Со дна сердца. Часть I. До сна

Вступление

Чтобы найти верный путь, нужно заблудиться в тёмном лесу.

Пословица

Пока в бескрайних лесах росло и множилось племя тиранов, остров сохранял свое римское имя, но не мораль и закон; он [остров] … послал Мáксима в обе Галлии в сопровождении многих соратников с императорскими регалиями, которые тот не заслужил ни по рождению, ни по закону, но был выбран на манер тирана буйной солдатнёй. …После этого Британия лишилась всей её армии, её военных припасов, её правителей, хоть и жестоких, и её доблестных юношей, которые последовали за упомянутым тираном и так и не вернулись. Совершенно незнакомая с военным делом, она в первый раз оказалась открыта нападению двух крайне жестоких чужеземных народов, скоттов с северо-запада и пиктов с севера, и много лет продолжались в ней плач и стенания.

Гильда Премудрый, «О разорении и завоевании Британии» (первая половина VI века н.э.)

1. Teyrnas

[владение]1[1]

Нимуэ научилась плавать раньше, чем говорить.

В два года, когда остальные дети уже лопотали на все лады, она оставалась молчуньей – хотя и хорошо ходила, бегала быстрее всех, смеялась, плакала, понимала, чего от неё хотят. Матушка, как она сама говорила, забила тревогу: Нимуэ была первым, желанным ребёнком, – и отец, озадаченно хмурясь, пригласил в дом знахарку. Но пришла её дочь, девушка лет шестнадцати, – так Нимуэ впервые увиделась со своей дорогой старшей подругой.

Бренна осмотрела её, погладила по волосам и улыбнулась: «В девочке есть сила говорить, но она просто не может найти выход. Вам поможет вода – не домашняя, прирученная, а дикая, большая. Познакомьте девочку с Озером, разрешите войти в воду».

Бренна как знала, что Нимуэ уже видела Озеро, но ей никогда не дозволяли больше, чем просто окунуть ладошки в прозрачную водицу у кромки, как бы она ни старалась забежать подальше. Теперь же запрет был снят, и снят как будто силами гораздо выше и важнее, чем родители. Это наверняка было тревожащее и радостное чувство – сейчас Нимуэ не помнила этот момент своей жизни, но, думая о том времени, чувствовала ликование, ничуть не отличимое от чистосердечного детского.

К Озеру её привел отец – нёс на плечах сквозь прибрежный лес, а она наверняка дёргала склоняющиеся к ней ветви и крутила головой, выискивая белок. Отец говорил, что вода была тёплая и спокойно приняла её маленькое пухленькое тельце. Он помог дочери двигать руками и ногами так, чтобы держаться на плаву, и после нескольких управляемых движений отпустил, стоя рядом по пояс в воде. «Дети легче всего учатся плавать – когда ты мал, то слишком лёгок для того, чтобы вода затянула тебя на дно, – говорил отец. – А ты как будто оказалась в своей стихии и быстро освоилась».

Как и все дети, кто только начинает плавать, – это она видела потом своими глазами в младших братьях и сёстрах – она не двигалась плавно и спокойно, а резко дёргала телом, и отца это позабавило. «Ты мой лягушонок», – сказал он и с тех пор называл её этим прозвищем. Правда, теперь, когда она выросла и у неё появились младшие братья и сестры, она не хотела, чтобы те знали о прозвище и смеялись. Поэтому отец позволял себе называть её так, как в детстве, только когда они оставались наедине.

Тогда она даже разок нырнула с головой – из чистого любопытства, скорее всего, просто посмотреть, почему вода становится глубже и мутнее, чем у берега, где видно собственные руки так же ясно, как вне воды. Хорошо хоть догадалась задержать дыхание и не кашляла, когда встревожившийся отец выловил её за шкирку, как щенка, и понёс на берег.

Когда они вернулись домой, Нимуэ бросилась обнимать маму и, смеясь, затараторила хриплым каркающим голосом, будто она была не человеческое дитя или лягушонок, а воронёнок: «Хорошо! Хорошо!». Это стало её первым словом. Больше ей не запрещали входить в воду – но лет до шести к Озеру её одну всё равно не пускали, будто боялись, что вода совсем вскружит ей голову и приберёт себе, а она и не будет противиться.

В первый день отец не позволил ей отплыть далеко, но в каждый следующий она осваивала Озеро всё больше и больше. Но детских силёнок на многое не хватало, и вскоре отец показал ей лодку. Сказал, что это водяной конь, у которого не ноги, а крылья, только летает он низко, как курица, зато может пронести по Озеру дальше, чем собственные руки и ноги. «Тогда уж это птица, – подумав, серьёзно ответила Нимуэ: тогда она уже хорошо говорила. – Что за конь без ног?».

А вот первую поездку на лодке она помнила уже сама, хотя и были это только картинки и звуки: голубое небо, яркое пятно солнца над головой, качающаяся на ветру трава у берега, прыжки водомерки по глади озера, плеск вёсел. Это было дорогое сердцу воспоминание, и Нимуэ часто обращалась к нему в трудные минуты.

Вот и сейчас, сидя у постели матери и глядя на то, как тяжело вздымается её скрытая под покрывалом грудь, Нимуэ вызвала в памяти прежние картинки – дикие гуси в небе, жемчужные брызги от вёсел, мамина белая рука. В ту первую поездку они отправились все вместе. Нимуэ отдала бы всё что угодно, чтобы снова вернуться в тот день, – тогда матушка не болела, а отец ещё был просто воином, а не главой гарнизона, и не так часто пропадал в форте, не задерживался после каждой вылазки, отчитываясь перед старостой или тигерном2[1]. Тогда их было только трое – а сейчас дом переполнился младшими братьями и сёстрами, которые то и дело шумели, кричали, плакали…

Даже ночью никогда не было тихо – всё слышались шорохи, ворочания, сонные бормотания, стоны. Нимуэ никогда не могла спать спокойно в доме, всё время просыпалась, а сейчас и вовсе не могла уснуть. Она пришла к постели матери, потому что и та обычно едва спит по ночам: всё либо кашляет, либо давится кашлем, чтобы никого не потревожить. Хотя сейчас она всё же ненадолго забылась сном, но Нимуэ не спешила её покидать, всё сидела рядом и думала о былом.

Тёплая летняя ночь стояла за окном, но в их доме всё равно горел огонь – мать знобило, она всё время дрожала даже под шерстяным одеялом, когда все вокруг кутались в тонкие льняные, а малыши и вовсе норовили выскользнуть из-под покрывал. Нимуэ смотрела, как плясали языки пламени на углях, и в их свете ей чудилось, будто в костре сейчас сгорало всё хорошее, что у неё было, всё надежное и доброе. Ей стало одиноко и грустно, она обхватила плечи руками и попыталась думать о радостном, но даже мысли о первой поездке на лодке уже не грели.

Сейчас не спали, похоже, только она да домашняя кошка, белая в серых пятнах. Та боднула Нимуэ головой в ногу, вспрыгнула на колени, потопталась на месте и выпустила когти, устраиваясь поудобнее. Нимуэ не стала прогонять её, рассеянно погладила по шерсти, уносясь мыслями куда-то далеко. Вернее, она точно знала, куда. Там, посреди Озера, на Острове, спало её владение, её убежище, и Нимуэ особенно остро скучала по нему. Ей было стыдно за свои желания, но очень хотелось быть одной на Острове, где всё тихо, лишь изредка слышится плеск воды или крик ночной птицы, а не здесь, в окутанном шорохами и болезнью, как паутиной, отчем доме. Нужно подождать до утра: тогда можно будет оставить мать на помогавшую им по хозяйству Хашну, а братьев и сестёр – на Айдан, старшую после Нимуэ, которая хоть и жила теперь своим домом с мужем, но иногда заходила помочь с младшими, пока не родила своего. Тогда получится хотя бы на пару часов улизнуть на Озеро. Стыдно, очень стыдно было о таком думать, так, что щёки горели, хотя тепла от очага она совсем не чувствовала, но ей был до боли необходим глоток свежего воздуха и свободы.

Озеро, большое, спокойное и красивое, окружал со всех сторон лес; несколько тропок вели из чащи к берегу. Одна из тех, что тянулись из поселения, упиралась в место, где отец оставлял лодку, – а теперь там держала свою Нимуэ, чтобы плавать на Остров. Сначала она делила эти поездки с отцом, но когда у того прибавилось военных дел, он вместе с конюхом выдолбил из ствола ясеня для неё отдельную плоскодонку, а свою, более грузную и тяжёлую, отдал рыбакам взамен на часть улова для своей семьи.

На Озере с десяток клочков земель выступали из воды, но лишь один из них, самый большой, принадлежал Нимуэ – он полюбился ей ещё в детстве. Она часто приплывала сюда просто побыть наедине с собой – это было её царство, куда можно было сбежать от шума поселения послушать природу и своё сердце. Нимуэ оставляла лодку у колышка на берегу и бродила по лесочку, разглядывая травы и цветы, выискивала следы местных животных, наблюдала с берега за плывущими по озеру утками. Потом устраивалась на траве, съедала привезенные с собой кусочек сыра и лепёшку, запивала молоком из кувшинчика и отправлялась домой.

Когда ей исполнилось четырнадцать, отец подарил ей Остров. Он огласил своё намерение на собрании жителей, и никто не оспорил его. Острова среди Озера были ничейными, к ним редко отправлялись за травами или грибами – всё нужное давал обширный лес вокруг. А раскидывать сети лучше всего было из лодки на плаву, а не у берега, куда может выйти на водопой олень и потревожить рыбу.

Хоть никто другой и не покушался на Остров, отец поступил по чести. Он последовал обычаю: тот, кто хотел закрепить за собой право на участок земли, должен был построить на нём дом в одну ночь от захода до восхода солнца. А ещё – сложить печь, чтобы на рассвете из трубы поднялся вверх и был виден всем дымок. Дел было невпроворот, а времени мало, поэтому отец сначала сделал землянку и сложил простую глиняную печь. А потом, когда традиции были соблюдены и земля перешла в его владение, построил маленький круглый дом с глинобитными стенами, покрыл крышу речным тростником, а новую куполообразную печь они лепили вместе из смешанной с соломой глины.

Когда у Нимуэ появился дом на Острове, она поняла, что теперь не гостья, а хозяйка этого места. Мечтательность сменилась деятельностью. Сначала в доме ничего толком не было: только печь да сколоченные отцом простые стол и длинная скамья. Нимуэ взяла за образец хозяйство родителей, но решила повторить его с меньшим размахом. На Острове она твёрдо собиралась жить одна, а следовательно, не нуждалась ни в богатом внутреннем убранстве дома, ни в слугах, ни в полях с пшеницей, ни в большом поголовье скота. Она начала с малого: принесла из отчего дома шкуры, застелила пол. Привезла топор, чтобы колоть дрова для печи. Смастерила соломенную лежанку, накрыла шерстяным одеялом, набила вереском подушку. Попросила у матери маленький пекарский камень, несколько горшков и крынок, котелок, немного муки и масла. Родители благосклонно смотрели на то, как она обустраивается на Острове. Отец хотел отвлечь её от дум о военном деле, которое порой волновало её сердце. Матушка же радовалась, что у дочери будет добытое своим трудом приданое, и охотно отпускала её хлопотать по собственному хозяйству, оставив отчее на слуг.

Постепенно Нимуэ стала обживаться и за пределами хижины. Задумала завести кур – у матери как раз подросли цыплята, превратились из маленьких пищащих комочков пуха в подтянутых и длинноногих молодых курочек. Пришлось сначала огородить пространство вокруг дома – установить плетни из ивовых прутьев, чтобы куры не разбредались. Потом снова помог отец – привёз длинные деревянные столбы, установил их в ямы, сделал полукруг вокруг дома на два помещения. В одном они обустроили курятник с плетневыми стенами, обмазанными глиной, – а другое оставили под будущие планы.

Первый год Нимуэ хватало только несушек, а потом она почувствовала в себе силы и желание развивать хозяйство. Так появились первые грядки с луком, морковью, капустой, бобами. А потом на Остров переехали несколько овец: одним из любимых вечерних занятий Нимуэ было тянуть пряжу из шерсти, а овечьему молоку и сыру она отдавала предпочтение больше, чем коровьим. По соседству с курятником появилась овчарня, Нимуэ стала выводить овец за пределы ограды, потому что у дома траву уже щипали куры, а скот объел бы её за день-другой.

Нимуэ делила Остров с дикими животными: лисами, барсуками, куницами, зайцами, оленями, выдрами, крысами, ужами и веретеницами. Кого-то она видела своими глазами, о чьём-то присутствии только догадывалась – по сброшенной змеиной коже, запутавшейся в траве, оставшемуся помёту или следам на грязи. Со многими из них за своё хозяйство пришлось бы побороться, так что понадобились защитники. Первой Нимуэ познакомилась с Нив – вернее, сначала старый гэл3[1], с которым собака и прибыла в поселение, звал её каким-то именем на своём языке, но потом старик умер от осенней лихорадки, и собака осталась одна. Её хозяина сторонились как чужака, и жил он на отшибе в скромно сколоченном домишке, так что после его смерти до осиротевшей собаки никому не было дело. Нив бродила по поселению, ластилась к людям, кто-то бросал ей корку хлеба или кость, но в дом никто не брал. Нимуэ нравилось это величественное создание с вытянутым телом, мускулистыми лапами и длинным хвостом, с грубой и жёсткой пепельно-серой шерстью, и она попробовала пригласить Нив к себе в дом на Остров. Она старалась относиться к собаке ласково и с уважением, помня о том, какое горе она пережила, убеждала, что не стремится занять в собачьем сердце место прежнего хозяина, но просит местечко для себя и помощи в охране для своего дома и подопечных. Ей удалось уговорить миролюбивую и добрую собаку, и только тогда Нимуэ дала ей имя на своём языке – назвала Нив в честь дымчатых туманов, цвет которых казался ей похожим на серую шерсть собаки.

Первые годы на Острове жила только Нив – тогда ещё хозяйство было невелико и скромно. Потом появились овцы, и одной собаки стало не хватать и на сопровождение овец на выпас, и на охрану куриц и скромного убранства дома. Поэтому когда у отцовской собаки Дуны подросли щенки, Нимуэ взяла одного из них себе и в помощь Нив. Щенок был буро-рыжего окраса, забавно косолапил, но рычал на незнакомцев с искренним желанием защитить хозяйку, так что имя Ати, «у него есть сила медведя», замечательно ему подошло.

Сейчас Ати и Нив были на Острове, мирно спали на пороге дома или, может, в курятнике – Ати любил залезть в пустующее гнездо и сунуть нос под крыло какой-нибудь тёплой квочки по соседству, а более крупная Нив обычно ложилась на земле. Спали курицы, ждал рассветного часа петух, овцы пряли ушами, зажмурив глаза и прижавшись друг к другу. Только Нимуэ не могла сомкнуть глаза ни на мгновение, всё грезила наяву о том, как завтра окажется рядом с ними…

Рядом завозилась матушка, закашлялась в ладонь, открыла глаза. Нимуэ вздрогнула, зашептала: «Сейчас, сейчас», взяла гревшуюся рядом с очагом глиняную чашку, подала матери. Внутри был настой лечебных трав. Матушка сделала пару глотков, поморщилась.

– Лучше дай мне воды, – попросила она. – Горько.

– Сначала допей это, – ласково улыбнулась Нимуэ. Мать скорчила недовольную рожицу, но продолжила пить маленькими глотками, Нимуэ тихонько засмеялась.

Они как будто повторяли сценку из детства, только теперь поменялись местами: мама больна и вредничает, не желая пить горькое лекарство, а Нимуэ наказывает ей не шалить. Хорошо бы эта болезнь была такой же недолгой простудой, какой обычно болела Нимуэ… Но нет, кашель изъедал мать уже не первый месяц, иногда вырывался наружу с кровью. Но сегодня, кажется, была мирная ночь: крови на ладони, в которую кашляла мать, нет.

Матушка допила настой, отдала ей пустую чашку. Нимуэ встала, зачерпнула из бочки в углу принесённой из колодца чистой воды, вернула матери.

– Почему ты не спишь, девочка моя? – спросила та, напившись. Протянула руку, коснулась правой щеки – там под глазом плотно прилегали друг к другу две тонкие белые линии шрамов.

Они появились, когда Нимуэ было четыре года. Ещё до Дуны у них был другой пёс, старый, ворчливый, сердитый. Нимуэ не помнила его имени. Казалось, он не любил детей – стоило ему услышать смех или озорные голоса, сразу начинал лаять. Но Нимуэ, будучи ребёнком, не теряла надежды с ним поладить. И почему-то решила попробовать в очередной раз, когда тот ел. Потянулась погладить, а он зарычал и вцепился ей в лицо. Она заплакала не столько от боли, сколько от удивления, на плач из дома выскочил отец – и Нимуэ очень хорошо запомнила тяжёлый взгляд, которым он наградил скалящегося пса. Возможно, потому что вскоре после этого пёс пропал, словно его и не было. «Сорвался с привязи, убежал», – пожимал плечами отец на все её расспросы. Нимуэ бегала его искать – не из страха за то, что кто-то может повторить её судьбу, а из искреннего переживания за оказавшегося вдали от дома пса – но отец отмахнулся, сказал не поднимать шуму. Но Нимуэ ещё долго бегала по оврагам и звала пса. Потом отец взял домой ласковую и добрую Дуну, которая всегда при виде Нимуэ начинала прыгать на задних лапах и пыталась лизнуть в лицо, и история с псом забылась. А с годами сгладились и посветлели и рубцы после укуса. Но Нимуэ всегда чувствовала их частью себя, даже не касаясь.

Нимуэ прижалась щекой к сухой и горячей материнской ладони.

– Сон не идёт.

– Ждёшь праздника?

Нимуэ пожала плечами. Был канун летнего солнцестояния, самого длинного дня в году. Скоро в поселении зажгут костры, покатят с пригорка обвитое соломой и зажжённое колесо, заведут песни, начнут гадать. Влюблённые будут давать брачные клятвы… Нимуэ всё это интересовало мало, ей куда больше был по душе день осеннего солнцестояния, когда благодарят богов за добрый урожай, пируют семьями, обращаются к предкам за советами и помощью. Правда, сейчас от мысли об осеннем солнцестоянии по спине пробежала дрожь. Думать об умерших предках сейчас, когда матушка так больна, было страшно. Не накликать бы беду.

– Обязательно сходи завтра прыгнуть через костёр, – сказала матушка. – На удачу.

Нимуэ знала, что матушка на самом деле скрывает за этим пожеланием: найти возлюбленного и счастливо выйти замуж. Но сама она этого не хотела. Ей нравилось жить так, как сейчас – да, на два дома, но оба эти дома её, и никто не запрещал ей ночевать то у родителей, то на Острове. Замужество же означало уход в дом мужа – а значит, о жизни на Острове можно было забыть. Нимуэ противилась этому особенно решительно. Когда ей исполнилось пятнадцать и к ней стали свататься женихи, Нимуэ придумала, чем их отвадить. Стала взывать к древнему праву выйти замуж за того, кто сильнее её, и требовала у жениха поединок. Показывала тяжёлый меч в ножнах, который выпросила в подарок у отца, – и все желающие сразу пропадали. Отец иногда пытался сосватать её за неженатых воинов в гарнизоне или сыновей соседей, но те, зная приём Нимуэ, шустро находили отговорки. В последние годы женихи её не беспокоили. Она была рада – а матушка всё это время, оказывается, продолжала на что-то надеяться.

– Посмотрим, – уклончиво ответила Нимуэ.

– Ладно-ладно, – матушка снова закашлялась. – Иди-ка ты спать, и я тоже лягу. Пусть утро принесёт нам свет.

Нимуэ прижалась к материнской груди, послушала горячечно бьющееся сердце. Обняла мать и отпустила объятие.

– Добрых снов, – сказала она, встала со шкуры у очага и пошла к своей лежанке в глубине дома.

***

Утро опять застало Нимуэ у постели матери. Слушая крики петуха, объявляющего о начале летнего солнцестояния, Нимуэ пыталась вспомнить, как оказалась у тлеющих угольков разложенного на камнях костра. Ночью она совершенно точно ушла к себе, но, видимо, вернулась. Снова бесцельно смотрела на огонь и думала об Острове? Голова была пуста. Как и постель матери.

В доме пахло сухим тестом и молоком. Нимуэ нашла мать у большой печи, она только что достала пекарский камень с лепёшками и теперь, обжигая пальцы, но как будто не чувствуя этого, снимала румяные кружки теста на плоское глиняное блюдо. Рядом с тарелкой на столе уже стоял кувшин с молоком и крынка с овечьим сыром, залитым сывороткой. Значит, мать на ногах уже давно, успела не только замесить тесто и поставить его в печь, но и надоить овцу и спуститься в погреб за сыром.

– Доброе утро. Как ты себя чувствуешь?

– Всё хорошо, – улыбнулась матушка, и Нимуэ с облегчением не услышала в её голосе кашельной хрипоты. – Всё почти готово, буди младших. Эти лежебоки совсем не умеют вставать по петуху!

Как оказалось на самом деле, братья и сёстры Нимуэ уже проснулись, но не спешили вставать, а шалили, толкаясь, шепчась и ворочаясь на своих лежанках. Заслышав приближение Нимуэ, все разом затихли, закрыли глаза и притворились спящими, но старшая сестра, присев на корточки, сначала погладила младших по волосам, а потом защекотала, так что притворяться дольше уже не получалось. Растрёпанные и лукаво улыбающиеся, дети – двое мальчиков и двое девочек – гуськом потянулись за сестрой сначала к бочке с водой умыться, а потом и к столу, где уже ждали вытирающая руки полотенцем мать и завтрак.

– Не слышно ли вестей от отца? – спросила Нимуэ, на самом деле ни на что не надеясь: если бы новости и были, то вряд ли бы их сообщили матери другие женщины, раньше всех выбиравшиеся из своих домов подоить скот и собрать яйца у кур.

– Надеюсь, в ближайшее время что-нибудь услышим, – задумчиво ответила матушка, попивая молоко.

Уже несколько столетий бок о бок с народом Нимуэ жили римляне: в городах и поселениях у них были свои дома и мастерские, и их дети бегали по улицам вместе с детьми, чьи предки жили здесь тысячелетия назад. На высоких постах раньше было больше римлян, чем местных: чужаки собирали налоги, решали споры, руководили общественной жизнью. Долгое время и безопасность земель хранили римляне – возглавляли гарнизоны и набирали людей себе в командование, строили земляные валы-укрепления и поддерживали их работу. Всеми военными римлянами управлял присылаемый с большой земли военачальник – по-римски его называли дукс; его ставка была расположена в городе Эбораук на востоке от родного поселения Нимуэ.

Но несмотря на то, что вся власть над судьбами жителей была в руках римлян, не все чужаки были довольны. Некоторые, видимо, чувствовали себя несправедливо оторванными от родины своих отцов и лишенными богатства и радостей имперской жизни. Около трёх лет назад римляне подняли одно восстание за другим, сменяя сначала годных, потом неудавшихся предводителей, пока во главе войска не встал простой солдат4[1]. Говорят, его выбрали, потому что он носил имя великих императоров – Константин. Этот Константин увел почти все войска на большую землю, захватил несколько принадлежавших Риму территорий и, по слухам, добился того, чтобы его признали равным римскому императору. Нимуэ никогда не видела этого Константина, но слышала о нём от отца, который служил в гарнизоне при их поселении и даже выезжал вместе с тигерном на отбытие Константина в Рим. Отцу удалось увидеть Константина издалека, и он описал его как спокойного и уверенного в своем величии человека чести, потом присовокупил к этому еще несколько похвал, что шли от воина к воину из города в город, из поселения в поселение, и Нимуэ с восхищением внимала им. Её очаровывали истории о героях прошлого, как и всех детей и некоторых её сверстников, что уж говорить о великих современниках? Она очень жалела, что Константин был где-то далеко от них – ужасно хотелось своими глазами увидеть, что за человек так сильно запал в душу воинам, раз они пересекли большую воду, следуя одному лишь его приказу.

После ухода солдат в империю потянулись и их семьи – там их теперь ждал почёт и уважение, ведь их отцы и сыновья возвели на трон нового властителя. На острове после такого остались лишь немногие римляне, которые привыкли жить здесь и видели в переезде больше хлопот, чем пользы, да те, кто связал себя брачными узами с женщинами и мужчинами из местных. Ушли градоначальники и старосты, и города и поселения оказались обезглавлены. Ток жизни замедлился.

Тогда-то и вышли вперёд те, в чьих жилах текла кровь гордых племенных вождей старых времён – кто-то хранил чистоту крови все эти годы, кто-то, как предки нынешнего владыки Койля, смешал её с римской. Несмотря на то что римляне отдалили их от власти, наследники местной знати сохранили авторитет и продолжали пользоваться уважением у местных жителей. Теперь они снова взяли бразды правления в свои руки.

Когда-то римляне разделили страну на шестнадцать регионов – на каждый по одному кельтскому племени, но управляли ими обычно сами римляне или потомки от смешанных браков. Теперь, когда римляне ушли, племенная общность вернула себе древнее значение и важность, и на месте тех регионов стали формироваться племенные объединения. Эбораук, где размещалась ставка римского военачальника, находился на территории региона бригантов – и предводитель местной знати Койль по прозвищу Старый (он разменял уже пятый десяток) занял римскую крепость. Выждал время, посмотрел, что соседи из других племён заняты внутренними делами и не оспаривают его права, и начал объединять под своим именем оставшиеся земли бригантов. В этом году он во всеуслышание объявил себя тигерном, предводителем племени бригантов со столицей владений в Эборауке.

В поселении Нимуэ, чуть в стороне от остальных хижин, ближе всего к лесу и Озеру стоял самый большой в поселении прямоугольный дом. Ежегодно, ещё до того, как римляне ушли, владыка Койль завел традицию проводить здесь с домочадцами зиму и лето. Со дня на день он должен был прибыть в поселение уже в звании владыки их земель. Неделю назад отец, как глава гарнизона, с небольшим отрядом выехал сопроводить правителя в поселение, а наёмные сезонные слуги из местных начали готовить к венценосным жильцам дом.

– Если Гвейла не успеет на праздник, она будет в ярости, – хмыкнула Нимуэ.

Единственная дочь Койля Старого, девица на несколько лет младше Нимуэ, обожала отмечать летнее солнцестояние в поселении и требовала у отца всегда приезжать именно к празднику. Семья тигерна исповедовала римскую веру, но Гвейла считала, что в деревенских плясках с огнями повсюду и цветами в волосах есть самое настоящее волшебство, и сердце её было открыто этому волшебству. Для Нимуэ летнее солнцестояние же обычно означало начало работы – как дочь главы гарнизона, она и сама умела ловко обращаться с мечом и луком, потому ей ежегодно поручали присматривать за Гвейлой. Хоть их и разделяла вера – Нимуэ, как и многие бриганты, верила в богиню-покровительницу их племени Бригид и других древних богов своих земель, – она была близка по возрасту Гвейле, да и одно только то, что она девушка, внушал больше доверия – дочь правителя была драгоценностью, от её замужества зависело благополучие всего рода. А за драгоценностями всегда находятся охотники, и чем ближе они к цели, тем опаснее.

Но вот день летнего солнцестояния уже наступил, а в поселении было по-обычному мирно – объявись за ночь повозки с гостями, слугами и скарбом, такой тишины бы не стояло. А значит, в этом году с поездкой что-то пошло негладко. Вместе с семьей тигерна задерживался и отец. Нимуэ это беспокоило, но матушка, судя по её безмятежному взгляду и ласковым хлопотам с младшими, совсем не волновалась.

После завтрака двенадцатилетний Кинан, старший ребёнок после Нимуэ и Айдан и первый сын, взялся убирать остывшие угли от костра, а Мэди, третья дочь, младше его на три года, принялась мести пол в доме. Последние дети в семье, любимец Нимуэ золотоволосый веснушчатый Тавини и родившаяся в один день с ним Тара, четырёх лет отроду, побежали глазеть на кур и гусей. Матушка, не кашлянув ни разу за всё утро, разглядывала стены и вслух думала, чем бы украсить их к празднику. Момент был самый подходящий – Нимуэ ласково коснулась маминого плеча и спросила:

– Есть ли для меня поручения? Или я могу ненадолго сплавать на Остров?

Матушка расцвела в улыбке.

– Конечно, ты можешь идти. Скоро придут Хашна и Айдан, они мне помогут, если я вдруг одна не справлюсь. А тебе, конечно, нужно проверить своё хозяйство. Почеши от меня за ушком Ати и Нив.

По настоянию матери Нимуэ взяла с собой крынку молока, лепёшку с сыром и оставшиеся с ужина кости для Ати. В дверях она столкнулась с Хашной – старшей служанкой, коренастой загорелой женщиной с косами цвета каштанового мёда, каждая из которых была толщиной с её же руку и блестела, словно змея. Хашна всегда приходила первой из их немногочисленных помощников по хозяйству. Она помогала матери кормить близнецов, когда у той пропадало молоко, а сейчас, когда дети выросли, а матушка болела, на ней были дом и еда. Хашна приветственно кивнула Нимуэ, заметила за её плечом хлопочущую матушку и посветлела лицом:

– Хозяйка сегодня на ногах? Добрый знак.

– Надеюсь, – ответила Нимуэ.

Снаружи начинало оживать поселение. Женщины выбивали пыль из плетеных ковров, подметали крылечки. Мужчины шли на площадь в сердце поселения готовить место под пир и танцы. Юноши и девушки с корзинами небольшими группками тянулись в лес: первые за хворостом для костров и ветками дуба для венков, вторые – за травами и цветами. Нимуэ попыталась найти среди них свою старшую подругу Бренну, но нигде её не увидела и примкнула к сверстникам следом, одна-одинёшенька.

На подходе к площади она заметила движущееся против толпы пятно – невысокую светловолосую девушку в синем платье и с пустой корзинкой. То была Айдан, сестра Нимуэ, младше её на четыре года. На прошлое летнее солнцестояние она вышла замуж и теперь жила в семье мужа, но иногда навещала родных. В последнее время, из-за болезни матушки, – чаще обычного.

Айдан заметила старшую сестру, лицо у неё помрачнело, она остановилась, прижимая корзинку к животу.

– Дай угадаю: ты не готовишься к празднику, – без обиняков и приветствий сказала она, буравя взглядом крынку и лепёшку в руках сестры. – Корзинки у тебя нет. Но ты и не дома.

Нимуэ не хотела оправдываться, но извиняющийся голос зазвучал сам собой:

– Матушке сегодня лучше, она отпустила меня ненадолго. Я скоро вернусь.

– Уж пожалуйста, – сестра поджала губы и, больше не взглянув на Нимуэ, прямо и твёрдо направилась к отчему дому.

Нимуэ снова стало стыдно. Конечно, это была её обязанность, а не Айдан, – быть рядом с больной матушкой и поддерживать её и хозяйство. Айдан наверняка хотела сегодня помиловаться с мужем, отметить годовщину свадьбы. Вместе с подружками пособирать цветы. Поискать травы, которые накануне назвала знахарка, а потом отнести их ей, чтобы скорее зачать ребёнка. Сестра очень хотела свою семью, большую, настоящую, с детьми, но боги пока их не даровали. Летнее солнцестояние – самый подходящий день, чтобы просить о таком…

– Я скоро вернусь, – повторила себе Нимуэ и поспешила к Озеру.

Из поселения к лодке можно было выйти разными путями, но сегодня Нимуэ специально выбрала тот, что проходил мимо дома тигерна. Да, от этой дороги нужно было дольше идти до лодки. Но Нимуэ очень хотела хоть глазком посмотреть на дом – может быть, всё же что-нибудь изменилось?

Дом стоял свежий и как будто умытый лучами утреннего солнца. Было видно, что его обмазанные глиной стены недавно подновляли. В небо поднимался дым. Снаружи уже было натянуто несколько цветочных гирлянд – наверняка кого-то отправили в лес ещё до рассвета, пока поселение не проснулось, и даже завтрак сунули с собой на дорожку. Но никого из слуг поблизости не оказалось. Нимуэ не решилась постучать в дверь с узкой стороны дома, чтобы не поднять тревогу: мало ли, подумают, что гонец от хозяев приехал. Если только он уже здесь не побывал… Нимуэ отогнала от себя пустые надежды и обошла дом, решив поискать кого-нибудь во дворе, в курятнике или стойлах.

Из ближайшего амбарчика как раз вышла грузная женщина в косынке с корытом в руках. Нимуэ узнала Ллеяд, одну из тех поселян, с кем у Койля Старого была договоренность наводить в дом порядок перед прибытием тигерна и его семьи. Нимуэ окликнула её, и Ллеяд сначала недоверчиво прищурилась, выставив руку козырьком над глазами – она не слишком хорошо видела вдаль, – но потом, когда Нимуэ подошла поближе, признала её.

– Доброго утра, светлого праздника, – быстро проговорила Нимуэ, сгорая от нетерпения. – Нет ли вестей от хозяев?

– Если бы, – досадливо отмахнулась Ллеяд. – Ждём, готовим угощения и украшения на праздник, вдруг сегодня будут. Но пока даже мимо никто не проезжал. Не случилось бы чего… Надеюсь, тигерн в добром здравии. – Она перекрестилась, и Нимуэ невольно задержалась взглядом на этом жесте.

У римлян раньше были свои боги, каждый из которых отвечал за своё дело, и Нимуэ и её народу была близка и понятна эта система. Некоторые римские боги даже оказались отражениями бриттских, как в речной воде. От отца Нимуэ слышала, что рядом со святилищем где-то на западе от них, где еще до прихода чужаков почитали богиню воды Сулис, римляне построили свой город и даже назвали его Акве Сулис – потому что посчитали местную богиню схожей с их богиней Минервой. А потом у римлян появился новый бог, заменивший всех остальных. Он брал на себя не одну какую-то задачу, будь то охота или домашний очаг, а всё и сразу и запрещал других богов. Конечно, и у народа Нимуэ были боги, отвечавшие за несколько дел – например, великая Бригид, в честь которой племя Нимуэ получило своё имя, была покровительницей и целительства, и военного дела, и домашнего очага – но в древнем прошлом великой страны вполне были женщины, сведущие сразу во всех этих делах, да и Бригид была не просто богиней, а матерью других богов и дочерью бога-миротворца. А вот на странную римскую веру, в которой одному богу обращались с любой молитвой лишь потому, что он в жизни много страдал, соплеменники и родные Нимуэ, да и она сама, смотрели с настороженностью и недоумением. Не было у этого бога ни понятного имени, ни долгой истории почитания предками, – как такому молиться?

Те, кто смешал кровь с римлянами, перенимали и их веру; кто-то перешёл в неё, чтобы быть ближе к власть имущим – то ли по первой причине, то ли по обеим сразу новую римскую веру исповедовал сам тигерн Койль и его дети. Но даже среди простого народа находились те, кто что-то да находил в этом странном боге. Вместе с римлянами они организовали небольшие общины, у них появились свои святилища и свои праздники. Чтобы почтить своего бога или обратиться к нему за защитой, такие люди делали странный жест – собирали пальцы щепотью, как будто собирались посолить пищу, и проводили по телу сначала от лба до живота, а потом от одного плеча к другому. Даже среди слуг владыки были такие люди, а Нимуэ раньше и не обращала внимания – её не слишком волновало, кто во что верит, потому что ей хватало своей веры в Бригид и других богов. А теперь, глядя на женщину перед собой, Нимуэ задумалась.

Когда она была ещё младенцем, римляне запретили у себя на большой земле любые верования, кроме нового бога, и приказали разрушать храмы старых богов. Вести об этом пришли на их остров, навели шума и беспокойства, но до сих пор пока никаких запретов не было… Должно быть, римлянам было не до местных верований… Изменилось ли что теперь? Римляне ушли, но что, если их вера далеко от дома Нимуэ стала сильнее и больше не нуждается в поддержке тех, кто её принёс? Что, если она захватила много новых умов и сердец – настолько много, что Койль и другие тигерны признали новую веру главной? Не потому ли владыка задерживается с приездом на праздник старых богов?

В тревожных мыслях Нимуэ попрощалась с Ллеяд и быстрее прежнего направилась к тому месту, где на привязи её ждала лодка. Нужно было на Остров, она и так сильно задержалась. Нужно было на Остров… Успокоить мысли.

2. Cyfnos

[сумрак]

Нимуэ честно не собиралась проводить много времени на Острове, но одно дело потянуло за собой другое: накормить собак, выпустить куриц, пополнить кормушку для овец, вычесать репьи из их шерсти, вывести их за ограду вместе с Ати, убрать высохшие на солнце травы и висящую на верёвочках рыбу, проверить дно лодки… Когда хлопоты вроде бы подошли к концу, Нимуэ потянулась к стоящей в углу дома прялке. Обычно на прядение отводили осень и зиму, когда урожай уже убран, овцы подстрижены и нет другой возможности скрасить долгие вечера, кроме как болтовнёй да рукоделием. Но сейчас Нимуэ остро почувствовала, как соскучилась по этой трудоёмкой работе, и решила вытянуть несколько нитей. Солнце стояло всё ещё высоко, до обеда было полно времени.

Матушка стала учить Нимуэ прясть, когда ей исполнилось семь лет, и девочку сразу заворожило это дело. Больше всего Нимуэ нравилось самое начало работы – когда нужно аккуратно вытягивать волокна из кудели и, слегка скручивая их, создавать длинную и рыхлую, как курчавый, рассыпающийся на куски лесной мох, мягкую ленту. Было в этом моменте что-то особенно умиротворяющее, в то время как в остальной работе она видела бесконечные повторы – прикрепить волокна к веретену, раскрутить его, вытянуть новые волокна, отвести руку как можно дальше, намотать нить вокруг нижнего конца веретена, закрепить петлей на верхнем конце… Но было во всем этом и что-то упорядочивающее, расставляющее мысли по местам. Возможно, поэтому ей и захотелось заняться пряжей сейчас, когда в голове и сердце всё перемешалось.

У Нимуэ было две прялки – одна стояла дома рядом с материнской, другую, поменьше, ей несколько лет назад сделал отец для Острова. Кажется, это был его последний подарок, сделанный своими руками. Чем меньше у него становилось свободного времени для семьи, тем более обыденными и неудивительными становились гостинцы: блестящая римская монета, чарка для вина из бронзы, выструганная кем-то другим ложка с вырезанными кем-то другим узорами… Чем больше копилось таких подарков, тем дороже сердцу становились старые вещицы из прошлого – та же прялка, сделанная из цельного ясеневого пня, выкорчеванного из земли вместе с корнями. Отец раньше знал и умел столько всего – строить дома, складывать печи, выдалбливать лодки, вытачивать прялки, а сейчас всё это свелось к разговорам, звучащим в далёких гулких залах, да держанию руки на мече. Нимуэ скучала по былым временам.

Она тянула и тянула волокна, представляя, будто выпутывает мысли из комка в голове, отделяет одну от другой, выравнивает их, продумывает, а потом отпускает завершёнными. Как вдруг откуда-то издалека послышались крики, смех… Нимуэ встрепенулась. Отложила веретено и нити, размяла плечи. Прислушалась. Крики продолжали звенеть. Они были не испуганные, а радостные, но из-за них всё равно было как-то тревожно. Нимуэ отвыкла слышать такие резкие звуки на Острове.

Она вышла из дома, огляделась – никого; за пределами ограды – никого. Раздвигая ветви сначала елей, потом ив, пошла к воде осмотреться. Повезло – различила на слух нужное направление, увидела на другом берегу озера источник шума: белые пятна платьев и рубах, цветы, которыми махали в воздухе над головами, плеск воды. На летнее солнцестояние было принято купаться – вот и юноши и девушки, что она видела утром, закончили обирать лес и пришли на берег следовать праздничным обычаям.

Солнце стояло высоко, также высоко звенели голоса над неподвижной гладью озера. Сердце кольнуло неприятное чувство.

«Сколько я уже здесь?» – пыталась вспомнить Нимуэ, но в голову не приходил ответ. Она поспешила обратно в дом, убрала пряжу и закрыла дверь, мимоходом погладила собак, потом побежала к лодке.

Девушки и парни на берегу Озера, слава богам, расположились далеко от места, где она привязывала плоскодонку. Но они всё равно наверняка её видели, их взгляды скользили по её фигуре в лодке. Легко было представить, как кто-нибудь шепнёт: «Задавака! Не хочет с нами знаться!», а остальные закивают и засмеются – зло, презрительно. От этого стало не по себе, и Нимуэ невольно сгорбилась, будто стараясь укрыться, но вскоре стряхнула с себя это ощущение и налегла на вёсла.

Нужно было торопиться, поэтому она наспех привязала лодку, кое-как прикрыла её речным тростником и быстро пошла через лес. Глаз не различал ни единой прелести вокруг: ни качающихся травинок, ни скачущих в вышине белок, ни ярких цветов – только тонкую извилистую ленту тропинки перед собой. Кровь бешено стучала в ушах. Было жуткое чувство, что она опоздала к чему-то важному. К чему-то ужасному.

С громко колотящимся сердцем Нимуэ добралась до дома и открыла дверь. Замерла на пороге, почувствовав горькое торжество – дурное предчувствие не обмануло: в доме было тихо, снова горел костёр, матушка лежала в постели, закрыв рукой лоб и глаза. Над ней, сложив руки и хмурясь, стояли Айдан и Хашна. На краю материнской лежанки сидела, чуть сгорбившись, женщина с прядью седины в русых волосах и голубыми глазами, одетая, несмотря на солнечный летний денек, в тёмное платье, с тонкой паутиной вязаной шали на плечах. У её ног стояла прикрытая платком корзина с аккуратно связанными маленькими пучками трав. Бренна, дорогая старшая подруга Нимуэ. Злые языки поговаривали, что она ведьма. Но кормило и поило её – что и было более важно сейчас – знахарство.

Когда Нимуэ наконец вошла, все, кроме лежавшей на постели женщины, подняли на неё глаза.

– Матушка? – жалобно спросила Нимуэ, переводя взгляд с сестры на Хашну, со Хашны на подругу.

– Хозяйке снова поплохело, – с горечью пояснила Хашна. – Готовила ужин, прибирала дом, играла с детьми, как вдруг сильно закашлялась, так, что даже упала. Крови было много. – Она показала на темное пятно на земляном полу. – Побежали за Бренной.

Нимуэ досадливо прикусила губу: она и не задумывалась о том, что в случае беды за ней толком и не послать никого. Собственной лодки-то у её семьи больше нет, чтобы доплыть до Острова, а пока найдёшь кого-нибудь с лодкой в праздник…

– Где младшие? – выдавила она.

– Я дала им перебрать горох из подпола, – сказала Хашна. – Но они и так перепугались, потому и сидят тихо, как мышки.

Айдан, всю эту речь не сводившая с Нимуэ глаз, взяла со скамьи свою пустую корзинку.

– Раз сестра здесь, оставляю матушку её заботам, – сказала Айдан. – Мне пора к мужу и свёкрам, нужно приготовить ужин. – Она прошла к двери и обернулась на матушку, взгляд её погрустнел. – Я ещё зайду с утра. Если же что-то случится… – Голос её дрогнул, губы поджались.

– Мы позовём, – Нимуэ попыталась заглянуть сестре в глаза, но Айдан отвернулась, кривя лицо, и, нарочно задев её плечом, вышла из дома.

Нимуэ виновато опустила взгляд. Конечно, у сестры были все причины злиться.

Бренна покачала головой. Протянула руку к Нимуэ, тихо позвала:

– Иди сюда.

Нимуэ одним резким движением оторвалась от косяка двери, за который в тревоге схватилась рукой, и села на колени рядом с подругой.

– Здравствуй, – прошептала она, лишь мельком взглянув в участливое лицо подруги. Потом глаза тревожно заскользили по лицу матушки, отмечая покрасневшее лицо, тяжёлое дыхание, засохшие капельки крови в углу рта. – Всё очень плохо?

Бренна печально опустила взгляд.

– Боюсь, что да, милая моя.

Она бросила взгляд на Хашну; та, поймав его, мгновение постояла в нерешительности, затем всё-таки оставила их. «Как вы, мои зайчатки? Остался ещё горошек или дать ещё?» – вскоре раздался её голос из глубины дома.

Бренна продолжила:

– Сердце стучит громко и быстро, дышит она тяжело, лицо горит. Когда упала, жаловалась на боль в груди, сказала, что сильнее, чем раньше. Крови правда было много.

– Боги… – Нимуэ прижалась к материнской груди. В щёку и скулу отдались гулкие и частые удары, будто кто-то бил в набат. Женщина на постели в ответ лишь невнятно что-то простонала.

– Хашна и твоя сестра сказали мне, что с утра Кине было лучше. – Бренна погладила мать Нимуэ по сухой горячей руке, выпроставшейся из-под покрывала. – Похоже, после передышки болезнь ударила сильнее, и Кина с этим не справилась. Сейчас она вся в тисках болезни и, думаю, даже вряд ли слышит нас.

– Как же так! – горько воскликнула Нимуэ, из глаз её всё же брызнули слёзы. – Как несправедливо! Мы все так надеялись, что она поправится, так радовались утром… И отца до сих пор нет…

– Знаю, милая, знаю, – Бренна ласково прикоснулась к её волосам. От прикосновения Нимуэ резко вздёрнула голову:

– С этим можно что-нибудь сделать?

– Все травы, что только можно, мы уже испробовали, – тихо сказала Бренна. Нимуэ, горько простонав, уронила голову на колени, запуская пальцы себе в волосы.

Между ними повисла тишина. Только потрескивали дрова в костре да слышался через окно отдалённый и оживлённый предпраздничный шум. Не было слышно ни Хашны, ни детей, хотя они были где-то в доме. Но Нимуэ не могла даже думать о них – все мысли крутились вокруг матушки, бились в голове, словно угодивший в силок лесной голубь.

Нимуэ не знала, сколько они молчали, пока вдруг Бренна не сказала:

– Если только не…

– Что? – встрепенулась Нимуэ.

– Если только не вспомнить о том, какой сегодня день и какая ночь….

– Что ты хочешь этим сказать?

Бренна поставила руки на колени, сложила ладони под подбородком и посмотрела на огонь.

– Сегодня день, когда свет побеждает тьму, но начинает умирать сам. Ты слышала о друидах?

– Бородатые жрецы и колдуны, которых римляне изгнали, когда только пришли к нам? – удивилась Нимуэ. – Причём тут они?

– Когда-то ещё до нас с тобой, милая, друиды знали всё о природе и мире. В их руках было общение с богами, знахарство, суды над людьми, власть над умами и знаниями целых поколений. Чтобы стать одним из них, нужно было пройти суровый отбор, а после – испытание одиночеством. Потом избранные должны были двадцать лет обучаться в священных дубравах, питаясь мудростью и знаниями наставников. Друиды были всесильны, поэтому римляне их и боялись. Был целый остров Инис Мон где-то на севере от нас, который целиком населяли друиды, где были их священные рощи, алтари и курганы. Римляне полностью разорили остров, предали огню святилища и рощи, а друидов, как поговаривают, казнили.

Нимуэ слушала как заворожённая, сжав в ладони руку бесчувственной матери, хотя всё ещё не понимала, зачем знахарка рассказывает ей эту историю.

– Друиды пополняли свои ряды простыми, пусть и очень знатными людьми, но после обучения те переставали быть смертными, – продолжала Бренна, глядя на пламя. – Моя матушка говорила, что в бойне друиды уцелели. Те, кто умеет превращаться в животных и птиц и назубок знает все тайные лесные тропы, не могли так просто пасть. Матушка верила, что друиды скрылись в тенях, в царстве добрых соседей, которое находится как будто по другую сторону от нашего мира.

Нимуэ знала сказки про тэлуйс тэг, «дивную семейку», прекрасных светлокожих и светловолосых потусторонних существ, одевающихся в белоснежные одежды. Вернее, вслух их принято было называть бендит-и-мамай – «матушкино благословение», потому что те питали слабость к светловолосым ребятишкам и могли украсть их себе. Их также именовали «маленький народец» и «добрые соседи», чтобы не накликать беды, потому что тэлуйс тэг всё же были проказливы, капризны и легко искажали всё доброе и хорошее.

Если призвать доброго соседа и обратиться к нему с какой-либо просьбой, например, спасти деревню от неурожая и засухи, то легко можно было остаться без дома, доброго имени и чуть ли не головы на плечах. тэлуйс тэг не были плохими и сеяли хаос не со зла, а просто от прямого понимания вещей, ловкого расчета всех возможных последствий и склонности выбирать самый неутешительный исход как самый вероятный. Нимуэ уже выросла из детских сказок о тэлуйс тэг. Но всё же следовала привычке, привитой ей матушкой, и оставляла для добрых соседей кусочек сотового мёда или крошки от пирога на подоконнике. А за порогом всегда ставила блюдце со свежими сливками – для буки, доброго духа-помощника по дому. На всякий случай. Даже если на самом деле крошки склёвывали птицы, а сливками лакомилась кошка.

Бренна подняла голову с ладоней и взглянула на свою юную подругу.

– Летнее солнцестояние для друидов всегда было особенным праздником, днём на границе времён, когда лучше всего обретать тайные знания и силы. В этот день открывались двери между миром маленького народца и нашим миром. В ночь после праздника солнцестояния можно отправиться на другую сторону и поискать любой нужный ответ – у добрых соседей, если не боишься, или у друидов, если они действительно там. В эту же ночь в лесах появляются редкие волшебные травы, которых не найти в обычные дни. Поэтому, милая, если когда и искать средство для излечения твоей матушки, то только сегодня – на другой стороне. Но согласишься ли ты на это?

– Почему должна пойти я? Ты явно лучше знаешь… то, что можно там найти и что может там произойти.

– Связь с матушкой у тебя сильнее, чем у меня, ведь я просто человек со стороны. Тебе скорее откроется ответ, чем мне.

Нимуэ сглотнула.

– Что я могу потерять?

– Ты можешь никогда не вернуться, – тихо ответила Бренна. – Или вернуться через несколько лет.

И снова воцарилось молчание. Нимуэ думала.

– Я пойду, – наконец сказала она. – Надо попытаться. Я не очень верю во всё это, но сейчас готова испробовать всё что угодно. Только как оставить матушку… Хашна скоро уйдет, а Айдан я вряд ли смогу уговорить вернуться.

– Я присмотрю за Киной, – мягко улыбнулась Бренна.

Нимуэ взглянула на корзинку, притулившуюся у ног подруги. Трав в ней не было даже на половину.

– Прости, ты, наверное, не так хотела провести этот день… и эту ночь, раз они так важны.

– Пустяки, – покачала головой Бренна. – Если кому-то нужна помощь, как я могу его бросить? Даже если сейчас я не могу что-то сделать своими руками, я могу ждать тебя вместе с твоей матушкой.

Снова помолчали.

– Хорошо, – сказала Нимуэ. – Что мне нужно сделать? Научи меня.

***

Хашна помогла Нимуэ приготовить ужин, а затем уложить спать младших. Дети долго не могли уснуть, ворочались на лежанках, встревоженно бормотали:

– С мамой всё хорошо?

– Она устала?

– Снова кашляет?

– Да нет же, дурачок, слышишь, как тихо?

– Матушка очень устала и теперь спит, – отвечала им Нимуэ, приглаживая растрёпанные золотистые головки. – И вы спите.

– Жалко, что мы пропустили весь праздник, – горько качал головой Тавини. – Весь день дома просидели.

– Было страшно, – отвечала ему сестра-близняшка Тара. – Если бы ты ушёл, когда маме было плохо, сам бы потом себя ругал!

– Твоя правда, – вздыхал мальчик.

– Тише, тише, мои дорогие. Спите, – уговаривала их Нимуэ. – Завтра всё будет хорошо.

Она и вправду в это верила. Когда дети наконец успокоились и засопели, Нимуэ попрощалась с Хашной.

– Прости, что так задержали в праздник, – виновато сказала Нимуэ. – Дома тебя, должно быть, потеряли.

– Ничего, я понимаю, как вам сейчас тяжело. А если бы меня и потеряли, то у