Послевкусие

Глава 1

Сегодня ровно год со дня смерти отца.

Его могилка, простая, неприметная, стандартных размеров, находится в череде таких же. Ничем не отличается. Простые люди все-таки приняли его в свои ряды. Для этого ему пришлось всего-то умереть.

Помню, что мы с матерью и сестрой долго выбирали фотографию для надгробного камня. На всех он был одинаковым – с приподнятыми бровями «домиком» и этим неизменным смущенным выражением на лице. Хотелось найти такую, где он улыбается. Не этой неловкой улыбкой, а настоящей, искренней, веселой, расслабленной, без оглядки на прошлое. Но не нашли – события, которые с ним произошли, наложили на его лицо неизгладимый отпечаток. Он, будучи учителем литературы, никогда не любил штампы, и сейчас, наверное, указал бы мне на эту замыленную фразу про «отпечаток», но… Разве здесь скажешь по-другому?

Упомянутые события лично я почти не помню. Хотя и был их участником. Как мне потом объяснили, мое сознание выстроило защитный блок, организовало укромный чулан в моей голове, куда сложило все воспоминания, которые могли меня хоть как-то травмировать, и заперло их там. Что тут сказать? Я всегда был впечатлительным ребенком. По крайней мере, со слов матери. Наверное, сознание сделало все правильно.

Обо всем произошедшем в те дни уже потом мне рассказал как раз отец. Точнее, рассказывал. Раз за разом, с периодичностью, наверное, в месяц. Я сам требовал от него этого. Назойливо, настойчиво, упрямо, как умеют только дети. Я любил слушать эту историю. С этим не могла сравниться никакая книга, никакой фильм. Потому что все произошедшее имело место на самом деле, с людьми, которых я сам когда-то знал или знаю до сих пор. И отец, конечно, соглашался. Сначала, в первые разы, он вел свой рассказ бегло, аккуратно, и в общих чертах. Похоже, он как-то сговорился с моим сознанием и тоже не хотел подвергать меня лишнему стрессу. Но по мере того, как я взрослел, повествование обрастало новыми, все более серьезными и пугающими подробностями. Может, поэтому мне не надоедало слушать эту историю раз за разом. Я всегда находил в ней что-то новое.

Последнюю версию произошедших десять лет назад событий я услышал за месяц до ухода отца. Он был уже очень плох, и становилось ясно, что долго он не протянет. Но несмотря на это, он все же нашел в себе силы и потратил пару часов утекающей жизни на то, чтобы снова поведать мне «как все было». И я очень благодарен ему за это. Он подарил мне возможность побыть с ним еще. Рядом с человеком, которого я безмерно люблю и уважаю.

Странно, но отцом я его при жизни никогда не называл. Хотя нужно было. Всегда обращался исключительно по имени. Сначала дядя Коля. Потом, когда чуть подрос, Николай. Никаких «папа», «отец» и уж тем более «батя» в нашем доме не звучало. Наверное, я просто стеснялся. Начать просто так ни с того ни с сего обращаться к нему «папа» не решался, а подойти и спросить: «Можно я буду называть вас отцом?» – мешало ощущение того, что при этом я либо сгорю от стыда, либо провалюсь под землю. И он никогда не звал меня сыном. Наверное, чувствовал примерно то же самое. Все-таки в плане стеснительности и нерешительности мы были с ним очень похожи.

Даже когда сидел у его койки в больничной палате и слушал в последний раз рассказ о случившемся, я по-прежнему выдавливал из себя формальное «Николай». Казалось бы, вот он, идеальный момент. Но нет, не набрался решимости. А может, и правильно. Он навсегда останется для меня просто Николаем. Добрым, отзывчивым, спокойным, но несколько отстраненным, погруженным в свои мысли. И слово «отец» в моей голове уже никогда не сольется с его образом.

Поэтому и сейчас, проговаривая все это про себя, не буду изменять привычке.

Та версия истории, которую Николай поведал мне в последние дни своей жизни, была самой полной из слышанных мной. Она отличалась от того, самого первого осторожного рассказа мальчишке, как, наверное, отличаются оригиналы старых сказок от их современных адаптаций. Не все, вероятно, знают, что, к примеру, в изначальной истории «Золушки» ее сводные сестры отрубали себе пятки и пальцы для того, чтобы впихнуть свои ноги в заветную туфельку. И таких не самых приятных подробностей еще много. Подобные детали со временем были вытравлены из сказок, чтобы не шокировать детей. Но я-то уже не ребенок. В прошлом году мне исполнилось двадцать. И Николай решил меня не жалеть. Все, что он по каким-то соображениям умалчивал и прятал в свой собственный чулан в голове до этого, было безжалостно вывалено на меня.

Начинал он всегда с предыстории. С того, как человечество пережило первую пандемию.

Он рассказывал, как люди носили медицинские маски и резиновые перчатки. Как их загоняли по домам и запрещали лишний раз выходить на улицу. Как все немного сходили с ума, оказавшись запертыми в своих же квартирах. Его первая жена, например, в каком-то приступе легкой истерики мыла (и заставляла участвовать в этом и его) горячей водой с мылом все купленные в магазине товары, потому что боялась, что на их поверхности мог оказаться вирус, который в своем названии имел красивое слово «корона». Рассказывал, как все учились не здороваться друг с другом за руки, а вместо этого, к примеру, соприкасаться кулаками, локтями или даже ногами. В детстве это вступление меня сильно удивляло и веселило. Я представлял себе двух мужчин, старающихся поздороваться подошвами ботинок, и смеялся, потому что в моем воображении они всегда падали, теряя равновесие.

Дождавшись, пока я отсмею свое, Николай продолжал. О том, как это все внезапно закончилось. Вирус, насколько он знал, никуда не делся, но относиться к нему все резко стали как-то спокойнее.

Как через несколько лет началась новая «эпидемия». Уже в кавычках. «Эпидемия» похудения. Какая-то европейская фармакологическая компания разработала некий препарат (отец так и не смог вспомнить названия), вроде бы, от диабета, у которого очень скоро выяснилось одно интересное побочное действие – люди, принимавшие его, стремительно худели. Быстро и значительно. На несколько килограммов за месяц.

Это стало настоящей палочкой-выручалочкой для тех многих, кто годами безрезультатно пытался сбросить лишний вес с помощью диет, спорта и другими традиционными способами. И неудивительно, что несмотря на дороговизну препарата, на складах он не залеживался.

Николай всегда с ироничной улыбкой вспоминал, как все те знаменитости «в теле», которые до этого яростно выступали за «бодипозитив» и принятие себя «таким какой ты есть», очень быстро «переобулись» и встали первыми в очередь за волшебным лекарством.

Никто в то время не знал, что у препарата был еще один побочный фактор. Который, вероятно, так никогда и не проявился бы, если бы не случайность.

Однажды лекарство вколол себе человек, который за пару дней до этого подхватил хантавирус. Я давно уже выучил этот термин и знал, что он означает, но Николай раз за разом разъяснял мне его значение. Все-таки он был педагогом. А главное в учении, как известно, это повторение.

Николай объяснял, что хантавирус – это вирус, который передается человеку от грызунов и вызывает инфекционные заболевания с поражением легких и почек. Никто не относился к этой болячке, как к чему-то опасному. Эта группа вирусов была известна человеку еще с семидесятых годов двадцатого века, и подвоха от своего старого знакомого никто не ждал. Ни один ученый даже предположить не мог, что вещества чудесного препарата для похудения (и по совместительству от диабета) каким-то образом вступят в организме человека во взаимодействие с вирусом и заставят его мутировать.

Теперь, заразившись, человек уже не мог надеяться на то, что все обойдется кашлем, болью в груди и проблемами с мочеиспусканием. Последствия были куда страшнее. И для заболевшего, и для окружающих.

Сначала у зараженного поднималась температура. До сорока градусов. Буквально за пять минут. Потом просыпалось чувство голода (привет всем от средства для сброса лишнего веса). Голод все нарастал. Настолько, что уже через десять минут человек не мог думать ни о чем другом, кроме как о еде, и о том, как поскорее набить живот. Человек бежал к холодильнику. В ход шло все: и свежая, купленная только вчера, колбаса, и залежалая в дальнем углу верхней полки вялая помидорка черри. Но чувство голода это все не утоляло. В голове продолжала пульсировать одна мысль: «Еда! Еда! Еда!» А потом пропадала и она. Оставались одни рефлексы. Как у акулы. Акулы, которая до смерти хочет есть. Подогретый мозг начинал паниковать. Решал, что хозяин черепной коробки, в которой ему не повезло разместиться, действительно помирает без пищи. Осознавал, что рядом ничего пригодного для поедания не осталось, и принимал простое, первобытное решение – еду надо раздобыть. Срочно! Мозг вбрасывал в организм знатную дозу адреналина, которая придавала человеку огромную силу. И человек шел на охоту.

Кусать, рвать, жевать, поглощать. Он нападал на все, что движется – на людей, животных, птиц, которых удавалось догнать и до которых получалось допрыгнуть.

Собственно, это был уже не человек. Это был хантер. Название, которое идеально подошло для зараженных. В нем одновременно было и что-то от названия вируса, и при этом оно отлично отражало суть существа. Охота. Постоянная и непрерывная погоня за добычей.

Здесь Николай, как правило, всегда осекался и замолкал на минуту-другую. Взгляд становился задумчивым и направленным в никуда. Брови еще сильнее сближались друг с другом, а улыбка становилась еще напряженнее. Было видно, что в очередной раз проходить через пережитое, поднимать в памяти те моменты, когда ты теряешь контроль и превращаешься в зверя, ему было сложно. Но он быстро приходил в себя и продолжал повествование.

Вирус начал быстро распространяться по Земле. Теперь, чтобы найти нового носителя, ему уже не требовалось посредничество грызунов. Достаточно было, чтобы человека укусил хантер. И укушенный при этом выжил – убежал, ранил напавшее на него голодное существо в человеческом облике, обездвижил его, убил или что-нибудь в этом духе. И тогда, уже через полчаса, сам укушенный, только обрадовавшийся чудесному спасению, становился хантером. И бежал искать еду. И передавать вирус другим бедолагам, которые оказались у него на пути.

Естественно, эпидемия очень быстро перекинулась с Корейского полуострова, на котором, как потом выяснилось, и появился нулевой пациент, сначала на Евразийский континент, а потом и на другие материки.

В нашу страну вирус проник сразу с двух направлений. Через восточные границы, наиболее близкие к очагу эпидемии, и через Москву. А точнее, через столичные аэропорты, в которые почти одновременно прибыло несколько рейсов из уже объятых болезнью стран. Николай предполагал, что дело обстояло примерно так… Кого-то укусили в аэропорту, к примеру, Пекина. Он, удирая, сел на свой рейс. Пилот, ничего не подозревая, поднял самолёт в воздух. Через полчаса зараженный принимался искать пищу. Кусал нескольких своих соседей. Концентрировался на ком-то посочнее и начинал трапезу. В это время в организмах остальных укушенных уже начинал хозяйничать «демон голода». И скоро весь пассажирский салон был поделен на две половины: на тех, кого ели, и тех, кто ел. Пилоты наверняка понимали, что в салоне творится что-то нехорошее, но не торопились открывать двери перегородки. Это подсказывали им инструкция и здравый смысл. Это же спасло им жизни. По крайней мере на время. В итоге самолет приземлялся в аэропорту. Уже потом, чудом уцелевшие очевидцы, работники этих самых аэропортов, описывали страшную картину того, как представители охраны и медработники открывали двери самолетов и их сносило волной вырвавшихся наружу обезумевших от голода хантеров.

Самара, в окрестностях которой и жил в то время Николай, как известно, расположена далековато от восточных границ страны. И от Москвы до тех мест расстояние тоже неблизкое. Поэтому, прежде чем до поселка Альгинск Самарской области добрались первые хантеры, до его жителей сначала долетели тревожные новости. Благо еще продолжало вещать телевидение, да и интернет пока что функционировал.

Но, о, чудеса человеческой беспечности! Никто из сельчан не воспринял страшные вести о грядущем зомби-апокалипсисе всерьез. По крайней мере в полной мере. Одни решили, что это какой-то массовый розыгрыш. Другие – что в новостях, как всегда, нагнетают и на самом деле все не так уж и страшно. А те немногие, которые прислушались к просьбам уполномоченных людей, говоривших с экранов телевизоров о том, что необходимо запереться в домах, по возможности не выходить на улицу и уж тем более никак не контактировать с людьми, которые ведут себя странно и агрессивно, были в меньшинстве.

Красноречивее всего описывает сложившуюся ситуацию тот факт, что, когда до Альгинска добрался первый хантер, на улице играли дети. А что? Последние дни лета, погода отличная, солнечная. Подрастающему поколению солнце нужно. И свежий воздух тоже. А взрослым нужно, чтобы дети не мешались и не крутились под ногами.

Николай рассказывал, что в день, когда «зараза» таки посетила поселок, он был дома. Лежал на кровати в своей спальне и привычно хандрил. За год до этого он развелся с женой, оставил ее с восьмилетней дочерью Лизой в Самаре и переехал к своему отцу в Альгинск. Вернулся на малую родину, туда, где родился и вырос. Он с радостью бы остался в Самаре, снял бы «однушку», что позволило бы ему видеться дочерью каждый день, но это не позволяли финансы. Зарплата учителя, как известно, не резиновая. А приходилось еще выплачивать ипотеку за квартиру, в которой жили Аня и маленькая Лизонька, теперь уже вдвоем. Да и вообще, он старался поддерживать их деньгами, при этом самому себе почти ничего не оставляя.

Во многом из-за подавленного состояния, в котором Николай пребывал в те дни, он тоже не воспринял вести о надвигающейся беде достаточно серьезно. Возможно, если бы эпидемия не распространялась так стремительно, через день другой он бы заподозрил что-то неладное, но в состоянии депрессии реакция, как известно, притупляется. Поэтому впервые с вирусом он столкнулся, когда в дом торопливой походкой вошел его отец, держась за окровавленное предплечье. Николай поднялся с кровати, поинтересовался у Романа Анатольевича, что случилось. Получил короткий, сухой ответ: «Какой-то псих укусил» – и, не вдаваясь в дальнейшие расспросы, помог отцу обработать и перебинтовать рану.

Через двадцать минут Роман Анатольевич накинулся на Николая. Получив пару болезненных укусов, Николай с трудом отбился от взбесившегося родителя и заперся в одной из комнат дома. Скоро новоиспеченному хантеру, который еще недавно был примерным членом общества и носил имя Роман Анатольевич, надоело долбиться в закрытую дверь внушительной толщины, какие принято ставить в сельских домах, и он покинул дом в поисках новой жертвы. Николай выдохнул с облегчением.

Но очень скоро сам почувствовал первые признаки надвигающегося голода. За последние дни он прочел несколько статей о вирусе и поэтому был в курсе, на что намекают эти симптомы. Не желая причинять никому вред, он выбежал в сени, открыл крышку погреба, торопливо привязал к стоящему поблизости серванту веревку, спустился в погреб, прикрыл крышку и дернул за веревку. Сервант качнулся и рухнул на люк, сделав Николая пленником.

Через десять минут сознание Николая отключилось. Его телом завладел вирус.

Человечеству сильно повезло. Оказалось, что вирус селился в организме человека не насовсем. Им, как и многими другими подобными болячками, нужно было просто переболеть. Уже через неделю люди, которым посчастливилось не заразиться, и которые прятались в своих домах, стали замечать, что хантеры, блуждающие по улицам, становятся какими-то вялыми. А еще через несколько дней какой-нибудь типичный житель какого-нибудь типичного населенного пункта вполне мог стать участником удивительного происшествия. В дверь его квартиры мог постучаться растерянный человек в оборванной одежде и со следами крови на лице, который в прошлом был соседом или даже родственником, и с недоумением в голосе спросить: «А что вообще произошло?»

Хантеры почти единовременно выздоравливали и снова превращались в обычных людей. Все так же началось с Кореи и волной распространилось по всему миру. Никто из «излечившихся» ничего не помнил. О случившемся бывшим хантерам, которых все начали называть эксами, напоминали только странные следы на коже по всему телу – красноватый рисунок из поврежденных сосудов, напоминающий мраморную сетку.

В себя пришел в том числе и Роман Анатольевич. Однажды он просто проснулся и обнаружил себя лежащим в овраге где-то в лесу. В руке у него была обглоданная половина туши какого-то мелкого грызуна. Определив по приметам, что он недалеко от Альгинска – все-таки он всю жизнь провел в этих краях – он вернулся в поселок, прошел по улицам, растерянно осматривая дома с заколоченными окнами, добрался до своего дома, услышал глухие удары в крышку погреба, отодвинул сервант и освободил Николая, который к этому времени уже тоже пришел в себя.

Скоро пришло в себя и правительство. Благо чиновники были одной из тех групп, которые пострадали от эпидемии меньше всего. В основном в те две недели погибали военные, полицейские и медработники. Вскоре были подняты все мировые запасы вакцины от хантавируса. Запасы были не самыми внушительными, поэтому срочно был начат выпуск новых порций. С улиц начали убирать трупы (по крайней мере, то, что от них осталось). Усиленно заработали крематории. Открылись склады и стала налаживаться доставка гуманитарной помощи.

По сути, наша цивилизация отделалась сравнительно легко. Погибла примерно четверть от общего числа людей на планете. Большинство из этого числа было съедено. Но, как бы страшно это ни звучало, этому факту нужно было скорее радоваться. Если бы вирус был живучее, такого существа, как человек, скорее всего вообще уже не существовало бы. Стоит обратиться к простой арифметике. Если за десять дней было уничтожено два миллиарда человек, сколько бы людей осталось еще через месяц? Это при простейших расчетах. А ведь есть еще различные прогрессии.

В общем, все выжившие, конечно же, испытывали грусть из-за огромного количества потерь, но при этом не скрывали и слез облегчения. И все шло к тому, что жизнь скоро вернется в привычное русло.

Но тут обозначилась новая проблема. Люди, которым посчастливилось избежать заражения, теперь косо смотрели на эксов. Многие за эти четырнадцать дней лишились близких друзей, родственников и любимых. Не было ни одной семьи, в которой от зубов хантера не пострадал бы хоть один член. И в мире началась очередная «эпидемия». Снова в кавычках. Эпидемия расправ.

Эксов отлавливали, отстреливали, вешали на столбах, забивали толпой до смерти. Никого не волновало, что хантеры, по сути, не отдавали отчета в своих действиях, когда бросался на добычу.

Но правительство и тут не осталось безучастно. Наскоро были созданы лагеря, в которые стали сгонять всех эксов. В этих учреждениях «переболевших» кормили, охраняли и в целом обращались с ними вполне сносно. Покидать стены лагерей эксам строго запрещалось. За это отвечали вооруженные военные. В единичных случаях эксов отпускали обратно, на волю – если выяснялось, что кто-нибудь из них не был замешан ни в одном убийстве. В те страшные две недели нередки были случаи, когда родственники зараженных запирали своих укушенных родных в отдельных комнатах, подвалах, сараях, в надежде, что скоро будет найдено лекарство. Были и такие невольные пленники, как Николай: кто-то свалился в яму для фундамента на стройке и проторчал там весь этап обострения, кого-то ранила отбивающаяся жертва и он был уже не в состоянии напасть на кого-то еще.

В общем, Николая вскоре отпустили из лагеря. И он вернулся в Альгинск. И стал жить один в большом отчем доме. Так как Романа Анатольевича, на счету которого, по показаниям свидетелей, было как минимум три убийства, отпускать никто не собирался.

* * *

В этом месте Николай, как правило, произносил: «Прошло два месяца» – и темп повествования резко снижался. Дальше уже не было ни значительных скачков во времени, ни обобщений и беготни «по верхам», как в учебнике истории, когда в одном абзаце пересказывались события за год или десятилетие. Рассказ становился подробным, полным мелочей и уточнений. И мне эта часть, признаться, всегда нравилась больше всего.

Начиналась она с того, что Николай просыпался в своей спальне. За окнами было темное осеннее утро. Солнце только собиралось подниматься и пока еще нерешительно красило горизонт в оранжевый цвет. Николай поднял голову с подушки и сел на кровати, поставив голые ноги на пол и уперев локти в колени. Голова гудела – всю ночь опять снились кошмарные сны. Нужно было пару минут, чтобы прийти в себя. За таблеткой от мигрени Николай идти не спешил. В этом случае каждое утро пришлось бы начинать с лекарства.

Привыкнув к давящей боли в висках и затылке, Николай чуть выгнул правую ступню и посмотрел на подошву. Она была грязной. Это означало, что он снова ходил во сне.

Николай нахмурился. Информация была неприятная, но отнюдь не неожиданная. Первую свою неосознанную ночную экскурсию он совершил еще месяц назад. С тех пор подобные вылазки повторялись с периодичностью примерно в неделю. И если в первый раз грязные подошвы и раскрытая дверь на улицу напугали его сильно, то теперь он относился к этому спокойнее. Николай знал, что пределов двора его спящее тело не покидало – забор и высокие ворота в таком состоянии ему было не преодолеть. Он все хотел попробовать запереть еще и входную дверь в дом, но переживал, что тогда его бесконтрольное туловище решит лезть в окно. И травм в этом случае вряд ли получится избежать.

Вдоволь налюбовавшись на свои черные пятки, Николай скользнул глазами по красноватому узору из поврежденных сосудов на икрах и бедрах, который не собирался бледнеть, и все же заставил себя подняться. Нужно было собираться на работу. Да и чувство голода раздражало. Николай боялся этих ощущений в желудке. Боялся, что вирус вернется. Кто знает, может, он не исчез, а просто уснул? И дожидается нужного момента, когда можно будет снова пробудиться и взять контроль над телом Николая. И сны, которые видел Николай вкупе с ночными путешествиями только подогревали тревожность. Ученые и врачи, конечно, отрицали такую возможность. Но, как выяснилось, люди в очках и белых халатах могли предугадать далеко не все.

Николай прошел по всему дому, последовательно закрыл распахнутые двери из сеней на веранду и из столовой в сени, поежился от холода и направился на кухню. Готовить в турке остатки кофе и варить в ковшике перловую кашу, запасы которой были куда богаче. В пакетах и коробках с «гуманитаркой» всегда было много крупы, и никогда не оказывалось вожделенного коричневого порошка или зерен.

Завтрак проходил быстро. Единственная заминка возникала, когда нужно было доставать что-то из холодильника. Николай не любил подходить к этому белому параллелепипеду с облупившейся по углам краской и тремя старыми наклейками от жвачек, которые он сам приляпал на дверцу в детстве. У него с этим бытовым устройством были связаны особо неприятные воспоминания. Связанные с моментом, когда вирус только появился в его жизни.

Когда Роман Анатольевич пришел с улицы с укусом, он почувствовал головокружение и колющую боль в районе сердца. Николай тут же бросился на кухню копаться в двух коробках с лекарствами и искать что-то типа «Валидола» или «Корвалола». Как назло, ничего такого под руку не попадалось. Отец Николая никогда до этого не жаловался на сердце. Да и в самих аптечках творился хаос. Ни о какой системе нельзя было и говорить. Пожелтевшие упаковки с таблетками от несварения, скорее всего давно просроченными, валялись рядом с пузырьками с йодом и зеленкой, которые в свою очередь покоились под грудой использованных флаконов средств от боли в горле. Николай потратил минут десять, чтобы проверить и перерыть обе коробки. Он продолжал бы поиски и дальше, но его отвлекли странные звуки из столовой. Сначала что-то разбилось, потом кто-то хрюкнул, а следом раздалось жадное чавканье. В голове Николая мелькнула мысль, а не забралась ли в дом какая-нибудь соседская скотина? Он торопливо направился в соседнюю с кухней комнату и стал свидетелем обескураживающей картины.

Роман Анатольевич стоял у холодильника и жадно пожирал все, что попадалось на глаза. Левой рукой он пихал себе в рот кусок домашнего сливочного масла. Желтоватая масса лезла между пальцев, и кусками падала на палас. Правой – он давил яйца и жадно слизывал с ладоней желток. Николай стоял, как вкопанный, таращился на отца и молчал. Казалось, Роман Анатольевич даже не замечал его присутствия.

– Пап, ты чего? – наконец выдавил из себя Николай.

Роман Анатольевич не среагировал. У него был такой вид, будто он занимался чем-то очень важным. Жизненно необходимым. Он жадно схватил что-то с полки и начал отчаянно грызть. До Николая долетел какой-то стучащий звук. Он пригляделся и понял, что отец грызет зубами банку консервированной тушенки, пытаясь добраться до содержимого. Зубы то и дело стучали о жесть.

Этот звук до сих пор стоял в ушах Николая. А вся эта картина посещала его каждое утро во время завтрака, и каждый вечер во время ужина. Когда нужно было контактировать с холодильником. Прямым свидетелем того, что вирус делал с человеком.

Мотнув головой, Николай вытряхнул навязчивое воспоминание, торопливо, в две ложки прикончил кашу, и в два глотка добил жидкий, почти безвкусный кофе, запасы которого хотелось растянуть как можно дольше.

Одевался Николай тоже быстро. По привычке. Раньше, до того, как его начали посещать ночные кошмары, он любил поспать. Не сказать, что он был особо ленивым. Просто такая у него была особенность организма – Николай всегда был «совой». Ложился поздно, а просыпался с трудом. Поэтому часто опаздывал. Сначала в школу, потом в университет, потом на работу – тоже, кстати, в школу. И выработал в себе привычку одеваться молниеносно. В армии он не служил, но его талант натянуть на себя одежду за время, пока горит спичка, там бы наверняка оценили.

Стоя у двери в сени уже в верхней одежде, Николай тщательно повязывал шею шарфом. Шея тоже была покрыта красноватым узором сосудов, и его нужно было тщательно скрыть. Зачем лишний раз нервировать односельчан? Указывать на то, что Николай – экс. Пусть и не запятнавший себя ничьей кровью. Но зато потенциально опасный. Многие люди на планете и почти все в поселке тоже допускали возможность, что вирус может проснуться. И его проводниками в мир станут, конечно же, бывшие хантеры.

Николай вышел из дома на веранду, повесил на дверь висячий замок, закрыл его и положил ключ в карман старой, потрепанной куртки. Раньше, во времена до эпидемии, закрывая дверь, Николай всегда клал ключ в укромный уголок веранды на случай, если его отец вернется откуда-то и не застанет Николая дома. Так же делал и сам Роман Анатольевич, покидая дом, когда сын на работе. Сделать дубликат, они почему-то не хотели. Их вполне устраивал этот ритуал.

Сейчас же возвращения отца ждать не следовало. Поэтому Николай всегда брал ключ с собой.

Пройдя по двору мимо старенького грузового ЗИЛа, который стоял с открытым капотом на этом месте последние лет пять, Николай подошел к массивным воротам в два человеческих роста и вышел на улицу.

Было все еще темно. Но даже в темноте Николай мог различить размашистую надпись краской на воротах: «Убийца». Она появилась уже в первые дни после окончания эпидемии. Не совсем понятно, кому конкретно она предназначалась. Скорее всего его отцу. Но, возможно, убийцей кто-то считал и Николая. Вполне вероятно, кто-то думал, что Николаю удалось избежать лагеря по случайности и недосмотру. Что он кого-то съел, но не нашлось свидетелей, подтвердивших это. Он же бывший хантер. Как хантер мог ни на кого не напасть? Это же нонсенс. А может, эта надпись была адресована им обоим. Но тогда здесь была ошибка. На воротах должно было быть написано: «Убийцы!» Но не суть. Привычку искать ошибки в словах нужно было оставить для уроков.

Когда Роман Анатольевич и Николай впервые увидели это послание, они не стали его трогать. Не попытались ни смыть, ни закрасить. В случае Романа Анатольевича это означало бы, что он отрицал факт убийств, совершенных его телом. А это было неправильно. Он убивал, и это надо было признать. Пусть и в невменяемом состоянии. А Николай просто не хотел нагнетать ситуацию. Эта надпись была выплеском эмоций. Чьим-то высказыванием. Увидев ее закрашенной, автор мог бы подумать, что с ним вступают в спор, что с ним не согласны. И неизвестно, на что он пошёл бы тогда. Уж лучше так. Пусть все ограничится этими шестью подтекшими буквами.

Оторвав взгляд от надписи, Николай осмотрел улицу. Вокруг не было ни души. И Николай был этим очень доволен. Он всегда старался идти на работу пораньше, чтобы не столкнуться ни с кем по пути. В особенности с родителями, ведущими детей в школу. Как правило именно они реагировали на Николая особенно остро. Бросали на него настороженные взгляды, заводили свои чада себе за спину, вглядывались в лицо Николая в страхе разглядеть голодные сумасшедшие глаза. В таких случаях Николай просто опускал лицо и ускорял шаг, ни с кем не здороваясь, и будто никого не замечая.

Но сейчас все еще спали. И только из ворот соседнего дома вышел мужчина с канистрой в руках. В нем Николай узнал отца одного из своих учеников. Мужчина пожал руку провожающему его Свириду, соседу Николая, и поторопился усесться за руль своего внедорожника, положив канистру на заднее сиденье. Через секунду внедорожник уже удалялся по дороге.

Свирид не торопился возвращаться в дом. Он стоял в проеме ворот, опершись плечом на косяк, и прищурившись таращился на Николая. Николай мог видеть его глаза в свете периодически разжигающегося огонька сигареты, которую Свирид держал в зубах.

Сосед был невысоким, но крепким парнем тридцати лет. В последние дни эпидемии, когда стало ясно, что хантеры больше не представляют из себя серьезной угрозы, он сообразил, что этим моментом нужно пользоваться. Сначала он наведался в местный сетевой супермаркет, но полки были уже пусты. «Все уже украдено, до нас», – потом с усмешкой рассказывал сам Свирид каждому, кто хотел слушать о его приключениях. Но Свирид не расстроился. Следом он отправился на местную бензоколонку. Там ему повезло больше. Собрав в округе всю свободную тару, он заполнил ее бензином и отвез к себе. Топлива удалось выкачать не так много – очевидно до Свирида на бензоколонке уже кто-то побывал –, но и этого ему было достаточно. Он прекрасно понимал, что в его руках теперь настоящая драгоценность. Доставку топлива в такие не самые важные населенные пункты, как Альгинск, правительство наладит еще не скоро. А значит можно будет поживиться. И он не ошибся.

Сейчас, спустя уже два месяца после эпидемии, Свирид оставался единственным источником топлива для жителей поселка. Бензовозы иногда приезжали из Самары, но это случалось редко. А стабильную работу АЗС настроить пока не получалось. Просто не хватало рук. Слишком много людей погибло.

Взамен на заветную канистру бензина, Свирид брал не деньги. Никто пока не понимал их нынешней ценности. Институт рынка пока еще не восстановился. Свирид принимал драгоценности, бытовую технику, ну и, на крайний случай, продукты, в том числе водку и сигареты. В то время, когда многим рабам никотина в поселке приходилось бросать эту вредную привычку, из-за дефицита сигарет, Свирид расхаживал по улицам с куревом в зубах и демонстративно дымил, как выхлопная труба старого «Москвича».

Власть, которую в поселке представлял участковый Павел Павлович, или, как предсказуемо все его называли, Пал Палыч, смотрела на бизнес Свирида сквозь пальцы. Не время было проявлять дотошность. Да, когда все, наконец, нормализуется, Свириду, вполне возможно, еще припомнят факт мародерства, но в данный момент Пал Палыч этим заниматься явно не собирался.

Вот и тем ранним утром Свирид, похоже, провернул очередную удачную сделку. Зачем кому-то понадобился бензин в такой ранний час Николай не знал, но и задумываться на этот счет ему не хотелось. А хотелось поскорее пройти мимо дома предприимчивого соседа и скрыться от этого прищуренного взгляда, пропитанного неприязнью и презрением.

Он шел по темной улице и время от времени бросал глаза на пустые, бесхозные дома которых было достаточно в поселке. Хозяев некоторых из этих строений съели. Кого-то отправили в лагерь. А кто-то переехал в города покрупнее – рабочие руки были нужны абсолютно во всех отраслях.

Пройдя по изгибу дороги и повернув за угол, Николай увидел перед собой темную фигуру. На секунду сердце екнуло. Что-то в походке приближающегося человека было неестественное. Он как-то странно мотался из стороны в сторону, ноги заплетались. Именно так в фильмах ужасов, которые некогда смотрел Николай, перемещались различные зомби. Неужели вирус снова дал о себе знать и перед Николаем сейчас один из первых пробудившихся хантеров?

Но спустя мгновение здравый смысл взял свое и Николай узнал в приближающемся теле Корягу – местного алкоголика. Вероятно, он возвращался с какой-нибудь очередной попойки. Не сказать, что Николай знал всех пьяниц в округе, но Коряга жил неподалеку и в былые времена часто заходил к Роман Анатольевичу взять в займы сотку-другую. Николай не знал даже его настоящего имени. Только кличку Коряга, которую тот неизвестно чем заслужил. Может, это была производная от фамилии. А может, был в его биографии какой-то забавный случай, связанный с куском дерева. Допытываться и узнавать это Николаю не хотелось. Ему любопытно было другое… Как этому выпивохе удалось не попасться в зубы какого-нибудь хантера? Коряга не был похож на человека, который способен просидеть взаперти две недели. Может, им побрезговали? Какой-нибудь любитель человечинки уже приблизился к нему, но его отпугнул густой запах перегара и дешевых сигарет без фильтра? А может, хантеры просто приняли его за своего, как секундой назад спутал его с зомби и сам Николай? Был и другой вопрос. Как Коряге при общем дефиците, особенно алкогольных напитков, удавалось так часто «нажираться»? Николай уже не раз встречал его шатающимся по улицам. Причем шатающимся в прямом смысле этого слова. Хотя, ответ сразу приходил на ум. Водки, конечно было не достать, но у жителей поселка наверняка были запасы самогона и другого домашнего пойла. Так что, Коряге всего-то необходимо было навязаться в гости к нужным людям. Что он вчера, по всей видимости, и провернул.

Коряга, шатаясь и бормоча что-то себе под нос, прошел мимо Николая, даже не заметив его. Николаю пришлось посторониться. Удивительно – это был один из немногих случаев, когда экс шарахался от нормального человека, а не наоборот.

Отругав себя за то, что на секунду снова поддался панике и принял Корягу за хантера, Николай последовал дальше. Нужно было учиться концентрироваться на позитиве. Надо радоваться, что с вирусом покончено. Довериться вакцине и верить в ее действенность. А не ожидать каждую минуту, что бесконтрольное чувство голода вернется.

Скоро Николай был уже у дверей старого сельского клуба. Именно здесь, в одном из помещений на втором этаже он и проводил свои уроки. В настоящую школу его больше не пускали, но учителем он все же оставался. Все объяснялось просто: никто из сельчан не хотел, чтобы их детей учил экс. Находился с ними в одном помещении в течение нескольких часов. Да и сами дети не питали особо теплых чувств к Николаю. Их пылкое воображение легко и охотно рисовало страшные картины, в которых Николай, снова превратившийся в хантера, бросался на них и превращал школу в одну большую двухэтажную столовую. И они с тревогой и слезами на глазах описывали свои опасения родителям. Поэтому Николай был уволен. Еще до начала сентября. Без бумаг и лишней волокиты. Ему просто сказали больше не приходить.

Но если обычных детей Николай учить не мог, очень скоро нашлись те, для кого проводить уроки мог исключительно он – среди детей бывшие хантеры тоже были. В поселке таких насчитывалось семеро. Все разного возраста, от десяти до тринадцати лет. Всем не посчастливилось быть укушенными. Но посчастливилось выжить. Ни один из них не был уличен в убийстве и каннибализме и избежал лагеря. Все-таки, отмахнуться от десяти-двенадцатилетнего хантера мог найти в себе силы любой взрослый. Поэтому полакомиться человеческим мясом ни у кого из ребятишек так и не вышло.

Обычные, нормальные дети своих сверстников из эксов не приняли. Их травили, унижали, избивали, жестко, безжалостно, толпой. Никакой речи о том, чтобы в начале учебного года бывшие мини-хантеры пошли в школу, быть не могло. Они бы оттуда просто не вернулись. Но и бросать их на произвол было нельзя. Как-то это не по-человечески. Детям нужно учиться и получать знания. Так заведено.

Тогда-то и был придуман вариант с альтернативным учебным заведением для эксов в старом здании клуба. Этот вариант предложил участковый, которому, очевидно, не раз приходилось оттаскивать каких-нибудь злобных мальчишек от бедного десятилетнего экса, которого они загнали в угол. Тут же вспомнили и о Николае – никто из педагогов не горел желанием контактировать с эксами, пусть и в облике детей.

Николай с энтузиазмом взялся за новое дело. Сидеть в четырех стенах ему надоело. По общению с людьми он соскучился. Даже интровертам иногда нужно с кем-то поговорить. Да и в конце концов это было хорошим делом. Дети явно нуждались в поддержке. Им остро требовалось удостовериться в том, что не все в этом мире их ненавидят. Есть и те, кто их отлично понимает и готов помочь. Хотя бы добрым словом, улыбкой, взглядом, в котором отсутствовала ненависть.

Николай поднялся на второй этаж, открыл дверь, включил свет и вошел в просторную комнату с большими окнами. На стене висела учебная доска. Посреди комнаты стояли четыре парты. По периметру комнаты размещались семь учебных столов. На каждом – по старенькому недорогому ноутбуку. На одной из стен можно было увидеть четыре портрета – Пушкин, Толстой, Достоевский и Гоголь. Их Николай выпросил у директора школы. Какой же учебный кабинет без портретов на стене?

Скоро в кабинет вошла Полина, активная, подвижная девочка тринадцати лет. Она поздоровалась с Николаем, смачно зевнула, бухнулась за одну из парт, уронила голову на руки и закрыла глаза. Дети тоже приходили сюда рано. По той же причине, что и у Николая – лишний раз пересекаться с нормальными людьми им не хотелось.

– Полин, а где близняшки? – спросил Николай.

Девочка приподняла голову, собираясь ответить, но ее опередила вошедшая в кабинет старушка:

– Они внизу, Николай Романович. Домашнее задание не доделали. Решают там, на подоконнике. Уж слишком много вы им задаете.

Полина снова уронила голову на руки.

– Здравствуйте, Анна Маркеловна, – обратился Николай к вошедшей. – Да я-то чего?.. Это программа такая.

– А Вовочка на крыльце Борю ждет.

– Потише можно? – ворчливо, не открывая глаз, пробубнила Полина и недовольно крякнула.

Анна Маркеловна, которую все в поселке звали просто бабой Нюрой, прошла в кабинет и положила на стол Николаю пакет с бутербродами. Пакет немного запотел. Хлеб явно был еще горячим, только из печи. Баба Нюра пекла его сама.

– Вот, дадите им на большой перемене, хорошо? – куда тише произнесла она. – И вам там тоже.

– Хорошо. Спасибо, – улыбнулся и кивнул Николай. Он не знал сколько лет этой старушке, но предполагал, что где-то за семьдесят. Она приютила у себя четверых юных эксов, которые во время эпидемии остались без родителей, и теперь заботилась о них. В том числе каждое утро провожала до школы.

Эпидемия почти не коснулась Анны Маркеловны. В тот момент, когда в поселке появились первые хантеры, она болела простудой и не вставала с постели. А когда увидела в окно весь тот ужас, который происходил снаружи, выходить на улицу даже не думала.

У бабы Нюры трое детей и пятеро внуков. Все жили в разных уголках страны. И все живы и здоровы. Никого не съели и даже не укусили. Набожная старушка восприняла это как благодать. И посчитала, что теперь в долгу перед Богом. Проявила сострадание и взяла к себе осиротевших детишек. И сделала это очень вовремя. Никто не знал, что делать с малолетними эксами-сиротами. В Самаре все детдома и так были переполнены. В поселке иметь дело с бывшими хантерами никто не хотел. Даже родственники.

– Только пусть запивают чем-нибудь. Всухомятку нельзя, – все так же негромко добавила баба Нюра.

Из коридора донесся шум. Быстрые, тяжелые шаги. Через секунду в кабинет влетели два мальчика двенадцати лет. Вова и Боря. Оба жилистые, полные сил, с коротко остриженными волосами. Их можно было принять за братьев. Но они таковыми не были.

Ребята с шумом, что-то выкрикивая на своем на детском, пробежали по кабинету, со скрежетом пододвинули к одному из столов с ноутбуком еще один стул и уселись. Они делали так каждое утро. До начала урока было еще пятнадцать минут, и они тратили это время на игру в какую-то простейшую компьютерную «стрелялку», громко, задорно и весело комментируя каждое действие.

– Поспала, – пробубнила Поля, реагируя на шум, и подняла с рук сонное недовольное лицо. Это тоже было ежедневным ритуалом. Поля всегда пыталась «доспать» в кабинете, и у нее никогда это не получалось.

– Близко не смотрите. Глаза испортите, – обратилась баба Нюра к мальчикам, но они на нее не обратили никакого внимания.

Анна Маркеловна покачала головой и с улыбкой глянула на Николая. В глазах читалось: «Мальчишки. Что тут поделаешь?»

– Вы до скольки сегодня? Так же до двух? – спросила она.

– Да, но можете не торопиться. Они же еще играют потом. Сами знаете.

Старушка улыбнулась, кивнула и пошла к двери. Николай посмотрел в окно. Заметил, как от выхода из клуба в сторону дороги направилась женская фигура. Это была мать Бори – Светлана Алексеевна. Она никогда не заходила внутрь, не здоровалась, и, проводив сына до дверей клуба, всегда старалась поспешно вернуться домой. Она не любила эксов и боялась их. Даже к сыну она, насколько знал Николай, относилась настороженно. Во время эпидемии, прямо под окнами ее дома один из хантеров набросился на соседку и загрыз ее, чавкая и причмокивая. Светлане с мужем пришлось долго слушать крики и стоны жертвы. Потом, когда насытившийся хантер ушел, к закрытым дверям дома подбежал укушенный Боря. Он плакал, стучался и молил впустить его внутрь. Светлана с мужем так и не решились открыть. Может, и правильно. Через считанные минуты их сын сам стал хантером. Но Николая это всегда удивляло. Можно же было связать мальчика, запереть где-нибудь, да хоть в том же погребе. Но нет, Волобуевы решили оставить своего ребенка на улице.

Сейчас Боря со Светланой жили уже одни, без мужа и отца. Мужчина не смог заставить себя находиться под одной крышей с эксом, и под предлогом поиска работы в большом городе уехал из поселка. А Светлана переборола свой страх. Не до конца, но переборола. Сейчас она общалась с сыном отстраненно, опасливо, холодно и даже поставила шпингалет на дверь своей комнаты. Эту подробность Николай узнал от детей, которым в свою очередь об этом рассказал сам Боря. Но у него все же была мать. А это немало.

Удаляющуюся фигуру Светланы осветил свет фар. Это к зданию клуба на своем внедорожнике подъезжали Астафьевы. Через несколько минут в кабинет вошел Дима, невысокий, щуплый, улыбчивый мальчуган в очках. Его левая рука была закована в гипс. Ему было десять лет, и он был самым младшим в классе. Увидев, что Боря и Вова уже сидят за ноутбуком, он быстро посеменил к ним, пододвинул стул и уселся за их сгорбленными спинами. Просто, как зритель. В дверях с умилительными улыбками на лицах остались стоять Антон и Елена – оба в теле, по-сельски дородные. Именно Антона Николай застал полчаса назад у дома Свирида. Теперь стало ясно зачем ему понадобился бензин в такую рань – сына надо было отвозить в школу, а топливо в баке, по-видимому, не оказалось.

Астафьевы были одними из немногих в поселке, кто мог позволить себе брать у Свирида бензин. Они были зажиточными. До эпидемии они владели фермой на окраине поселка, где держали много голов скота, производили колбасную продукцию. Разумеется, хантеры быстро добрались до скотины. Но Астафьевы, кажется, не унывали. Наверняка у них еще были средства на счетах, да и ферма была застрахована. Поэтому, как только рынок наладится, они быстро вернутся в бизнес.

В отличие от Светланы и ее сбежавшего мужа, Антон и Елена души не чаяли в своем сыне. Когда тот прибежал с улицы с укусом, они быстро сориентировались и заперли его в бане. А потом бросали ему в окно куриные тушки и куски мяса, в надежде, что судьба над ними смилостивится и весь этот кошмар когда-нибудь закончится. И их ожидания оправдались.

К остальным эксам – детям и Николаю – Астафьевы относились с плохо скрываемыми неприязнью и подозрением. Но на сына это не распространялось. Вот она, настоящая родительская любовь.

– Здравствуйте, – обратилась Елена к Николаю, не глядя в глаза. – Не разрешайте ему бегать на переменах. Хорошо? Ночью опять рука болела.

– Конечно, – ответил Николай, улыбнувшись.

– Сынок, пока, – ласково произнес Антон.

– Учись хорошо. Один домой не иди, – добавила Елена.

Это ее назидание не было формальностью. Астафьевы каждый день забирали Диму из школы. Но однажды, пару недель назад, они отлучились в Самару, задержались по дороге и не смогли вовремя зайти за сыном. Дима ушел домой вместе с бабой Нюрой и другими ребятами. Но дом Астафьевых находился чуть дальше по улице. И, распрощавшись со старушкой и одноклассниками, дальше мальчик пошел один. Там-то его и встретила кучка «нормальных» ребят. Вернувшиеся из поездки Астафьевы обнаружили Диму на крыльце дома грязным и плачущим. Его левая рука была странно вывернута. Скоро на ней появился гипс. После этого, что бы ни случилось, Диму одного родители больше никуда не отпускали.

– Любим, целуем, – добавила Елена и Астафьевы скрылись в коридоре.

– Сю-сю-сю, – передразнила ушедших Полина, чем спровоцировала хохот Вовы и Бори.

Мальчики вообще поддерживали любую проделку Полины. Они восхищались ею и во всем ее слушались. Дело было не в детской влюбленности. Боря и Вова, кажется, вообще не воспринимали ее, как девочку. Она была для них вожаком, примером для подражания. Полина всегда была пацанкой. Дерзкой и бойкой. И при случае, могла дать в лоб или между ног любому. Этим она и завораживала ребят.

Полина, кажется, была одной из первых в поселке, кто столкнулся с хантером. В тот день она с остальными ребятами играла в футбол на поляне на окраине поселка. Когда к ним подбежал хантер – проделавший путь из соседнего поселка – и набросился на первого попавшегося пацаненка, все остальные дети с криками и визгами разбежались кто куда. И только Полина осталась и принялась отбивать мальчонку у инфицированного. Подобрав с земли сухую ветку, она стала колошматить ею по спине и голове сошедшего с ума от голода мужчины, и тот все-таки выпустил из рук свою жертву. Но тут же переключился на Полю. Получив несколько укусов, Полине удалось вырваться и убежать. До дома было далеко. Поэтому она спряталась в небольшом срубе, стоящем неподалеку. Там она вскоре превратилась в хантера уже сама.

Избавившись от вируса, она все же добралась до своего дома. Но родителей там не застала. И вообще больше никогда их не видела. Вероятно, они пытались искать дочь, и сами стали жертвами голодных монстров.

Полина была сильной девочкой и никогда не выдавала своих чувств. Но наверняка скучала по папе и маме. Держа это в себе.

С улицы долетел звук мотора. Астафьевы уезжали. Как же непривычно Николаю было его слышать. Эхо прошлой жизни. В этот же момент в кабинет тихо вошел Федя. Как всегда неспешно, глядя себе под ноги.

Федя был самым неприметным из ребят. Он не говорил. Вообще. С момента, как выздоровел и перестал быть хантером, не сказал ни слова. Его привела мать – девушка по имени Лада. Очень красивая. Стройная, с выразительными глазами, в которых всегда читался вызов, и тонкими, часто поджатыми губами. Пухлые губы сделали бы ее красоту вульгарной. Но эта черта не была перейдена.

Николай всегда чувствовал неловкость при появлении Лады. Отводил глаза и разговаривал неохотно, боясь произнести какую-нибудь глупость. Казалось, что эта девушка проездом в их поселке. Так экзотично она здесь смотрелась. Ее место было, скорее, на страницах журналов или на сайтах и телеграмм-каналах о жизни звезд и тусовки. Но нет, Лада прожила в Альгинске всю свою жизнь. Просто так сложились обстоятельства – девушка с идеальной внешностью родилась и прозябала там, где ее красота была так же неуместна, как оригинал Моны Лизы на стене сельского туалета. И уезжать она никуда, насколько знал Николай, не собиралась.

Ее с Федей история сильно походила на Астафьевскую. Когда Федя прибежал с улицы покусанный, она заперла его в одной из комнат и больше не выпускала. Федя-хантер поранился при попытке выбраться из комнаты через окно, но Лада вовремя выбежала во двор и закрыла ставни, впоследствии, кое-как заколотив их досками.

Вежливо, но формально поздоровавшись с Николаем, Лада поцеловала Федю в макушку и покинула кабинет, оставив после себя приятный аромат духов. Николай снова подошёл к окну, сделав вид, что перебирает стопку тетрадок, лежащих на подоконнике, хотя на самом деле просто планировал посмотреть, как Лада будет выходить из клуба и идти по улице. Даже в ее походке было что-то завораживающее и притягивающее, хотя ни о каком намеренном «вилянии бедрами» не было и речи. В этот момент в кабинет вошли близняшки Маша и Даша. А это значило, что урок нужно было начинать. Николаю пришлось отойти от окна и усесться за свой рабочий стол – бросить последний взгляд на удаляющуюся девушку у него не вышло.

У девочек тоже была не самая приятная история. Вирусом заразила их мать. Она пришла с улицы со следами укусов и через несколько минут накинулась на дочерей. Но случилось странное. Каким-то образом женщина сумела подавить в себе голод и из хантера снова превратилась в человека. Растерянного и напуганного. Наверное, материнский инстинкт оказался сильнее болезни. Опасаясь, что возвращение в нормальное состояние будет непродолжительным, она заперла дочерей в доме, а сама постаралась удалиться как можно дальше. И поступила абсолютно правильно. Сейчас она находилась в лагере, за убийство как минимум пятерых человек. Вирус все-таки взял свое. Но удивительная сила воли, которую проявила мать этих двух девочек, спасла им жизнь.

Маша и Даша тоже жили у бабы Нюры. Но сильно по этому поводу не переживали. Они были уверены, скоро вернется мама и заберет их. Эта уверенность делала их самыми улыбчивыми и позитивными детьми в классе.

Начали с «Русского языка». Учить детей было непросто. Десятилетние Дима и Федя требовали одной программы, Машу и Дашу, которые были на год старше этих двух мальчишек, надо было учить уже по другому учебнику, двенадцатилетним шестиклассникам Вове и Боре нужно было давать знания на ступень выше, а самая старшая Полина нуждалась в программе за седьмой класс. Но Николай справлялся. Ребят было немного, поэтому с каждым он успевал поработать отдельно.

Тем более Маша и Даша почти не доставляли хлопот. Они всегда выполняли домашнее задание, схватывали все на лету, и на них Николай тратил всегда меньше всего времени. С остальными было куда сложнее. Вова и Боря не могли толком ни на чем сконцентрироваться, постоянно о чем-то переговаривались, смеялись и периодически дрались. Дима летал в облаках и любил больше таращиться в окно и рисовать, чем читать, записывать и впитывать. Постоянно пытался поучаствовать в проказах Волобуева и Боброва, но они не обращали на него внимания и просто отмахивались. Для них он был мелкой назойливой школотой. Он даже прозвище от них получил – «репейник». Полина ответственно, на правах старшей в классе, старалась помогать Николаю в плане дисциплины, постоянно одергивала Вову и Борю, шикала на них, угрожала, но к учебе относилась равнодушно. Домашнее задание не делала, стараться не собиралась. Ну, а Федя… Феди почти не было. Он не шумел, ни с кем не общался и никогда не сводил глаз с крышки парты. Домашку он не делал, потому что не мог. На уроке мальчик просто присутствовал. Он жил сам в себе. Проживал внутри чувства, известные ему одному. И Николай старался его не дергать. К доске не вызывал, лишний раз к нему не обращался. Периодически пытался поговорить с ним на перемене, старался пробиться через скорлупу, вытянуть из него хоть слово, но всегда безрезультатно. Лада как-то объяснила учителю, что каждый день водит сына сюда руководствуясь надеждой на то, что в компании других ребят он быстрее придет в себя. Но пока рецепт не работал.

После первого урока наступило время пятиминутной перемены. Поля, Боря, Вова и Дима выбежали в коридор и принялись носиться. Николай напомнил Астафьеву, что быстро бегать ему нельзя, тот кивнул, но уже через секунду забыл обо всех ограничениях. Близняшки не участвовали в активных играх одноклассников и, как правило, располагались у подоконника, готовясь к следующему уроку. И только Федя оставался сидеть за партой, казалось, не слыша команды отдыхать. Николай всегда сам подходил к мальчику, брал за руку и выводил его в коридор. Там становился у стены, опускал руки вдоль туловища и молча дожидался, когда начнется новый урок.

В обычной школе дети уже давно, наверное, затравили бы такого молчуна. Замучили глупыми шутками и издевками. Но здесь к Феде никто не приставал. Все когда-то пережили то же, что пережил он – пугающее превращение в голодного зверя. И каждому было непросто это вспоминать. Поэтому у Феди было полное право быть странным. И остальные дети это право принимали. Каждый справлялся со случившимся как мог. Федя, вот, замкнулся. Тоже способ.

Дальше по расписанию была «Математика». А для Полины «Алгебра». Вернувшись в кабинет, все расселись перед ноутбуками. В точных дисциплинах Николай ничего не смыслил, поэтому Пал Палычем и руководством школы было принято следующее решение: каждый день учителя на камеру записывали лекции – каждый по своему предмету –, все записи перекидывались на флешку, которая в свою очередь доставлялась в клуб. Вот и в этот раз Николай открыл верхний ящик стола и достал оттуда электронный носитель на несколько гигабайт, который кто-то положил туда еще вчера вечером. Передавать флешку лично в руки Николаю никто не хотел. Причиной была все та же эксофобия.

Скоро правительство обещало наладить по всей стране мобильную связь и интернет, и тогда необходимость во флешках отпадет. Но пока человечество снова жило где-то в районе начала двухтысячных.

Николай обошел все столы и загрузил на каждый из ноутбуков по видеофайлу. Дети воткнули в уши наушники и принялись впитывать знания. Кто-то с энтузиазмом, кто-то с неохотой и пробивающейся зевотой.

То, что у каждого ученика перед лицом находился свой компьютер, было очень удобно. Любой из них мог нажать на паузу, обдумать услышанное с экрана, или перемотать на то место в лекции, которое ему показалось не совсем понятным. Николай сам настоял на этом. А директор школы был так рад избавиться и от него, и от детишек с «вирусным прошлым», что долго не сопротивлялся и таки выделил эксам семь гаджетов.

Домашнее задание по предметам, в которых Николай ничего не смыслил, приходилось проверять тоже ему. Вместе с флешкой учителю доставляли листки с решениями задач и примеров и правильными ответами. И он просто сверял с ними работы детишек.

Что касалось гуманитарных предметов, Николаю не составляло особого труда самому накануне прочитать несколько параграфов учебников и на утро выслушать ответы учеников.

Особым качеством такой вид обучения, конечно, не отличался, но это было все же лучше, чем ничего.

К концу шестого урока внизу, в холле клуба, посреди которого стоял старый бильярдный стол с порванным сукном – напоминание о тех временах, десятилетней давности, когда каждую среду и субботу в этом здании проводились дискотеки и другие увеселительные мероприятия для сельской молодежи – начинали собираться родители. В четырнадцать десять они встречали своих детей, брали у них рюкзаки и выходили на улицу. И снова ждали – сразу расходиться по домам ребятня отказывалась. Дети носились, бегали друг за другом и орали, выплескивая всю накопившуюся за очередной скучный день в за партами энергию. В этих играх участвовала даже Полина, которая, казалось, уже должна была выйти из этого возраста. Но детство у тринадцатилетней девочки, по-видимому, еще продолжалось. К суете присоединялись даже близняшки, всегда такие правильные и сдержанные.

Но длилось это послеурочное веселье всегда недолго. Минут десять-пятнадцать. Первого забирали домой Борю Волобуева. Всегда раздражительная мать хватала его за руку и бесцеремонно тащила в сторону дороги. Боря даже не думал сопротивляться и молча следовал за Светланой. Потом в игру вмешивались Астафьевы – к этому времени Дима уже успевал упасть или хотя бы оступиться, и Антон с Еленой с тревогой в глазах бросались ему на помощь. Осматривали, отряхивали его, даже если этого не требовалось, и вели в сторону автомобиля. Потом и баба Нюра начинала причитать, что детям уже пора обедать, что у нее болит спина, и уговаривала Полю, Вову и близняшек выдвигаться в дорогу. Федю, не участвовавшего в игре, Лада забирала последним. Она работала в супермаркете, который был открыт с девяти утра до двух дня – продуктов на полках было немного, поэтому этого времени было вполне достаточно – и ей требовалось время, чтобы добраться до клуба.

Но сегодня она явно задерживалась.

Федя сидел на ограде небольшого запущенного и заросшего скверика, примыкавшего к зданию клуба и, казалось, совершенно не был обеспокоен отсутствием мамы. Николай подождал еще пять минут, решил, что случилось что-то непредвиденное – Лада еще никогда не опаздывала – подошел к молчаливому мальчику и сказал:

– Федь. Пойдем твоей маме навстречу?

Федя, разумеется, ничего не ответил и только слез с ограды. Николай принял это за сог