности. Ноги и руки несчастных покрывались странными болезненными струпьями, из которых сочилась сукровица. Жар сжигал тело, обращая кровь в тягучую темную массу, какая даже не сочилась из ран.
Лекари лишь разводили руками, снадобья не имели силы против этого мора, и тогда на помощь решились призвать Защитные камни. Их вынимали из стен и мостовых, устраивали из них импровизированные ложа, укладывая туда особо тяжелых больных. И ждали с надеждой.
Но ничего не помогало. Камни дрожали, пылали огненным светом, но не справлялись. Лечение лишь оттягивало неизбежный конец, делая его мучительнее. Женщины и дети страдали в первую очередь. Они гибли почти сразу, и Город уже окружило несколько огромных братских могил. Все оставшиеся в живых, побросав в повозки нехитрый скарб, уходили на запад. Туда тянулись целые вереницы повозок, кто-то шел пешком, таща на себе самое дорогое, что было. Многие падали по дороге, чтобы больше уже не подняться. И грифы опускались подле них, замерев зловещими темными тенями. И над всем этим ужасом страшным неземным светом горели камни, крича об опасности.
Тура вызвал к себе один из Глав Города и протянул небольшой деревянный ящик, украшенный золотистым орнаментом:
– Это тебе на хранение, Тур. Отвечаешь головой!
– Что здесь?
– Здесь камни, обладающие огромной силой. Это, можно сказать, Камни Камней. Энергия их так велика, что выпускать их на волю можно только в самом крайнем случае. Внутри сокрыт саркофаг, охраняющий шкатулку. Она закрывается на систему специальных кодов. Чтобы ее отомкнуть с помощью шестеренок нужно выстроить особый рисунок, я расскажу тебе, какой. За эту шкатулку ты отвечаешь головой. Ты и твои потомки будут укрывать ее, пока наш Город не возродится, и сюда можно будет вновь вернуться.
– А он возродится?
– В древних пророчествах, где была предсказана эта беда, говорилось о том, что Город восстанет из мертвых, и людской смех вновь будет звучать в нем. Отовсюду в него будут стекаться путешественники.
– Верится с трудом.
– Сейчас – да. Но мы надеемся, что так случится.
– А нельзя сегодня помочь Городу? Вынуть камни из шкатулки и справиться с болезнью?
– Нет. Во-первых, уже поздно. Город погиб. А во-вторых, повторяю тебе, здесь таится огромная энергия, последствия ее неосторожного применения неизвестны и, возможно, станут катастрофическими. Нам наказывали использовать шкатулку с содержимым только в случае крайней нужды.
– Но сейчас и есть крайняя нужда! Город гибнет!
– Нет. В масштабах Круга, это не тот случай. Камни проанализируют обстоятельства, поймут, что теперь бессильны что-то изменить, и могут отказаться работать. Но хранилище самоуничтожится, и вот оно уже способно нанести вред.
– Откуда все это? Откуда эти камни?
– Никто не знает. Их многие века назад передали нам, как утверждали наши предки, "великаны". Они пришли извне. Камни, что они принесли с тобой, не только защищают и лечат. При особых условиях они могут становиться, чем угодно – водой, землей, воздухом. Но никто уже не помнит, как это работает, и что это были за "великаны". Да сейчас это и не важно. Важно спасти то, что осталось.
Так что бери и храни эту шкатулку, Тур. И детям своим передай, и внукам, и правнукам. Прощай. И пусть помогут тебе силы Неба и Земли.
– Вы остаетесь?
– Да. Мы будем следить за исходом, пока последний, оставшийся в живых житель, не покинет Город. После мы разделим его судьбу. Уходи, Тур, не мешкай!
И Тур ушел.
*
Шли годы, пролетали десятилетия, сплетаясь причудливой вязью во временную цепь. И этакая вереница лет давно и прочно принялась уже считать собою столетия. И этих столетий, пожалуй, миновал не один десяток. А шкатулка все продолжала свое тайное путешествие по временным просторам, хранимая поколениями. Сила камней, таящихся внутри, не позволяла потерять ее или разрушить. Хранители, несшие свою великую службу, заступали на стражу ее один за другим, меняя лики, имена и судьбы, а шкатулка оставалась прежней. Годы не были властны над ней.
Путь ее был извилист и длинен на просторах жизненного круга, но она, будто следуя упрямо своей собственной дороге, двигалась, разматывая лишь одной ей известную нить судьбы.
Вот уже без малого две сотни лет Монастырь Печерский располагался крепко на обширных землях Руси, что отстояли от павшего Города на многие месяцы этого пути и многие тысячелетия прошедшей истории. Цвели в округе дерева, давая плоды и радуя глаз, освещало белые чертоги солнце и поднимался окрест другой город. Шумело завсегда тут многоликое людское море, выплескиваясь за берега его. Ширились ремесленные слободы, поднимались дома и башни, рождались дети. В стенах монастыря слагалась летопись поколений и писались мастерами иконы.
Но пришел на эти земли, будто невиданный доселе мор, ордынский хан Бату. И словно туча грозовая закрыла солнце, и повисла тень вселенская. Захвачен и разграблен был монастырь, убиты без жалости многие его насельники, пал чудесный град, сожженный кочевниками в одночасье, ушли в вечность многие и многие тысячи его жителей.
И треснула былая жизнь, разваливаясь на куски, рассыпаясь в прах, смешиваясь без следа с землею. А после схлынули волны ордынские, словно насытившись, ушли вперед облавою, оставляя после себя мертвую землю.
Лишь остался стоять Монастырь Печерский, сохранившись каким-то чудом.
И случилось так волею небес, что именно здесь, подле стен его, отыскал свой последний приют очередной хранитель, разделив судьбу этого места, но сумев сохранить шкатулку ценою своей жизни. И умирая, он завещал передать ее тому, кто первым спросит о ней, а, стало быть, тому, кому она будет нужна всего более… И шкатулка будто услышала его…
О ней стало известно готовящемуся к битве с тевтонцами молодому Князю Новгородскому.
На кону стояло многое. Ежели, не всё!
Может быть, не будь князь так молод, он бы не поверил в то, что поведал ему тихим шепотом один странный человек, пришедший как-то ввечеру и испросивший тайной встречи с ним без лишних глаз и ушей.
Человек сей походил на земляную ящерку, маленькую и юркую, какие в траве завсегда неприметны бывают. Да и лик его в памяти не оставался вовсе, ибо сокрыт был темной шапкой, надвинутой на самые глаза его, какие выдавали себя лишь случайным отблеском, когда огонь свечей отражался в них, едва он чуть приподнимал голову. Голос его, приглушенный им самим до шепота, звучал сейчас почти невесомо, добавляя изложению еще большей таинственности…
Из-за отсутствия усов и бороды образ его виделся молодым, хотя, как понял князь, таковым совсем не являлся.
Такие, как чин этот тайный, были никому никогда не видны, будто свет солнца разом миновал их, уводя в знатную тень. Они, словно бы муравьи, молча делали свое дело, никем не замеченные. Но сами видели и слышали все и тащили в общий в муравейник каждую крупинку того, что доводилось отыскать окрест. И дело этакое позволяло меж тем вовремя отозваться на опасность, исходящую извне. И обратить на пользу княжеству любые тайные сведения.
Князь, услыхав сей странный доклад, задумался, недоверчиво глядя на своего собеседника, чье лицо так и продолжало тонуть во тьме осеннего вечера, и даже свечи не до конца разгоняли эту тьму. Голос того затих едва, а князь уже понял, что таинственная древняя шкатулка – это, поди, глупость безмерная и сказ волшебный, какой впору лишь баяну на площадях глаголити, поигрывая на гуслях.
Но есть в ней теперь нужда великая!
После он разберется, правдива ли сия история или нет.
Сперва надо вещь добыть, да изучить, как след, а после уж он решит, как её использовать. И стоит ли она того?
Древняя легенда, какую только что поведали ему, гласила, что таинственные чудодейственные камни, какие основу этой шкатулки составили, помогут защититься от врагов и спасут рубежи родины, навсегда поставив заслон всякому, желающему ее уничтожить.
Молодой князь думал долго. Но ни с кем сомнениями своими делиться не стал. Даже советнику своему, Веславу, коему доверял безмерно и во всем на него полагался, все одно рассказывать про сие баловство остерегся. У того и так забот своих хватает. Еще и с этакой заморокой к нему лезть! А, ну, как не поймет, да отговаривать станет? И впрямь, дело-то странное, и разум такому верить не спешит вовсе. Более того, разум протестует всячески, но внутреннее чутье, каким гордился князь завсегда, все одно упрямо кивает ему головою, одобряя все, что бы он ни захотел предпринять. И не медлить…
Человек, открывший ему тайну, уже давно ушел, растворившись в подступающей к окнам дворца ночи, а князь так и остался, размышляя над сказанным…
Миновало несколько дней с того часа. Забот хватало. Но мысль сия уже не покидала его.
Все определил случай.
Как-то после полудня он был в покоях один и, сидючи за столом, барабанил пальцами левой руки по гладким доскам его, задумавшись. Темные, красивого резкого очерку глаза его сверкали. Четко вылепленное лицо с прямым носом и волевым подбородком, будто бы заледенело. На упрямых скулах разливался сейчас румянец. Густые, блестящие, кажущиеся и вовсе темными теперь волоса, густой шапкой обрамляющие голову, пребывали в полном беспорядке, так как князь беспрестанно их ерошил правой рукою, как мальчишка, не знающий, как решить сложную задачку. Вернее, задачку эту он уже решил внутри себя, лишь ответ ее являть наружу не спешил покуда.
Двери отворились тяжело. В покои вошел Радим, воевода. Он поклонился, гневно сминая в руках шапку, какую успел снять уже с белесых кудрей своих. Плечи его были мокры, с утра никак не унимался осенний дождь, вгоняя в знатное уныние и тоску:
– Князь, Христом Богом тебя прошу, ну займи ты моего лешего чем-нибудь, житья от него не стало! В деле ратном упражняться бросил, то на реку, покуда она льдом не схватилась, таскается окуней ловить, то за девками ухлестывает. Ну, два десяти годов, да еще единый стукнуло едва, отрокович крепкий, уже мне не подчиняется вовсе! Его только Веслав мог унять, этот мой его уважает хоть! А теперя Веслав в обиде на него, от себя изгнал, а я руки поднять не смею, чуть что Анна голосить принимается – не трогай дитятко! Ну что ты будешь делать?! Как с ним справиться-то, скажи?
– Женить тебе его надо, вот он и успокоится. – Князь ухмыльнулся.
Некрас, единственный сын Радима, огненно-рыжий, высокий и очень крепкий ратник, был головной болью всей дружины, да и поди всего Новгорода. Он никому почти не подчинялся, на все смотрел с ехидным прищуром, дрался по любому поводу, подставлял приятелей, рассказывал чужие тайны, обожал интриги, уводил девиц от женихов, тут же их бросая. Двух успел уже совратить, скандал едва замяли, и вообще вел вполне свободную жизнь. Робел он лишь перед Веславом и к нему одному прислушивался. Этот человек имел на него сильное влияние. Много сильнее, чем отец…
Да и невозможно было Веславу не подчиниться и не прислушаться к его мнению.
Острый взгляд на все, глубокий ум, железный характер и одновременно какая-то внутренняя теплота делали его непререкаемым авторитетом даже для князя. Недаром должность старшего советника, какую нарочно для него устроил князь, являлась его единой личной заслугой. Противу Веслава не строили козни даже завистники. Во-первых, было чревато – связываться с его огневым норовом никто бы не решился. Во-вторых, он не шел по головам, не наушничал, никогда не брал лишнее, и часто помогал просто так, не требуя себе благодарностей. В бою был неизменно смел, влезая часто в самую гущу сражения, вытаскивая и ратников, и князя, не щадя сил своих. О себе вспоминал в последнюю очередь. Его многие любили, и он тоже отвечал добром.
Веслав был тем, кого Некрас уважал безмерно. Но и побаивался. И к кому он чутко прислушивался, делая, однако, вид, что и сам все разумеет, и ничьи советы ему и вовсе не надобны.
– Да, Веслава в беспокойство вводить теперь даже я бы не решился, он на сына твоего зол люто, тот такое учудил, что словами не описать! На женку веславову глаз положил, да свободы для нее у него же испросить вздумал! Кому такое по нраву выйдет, скажи мне? Как еще живым он после такого остался, я не разумею вовсе. – Молодой князь покачал головой, глядя с укоризной на воеводу.
– Так они под венцом не были! Так живут, по охоте своей! – Воевода скривил губы в ехидной улыбке. Веслава он недолюбливал, ревнуя того к хорошему отношению Некраса, и не находя у отпрыска своего к себе того же.
– И чего лютовать теперь? Стало быть, баба его и не женка ему вовсе, а так. Полюбовница больше! Рабынею ж была, ты вспомни, князь. Он ее из полона приволок и в дому своем из милости поселил! А она теперь нос задирает, будто есть сама роду боярского! Горда без меры! Так поделом ей! Стало быть, каждый муж свободный глядеть на нее вправе. Без стыда! Сам Веслав все так устроил, а теперь сына моего с лестницы скинул! И за что, скажи, княже? За то, что тот бабу возжелал себе? В чем обида-то? Сам не ешь, так другому отдай! А то, ни себе, ни людям! Вот Веслав во всем таков! Жаден, непокорен да злобен зело!
И тут князь стукнул кулаками по подлокотникам своего кресла да резво поднялся на ноги, глядя на воеводу тем особым взором, какой всегда и того, да и других каких, вводил в смиренность и успокоение. Глаза его темные налились холодом, и он произнес негромко, но весомо, будто голос его отразился от стен многократно, камнем упав на плечи Радиму, и спорить с ним разом расхотелось:
– А не срамно ли говорить тебе такое, Радим? Ты ж первый гость у него в дому завсегда! И к супружнице его наперед всех с поклоном подходишь! А сам за спиной хулу на него возвести поторопился. Никогда Веслав жаден не был. Да и непокорен тож. Не клепи на него понапрасну. Не дело это! А, что касаемо сына твоего, есть у меня мысль, как норов его огненный унять да в нужное русло направить. Пришли-ка мне его завтра сюда к этим же часам. Разговор есть. Похоже, я ему дело сыскал. – Князь смотрел задумчиво, будто не приняв еще окончательно решение. – В дальний Монастырь Печерский поедет.
– Это зачем теперь такое, князь? – Радим подступил ближе, сжимая шапку свою в руках. – Да и сумеет ли он? Сдюжит ли? Путь неблизкий, на дорогах неспокойно. А само место окрест в развалинах, поди…
Князь сощурил глаза, качая головой, подошел к окну, глядя на капли, стекающие по частым его переплетам, и, сложив руки за спиной, произнёс:
– Должен сдюжить. Дело важное. Судьбы княжества нашего касаемо. Ежели сумеет послужить, вечный ему почет и уважение обеспечены.
– Да как сейчас посылать-то, каждый отряд на вес золота, лошади тевтонские у границ уже копытами бьют, того и гляди те и сами полезут.
– Не полезут покуда. Они ждут, что я их помощь приму противу ордынцев. А в уплату за такое благодеяние веру нашу с их соединю будто по охоте своей, да ворота в княжество им распахну живо. Своею рукою. Все пересилить меня надеются. Они ж разумеют, будто я молод теперь, доверчив… Слаааб… От слабости и соглашусь на все. Ну-ну… Пусть ждут, сколь влезет… А с Некрасом отряд малый поедет, неприметный… Человека три. Не более…
Князь отворотился от окна и посмотрел на Радима своими темными бездонными глазами. Они полыхнули холодной решимостью и упрямством, и воевода вдруг подумал, откуда в этом юноше столько силы? И столько решительности противостоять тем ярым ловникам в железах, что обозначились давно подле границ и не видят в нем препоны, ошибочно полагая, что пред ними легкая добыча. Отрок, растерянный чужим напором. Но Князя Новгородского малым отроком назвать никто бы не решился… Сила норова, какой обладал он с рождения, сама была сходна с железом. А разум будто бы был взят им от взрослого, умудренного опытом человека и обманчиво мешался с молодым красивым лицом, какое любого могло ввести в заблуждение. И князь такому его пониманию не противился вовсе.
– Давай, Радим, присылай ко мне своего рыжего. Поведаю ему о деле, изложу задание, может, присмиреет тогда. Ты молвил как-то, будто бы заговоренный он у тебя?
– Да сказы все это. Матерь моя так утверждала… Наперекор мне по своему почину будто бы заговорила его. Чтобы неуязвимым был, да от болезней и ран тяжелых не сгинул.
– Ну вот и поглядим, сказы это али нет? Ты ж сам в такое не веришь?
Радим сверкнул глазами, опуская голову:
– Не верю, прав ты, князь. Но по сию пору будто везло ему…
– Стало быть, и далее везти будет. Все. Ступай, зови.
Воевода поклонился низко, повернулся и вышел, не зная жалеть или радоваться о решении князя, какой явно задумал сейчас что-то грандиозное.
.
*
Некрас, развалившийся на осенней жухлой траве позади дома, закинул ногу на ногу и жевал сухую травинку. Осень уж вступала привычно в свои права, надвигаясь неостановимой рыжей, как и он сам, волною на окрестные земли. Облетали с дерев листья, подчиняясь строгой руке ветров, созревали в садах яблоки, горели огнем красные гроздья рябин, да калина зрела на ветвях, напитываясь поздними тяжелыми лучами солнца. Дни становились короче, и падала с острых оголовков ближайшего тына тягучая вечерняя темь, соединяясь с поздним часом.
Делать Некрасу об эту пору было нечего. И поговорить не с кем… Высоченный терем Веслава темной громадой нависал над их забором, будто любопытный сосед, что интерес имеет к той жизни, что за тыном их спрятана. Слышно было, как что-то говорит на той стороне своим мелодичным голосом Лада.
Самого Веслава слышно не было, видать, вновь на Ильмень отбыл, вотчинные земли проверять. И, должно быть, задержался где. Уж темнеет, а его все нет.
Днем дворовый человек Веслава чинил петлю на калитке, и Некрас со скуки дошел до того, что отправился поглядеть… Да и Ладу давно не видал. Не решался покуда. После того, как сосед в гневе спустил его с лестниц, он мимо его дома ходил с осторожностью. Не из-за страха себе. Женке его навредить страшился. И так уж услужил ей так, что самого стыд берет, как решился на такое. Она его теперь, поди, и вовсе видеть не захочет. Проклянет еще…
Но Лада, увидав его подле их ворот, поздоровалась скупо и вынесла ему в ответ на его робкую просьбу квасу испить… Он поблагодарил, не смея более поднять на нее глаз. Она, также как и Веслав, была тем человеком, коего он уважал и никогда бы не обидел… Потому как любил отчаянно, не глядя на разницу их годов и то, что была она чужой супружницей, хоть и не венчанной. Это сбивало его с толку, и он пытался даже за ней ухаживать… Но все и окончилось тем, что Веслав выкинул его из дому, пред тем накостыляв так, что все долго болело. От обиды он нажаловался князю, а тот лишь головой покачал, приказав ему повиниться… Веслав после случившегося не пускал его на порог и извинений сперва принимать не желал. Но Некрас упрямо в который раз пришел, бухнулся в ноги и умолял не обижать Ладу, она ни в чем не виновна, на чувства его не отвечала сроду и поводов к такому не давала! Сам он все устроил по глупости своей. Веслав тогда внимательно поглядел на него, и вроде бы даже простил, но на порог все равно приказал не пускать теперь… И дружбы былой лишил окончательно.
Некрас признавался сам себе, что ему скучно без Веслава, без разговоров с ним, без советов, что сосед мог дать легко, разрешив запросто любую трудную задачу. Он мечтал замириться с ним, но сам старательно все портил своим дурным норовом, понимал это и от того злился еще больше…
Усталое вечернее солнце, ложившееся медовыми лучами на лицо его, вдруг погасло, будто свет его что-то загородило. Парень открыл глаза. Над ним стоял отец, сложив руки на груди. Некрас застонал мысленно. Сейчас опять начнется. А! Все едино! Пусть себе орет!!!
– Вставай, будет уже попусту валяться, тебя князь к себе кличет. – Отец, против обыкновения не сердился, смотрел как-то странно, будто жалея даже.
Некрас нехотя поднялся с травы. С реки шел ветер, и волосы огненным всполохом охватили лицо.
– Рубаху оправь, вся в траве да в соре каком-то… – И Радим так непохоже на него, заботливо прошелся руками по плечам и груди сына, стряхивая ему одному видимый сор. И вдруг сжал его плечо.
Некрас взглянул на него удивленно. Прикосновение было странно мягким, учитывая то, что последнее время отец в основном гневался.
– Князь для тебя задание приготовил. Ждет. Ступай уже к нему, не мешкай.
Некрас грустно усмехнулся:
– Вновь на меня с жалобою встал, отец? Опять на тот конец Новгорода отправят, башню охранять?
Сторожевая башня уже осточертела парню, его часто отправляли туда дозорным, чтобы унять его прыть и гонор, и он там буквально дох со скуки, не обнаруживая окрест ничего подозрительного и не зная, чем еще себя занять.
– Да нет. – Отец прищурил глаза и хлопнул сына по плечу. – В этот раз, Некрасушка, все серьезнее. Это тебе не терем соседей рассматривать. Пришло и твое время княжеству послужить.
– А то я ему не служу? Мало что ль жизнью рисковал? Ты, правда, все равно не оценишь. Тебе ж, отец, все мало. Не таков я оказался, видать, как ты мечтал. И братьёв у меня нет, чтоб, значит, душой тебе отдохнуть. Пусть один сын не удалсЯ, так хоть другие не такие. Ан, нет! Бог тебя лишь мною наказал, бать! До конца жизни теперь терпи!
Радим побледнел, зашелся от гнева и резко ударил сына в грудь. От грубого тычка тот дернулся, подался назад, оступившись, да и упал на спину, так и оставшись лежать, глядя молча на отца. Он улыбался, но в глазах его Радим неожиданно увидал что-то, похожее на боль. Карие глаза сына не смеялись. Да и улыбка казалась вымученной.
Некрас часто обвинял Радима в том, что тот его еле терпит, считая рыжие волосы сына недобрым знаком. Именно потому бабка и заговорила его, чтобы злая сила не прилипла к приметному парню.
Радим и правда испугался, когда увидал волосы младенца-сына в первый раз. Цветом тот пошел в мать, но она была больше золотистой, а голова ребенка буквально пылала огнем. Потому Радим и нарек так сына, невольно выдав свое отношение к нему в этом имени. Других детей у них с Анной не было. Все умирали во младенчестве, не успев даже крикнуть толком. Про себя отец прозвал сына Кукушонком, никому об том не говорил, но однажды в пылу ссоры у него вырвалось этакое сравнение, и Некрас, которому нельзя было отказать в уме, все понял. Если до этого он еще тянулся к отцу, тщетно ожидая от него ласки или хотя бы отцовского участия и одобрения, то с этого мгновения все разом прекратилось. Он решил, что отец почему-то считает его невольным виновником гибели остальных своих детей. И такое понимание добило его. И парень очень скоро сделался тем Некрасом, которого все знали теперь. Он был смел, искусен в ратном деле, но скверный характер перевешивал все то доброе, что в нем было. Один раз в каком-то бою его шлем сбили вражеским мечом и чуть не снесли следом голову, кабы его не подмога Веслава, оттолкнувшего его в сторону и продолжившего биться заместо него. Но, не чуя благодарности, парень обиделся на такое жутко. И после боя наговорил тяжело дышащему спасителю кучу гадких слов. За что получил в морду. Но уже от князя.
Радим глядел на лежащего перед ним сына, и неожиданно что-то толкнулось в груди, похожее на вину. Он вдруг испугался. Возникла дикая мысль, что он может более никогда не увидать его. На дорогах давно было неспокойно, некоторые постоялые дворы стали прибежищем ордынских шпионов и охотников за головами. Как парень доберется до места с малым отрядом? И сумеет ли вернуться обратно?
Некрас медленно поднялся, посмотрел исподлобья на отца, отряхнулся и пошел со двора, опустив голову. Походка у него была тяжелой, он ставил ноги крепко на землю, будто вколачивая их в поверхность, и Радим вдруг с болью заметил, что сын потирает правую руку, которую очевидно ушиб при падении.
Провожая его глазами, Радим почувствовал чей-то взгляд. И обернулся.
На крыльце стояла Анна. Ее суровое лицо без улыбки теперь все чаще раздражало его. Она любила единственного сына безумно и не простила мужу сурового отношения к тому. Она видела, что парень больше тянется к Веславу, чем к родному отцу, благо терема у них стояли рядом. И будто бы даже не осуждала такое. Это еще сильнее бесило Радима, и Веслав, поняв, что вызывает своим хорошим отношением к парню злобу соседа, прекратил душевное общение с его сыном. Некраса подобное озлобило еще больше, он не понимал, что происходит, и однажды окрысился на Веслава так, что получил от него оплеуху. Тот привел парня за ухо к ним домой и попросил забрать от греха, а то он за себя не ручается.
Одна Анна знала, как рыдал у себя ее сын после этого. От него все отворачивались. Отец своим глупым отношением к нему из-за его волос, словно бы отбрасывал жуткую тень на все, что было дорого парню. И в этакой холодной тени все гибло…
Некрас не пошел сразу к князю. Ругая себя последними словами, он вновь постучал в калитку к Веславу. Дворовый человек, недавно чинивший петлю, открыл.
– Мирон, позови сызнова хозяйку. Мне ей еще кое-что сказать надобно. Позабыл.
Тот глянул неодобрительно, кивнул, закрыл калитку на засов и ушел. Некрас остался стоять, разглядывая затейливое дверное кольцо. И даже не думая уходить.
Скоро створка приоткрылась и вновь появилась Лада. Некрас знал, что она лишь на некоторые года младше Веслава, стало быть, много старше его самого. Веслав вытащил ее когда-то из полона и привез с собой, худую, бледную, похожую на молодую старушку. У него в дому она со временем ожила, налилась соком, научилась иногда смеяться. Но все равно неизменно ходила с опущенной головой, и Веслава побаивалась. Некрас опасался, что Веслав суров с ней, мечтал ее спасти от него, потому и попытался сказать ей что-нибудь хорошее и вызволить ее из, как он думал, этакого семейного полона, отчего глава их малой семьи и скинул его с лестницы. Просто хорошее в устах Некраса не совсем хорошо звучало. Так ему тогда объяснил князь его ошибку, подробно расспросив о случившемся и заставив извиняться.
– Что тебе еще, Некрас? – Лада взглянула на него своими дымными глазами, в которых парень почему-то неизменно тонул.
Калитка, устроенная в высоких резных воротах, была открыта нешироко, а Мирон стоял совсем близко, не сводя с него глаз. Лицо его сделалось суровым. Некрасу он не доверял. По оживленной улице сновали люди, некоторые с интересом посматривали на рыжего парня, застывшего у калитки с опущенной головой. Некрас взглянул на Мирона еще раз, после перевёл взгляд на Ладу и спросил, обращаясь сразу к обоим:
– У вас рубахи чистой не найдется? А то я свою изгваздал всю, покуда на траве сидел, а домой идти не хочу, да и не с руки сейчас. Меня князь кличет к себе, не могу я в таком виде к нему явиться. Лада, может, хоть рубаху Веслава которую передашь мне?
Мирон возмущенно ахнул. Хотел было что-то сказать, но Лада, остановив его рукой, покачала головой:
– Не могу, Некрас. Не велел Веслав с тобой попусту заговаривать. И так я запрет его нарушила. А рубаху ступай у матери попроси, ее-то недоверием своим не обижай. Она же любит тебя, а ты будто дичишься её.
– Там отец в дому. Мы уж с ним схлестнуться успели. – Некрас тяжело вздохнул. – Ладно, пойду я. Прости, что спросил. Веславу не говорите, что я приходил, а то осердится, поди.
– Ступай к матери. Она только рада будет. У ежа вон тоже мать есть, и он ее колючками не колет.
Некрас улыбнулся от этакого забавного сравнения:
– Стало быть, я для тебя, будто еж?
– Да еще какой! – Глаза Лады потеплели. – Только ты сразу колючками и снутри, и снаружи.
– Это, как это?
– Себя самого тоже больно колешь.
И закрыла калитку. С другой стороны донеслось:
– К матери ступай, послушай мое слово. Хуже не будет.
Некрас замер, осмысливая то, что она сказала про ежа и колючки. И усмехнулся. А ведь она права. Он и впрямь за много лет исколол этими невидимыми колючками и себя, и других. И конца-края этаким его мучениям нет. Да и не будет, поди, никогда.
Постояв немного, он решился послушать Ладу и отправился домой.
После был разговор с князем. Парень даже обрадовался заданию. Все, что могло помочь одержать победу над лютым ворогом, вызывало у него восторг. Была ли та таинственная вещь, о коей секретно поведал ему князь, волшебной, никто не знал. И силы ее магической тоже, но попробовать привезти ее все ж таки стоило. Князь взял с него клятву, что открывать диковину и глядеть на нее он не станет ни за что. Некрас клятву дал. Князь послал с ним важное письмо, какое в искомом месте внимательно читали несколько дней, очевидно он было зашифровано.
Шкатулку ему передали. Завернули в мешковину, перевязали бечевой. Но до этого Некрас успел-таки увидать, что она будто бы обтянута зеленой кожей с золотым тиснением. Выглядело все очень красиво. Обратно пробирались тайными тропами.
Все случилось на постоялом дворе. Женщина была старше и чем-то походила на Ладу. Умела она многое и была очень радушной. После всего он довольно быстро уснул, а проснулся уже от боли в связанных руках. Дышать было нечем от мешка на голове. Под ним мерно покачивался круп лошади, покрытый какой-то грубой толстой тканью. Седла не было. Рядом слышалась гортанная чужая речь и раздавался веселый смех. Ордынцы. Некрас похолодел.
Его везли долго, передавая с рук на руки. И все это время он упрямо пытался сбежать. Первый раз на привале, когда сняли мешок и руки увязали впереди. Он сделал вид, что пьет из ручья, а сам, быстро вскочив на ноги, и помогая себе связанными руками, бросился в лес. Поймали его довольно споро, окружили на лошадях со всех сторон, показывали пальцами на волосы, смеялись. После избили. Опутали веревицей ноги, руки стянули крепче, вновь перекинули через седло, завязали глаза, повезли дальше. На следующем привале он смог подобрать какой-то острый толстый сучок, зажал его в руках, и, когда один из охранников наклонился над ним, проверяя надежность его пут, он, слушая его дыхание, сумел воткнуть этот сучок ему прямо в глаз!
Тот заорал, схватился за лицо, закрутился на одном месте и упал. Избили пленника в этот раз страшно, а один из ордынцев достал кривой кинжал, прижал к его шее и, что-то крича ему со злостью на своем языке, надавил. Но подошел их главный, отобрал кинжал, стукнул подчиненного кулаком по голове и быстро заговорил со всеми, что-то втолковывая. После все они разом поворотились к Некрасу. Сердце у того упало, когда главный ордынец подступил к нему и схватил за волосья, поднимая его голову вверх. Он что-то быстро тараторил, больно дергая кудри, а остальные кивали, соглашаясь.
Потом его подняли и поставили на колени. Главный достал нож из голенища сапога. Некрас понял, что сейчас ему перережут горло и даже обрадовался. Все это время его терзала мысль, что вещь важную у него забрали, и где она теперь, неизвестно. Он провалил задание князя, не оправдал его доверия. Но больше всего его убивало то, как будет смотреть на него отец, вернись он ни с чем. Это станет для того лишним подтверждением, что сын его действительно никчемный человек. Некрас понимал, что жить с таким не сумеет, поэтому ждал смерти, как избавления от позора. Кроме того, людей князя, что ехали с ним, рядом не оказалось, значит их, вернее всего, убили. Он знал их семьи и понимал, что опозорился еще и здесь, не сумев сохранить жизни друзей. А, ежели дома узнают, что все произошло глупо из-за женщины, то Некраса просто повесят. И правильно сделают.
Он стоял на коленах, сжав зубы и собираясь с силами, когда на голову из-за спины кто-то вылил воду. Много ледяной воды. Волосы стали мокрыми, по спине потекло. Его толкнули с силой, и он упал лицом в стылую осеннюю грязь. Подошедший ордынец уселся ему на спину, отчего ребра затрещали, схватил его за волосы и провел по голове острым ножом, словно бритвой. Рыжие пряди падали рядом на траву, голове становилось холодно, а стоящие рядом кочевники наблюдали за происходящим и громко смеялись. После его также грубо подняли, дергая за рубаху, пошлепали ладонями по лысой теперь голове, причем все по очереди, нацепили на нее мешок, крепко связали руки за спиной и водрузили на лошадь. Он обрадовался этому мешку, потому что тот здорово впитывал соленую стыдную воду, что текла по его лицу весь оставшийся путь. Скоро дорога стала более твердой, копыта лошади зацокали по камням, и в речи ордынцев послышалось знакомое слово – Каффа. Невольничий рынок. Место, где теперь будет решаться его судьба. Его превращение из свободного человека в пустое место – раба, завершилось. Лошадь встала.
*
Они ехали в Каффу в предрассветных сумерках, когда густой утренний туман еще накрывал сонную землю, будто покрывало.
Веслав то и дело поглядывал на Юна, одетого в широкий плащ, с накинутым на голову капюшоном. Мальчишка не смотрел по сторонам, ни на что не отвлекался и был очень сосредоточен. Притороченная к седлу дорожная сумка хранила какие-то его секреты, что он отказался раскрывать даже тогда, когда хозяин повысил голос, требуя этого.
Вчерашнего дня они задержались в Каффе надолго. С ними поехал Горан, и пока Юн обретался в доме своего китайского приятеля, оба друга сидели в городском поместье под тенью оставшихся деревьев, пили домашнее вино, что Горан захватил с собой, ели лепешки с зеленью и сыром, следили, как снуют по двору рабы, и негромко переговаривались.
– Что он так долго? – Веслав против воли начинал сердиться и крутил головою по сторонам. Юн обещался прийти сам, как только "обо всем договорится". Его не было уже, как казалось, много часов. Веслав, и так накрутивший себя по поводу завтрашнего боя, потихоньку закипал.
– Будет тебе, Веслав. Чуток времени прошло всего. Мальчишка едва ушел только. Поди и до места не добрался. Дай ему с другом набалакаться. Вспомни, как оба рады встрече были, видать, и правда водою не разлить их было когда-то. Явится скоро, никуда не денется. – Горан, наизворот, пребывал в прекрасном расположении духа, он почему-то верил, что все сложится хорошо.
Прошла, как оказалось, всего половина часа, и, когда Веслав уже собрался пойти и притащить парня обратно за ухо силою, тот сам возник на очищенной от копоти дорожке, нагруженный мешком.
– Прости, господин, что припозднился. – Произнёс он, перебрасывая мешок с одного плеча на другое и стараясь казаться печальным, тогда как веселый блеск глаз выдавал его с головою. Он тоже был рад встрече с давним приятелем.
– И знатно припозднился, я уж собрался, было, идти за тобою! – Веслав свел брови к переносице, свирепо хмурясь. И оглядел мешок в руках парня:
– Что там у тебя?
Юн улыбнулся:
– Там одёжа, в которой сражаться стану, и всякая мелочь, что в бою мне сгодится.
– Какая ещё мелочь?
– Позволь после показать тебе, господин. Мешок перевязан крепко, чтоб нести сподручнее было. Сызнова так завязать уж не сумею.
Веслав покачал головой. Он чувствовал, что мальчишка не договаривает что-то, но выяснять отношения сейчас не хотел.
– Вэй придет с отцом бой поглядеть.
Юн опустил мешок на землю. Он смотрел на хозяев, которые удобно расположились в тени деревьев на расстеленном пестром покрывале.
– Присядь-ка сюда. – Веслав махнул рукою, и юноша осторожно опустился на колена у самого края покрывала. Горан протянул ему кусок лепешки. Но он лишь мотнул головой:
– Спасибо, господин Горан. Я не голоден теперь.
Юн тепло улыбнулся, очевидно вспоминая встречу и так явно радуясь ей, что не умел этого сейчас даже скрыть.
– Поди, в доме друга столовался, а отказаться и не подумал? – Веслав казался спокойным, хотя внутри бушевала буря. Бой беспокоил его страшно, и то, как легко Юн относился ко всему, заставляло против воли сердиться на него. Юн вскинул голову. Глаза его сверкнули возмущением:
– Что ты, господин Веслав? До угощения ли сейчас? Да и не до того мне было… Я назад торопился.
Он помолчал немного, а после добавил тихо:
– Отец Вэя сказал, что, ежели нам помощь какая потребна, мы на него в таком деле рассчитывать можем… Подумать просил.
Веслав кивнул с благодарностью, смиряя гнев и отворачивая голову.
Посидев еще немного, они собрали вещи и отправились домой.
По приезду, Юн поклонился и попросил разрешения посвятить оставшийся день тренировкам. Веслав согласно кивнул, и юноша ушел в те самые покои, где они бились когда-то на палках. Через время Веслав пошел посмотреть на него и ахнул невольно.
То ли по просьбам парня, а то ли просто из огромной теплоты к нему, но эту комнату оборудовали под настоящий тренировочный зал. Особенно потрясло Веслава толстое бревно, установленное стоймя посередь комнаты и обмотанное толстым слоем тряпок. Валялось несколько старых, но еще годных тюфяков. Укрепленные в подставах, торчали палки всех размеров. Юн, раздетый по пояс, стоял подле этого бревна и безостановочно бил по нему кулаками. Руки он обмотал полосами кожи до самых пальцев. Веслав нахмурился. Было жарко, и спина парня блестела от пота. Услыхав скрип двери, он остановился и обернулся. Волоса его прилипли ко лбу, он сверкнул глазами и широко улыбнулся.
– А меня чего не позвал? – Веслав вошёл, уперев руки в бока и хмурясь.
Парень смахнул пот со лба и потянулся за широкой тряпицей, что заменяла ему рушник. Вытер лицо. И опустил голову.
Улыбка его погасла. Он не отважился взывать о помощи. Одно дело, когда Веслав объявлял тренировку сам, а другое – просить хозяина следить за занятиями. На это Юн не решился, посчитав подобное ненужным дерзновением. Веслав все понял, покачал головой укоризненно. И остался. Он смотрел за тем, чтобы парень делал перерывы, потому как тот готов был заниматься без отдыха вовсе. Многие часы. На исходе занятий явился Тамир. Он без улыбки следил за другом и молчал. Юн позвал его сесть ему на ноги, что тот и сделал, а сам принялся тренировать жилы живота, поднимая и опуская тело свое от пола и заложив руки за голову. Так продолжалось довольно долго, покуда Веслав не приказал резко:
– Довольно… Перетрудишься, и завтра сил не достанет. Гляди, не переусердствуй. Не сорвись. Все. Довольно на сегодня!
Юн остался лежать, раскинув руки.
Тамир смотрел на него, покачивая головой. Юн усмехнулся.
– Чего ты так смотришь, Тамир?
– Да вот думаю, если тебя не унять, поди, и на ночь здесь останешься?
– Случится надобность – останусь!
Юн поднялся с пола, вытираясь и глядя весело.
– Так. А где у нас Божан?
– Зачем он-то тебе потребен? – Веслав приподнял в удивлении брови и тоже вытирая лицо тряпицей. Он сегодня вновь решился биться с парнем, но уже без оружия, голыми руками, и внезапно на середине их шутейного боя вдруг понял, что и не сдерживает руки почти. От Юна исходила невиданная сила, какая будто вставала заслоном любой попытке его одолеть, и Веслав сдался, остановив битву и не понимая такого вовсе. Умения парня объяснить было нельзя никак, но они были весьма велики, и это Веслава успокоило чуток. А быстрота его в который раз поразила. Тот был нечеловечески скор, когда попросил хозяина своего биться всерьез, не поддаваясь ему. Веслав его просьбу исполнил и вновь почуял, что терпит поражение. Теперь уже сам обернув свою вынужденную слабость милостью, он прекратил бой до времени. Вроде бы по усталости парня. Но тот, казалось, не устал вовсе.
И теперь, сверкая довольно глазами, охотно пояснил Веславу:
– Хочу попросить его кое в чем помочь мне.
– Сперва в купальню ступай! – Приказал Веслав строго. – После трапеза. Чтоб силы были. А потом уже Божана отыщешь. Живо теперь! И без возражений мне тут!
Юн улыбнулся, прихватил рушник и ушел, не позабыв поклониться хозяину.
– Больно тих он теперь… И покорен. На него не похоже вовсе, как разумеешь, господин Веслав? – Тамир посмотрел на Веслава вопросительно.
– Это-то меня и страшит. Он что-то задумал, но не говорит, а у меня скоро от его задумок сердце зайдется. Гадкий мальчишка! Хоть бы сказал, что придумал, так нет. Все молчком!
– Не сердись, господин. – Тамир вздохнул. – Он знает, что делает.
– То-то и оно… – Ответил загадочно Веслав.
Уже темнело, когда Юн нашел Божана в комнате Ромэро. Тот сидел на полу, обхватив колена руками. Возле него тоже на полу в подсвечнике крепилась свеча. Она догорела почти до половины. Огонь трепетал, поддаваясь скользящему по полам ветру.
–Юн! – Он радостно встрепенулся.
– Ты давно тут? – Юн сел с ним рядом, прислонившись спиной к стене и провел рукой над огнем, почти касаясь его ладонью.
– Господин Веслав сказал, что мне можно отдыхать, я и пришел сюда.
– А почему к нам не идешь?
– Да, мне и тут хорошо. – Божан посмотрел на огонь, а после перевёл взгляд на приятеля:
– Я боюсь, Юн.
– Чего?
– За тебя боюсь. А вдруг завтра что-нибудь плохое сделается?
– Ничего не сделается, Божан. Не горюй. У нас все получится. Верь мне!
– Не у нас, а у тебя. Мы так. С боку припека.
– Будет тебе! Я без вас всех не справился бы. Это ведь ты вместе с Тамиром и кухарями его место для тренировок мне устроил? Спаси бог вас за добро ваше!
Божан смущенно опустил голову, улыбнулся и кивнул, пряча лицо. Он жутко терялся, когда его благодарили, так как не знал, как вести себя от такого, ибо привык больше к гневу и оплеухам, чем к добру и благодарностям. Юн сжал его плечо, поняв это и произнес тихо:
– У меня к тебе дело, Божан. Важное. Ты сможешь кое-что нарисовать?
– Смогу, конечно. – Божан пожал плечами. – Где нарисовать-то?
– Прямо на мне. Краска особая. Смывается с трудом… И светится в темноте…
*
И вот теперь они двигались в сторону Каффы, и Юн не был похож сам на себя. Рядом с Веславом находился теперь суровый, собранный человек. Даже не собранный. Нет. Вернее всего, подобравшийся, будто молодой хищник. Даже на лошади он сидел по-другому, чуть наклонившись вперед, поводья держал свободно, лошадь знала куда идти и как. Его лицо было строгим, низко надвинутый капюшон скрывал выражение глаз. Он не разговаривал, и Веслав не настаивал на общении.
Он понимал, что парню важно не расплескать ту внутреннюю силу, что сейчас была сокрыта в нем.
Каффа возникла в тумане, помахивая мачтами кораблей в порту, будто здороваясь, как со старыми друзьями. Возле имения Горана их встретили призрачные фигуры всадников. Молчан и Горан присоединились к ним и поехали следом. Остальные, тоже, как и Юн, в плащах с капюшонами, пропустили их вперед, пообещав прибыть чуть позже. Места среди зрителей для них уже были куплены. К Юну подъехал один из всадников, молча протянул руку, привстал с седла и потянувшись, обнял юношу за плечо. Капюшон сполз, открывая черную шапку волос. Тамир. Следом выдвинулся другой. Божан. Кстати, отметил про себя Веслав, он неплохо держится в седле! Не все умения успел в нем уничтожить Ромэро. Феодор просто сжал Юну руку выше локтя и произнёс:
– Держись, друг. Помни, если что, мы рядом.
Юн скупо улыбнулся и кивнул, махнув им рукой, и пришпорил лошадь, выдвигаясь вперед. Веслав, Горан и Молчан, подчиняясь его беззвучным командам, следовали за ним, будто он был у них главным. Хотя так оно сегодня и было.
Проехали тех же облезлых собак, ту же козу, вяло что-то жующую. В этом месте явно никогда ничего не менялось годами.
Клыкастый встретил их очень радушно. Двор был весь заполнен лошадьми. Зрители. Да и Камран, похоже, прибыл не один. Веслав усмехнулся.
Все спешились. Юн закинул мешок на плечо.
Подошел клыкастый. Юн вопросительно посмотрел на него и произнёс холодным спокойным голосом:
– Здесь есть, где подготовится к бою? Мне нужно место… И время…
Веслав оторопел. Остальные тоже. Рядом с ними стоял не мальчишка-раб, а молодой, умелый боец, требующий к себе уважения. И хорошо знающий себе цену!
– Да, господин, пойдем. Я укажу тебе место, где это можно будет это сделать. – И повел рукой, приглашая его пройти.
– Юн! – Веслав вдруг забеспокоился. – Я сейчас подойду к тебе.
– Не печалься, господин Мирон. С твоим бойцом ничего не случится, я не украду его. Покуда… – Подошедший откуда-то Камран был весел, его черные с проседью волосы трепал утренний ветер.
Он поздоровался с Гораном и Молчаном.
Те в ответ тоже склонили головы.
– У наших ратников бой стоит первым, так что долго волноваться не придется. – Произнес Камран, осторожно улыбаясь Веславу. Этот человек тревожил его. Он был явно не тем, кем представлялся сейчас. И ещё он слишком сильно беспокоился за бойца. Слишком. Это было видно. Вряд ли дело в деньгах. Здесь что-то другое. Скорее всего, он не знал до конца умений парня, потому и был так возбужден сейчас. Это на руку Камрану. Но будет трудно. Этот Мирон так просто парня не отдаст. Он из таких, что свое выгрызают зубами и защищают до конца, не считаясь ни с чем. Что ж. Так даже интереснее.
Юн ушёл. Солнце поднималось выше, и туман постепенно рассеивался. Люди все прибывали. Скоро во дворе стало еще теснее, от лошадей уже негде было протолкнуться, людей, снующих туда-сюда, слуг и их хозяев было бесчисленное количество. Все обитатели Дома на виноградниках прибыли, занимая свои места среди зрителей. Зал шумел, словно улей растревоженных пчел. И Веслав вдруг с ужасом почувствовал, будто почва уходит из-под ног. Воздуха стало не хватать, руки предательски затряслись.
Подошел Горан:
– Веслав, присядь куда-нибудь. Ты весь белый сделался.
Молчан протянул флягу:
– Там вода. Глотни-ка, господин. Не бойся.
Вода отдавала мятой и еще какой-то неизвестной травой. Веслав сделал глоток, присев на скамью, ноги его не держали. Он не узнавал себя, даже перед любой битвой он никогда так не трясся. Что это такое с ним?
Очевидно, он спросил вслух, потому что Молчан наклонился к нему и произнёс тихо:
– А это, хозяин, называется, страхом за дитя свое. Ты еще такого не испытывал, поди, потому и удивляешься.
Веслав покрутил головой, оглядывая огромную каменную чашу зала. Все скамьи были заняты. Зрители шумно гомонили, предвкушая зрелище. Скоро появились служители, которые закрыли двери. Потом один за другим начали зажигаться факелы. Веслав никак не мог успокоится. Зачем он согласился на все это? Некраса можно было просто выкрасть! И спокойно уехать домой. Где была его голова, когда он принял предложение Камрана? Вдруг Юн погибнет сегодня? Вдруг ему устроят какой-то подвох, и он не сможет с ним справиться, что тогда?
Факелы зажглись. Арена осветилась множеством огней. Зрители стихли. Веслав заметил неподалеку Тамира и Феодора. Они сидели молча и, не отрываясь, смотрели вперед. Тамир низко надвинул капюшон на глаза и сцепил руки перед собой в сильном волнении. Феодор на миг опустил голову, зажмуриваясь, а после вновь посмотрел вперед. Лязгнул замок на железной калитке. Веслав замер и чуть не застонал.
На арене показался Некрас. В этот раз лицо его не было раскрашено и хорошо узнавалось. На нем прямо на голое тело была надета кольчуга золотистого цвета, плетеная из весьма крупных странных колец, более похожая на украшение, чем на защитный доспех, и штаны из какой-то грубой ткани, заправленные в сапоги на кованой подошве. В руках он держал толстую дубину, всю утыканную ржавыми гвоздями. Выйдя, он поднял руки, приветствуя публику, и та ответила ему радостными воплями. Он обошел клетку по периметру, размахивая своей дубиной и стуча ею по прутьям, и остановился посередине. Все замерло. Публика напряглась. Вновь лязгнула калитка. Веслав дернулся, чуть привстав, и тут же вновь опустился на скамью.
Горан и Молчан подняли головы. Сперва ничего не было видно. Зрители ждали. Повисла тягостная и опасная тишина.
И вдруг заиграла музыка!
Звук шел со стороны калитки. Мелодия была веселой, и публика оживилась. Даже Некрас невольно повернул голову в ту сторону. Подле калитки, куда не доходил свет факелов, что-то зашевелилось, в мелодии появились китайские мотивы, и на свет показался Юн. Многие ахнули. Одетый в черную свободную рубаху и широкие штаны, Юн держал в руках небольшую дудочку. Прижав к губам ее темное узкое тельце и весело улыбаясь, он вышел на середину клетки и поклонился, не переставая играть. Зрители засмеялись и захлопали. Юн наклонился ниже, не выпуская дудочку из рук, перекувырнулся через голову и вновь встал на ноги, продолжая играть. Мелодия становилась все веселее.
Веслав заметил, что парень увязал волоса на самой макушке в высокую прядь, которая сейчас двигалась в такт музыке, знатно отвлекая на себя внимание. На ногах у него были надеты мягкие тапочки. Продолжая играть и пританцовывая, он начал обходить противника по кругу, вынуждая того поворачиваться и смотреть на него недоуменным взглядом.
Веслава затрясло, а юноша меж тем принялся медленно сужать круг своего веселого танца. Некрас поворачивался, следя за ним, ни на минуту не выпуская его из вида. Сделав с добрый десяток этаких весьма раздражающих кругов, Юн вдруг каким-то чудом оказался прямо перед своим противником, не прекращая ни на мгновение свой танец. И публика вдруг затихла…
Наконец, Юн перестал играть, замер на мгновение, улыбнулся, кланяясь, а затем, поднявшись из поклона, молниеносно выбросил руку вперед, ударив противника дудочкой по носу!
Некрас возмущенно вскрикнул, оступился и замахнулся дубиной, целя ею парню в голову. Тот легко уклонился, присел низко и неожиданно быстро ударил Некраса ногой по колену, а затем, опершись на руку и не дав опомниться, вторую ногу свою послал ему точно в живот. Противник его согнулся, но тут же вновь выпрямился и попытался достать его дубиной по спине, но тот упал на песок, откатился и тут же вскочил на ноги. И вновь радостно улыбнулся. Публика начала топать ногами и оглушительно свистеть.
А Юн меж тем, широко взмахнув рукой, картинно отбросил дудочку в сторону. Замер на мгновение, рассматривая своего противника…
И вдруг улыбка его погасла. Лицо сделалось разом холодным. И суровым. Он выпрямил спину, опуская руки вдоль своего худого тела. И чуть кивнул головой, будто вызывая противника на бой. Некрас усмехнулся. Шагнул к нему, взмахнув дубиной и пытаясь обрушить ее на голову стоящего перед ним без движения щуплого парня.
Юн сделал какое-то неуловимое движение. И тут Веслав разом понял, о чем говорил Гато. Происходящее далее и в самом деле походило на какое-то волшебство! Уклонившись, мальчишка будто исчез, растворившись в воздухе, и возник уже за спиною своего мощного противника. А, едва тот обернулся, ища его глазами, как в лицо ему резко прилетел кулак, заставивший его отшатнуться. Рука его откинулась назад, едва не выпуская дубинку, а чужие сжатые с силой пальцы с неожиданной силой прилетели вновь в самую переносицу, заставляя отшатнуться и потерять равновесие. Некрас, будто запнувшись о собственные ноги, упал на песок, тряся головой и вытирая лицо. Зрители взвыли.
Юн сделал шаг вперед, но противник его сумел-таки ловко подняться, вытер ладонью глаза и кинулся вперед, не теряя более времени. Юн вновь исчезнув с его пути, поднырнул под его поднятую в яростном желании ударить руку, подставил мгновенно ногу, обхватил его шею своей рукою крепко, сделал еще какое-то движение и ударил локтем правой по согнувшемуся, словно в поклоне перед ним, хребту. И разом отпустил. Холодное равнодушное лицо его при этом даже не изменило выражения.
Некрас упал на четвереньки, тряся головою. Дубинка отлетела в сторону, зарывшись в песок. Дикий свист зрителей потряс зал для боев до основания, оттолкнувшись от стен, и вновь воткнулся в уши. Следом раздался вопль восхищения.
Некрас, услышав это, заревел, будто зверь, от ярости и бросил тело вперед, кинувшись к дубинке. Юн, заметив это, вновь будто исчезнув, возник прямо перед ним и быстрым ударом ноги отправил дубинку в дальний угол. Она загрохотала, ударившись о решетку. Некрас поднял голову, глядя на него с внезапно возникшей ненавистью, оскалился зло и кинулся вперед, стремясь ухватить за ноги. Ничего не вышло. Парень вновь исчез из поля его зрения, чтобы оказаться за спиною. И сложил руки на груди. А Некрас, наглотавшись песку после того, как проехался по арене лицом, замер на время, слушая улюлюканье зрителей. И медленно поднялся, разворачиваясь к непонятному противнику.
Тот стоял не шевелясь, расставив ноги, и спокойно глядел на него. Лицо его было спокойно. Никаких абсолютно чувств не было написано на нем. Он ждал.
И Некрас, чуть склонив голову, шагнул к нему, вскидывая мощный свой кулак. Веслав замер. Некрас всегда был силен в кулачных боях, на его стороне была телесная сила и мощь хорошо натренированных рук. И безжалостность. Он не имел сочувствия к соперникам, часто нанося им увечья, какие порой не поддавались излечению. Перед ним пасовали, боясь силы его ударов, и он привык уже к такому, не ожидая себе сопротивления. На подобное он явно надеялся и теперь. Кулак его полетел в сторону соперника со страшной силой, какую трудно было избежать, но тот легко увернулся, присел, а затем распрямляясь, волчком развернулся вокруг себя и нанес ему резкий и неожиданный удар ногой прямо в грудь с такой быстротой, что тот даже не успел отразить его. Удар вверг его в отупение. Он замер на мгновение, будто пытаясь сообразить, что произошло. И упал, на миг лишившись чувств.
Зрители неистовствовали.
Шум стоял такой, что уши буквально разрывало от него. Прозвучал гонг. Бой был остановлен. Клыкастый вышел на арену, поднимая руки, требуя тишины и склоняясь над поверженным гладиатором. Некрас слабо зашевелился. Потряс головой и принялся упрямо подниматься, отталкивая от себя ладони клыкастого, какие тот протянул к нему для помощи. Зрители восторженно закричали. Клыкастый что-то спросил у него, наклоняясь к самому его уху, но тот лишь покачал головой, распрямляясь и глядя на Юна с лютой ненавистью, от созерцания какой Веславу сделалось страшно.
Вновь прозвучал гонг.
Все замерло. Повисла такая тишина, что вновь слышно стало, как под потолком отчаянно жужжит заблудившаяся муха. Зрители ждали. Некрас медленно приблизился к своему противнику. Юн глядел на него, не делая попыток защититься или отступить. И вновь опустил руки. Пальцы его были чуть подогнуты к ладони и подрагивали, он опустил голову, глядя исподлобья. Некрас замер, не доходя до него шага. И вдруг Юн улыбнулся. Озорно и весело. И подмигнул.
Некрас заревел, бросаясь на него. Тот вновь ловко отклонился, обтекая его, будто речной поток обходит встреченный на пути камень. И, оказавшись позади, легко ткнул пальцем в спину. Тычок не был слишком чувствительным, но окончательно разозлил Некраса. Он закричал, поворачиваясь, в стремлении отыскать соперника и ударить его, но вдруг оказалось, что сделать это невозможно.
Противник его, худой и юркий, словно ящерица, все время оказывался у него за спиною, кружил вокруг, нанося легкие и не очень болезненные, но довольно чувствительные и страшно раздражающие удары, какие без труда достигали цели. Некрас начал свирепеть. Он бросился к своей дубинке, поднял ее и вернулся обратно. Но и она не стала ему подспорьем теперь. Картина боя внезапно поменялась. Теперь он лишь глупо размахивал руками, вертясь вокруг себя, как последний дурень.