Игорь Акинфеев. Автобиография самого преданного футболиста в истории мирового футбола

© В оформлении обложки и вклейки использован архив ПФК ЦСКА

© Акинфеев И. В., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Предисловие. От первого лица

Зачем я пишу эту автобиографическую историю?

Такой вопрос, наверное, задает себе каждый, кто берется за подобный труд. Хотя в 2007-м, когда мне достаточно спонтанно предложили издать книгу «Сто пенальти от читателей», в которой я отвечал бы на вопросы болельщиков, мысли о собственном жизнеописании вообще не приходили мне в голову. Сыграли роль обстоятельства: как раз тогда я сильно травмировал колено, долго восстанавливался после операции, несколько месяцев не тренировался, соответственно, свободного времени у меня было гораздо больше, чем обычно. Вот и получилось, что идея чем-то себя занять – ее предложил мой близкий друг Сергей Павлович Аксенов – пришлась весьма кстати.

При всей моей тогдашней закрытости от журналистов сам формат книги мне настолько понравился, что меня даже не пришлось долго уговаривать. Вместе с Ромой Ляховенко, который тогда работал в пресс-службе клуба, мы отсортировали огромное количество вопросов, присланных болельщиками, выбрали наиболее интересные, записали ответы. Для меня это был первый опыт столь подробного рассказа о каких-то моментах моей футбольной, да и не только футбольной, жизни, но книжка получилась на удивление быстро – настолько сильно я сам увлекся процессом.

Самым ярким впечатлением для меня тогда стала автограф-сессия, которую уже после выхода «Ста пенальти…» решено было провести в «Олимпийском» на книжной ярмарке в конце 2009-го. Продажи начались в девять утра, и за 40 минут шесть или семь тысяч экземпляров, которые мы подготовили к этому мероприятию, не слишком рассчитывая, что все это количество получится продать, были просто сметены с прилавка.

Ни до, ни после мне не приходилось давать такое количество автографов. Я безостановочно расписывался на этих книжках на протяжении нескольких часов, уже не очень хорошо чувствовал свои пальцы, которые сводило от непривычной нагрузки, а люди все шли и шли.

В какой-то момент нас окружили полицейские, дежурившие на ярмарке в целях обеспечения порядка. Они, как потом выяснилось, вообще не понимали, что происходит: почему вдруг на входе в здание и на лестницах стали скапливаться тысячные толпы.

Настроены блюстители порядка были поначалу достаточно сурово: почему заранее их не предупредили, почему ни с кем ничего не согласовали? «Сейчас мы всю вашу лавочку вообще прикроем…»

Сергей Аксенов, вместе с которым мы проводили мероприятие, прекрасно видел, до какой степени я успел вымотаться, и даже попытался меня уговорить: мол, уже столько книг подписано – может, уже будем закругляться? Но как уйти, когда столько болельщиков продолжают ждать своей очереди? Для меня это было немыслимо.

В общем, как-то договорились с представителями полиции, чтобы они не трогали людей, не разгоняли их, что мы сами берем на себя всю ответственность за возможные эксцессы. Так до упора мы на той книжной ярмарке и сидели – в общей сложности почти пять часов.

Я не очень хорошо себя чувствовал, поэтому автограф-сессия давалась тяжело. А уже на следующий день выяснилось, что это была ветрянка. Я и подумать не мог, что в 23 года подхвачу такую детскую болезнь. Чувствовал себя плохо потом не столько физически, сколько морально – боялся кого-то заразить. По сей день надеюсь, что все обошлось.

После книжной ярмарки мы поехали в наш клубный магазин, и там я подписывал книги всем желающим еще три часа. А вот уже на следующий день понял, что вместо запланированной поездки на рыбалку в Астрахань придется менять все уже сложившиеся планы: сидел дома, обмазанный с головы до ног зеленкой. Помню, очень переживал, что мог невольно кого-то на книжной ярмарке заразить. Но в любом случае был благодарен всем пришедшим – количество людей, которые потратили несколько часов своей жизни ради того, чтобы получить книгу с автографом, реально меня потрясло.

По иронии судьбы эта же самая книга возникла в моей жизни еще раз и снова в связи с травмой – в 2011-м. Она была переиздана в несколько дополненном виде, и работа над текстом снова сильно скрасила мне период восстановления.

Не буду врать: даже несмотря на внезапный успех своего первого литературного труда, я не был готов к тому, чтобы браться за более объемное повествование о своей жизни даже в отдаленной перспективе. Наверное, до этого нужно было просто дорасти, созреть точно так же, как я созрел для того, чтобы завести свой канал в «Телеграме», чтобы начать развивать какие-то другие соцсети.

Это был очень долгий психологический процесс. Дело даже не в том, что я опасался подпускать сторонних людей ближе к своей реальной жизни. Просто на том этапе, когда бóльшую часть моей жизни занимал только футбол, игра за клуб, за сборную, все это было мне просто не нужно. И уж тем более я не был уверен в том, что это нужно кому-то другому.

Сейчас смотрю на ситуацию несколько иначе. Наслаждаюсь возможностью виртуально общаться с болельщиками, делиться с ними жизнью, отвечать на комментарии. Хотя они, конечно, далеко не всегда позитивные. Но мне дорог каждый подписчик, поскольку понимаю: аудитория моего канала – это в основном молодые люди, в том числе ребята-тинейджеры, которые, возможно, не всегда способны правильно выразить свои мысли, но хотят расти, развиваться, хотят видеть во мне не какого-то далекого кумира, звезду с экрана, а человека, за которого переживают, которого порой за что-то ненавидят. Такое ведь тоже бывает, особенно когда ты – вратарь.

Я ведь и сам когда-то был таким же пацаном. Считал кумиром Станислава Черчесова, потом Сантьяго Канисареса, фанател от чужой игры, грезил о том, что когда-нибудь тоже смогу играть так, как играют великие.

Только значительно позже, уже став взрослым и состоявшись как игрок, я пришел к тому, что известная фраза «не сотвори себе кумира» очень глубока по своей сути. Никогда не нужно стремиться жить чьей-то жизнью. А вот в своей собственной следует понимать достаточно простую вещь: если ты на протяжении многих лет чем-то занимаешься, будь то футбол, какой-то другой вид спорта, рисование или музыка, жертвуешь ради этих занятий учебой в школе, какими-то другими вещами, а потом вдруг решаешь все бросить из-за каких-то спонтанно возникших сложностей или неудач, это как минимум глупо. Зачем тогда ты тратил столько сил, столько лет своей жизни? Чтобы выбросить все это на помойку?

Сложных моментов в нашей жизни всегда хватает. Чужой пример в этом плане, наверное, хорош как раз тем, что помогает понять: ты не первый, ты не последний, пусть даже порой и кажется, что твоя жизненная ситуация уникальна и неразрешима.

Думая об этом, я и пришел к желанию взяться за книгу, в которой мог бы рассказать собственную историю и как бы заново пройти весь свой жизненный путь. Вспомнить победы и поражения, какие-то грустные моменты, смешные, самых разных людей, которые в определенные моменты жизни оказывались на моем пути и так или иначе формировали меня самого.

Знаю, что кто-то непременно скажет: подумаешь, великое ли дело написать о себе! Где-то автор точно наврал, где-то что-то выдумал, да и писали за него наверняка другие. Именно так все происходило после выхода первой книжки, подобных отзывов я начитался тогда от души, но не сказал бы, что это как-то всерьез меня задевало.

Не стану никого ни в чем переубеждать и сейчас. Но от себя скажу: книга, которую вы сейчас держите в руках, – это очень честный рассказ. Я сознательно не уходил ни от одной темы, ни от одного вопроса, пусть какие-то воспоминания были и до сих пор остаются для меня болезненными. В этой книге моя жизнь как она есть. И я готов поделиться ею с вами.

Игорь Акинфеев

Глава 1. Удача ищет подготовленных

Мечты становятся реальностью только в том случае, если вы верите в них и готовы трудиться над их осуществлением.

Зинедин Зидан

Мой большой футбол, если разобраться, начался с бани. В ней, в совхозе имени Ленина, работала моя бабушка – сидела на кассе и продавала талончики на посещение.

Во многих источниках написано, что я провел детство в подмосковном Видном; я и сам много раз говорил об этом, хотя на самом деле в этом городе я только родился – в роддоме номер один. А жили мы намного ближе к Москве, на территории знаменитого своей клубникой совхоза имени Ленина на Каширском шоссе.

Всю свою сознательную жизнь я старался это не афишировать, за что, наверное, сейчас должен попросить прощения у тех, кого вводил в заблуждение. Дело было не в том, что я как-то стыдился своего «совхозного» детства, а в гораздо более прозаической причине. Я просто хотел, чтобы не столько меня, сколько мою семью не беспокоили фанаты. Не осаждали дом, не ждали моего появления у подъезда – давали спокойно жить, одним словом.

Задумался я об этом почти случайно – после того, как наша семья переехала в новую квартиру на 11-м этаже с видом на МКАД и на торговый центр «Вегас». Тогда я уже играл в ЦСКА и с высоты 11-го этажа как-то увидел небольшую, человек в десять, группу в красно-синих шарфах клуба. Вот мне и пришло в голову, что хорошо бы позаботиться о спокойствии семьи, да и о своем личном спокойствии тоже. Не хотелось возвращаться домой в окружении толпы болельщиков, жаждущих получить автограф, сфотографироваться. Я очень ценю внимание людей, но при этом довольно рано понял: когда вокруг тебя собирается большая толпа, она начинает в какой-то момент жить по своим законам, и ты, получается, невольно вынужден этим законам подчиняться. Вовлекать в это своих близких я не хотел.

Понятно, что в детстве подобные мысли вообще не приходили мне в голову. Воспоминания сохранили нашу первую пятиэтажку номер четыре, маленькую двухкомнатную квартиру на пятом этаже, в которой мы жили вшестером: бабушка, дедушка, мои родители и я с братом. Квартира принадлежала бабушке, маминой маме, и на самом деле сильно нас в те годы спасала, поскольку была у нашей семьи первым собственным жильем, пусть и совсем небольшим.

В 1991 году в нашем совхозном поселке начали строить новые 12-этажные дома. Знаю, что в те годы некоторые люди приобретали жилье в Москве, выменивая его на машины и видеомагнитофоны, но у нас была несколько иная история. Не сказать, что мы жили богато. Мама работала воспитательницей в детском садике, куда ходили мы с братом. Отец развозил продукцию совхоза по торговым точкам на небольшом грузовичке-пикапе, а бабушка, как я уже сказал, работала в бане. У нее, как у многих людей того поколения, имелись какие-то сбережения, накопленные за всю жизнь. Не сказать, что эти накопления были солидными, но и квартиры по тем временам стоили не так уж дорого. И уж точно за них не приходилось платить такие немыслимые деньги, как сейчас. Поэтому, узнав, что появилась возможность купить квартиру в новом доме, бабушка добавила свои сбережения к тем деньгам, что имелись у моих родителей, и мы благодаря этому сумели внести предоплату за трехкомнатную квартиру.

Возможно, прозвучит странно, но до переезда у нас со старшим братом Женькой вообще не было ощущения, что мы живем в каких-то стесненных условиях. Ну да, крошечная кухонька, да и общая площадь квартиры составляла всего 38 квадратных метров. Но так тогда жили очень многие. А вот процесс выбора новой квартиры я помню до сих пор. Посреди одной из комнат стоял лохотрон, как все его называли, и люди по очереди тянули бумажки. Нам выпал 11-й этаж.

Новое жилье оказалось почти в два раза больше старого, с большой кухней, шестиметровой лоджией; у нас с братом появились свои комнаты. И как раз в этой квартире я жил вплоть до 2009 года, а сейчас там живут мои родители.

Естественно, уже повзрослев, я предпринимал попытки уговорить родителей на то, чтобы купить им более современное жилье. Но папа с мамой – люди советской закалки, не привыкшие резко менять собственную жизнь. Единственное, что они мне позволили, – сделать в квартире хороший ремонт.

Брат тоже живет по соседству, в новом доме.

Даже удивительно: в совхозе имени Ленина прошло все мое детство, вся школьная и бóльшая часть футбольной жизни (порой и сейчас вспоминаю наши дворовые тренировки, старые сетки, «коробочки», в которых мы гоняли в футбол, дворы, в которых играли в казаки-разбойники), – но, приезжая к родителям, понимаю, что это уже не мой город. А ведь совхоз имени Ленина давно стал именно городом. Удобным, большим, красивым; знаю, что жить там хотят очень многие.

Просто раньше, когда совхоз был небольшим и в нем насчитывалось не более десятка жилых домов, я знал каждого жителя, каждого своего ровесника, поскольку школа в поселке была всего одна. Сейчас эта школа стала инновационной, считается одной из лучших в Европе. Наши старые дома сохранились, но вокруг них развернулось колоссальное строительство. То есть город реально преобразился, но в то же самое время стал для меня абсолютно чужим.

А вот тогда…

По четвергам в бане был женский день, а по пятницам – мужской. Для мужиков, как водится, это был целый ритуал – с пивом, с вяленой рыбой, долгими беседами ни о чем и обо всем сразу. И как-то раз во время одной из таких бесед друг отца сказал ему: мол, представляешь, Васильич, с работы домой иду, а какой-то мелкий пацанчик на футбольном поле каждый день один перед воротами стоит, лупит и лупит, лупит и лупит, прям до самой темноты порой.

Отец спрашивает:

– Маленький пацанчик, светленький такой?

– Ну да.

– Так это мой…

У нас недалеко от дома, минутах в пяти ходьбы, было совсем старое футбольное поле: ворота, покосившиеся от времени, драная сетка. И я каждый раз, как была возможность, брал мяч и лупил в эту сетку, пытаясь попасть в девятку. Дóма от меня, думаю, порядком уставали, тем более что жили мы тогда еще в маленькой бабушкиной квартире: все, что представляло собой овальный или круглый предмет, начиная с картошки, я пускал в дело, воображая, что это футбольный мяч. Что-то, понятное дело, разбивал, зато никакие другие игрушки мне вообще не требовались.

Полагаю, мама и бабушка меня и на улицу отправляли лишь с тем, чтобы хоть как-то унять мою футбольную активность. Типа: «Уроки сделал? Пойди на улицу, побей по воротам».

Ну а тогда, в бане, отцовский друг и сказал ему: «Раз такие дела, давай-ка твоего мальца в реальный футбольный клуб пристроим?»

На тот момент мне было четыре с половиной года, то есть ни о каких серьезных тренировках речь вообще не могла идти. Отец так приятелю и сказал: мол, куда пристраивать-то, с ума сошел? Сын 1986 года рождения, рано ему еще о футболе думать.

Но, похоже, свою роль сыграло выпитое в бане пиво. Во всяком случае, друг отца завелся по-настоящему:

– Ну и что, что маленький? У меня в ЦСКА знакомый тренер есть, Дезидерий Ковач, я с ним встречусь и все узнаю.

Каким-то образом отцовскому другу действительно удалось уговорить Ковача посмотреть на меня в деле.

Дезидерий Федорович тогда тренировал группу мальчишек 1984 года рождения и разрешил привезти меня на одну из тренировок. Мы приехали в манеж ЦСКА, какое-то время я побегал вместе со всеми мальчишками, хоть они и были на два года старше меня, после чего тренер сказал отцу что-то вроде: «Маленький, конечно, но неплохой, пусть бегает».

Ну а еще через неделю со словами: «Что-то в нем есть, хотя не знаю, что именно» – Ковач предложил родителям оставить меня у него в группе.

Собственно, Дезидерий Федорович не просто дал мне шанс тренироваться с пацанами, которые были старше и, соответственно, больше умели. Он стал самым первым футбольным тренером, кто в меня поверил. На второй тренировке после официального зачисления в группу я уже играл в воротах.

Родителям тогда пришлось непросто. В те годы в Москве не было такого трафика, как сейчас, поэтому в старый манеж, где мы тренировались, меня иногда на своем рабочем ГАЗ-53 привозил отец, если был свободен. А вот когда работа не позволяла, меня сопровождала на тренировки мама или бабушка. Иногда эту обязанность брал на себя дед.

Он был у меня один. Отец папы умер очень рано, я вообще его не знал. А вот дедушка с маминой стороны участвовал в моем футбольном детстве довольно активно. Наверное, было бы даже неправильно говорить, что он считал обязанностью или какой-то нагрузкой для себя сопровождать меня на тренировки. Скорее – гордился тем, что ему доверили отвезти внука на футбол. Даже когда это нарушало его собственные планы или какие-то договоренности с друзьями, он, не задумываясь, от этих планов отказывался. Надевал костюм, повязывал галстук и вез меня на тренировку. По крайней мере, я запомнил дедушку именно таким.

На автобусе мы ехали 15 минут до метро «Домодедовская», еще 40 минут уходило на то, чтобы добраться до нужной станции метро, зато их было три на выбор: «Динамо», «Аэропорт» и «Сокол». Если ехать предстояло в манеж, мы выходили на «Динамо», на старое Ленинградское шоссе, садились на троллейбус или трамвай и от Академии Жуковского шли 15 минут пешком. И так каждый день.

Когда тренировки проходили на старой «Песчанке», где были теннисные корты, гаревая дорожка, два футбольных поля, то удобнее было ехать на метро до «Сокола». Оттуда ходили сразу три троллейбуса – 6, 43 и 65-й, но мне всегда больше нравилась «шестерка», особенно когда я стал ездить на тренировки самостоятельно. Этот маршрут заканчивался на Третьей Песчаной на кругу, и пропустить нужную остановку было просто невозможно – тебя все равно выгоняли, даже если ты уснул.

Ну а оттуда за пять-семь минут можно было оказаться уже на старой «Песчанке».

Мешал ли футбол учебе? Наверное, все-таки нет. Уроки в нашей совхозной школе заканчивались в два часа дня, я бежал домой, переодевался и ехал на тренировку, которая начиналась в 16:15. Зимой тренировочный график сдвигался на более раннее время, чтобы не играть в темноте; но даже если возникала дилемма: уйти с урока или пропустить тренировку, – я всегда подходил к учителям, отдавал тетрадь с какими-то диктантами или контрольными работами и уходил из класса со словами: «Я не могу пропустить футбол».

Понятно, что не всем это нравилось, порой мне ставили двойки. Сам же я к учебе относился не то чтобы спустя рукава, но очень избирательно. Понимал, например, что никогда не стану химиком или физиком, что это мне вообще может не пригодиться в жизни. А значит, вполне достаточно знать предмет на твердую тройку. Ценность той же географии мне тоже казалась сомнительной, поскольку по мере того, как я рос как игрок, появлялась возможность довольно много ездить, в том числе и за пределы страны, и видеть своими глазами все те страны, о которых пишут в учебниках, вместо того чтобы крутить на уроке глобус. Ту же двойку в четверти по физкультуре мне однажды поставили за то, что я не приходил на уроки.

Наверное, сейчас мой пример покажется кому-то не слишком положительным. Я и сам порой задумывался, став взрослым, что в моей тогдашней позиции был определенный, причем немалый, риск. В 16 лет нет никакой гарантии, что футбол не разонравится, что ты не получишь травму, после которой не сможешь играть, что не придется искать какую-то другую профессию и запоздало жалеть, что в школе недополучил каких-то важных знаний по той же физике или химии. Но на тот момент я вел себя как одержимый. Четко понимал, что хочу играть в футбол и никогда не принесу тренировки в жертву чему бы то ни было.

Смешно звучит, но как раз в той первой совхозной школе я начал чувствовать, насколько непростой может быть жизнь профессионального футболиста. Видел самую разную реакцию, когда начал играть на турнирах, когда меня стали показывать по телевизору, писать обо мне в газетах, и замечал, что далеко не все искренне за меня радовались. Людям вообще свойственна зависть к чужому успеху, тем более там совхоз был еще не таким огромным, как сейчас, все было на виду. Не сказал бы, что это слишком меня заботило, но столкнулся с тем же самым в Москве, когда перевелся в 704-ю школу возле метро «Аэропорт» – она считалась спортивной, и в ней учились многие спортсмены ЦСКА.

Там я проучился ровно год. В клубе уже играл «под основой», меня начали вызывать в юношескую сборную, и это, видимо, породило новую волну ревности со стороны директора школы, у которой то ли сын, то ли внук моего возраста тоже играл в футбол. Почему-то вообще так получается в жизни, что очень многие люди стараются чужой успех обесценить. Редко когда скажут, что человек заслужил, заработал. Скорее, можно услышать, что тебе просто повезло. А по тону при этом понимаешь, что и повезло-то незаслуженно…

Возможно, все это стало причиной довольно странного ко мне отношения. Я постоянно чувствовал, приходя в школу, что меня стремятся прижать, в чем-то ущемить везде, где только можно. Вот однажды и попросил маму забрать документы. По сути, просто перешел на другую сторону Ленинградского проспекта – там располагалась 41-я школа, которую я благополучно и окончил.

Несмотря на то что школа была для меня новой, чувствовал я себя комфортно: там учились ребята не только из ЦСКА, но и те, кто играл в «Динамо» и жил рядом со школой в спортивном интернате.

Я же ездил на учебу из дома. Просыпался в семь утра, в 7:15 уже садился в автобус, по минутам знал, сколько мне ехать на метро. Уроки обычно делал прямо в школе на переменках, а вот время для выпускных экзаменов пришлось выкраивать отдельно от класса, поскольку я уже довольно часто выезжал с командой на сборы. Но все выбранные предметы я честно сдал. Не скажу, что закончил учебу круглым отличником: в аттестате были и тройки, и четверки, – но пару пятерок я все же заработал.

Для достижения больших результатов нужно иметь большие амбиции и готовность преодолевать трудности.

Хосеп Гвардиола

Человеку не дано знать наперед, как сложится его жизнь, станешь ты знаменитым или умрешь в безвестности. Судьба – она вот такая. Футбол в этом плане не исключение. Во всяком случае, никакого сложившегося намерения стать вратарем у меня не было. И профессии такой, к слову, не было. Это сейчас, допустим, есть Академия Чанова – Акинфеева, куда в 12–13 лет дети приезжают специально для того, чтобы учиться вратарскому искусству. В большинстве клубов такой специализации нет. Кого тренер назначил – тот и вратарь.

Именно так в воротах оказался я сам. Достаточно рано понял, что мне не слишком нравится бегать по полю, к тому же никогда не мечтал о том, чтобы забивать голы. Наверное, мой первый наставник как-то это почувствовал, вот и поставил меня в ворота. И я довольно быстро понял, что у меня неплохо получается.

В любой профессии, думаю, очень многое зависит от того, кого ты встретишь на том или ином этапе собственного развития. В моем случае это были уникальные, легендарные специалисты. Юрий Павлович Пшеничников, Владимир Александрович Астаповский, Вячеслав Викторович Чанов, Ринат Дасаев, Игорь Николаевич Кутепов. Сейчас вот вспоминаю их и думаю: как же мне реально в жизни-то подфартило! Хотя иногда в разговоре с журналистами начинаю перечислять фамилии и по реакции собеседников зачастую вижу: они вообще не понимают, почему это для меня так важно и о чем именно я хочу рассказать.

Наверное, это уже свойство возраста, но мне реально очень хочется, чтобы молодое поколение игроков ЦСКА, и не только тех, кто стоит в воротах, знало нашу великую футбольную историю. Знало о «команде лейтенантов», о людях, которые делали наш клуб великим. Знало о том же Всеволоде Боброве, который был блестящим хоккеистом и одновременно с этим прекрасно играл в футбол, даже ездил с московским «Динамо» в знаменитое футбольное турне по Великобритании.

Первое время все складывалось для меня в клубе не так уж и гладко. Года через три или четыре после того, как Ковач взял меня в свою детскую группу и я успел закрепиться в команде в качестве основного вратаря, тренеру потребовалась какая-то операция. Нам же вместо Дезидерия Федоровича назначили другого специалиста – Алексея Говязина. И я сел в глубокий запас только по той причине, что в ворота встал парень, который был намного выше меня и в два раза мощнее.

Уже потом, когда я стал играть в основе ЦСКА, Говязин как-то мне сказал при встрече, словно хотел оправдаться: «Пойми, мне нужен был гигант в воротах. Вот я и выбрал фактуру. А ты был в сравнении совсем маленьким, так что без обид, ладно?»

С моей стороны обид и не было. Какие могут быть обиды у восьмилетнего пацана по отношению ко взрослому человеку? Ну а потом на моем пути, к моему великому счастью, встретился Павел Григорьевич Коваль, который работал с командой другого года рождения.

Он приезжал на каждую тренировку, называл меня «сынок», да и до сих пор так называет, когда встречаемся. А тогда вдруг начал говорить маме и бабушке: «Давайте я сынка к себе заберу, к мальчишкам, которые на годик помладше?»

Сейчас понимаю, что Коваль, по сути, не дал мне уйти из футбола в тот период. Он много разговаривал не только с родителями и бабушкой, но и со мной. Объяснял, что на лавке я сижу не потому, что плохо играю, – просто ситуация так сложилась. Надо просто перетерпеть, пережить. Но у меня каждый раз слезы наворачивались, как только видел, что тренер направляется ко мне с очередными уговорами. Все-таки успел привыкнуть к ребятам, с которыми играл, да и вообще не видел ничего страшного в том, что не играю. Это ж не навсегда, зачем куда-то уходить? Но Коваль настоял на своем.

С ним мы выиграли все турниры, в которых участвовали. Чемпионаты и кубки Москвы, кубки и первенства России, какие-то международные матчи, в которых если не побеждали, то и не опускались ниже второго места. Дома у родителей где-то лежит коробка из-под обуви – такая у всех ребят тогда имелась, – куда мы свои медали складывали. У меня их целая куча, всяких детских наград.

Наверное, Боженька здесь мне тоже помог, подтолкнул в правильном направлении, хотя по возрастной планке, перейдя к Ковалю, я как бы опустился на ступенечку ниже.

Потом, кстати, очень много думал: почему моя взрослая карьера в ЦСКА сложилась до такой степени удачно? И только сейчас, кажется, начинаю находить ответ. Именно та юношеская команда под руководством Павла Григорьевича дала мне первое в жизни ощущение себя как победителя. Когда я попал в основу взрослого ЦСКА, то уже отлично знал, что такое выигрывать, к чему стремиться и как все это переживать.

Это ни разу не красивые слова, да и описать такие вещи словами не всегда бывает просто. Все происходит на уровне каких-то внутренних ощущений: мощь команды, ее энергетика реально чувствуется на поле, будь то во взрослой команде или юношеской. Тем более что в основу я попал при Газзаеве. В ту самую «золотую» команду, которая растаптывала на своем пути всех, зная, что нужен результат. И добивалась этого результата.

Хотя в тот период, когда я дорос до молодежной команды, далеко не всё и не всегда в моей футбольной жизни складывалось гладко. Это был небольшой период, но достаточно болезненный, чтобы вспоминать о нем с неудовольствием.

Одним из селекционеров ЦСКА тогда был Валерий Васильевич Четверик. Он любит рассказывать, как «нашел звездочку в лице Игоря Акинфеева» и подтянул меня к основному составу, но на самом деле все было несколько сложнее.

В тот год, когда игроки, родившиеся в 1986-м, выпускались из академии, мы должны были играть свой последний матч чемпионата России в Самаре. Меня уже начинали привлекать к тренировкам с молодежной командой клуба, но к играм не подпускали. У Четверика в этом плане были собственные фавориты, которых он всячески пытался продвигать: Дима Солоненко, Максим Рукавишников, – а я был лишь на третьем месте.

Морально это было очень тяжело. Если Солоненко и Рукавишников постоянно менялись, играя по матчу, по два, то я продолжал сидеть в запасе. Не питал вообще никаких иллюзий, что меня могут выпустить на поле в какой-то из игр. Собственно, это и стало главной причиной того, что за всю свою молодежную карьеру я провел всего десяток с небольшим матчей.

Вот и в год моего выпуска из академии возникла непростая ситуация. На носу чемпионат России в Самаре, меня и еще пятерых ребят оттуда выдергивают под тем предлогом, что нужно сыграть какую-то игру за «молодежку». Я экстренно возвращаюсь в Москву, приезжаю на уже обновленную «Песчанку», где к тому времени Евгений Леннорович Гинер положил два новых футбольных поля, и там выясняется, что имена всех, кто приехал, стоят в заявке, но меня там нет. То есть и в Самаре не сыграл, и в Москве вроде как никому не нужен.

Было ли это сделано специально? Возможно, что да. Но мне на тот момент было всего 15 лет, и я вообще не был способен о чем-то думать, кроме собственной обиды. Даже слезы сдерживал с трудом: ради чего я сюда вообще приехал? Ну ладно, на матч не поставили, – но хотя бы в заявку можно было внести, раз уж игрок специально ради этого из другого города сорвался?

С годами я стал смотреть на всю ту историю с улыбкой, но каждый раз ее вспоминал, когда слышал рассказы Четверика о том, как он «нашел молодую звездочку» в моем лице и «всячески ее продвигал». Вот, в принципе, вся моя история с молодежной командой.

Был ли мой столь стремительный переход во взрослый футбол фактором везения? Наверное, да. Думаю, этот фактор велик у любого спортсмена, который чего-то добился. Если судить по моей карьере, мне действительно много в чем везло. Например – перейти из юношеского футбола в молодежную команду. Или попасть в основной состав ЦСКА, когда основной вратарь клуба получил травму. Реально ведь было колоссальным везением получить такой шанс в 16 лет, притом что на тот момент я не попадал в заявку даже в «дубль». И вдруг мне домой звонит Олег Геннадьевич Малюков, директор академии на тот момент, и говорит, чтобы я приехал на тренировочную базу в Архангельское. Объяснил, что в ЦСКА сложилась проблематичная ситуация с вратарями, Веня Мандрыкин, царство ему небесное, получил травму. Даже пояснил, что Юрий Николаевич Аджем, который тогда тренировал армейскую «молодежку», рекомендовал Газзаеву меня посмотреть и тот якобы что-то во мне увидел. Поэтому, мол, меня и дозаявили.

Все это воспринималось как нечто абсолютно нереальное, особенно с учетом моего горького опыта пребывания в молодежной команде. И тут вдруг мне говорят про основу ЦСКА!

Дальше все воспринималось как в калейдоскопе. Малюков заехал за мной на своем небольшом мерседесе, привез меня на базу, охранник выдал ключ, я оставил в номере сумку и пошел к Валерию Георгиевичу. Тогда, собственно, я и увидел его в первый раз.

Наверное, всю свою жизнь буду помнить те несколько минут нашего первого разговора. Газзаев сказал: «У тебя есть шанс, так что все в твоих руках. Тебе шестнадцать? Я не смотрю на возраст, единственное, что для меня важно, – это как ты в свои шестнадцать будешь играть».

Я даже не размышлял, чтó может стоять за этими словами. Просто поверил тренеру – и все. Пока ехал на базу, конечно же, думал о том, что просто так меня никто никуда вызывать бы не стал. Что, видимо, тренеры хотят таким образом потихонечку подтягивать меня к основному составу. Но подсознательное напряжение и какая-то безумная внутренняя боязнь происходящего оказались настолько велики, что сразу после разговора с Валерием Георгиевичем я вернулся в комнату, которую мне отвели, упал на кровать и проспал целый день. Вечером в таком же состоянии внутреннего мандража пришел на тренировку, понимая, что мне надо любой ценой выжать из себя максимум.

О том, чтобы понравиться конкретно Газзаеву, я не думал вообще: все-таки главный тренер команды обычно занимается теми ребятами, которые играют в поле. У вратарей в ЦСКА был Вячеслав Викторович Чанов, который проводил вратарскую разминку. С ним я немного позанимался чисто вратарскими упражнениями, а вот когда пошла основная работа, у меня вдруг все стало получаться; абсолютно все. Даже когда понимал, что в прыжке не достаю мяча, он каким-то чудом попадал мне в пятку, в нос, в голову, в локоть. Старшие ребята, кто тогда играл, – Ролан Гусев, Игорь Яновский, Андрей Соломатин – начали переглядываться: мол, а пацанчика-то реально уже можно ставить в ворота.

Но первое время я очень побаивался, причем всего сразу. Чтобы лишний раз не ходить в общий душ, мылся у себя в номере – в раковине. Даже просто зайти в столовую было определенным стрессом. Это сейчас молодые в команду приходят, жвачку в рот закинут и все им по барабану. А тогда команда-то была какая? Тех же Яновского, Гусева, Соломатина я до этого только по телевизору видел. Они были для меня настолько недосягаемыми – я так, по крайней мере, считал, – что первые дни смотрел на всех исключительно снизу вверх. Потому и не хотел попадаться лишний раз никому на глаза. Молодой же, вдруг что-то не так сделаешь? Ощущение, что мы – равные, пришло намного позже.

Наиболее сильный внутренний трепет у меня тогда вызывал Гусев. Еще когда он играл в «Динамо», я смотрел по телевизору все матчи, а там лейтмотивом шло: «Гусев, Гусев, Гусев… Штрафные – Гусев, угловые – Гусев». В 2002-м Ролан чуть ли не десяток голов со штрафных забил, комментаторы очень любили называть его после того сезона «Русский Бекхэм». Одним словом – звезда. А тут ты понимаешь, что эта звезда от тебя через три номера по коридору живет и главное – не попасть ей под ноги. А лучше даже взглядами не пересекаться.

Ролан, конечно же, все это замечал. Подначивал, подшучивал; впрочем, такой легкий буллинг он устраивал всем молодым. Но вот меня, думаю, как раз после той первой тренировки все это коснулось в меньшей степени.

Мне вообще повезло в том, что старшие ребята сразу меня приняли и тем самым очень помогли быстро адаптироваться. Это очень непросто на самом деле – из юношеского футбола переходить в профессиональный. Там и удары другие, и скорость мышления, и все остальное. Когда здоровые лбы бьют по воротам и ты ставишь под удар свои 15–16-летние ладони, то и кисти выворачиваются, и локти. Все болит, конечно, потом.

Только закрепившись в основе, я стал понимать, насколько велика в этом была заслуга Газзаева.

Он выстраивал отношения в команде так грамотно, что становилось неважно, 16 тебе лет, 25 или 30. Даже когда к нам на сборах присоединялись игроки дублирующего состава, не было никакой разницы в отношениях – все общались на равных. Может быть, в каких-то других командах и случались проявления дедовщины по отношению к молодым, но в ЦСКА я ни разу с этим не сталкивался. Хотя как молодой и мячи на тренировки и обратно таскал, и жилеточки, и фишки, и за пивом для Андрея Соломатина как-то в Голландии бегал.

Воспринимал все происходящее как нормальный процесс посвящения в команду. Сначала ты молодой и зеленый, потом, когда твой статус начинает повышаться, тебя уже меньше задевают, да и подколки со стороны старших начинают носить уже не обидный, а, скорее, дружеский характер.

Но это вообще не про дедовщину, скорее – такая почти семейная внутренняя история. Кампоамор в этом плане был для клуба уникальным местом. На протяжении 13 лет мы ежегодно проводили там сборы, целиком арендуя небольшой отель, и, думаю, подобных условий для тренировок не было ни у какой другой команды. Два идеальных поля рядышком, плюс погода, плюс море, плюс великолепное питание, поскольку с нами постоянно ездил наш клубный повар, а главное, все это располагалось не на какой-то изолированной со всех сторон территории, а в таком районе, где можно в любой момент выбраться в город, погулять, развеяться.

Многие наши ребята приезжали в Кампоамор с семьями, брали прокатные машины, размещались не в главном корпусе отеля, а по соседству, в отдельных домиках, таунхаусах или просто в съемных квартирах.

В такие моменты, наверное, и начинаешь по-настоящему понимать, что клуб – это твоя семья.

Глава 2. История красной карточки

Вратарь – это призвание. И никак иначе. Вся команда работает на то, чтобы забить мяч. Вратари работают на обратное. И тем входят в историю.

Икер Касильяс

Моим первым выходом в составе команды стал товарищеский матч против сборной Израиля в январе 2003-го на «Рамат-Гане». Но настоящим началом карьеры сам я все-таки считаю игру в Самаре с «Крыльями Советов». Сам не ожидал, что она получится столь удачной. Мало того что провел уверенно весь матч, так еще и пенальти отразил… По правде говоря, даже не рассчитывал, что меня в том матче выпустят на поле.

В день игры Валерий Георгиевич обычно вызывал к себе утром всех игроков – по линиям. И с каждым, кому предстояло играть, проводил беседу. Меня он тоже вызвал. Но о том, что планирует поставить меня в состав, не сказал. Ограничился обтекаемой фразой: мол, готовься, а там посмотрим, может быть, и выйдешь.

Думаю, для себя тренер тогда все уже решил. Просто не стал раньше времени об этом говорить, чтобы я не начал излишне дергаться от неопытности. Поэтому я и настраивался как обычно, не слишком перегружая себя ненужными мыслями. А когда на установке услышал свою фамилию, почувствовал, как мгновенно взмок. Но ничего, справился…

До сих пор люблю повторять молодым игрокам: при любой возможности надо стремиться себя зарекомендовать. Люди иногда говорят: «Меня выпустили на минуту – что за минуту можно сделать?» Да можно очень многое сделать за эту минуту! Понятное дело, что свою судьбу в целом не перевернешь, но направить карьеру в какое-то иное русло вполне возможно.

После того матча команда улетела домой, а меня оставили отыграть матч юношеского первенства России. И только когда я приехал в Москву, мне передали слова Газзаева. Мол, никакой больше юношеской команды – со следующего года полностью будешь в основном составе.

Потом Валерий Георгиевич не раз рассказывал, как приметил меня в одном из детских матчей. На самом деле, это был финал юношеского турнира, мы играли за сборную Москвы против Санкт-Петербурга в «Лужниках», выиграли со счетом 4:0 при полном стадионе, а это 60 тысяч болельщиков.

Газзаев тогда обратил внимание на то, как я играю ногами, а меня не то чтобы никто этому не учил, но многое пошло с тех самых пор, как я долбил мячом по сетке старого совхозного поля. Раньше ведь никто вообще не требовал от вратарей умения играть ногами. Даже по рассказам всех футбольных мастодонтов того времени – Пшеничникова, Астаповского – я знал, что во главе угла всегда стояла ловля мяча. Вся советская вратарская школа на этом базировалась.

Мне же отец постоянно напоминал, чтобы я оставался в манеже после тренировки и долбил эту деревянную стену мячом, отрабатывая удары ногами.

Зачем? Наверное, потому, что отец хотел, чтобы от ворот я выбивал мяч сам. А я боялся бить, до слез порой доходило. Мяч-то большой, а нога маленькая, детская.

Правда, никакого сочувствия я у отца не находил – в каких-то вопросах он умел быть очень жестким. Вот и мне говорил: не переживай, рано или поздно мяч полетит именно туда, куда ты захочешь…

С тех детских времен в памяти почему-то очень прочно застрял один матч, хотя сейчас я уже точно не помню, какие именно это были соревнования. Вроде бы полуфинал Кубка России, который мы, 14–15-летние пацаны из команды Коваля, играли против такой же детской команды «Спартак-2» на старой «Песчанке». Вместо деревянных лавочек вдоль поля уже были построены небольшие трибунки, на одной из которых сидел мой отец.

Всю первую половину игры мне казалось, что это самый ужасный матч всей моей футбольной жизни. Все валилось из рук, я не мог понять причину и, что гораздо страшнее, ничего не мог с этим сделать. Мы проигрывали 0:2, я понимал, что сам привез эти два мяча в собственные ворота и вполне мог привезти еще больше. Пытался как-то сосредоточиться на том, чтó происходит на поле, но в голове было совсем другое. Слышал, как на трибуне орет отец, мне было дико стыдно и хотелось на самом деле только одного: чтобы все это как можно скорее закончилось как страшный сон. В тот момент я не просто готов был провалиться сквозь землю, но реально верил, что больше никогда в жизни не захочу играть в футбол.

А потом вдруг наша команда сравняла счет, мы отыграли дополнительное время, началась серия пенальти. До этого я никогда в жизни пенальти не бил. Здесь же получилось так, что по разу пробили все и дело дошло до вратарей. И я забил!

Эйфория была настолько сильной, что мне снова дико захотелось играть. Словно это вообще не я несколько минут назад мечтал только о том, чтобы никогда больше не выходить на поле. А тогда мы вышли в финал, который тоже спустя день выиграли.

Примерно в те же времена я впервые столкнулся с фанатским буллингом. Одним из самых неприятных для нас мест был манеж «Спартака». Одна сторона в нем не имела балкона, а вот вдоль второй стены такой балкон, где могли стоять болельщики, имелся. Оттуда все время кто-то плевал, что-то кричал, кого-то обзывал, кидал какие-то фантики, бумажки.

В этом плане, мне кажется, взрослые от детей недалеко ушли. Когда я видел, как взрослые мужики пытаются кого-то обозвать, выкрикивая гадости с трибуны, думал всегда об одном и том же: «Ты пришел на футбол – ну так поболей за свою команду! Пива выпей, с другими болельщиками пообщайся, насладись зрелищем, получи от него максимум удовольствия». Откуда в людях эта потребность кого-то унизить, причем на расстоянии? Ведь, если любого из этих фанатов встретить на улице, он никогда в жизни не осмелится сказать тебе гадость в глаза, я уверен в этом. Скорее, попросит автограф или разрешения сфотографироваться вместе.

С другой стороны, футбол – всего лишь отражение нашей обычной жизни, в которой буллинг будет существовать всегда.

Можно сколько угодно говорить о том, что футбол – это всего лишь игра. А потом тебе прилетает фаер в шею или мимо головы свистит бутылка или бильярдный шар, как это было у меня в Дании, где мы играли молодежной сборной, – и ты запоздало понимаешь, как легко может по чьей-то глупости оборваться человеческая жизнь.

Бывало ли мне страшно? Когда молод, о страхе вообще не задумываешься, тем более в игре. Даже не смотришь, что именно в тебя летит, – просто инстинктивно откидываешь все в сторону. Да и с фаерами сейчас на стадионах строго. Когда случается травма, это куда страшнее.

Собственно, и в более зрелом возрасте я не думал, стоя в воротах, ни о себе, ни о родных, ни о близких. Понимал лишь одно: мяч не должен оказаться в сетке. Понятно, что есть определенные законы – техника безопасности, если хотите. Если идешь в ноги, руками должен как-то беречь голову, под себя ее убирать. Если у тебя это не получается – да, случаются повреждения, иногда тяжелые. Но опять же, футбол достаточно непредсказуемая в этом отношении штука. Например, когда мы играли с «Ромой», Марио Фернандес подкатился и получил коленом по голове. Лежа.

Лучшее в моем списке желаний – играть за клуб, который хочет, чтобы я был его вратарем.

Джо Харт

Начав играть во взрослой команде, я порой дико обижался на Газзаева за то, что он не дает мне играть столько, сколько хочу. На своих первых сборах с клубом в Израиле я тренировался исключительно с Чановым, который давал мне всевозможные вратарские упражнения, но как только дело доходило до серьезной футбольной работы в воротах, Газзаев отправлял меня отдыхать.

Я никогда не пытался с ним спорить, вообще не привык к такому, но сидел возле поля на пригорке и злился: вроде хорошо тренируюсь, стараюсь изо всех сил – почему тогда не играю? Когда изнутри прут азарт, эйфория, юношеский максимализм, желание выйти на поле и всех порвать, то не всегда получается понять, что тренеры таким образом на самом деле очень грамотно и бережно подводят тебя к серьезной работе. И уж тем более трудно правильно это оценить.

Ну а потом была та самая игра с молодежной сборной Израиля. Веня Мандрыкин отыграл целиком весь первый тайм, а где-то за полчаса до конца игры мне вдруг сказали выходить. Даже размяться толком не успел.

Я вообще не рассчитывал, что мне дадут тот шанс. Тем более что реально считался третьим вратарем в команде, даже двусторонку не всегда играл, а тут – центральный матч! И так получилось, что у наших ворот за всю игру не было никаких моментов, а стоило мне встать в ворота, нам тут же назначили штрафной.

Я даже подумать ничего не успел. Подача, израильский игрок бьет головой, мяч от газона летит чуть ли не в девятку, я отчаянно в эту девятку прыгаю, каким-то чудом касаясь мяча, он меняет траекторию, ударяется в штангу и улетает в поле.

Мне кажется, после той игры Газзаев и посмотрел на меня немного другими глазами, понял, что в сложных ситуациях может мне доверять.

Мы тогда много с ним разговаривали. Валерий Георгиевич похвалил меня за игру, но сказал, что именно так я должен проявлять себя в каждом матче.

Любое приглашение к тренеру на разговор в таком возрасте – это определенный стресс, но я очень быстро понял, что Газзаев ничего и никогда не говорит просто так. Все разговоры, какие-то замечания всегда были по делу, даже когда это вообще не касалось футбола. Даже в день отдыха он обычно предупреждал: «Ребята, будьте аккуратны. Никому не возбраняется взять в ресторане бокал пива, но не нужно это афишировать, потому что вокруг люди и все они разные. Что именно они могут сказать, увидев кого-то с бокалом в руке, как именно потом разойдется эта информация, – предугадать невозможно».

На самом деле, непостижимо, каким образом Газзаеву удавалось держать всех нас в узде, внешне не прикладывая к этому вроде бы никаких усилий. Футбольный ЦСКА тех лет был квинтэссенцией старой школы, в которую попали тот же Гусев, Яновский, Иржи Ярошик, потом пришли Ивица Олич, братья Березуцкие. Мы смотрели на тех, кто старше, и невольно перенимали от них какие-то хорошие, правильные вещи. Потихонечку налаживали отношения, работали на собственный авторитет. Лично мне потребовалось на это определенное время. Все-таки те же братья были на четыре года постарше, чем я.

Понятно, что в любой команде, особенно мужской, всегда происходят какие-то мелкие стычки. Кто-то схалтурил, кто-то мог сыграть лучше, но не сыграл, – предъявлять претензии по таким поводам совершенно нормально. Но мы никогда не дрались – за всю свою карьеру не припомню ни одного серьезного конфликта в раздевалке. Была очень высокая требовательность по отношению друг к другу, но это, наверное, и отличает тех людей, которые чего-то в жизни добиваются.

Нас сильно сближало то, что перед каждой игрой мы проводили на базе не сутки, как это происходит сейчас, а жили по два, по три дня. Из развлечений у нас имелся лишь бильярд, в который играли все вместе: Гусев, братья, я, Иржи, наши тренеры во главе с Газзаевым. Едва ли не каждый день мы всей командой, человек по десять, собирались в комнате Жени Алдонина или Ролана Гусева. И так было в каждый очередной заезд на базу. Старшие постоянно травили какие-то байки, и вот так, через «хи-хи, ха-ха», возникала внутренняя командная химия. Нас было не растащить.

Помню, по вечерам Николай Иванович Латыш пытался нас увещевать: «Ребята, полночь уже, Георгиевич кипит вовсю. Если узнает, что до сих пор не спите, – мало никому не покажется». Мы же отговаривались: какой смысл рано расходиться, если игра на следующий день только в восемь вечера?

Знаменитая история тех времен: Ролан Гусев любил пугать новичков. Он надевал куртку, выходил в гостиничный коридор, гасил там свет, вставал на колени и бежал на коленях по коридору, страшно выпучивая глаза и изображая из себя карлика. Селился Гусев всегда на третьем этаже, моя комната располагалась этажом выше; там же, только в другом конце коридора, жили братья Березуцкие. Их-то Ролан однажды и решил напугать.

Но получилось так, что Леха где-то задержался и на этаж поднялся один Вася. Он вообще всегда был более балагуристый, находчивый, не терялся ни в какой ситуации. Не растерялся и тут: Гусь в полутьме начинает на него бежать, выпучив глаза, и Вася, не разобравшись, что происходит, а может быть, просто от страха, зарядил «карлику» с ноги. К счастью, не в полную силу.

Возможно, я слишком сильно повзрослел и мне лишь кажется, что тогда все было лучше, чем сейчас, но та команда реально была уникальной, невероятно сильной ментально. Поэтому я с таким удовольствием и окунаюсь в те воспоминания, люблю об этом рассказывать. Многие не понимают, спрашивают: почему прошлое до такой степени меня влечет? Да потому, что там было невероятно интересно. Что ни игрок – то личность колоссального масштаба, настоящий лидер.

Одно из выдающихся тренерских качеств Газзаева заключалось в умении подбирать слова таким образом, что они никогда не звучали как нравоучения. Но самое главное, он всегда был очень справедливым. Я и сам такой же. Могу долго молчать, терпеть, но если внутренне дойду до точки кипения и меня, что называется, прорвет, это всегда будет по делу.

Это проявлялось даже в школе. У нас в классе были две девочки с некоторыми отклонениями по здоровью, их постоянно травили, как это бывает в детском возрасте: насмехались, издевались. Я порой из-за этого закипал так, что просто бросался на обидчиков с разбега. Толкал, бил, оттаскивал, то есть всеми силами давал понять, что так нельзя поступать ни с каким человеком.

То же самое и в игре, хотя на поле я с годами стал орать гораздо меньше, чем в молодости. Слишком сильно изменились времена, да и сам футбол. И бесконечные повторы по ВАРу в случае любой спорной ситуации, и карточки сýдьи раздают направо и налево даже там, где это порой не надо.

Если я и ору на поле, то делаю это даже не для того, чтобы выплеснуть собственные негативные эмоции. А исключительно для того, чтобы эмоционально добавить игре нерва, чтобы игроки завелись. Команда должна жить игрой, а это невозможно без эмоций.

Тот же Газзаев в былые времена умел перевернуть игру даже не окриком, а иногда просто взглядом. Случались, конечно, и жесткие словечки, и предельно эмоциональные речи – много чего было. Иногда он просто мог сказать: «Посмотрите, вы кому проигрываете-то?» Но делал это таким тоном, что у игроков головы моментально вставали на место.

Если бы не это качество, вполне допускаю, что мы не смогли бы до такой степени поверить Валерию Георгиевичу, играя в 2005-м в Лиссабоне в финале Кубка УЕФА. Не стану в подробностях рассказывать, что именно и как он тогда нам сказал, но сам я реально задумался: это ведь действительно финал, какого, возможно, в нашей игроцкой жизни никогда больше не случится. То есть либо сейчас, либо никогда.

И ведь действительно второй тайм показал, что не один я тогда воспринял газзаевские слова настолько остро. Мы вышли предельно спокойные, заряженные, полностью перевернули ход матча, забили португальцам три великолепных мяча и поехали с кубком домой, хотя знаю, что мало кто за пределами клуба верил в наш успех.

Я и до сих пор не переношу в людях безразличность, пофигизм по отношению к своему делу, «амебность». Знаю, что не всем моя вспыльчивость нравится, но уверен: если в жизни нет никакой искорки – неважно, идет ли речь о том, что происходит на футбольном поле или вне его, – мне кажется, становится совсем неинтересно жить.

Жалею ли я, что ударил того болельщика? Я жалею, что не ударил его сильнее.

Эрик Кантона

Боялся ли я потерять место в воротах? Знаю, что многие вратари, в том числе и самые выдающиеся, считают, что, если уж встал в ворота, должен стремиться оставаться там как можно дольше. Неважно, как ты при этом себя чувствуешь – больным ли, здоровым. Иначе, если вдруг по какой-то причине заменят и другой вратарь сыграет хорошо, можно надолго сесть в запас. У меня тоже был подобный опыт.

Почти сразу после моего матча в Самаре мы играли в гостях с «Ураланом», и я пропустил два мяча. Вполне возможно, что реагировал бы на ту неудачу по-другому, если бы не Газзаев. Он очень спокойно объяснил, что ничего страшного не произошло. Что этот спад – вполне объяснимое явление и нужно просто передохнуть, продолжая спокойно тренироваться.

Тот разговор с тренером реально меня успокоил. Понятно, что хотелось самоутверждаться в каждой игре, но я как-то сразу поверил: если уж мне доверили место в воротах, то, значит, я чего-то сто́ю. Поэтому я просто продолжал спокойно тренироваться, вообще не задумываясь о том, что могу надолго потерять место в основе.

Одна из наиболее неприятных в этом отношении ситуаций случилась в 2004-м, когда в команду на смену Газзаеву пришел Артур Жорже, которого сейчас уже нет в живых. Перед первым же сезоном он сделал меня основным вратарем, а во втором или третьем туре чемпионата страны, когда мы играли в Самаре с «Крыльями Советов», произошел инцидент. На 85-й минуте нам забили гол, и, когда я лежал воротах, Огнен Короман чуть ли не с двух метров что есть силы добил мяч мне в голову. Я вскипел, побежал за ним, догнал и двумя руками ударил Коромана по затылку. Реально был не в состоянии контролировать собственные эмоции, меня просто переклинило от обиды. Наверное, именно так выглядит состояние аффекта. Кажется, рядом бежал Иржи Ярошик, пытаясь как-то меня остановить, удержать от мести, но все равно я это сделал.

Со стороны кажется, что это глупо. Но, когда человек добивает тебе мячом в голову и судья не реагирует, да и никто другой не реагирует, это чисто человеческий рефлекс, который даже местью не назовешь. Ты просто отчаянно ищешь какой-то справедливости. Ну да, бывает, находишь ее в виде красной карточки, но это другой вопрос.

После, получив дисквалификацию на пять матчей, я уже на спокойную голову задумался: «Парень, ты что делаешь? Тебя тренер сделал основным вратарем, официально объявил об этом, чемпионат толком не начался, впереди сезон – и ты позволяешь себе такую фигню?»

В общем, пять матчей я отыграл за «дубль», потом был в запасе, в 15-м туре поехал вместе с командой в Казань, чтобы сидеть на лавке. Но, как это часто бывает в футболе, ситуация внезапно поменялась. На 83-й минуте Мандрыкин получил красную карточку, бросившись под ноги нападающему «Рубина» в штрафной. Его удаляют, назначают в наши ворота пенальти, который я не беру, но как раз после той игры с «Рубином», несмотря на то что мы ее проиграли, я снова стал основным вратарем.

Парадокс в том, что я до сих пор, если совсем уж честно, не жалею о том своем поступке по отношению к Короману. Если бы сейчас произошло нечто подобное, скорее всего, снова бы сделал то же самое.

Вообще считаю: если ты в чем-то виноват, то должен получить по справедливости. А рассуждать о каких-то ситуациях с позиции «должен был, не должен»… Люди, например, думают, что Акинфеев или кто-то другой, кто играет в воротах, не должен вообще пропускать голы. Вот не должен – и все. А жизнь такая штука, что не только футбол, но и вообще любая область человеческой деятельности – это весы. И они будут всегда стремиться к равновесию. Сегодня у тебя черная полоса и ты пропустил пять голов, а завтра сыграл пять матчей «на ноль». Нормальная история. Просто бывает очень трудно донести эту точку зрения до людей. Что не нужно загонять себя в депрессию, если случилась неудача, не нужно терзаться вопросом: «За что?» Надо просто идти дальше и понимать: жизнь сегодня такова, а завтра вполне может быть другой. Завтра ты выиграешь в лотерею миллион долларов – и что? Тоже будешь спрашивать: «За что?» Скорее просто побежишь радостный снимать эти деньги и начнешь тратить их с удовольствием. Жизнь всегда ставит все на свое место, она всегда справедлива. Как и счет на табло. Не бывает такого, что он несправедлив.

Можно ли научиться всегда держать свои эмоции под контролем? Наверное, все же нет. Потому что ситуации, с которыми приходится сталкиваться, не всегда бывают предсказуемыми. Невероятно тяжело, например, хладнокровно играть в Турции. Там с первых же минут любого матча идет колоссальное давление на команду соперника. Своих турки обожают, всячески их лелеют; а вот когда ты принимаешь мяч, неважно, «Фенербахче» у тебя в соперниках или «Галатасарай», то начинается такой сумасшедший свист, что ты ничего не слышишь, даже подсказывая партнеру, который стоит рядом. Если же турки атакуют, весь стадион начинает гнать их ревом.

Но Турция – привычный для всех вариант. Едешь туда играть, заведомо зная, что и как будет происходить в самом матче, да и вокруг него. А вот то, с чем мы столкнулись в Дании в 2005-м, когда молодежная сборная не вышла на Евро, я, наверное, не забуду никогда. Мы уступили датчанам 0:1 в Краснодаре, а ответный матч играли в Брённбю. Тот самый, где нам по ошибке включили старый гимн России.

Отношение датской федерации футбола к нашей команде меня на самом деле тогда потрясло. Сначала нам не подали автобус, на тренировку отправили на какой-то задрипанный стадион, который вообще, как мне показалось, не был предназначен для серьезных матчей. Заходим в длинную мрачную раздевалку, там сидят какие-то старые деды явно после бани, которые даже не посчитали нужным при нашем появлении как-то прикрыться: голые, ноги раздвинуты, мокрые, взлохмаченные, бородатые…

Молодежной командой тогда руководил Андрей Чернышов, а меня с Жирковым он пригласил в состав из взрослой сборной, благо возраст позволял нам играть. Но как же я потом жалел о том, что вообще в Данию поехал!

Но деваться было некуда. Переоделись мы в этой раздевалке на глазах у дедов и пошли на кукурузное поле тренироваться. Основное поле нам не дали.

Понятно, что такие мелочи, особенно когда они встречаются на каждом шагу, сильно выводят из себя. И естественно, весь этот психоэмоциональный фон выливается потом в не слишком адекватные реакции в ходе матча. Уже не до футбола становится по большому счету…

После первого тайма мы проигрывали; в начале второго тайма один из датчан сделал какой-то тычок в мою сторону, явно пытаясь спровоцировать на ответные действия, ну я и отмахнулся. Ногой. Хотя понимал каким-то десятым чувством: не трогай его, не трогай!

Дальше желтая карточка, пенальти, и счет стал 3:1 в пользу датчан. На 83-й минуте судья не засчитывает второй гол нашей команды, и тут у Юры Жиркова сдали нервы: он демонстративно снял майку, протянул ее боковому судье, за что тут же получил красную карточку. Владимир Быстров бросился на подмогу, обложил рефери матом и тоже был удален. Следом удалили еще троих, причем Сашу Самедова – прямо со скамейки запасных. Доигрывали ввосьмером и уже, разумеется, без единого шанса пройти дальше.

Футбол – простая игра, но иногда мы делаем ее слишком сложной.

Карло Анчелотти

За всю карьеру у меня набралось порядка сорока желтых карточек и среди них ни одной – за затяжку игры. Хотя бывает, что вратари «съедают» по шесть-семь минут за матч. Просто сам я такого очень не люблю. «Горчичники» получал за какие-то другие нарушения, эмоции. Один из самых нелепых моментов – вторая желтая карточка с «Реалом» в матче Лиги чемпионов. Потом посмотрел со стороны на себя, идиота, и все понял. По нелепости с этой карточкой может сравниться только красная от Де Сантиса в дерби со «Спартаком» в 2006-м.

По мере того как я играл, вывел для себя правило: главное, чтобы команда выигрывала. А как судят – вопрос второстепенный. Не хочу лезть в судейство, не хочу что-то обсуждать. У арбитров сейчас есть все – телевизоры, повторы, большое число помощников, прорва камер. Что еще нужно?

Тем более что сейчас ввели правило капитанов. Чтобы к судьям относились уважительно, не кричали на них, не обижали, – написали целый свод правил, разложили все по полочкам. Если капитаном команды является вратарь, он уже не имеет права подбегать к судье и что-то ему говорить. Другими словами, я должен выбрать человека, который будет уполномочен общаться с арбитром от лица команды.

Пока таких правил не было, случались разные истории. Например, у меня всегда были хорошие отношения со Станиславом Сухиной. Я ему мог напихать, он мог в ответ напихать мне, но потом в какой-то момент мы начинали друг друга прямо на поле подкалывать:

– Стас, ну что, красную дашь мне?

– Зачем? Матч же тогда пропустишь.

– А желтую в конце дашь?

– Ну если время будешь тянуть, дам. Но ты ж не тянешь?

И так случалось со многими арбитрами.

Понятно, что есть судьи, которые тебя на дух не переносят. И которых не переношу я. Это люди, которые просто не умеют судить. Выходит такой после матча, говорит гордо: «Ну что, оценили, как я задрал планку игры?»

Ну да, планку ты, возможно, задрал, но у четверых игроков травмы, ноги переломаны, людей с поля на носилках уносят. Когда судья позволяет безнаказанно бить по ногам, это уже не планка игры, а беспредел на поле. Не случайно же Леонид Викторович Слуцкий сказал однажды, что арбитр – это как официант в дорогом ресторане. Просто один старается сделать максимально приятным вечер людей, сидящих за столиками, а другой отвечает за то, чтобы максимальное удовольствие от игры получили болельщики.

Бывают моменты, которые реально выбешивают. Из того, что осталось в памяти, – игра в Химках с «Аланией» в 2010-м. Судил матч Виталий Мешков, и надеюсь, за давностью лет он на меня не обидится за эти воспоминания. А тогда у Мешкова был дебют в премьер-лиге в качестве главного судьи, и на 93-й минуте – последней минуте добавленного времени – он назначает в наши ворота достаточно спорный пенальти. Мне пробивают в угол, я падаю, и мяч предательски проскакивает под рукой.

Выиграть мы все равно выиграли, поскольку вели до этого момента со счетом 2:0, но, как говорится, «прощай, сухой матч команды».

Смотришь в таких случаях на табло и думаешь: «Я всю неделю к этому матчу готовился, неделю пахал – и ради чего? Чтобы вот это все получить?»

В 2014-м там же, в Химках, мы проиграли «Спартаку» из-за пенальти, который совершенно безосновательно назначил Владислав Безбородов, и Дима Комбаров тот пенальти реализовал. Было так обидно, что я сидел в раздевалке до последнего, пока со стадиона не уехала команда. Потом вышел, узнал, что Безбородов еще на стадионе, зашел в судейскую и уже спокойно спросил: как сейчас, когда все закончилось, сам судья видит этот момент? Арбитры ведь тоже просматривают игру после матча.

Безбородов тогда передо мной извинился. Признал, что назначил пенальти совершенно не по делу. Но по факту легче-то никому от такого признания не становится, поезд ушел, что называется. Ты уже проиграл, тебя во всем обвинили, вылили тонны грязи.

Естественно, можно вспомнить диаметрально противоположные примеры. Одним из любимых судей у меня всегда был Алексей Николаев – не случайно ему всегда доверяли дерби, какие-то другие важные матчи. Не вспомню, чтобы он несправедливо поставил пенальти, придумал какой-то штрафной. Все было четко, грамотно и по делу. Даже когда Николаев в чем-то ошибался, ты ему верил.

Вообще, хороший арбитр в моем понимании – это человек, который может общаться с любым футболистом на равных, невзирая на его статус, но при этом никогда не переходит какую-то грань. Понятно, что любой матч – это всегда эмоции; но когда все замечания делаются уважительно, с улыбкой, с юмором, то смотришь со стороны и сам начинаешь думать: «Ну а я-то зачем ору?»

Глава 3. Либо сейчас, либо никогда

Чтобы избегать ошибок, надо набираться опыта. Чтобы набираться опыта, надо делать ошибки.

Зинедин Зидан

Победы любят сильных. Эта фраза довольно часто звучит в футболе, да и в спорте, наверное, тоже, но сам я с какого-то времени стал задумываться: есть ли вообще какая-то закономерность в том, что происходит на поле? Почему одни побеждают даже в заведомо проигрышных ситуациях, а другие проигрывают там, где упустить победу, казалось бы, вообще невозможно? В чем здесь дело? В умении использовать свой шанс? Ну да, наверное, победы приходят к тем, кто всегда готов этот шанс использовать. Но и поражения, получается, настигают тех, кто подсознательно готов их принять.

Меня никто не спрашивал об этом, но сам я пришел к тому, что победы и поражения в футболе – это как жизнь и смерть. Условно, конечно, но они постоянно идут по полю рядом, одно невозможно без другого.

Хотя сильной команде, безусловно, везет чаще – как это было с ЦСКА образца 2005 года. Мы реально могли перевернуть любой матч и знали, играя на поле, что при необходимости это сделаем. Поэтому мне и сейчас бывает не под силу понять: как, проигрывая 0:2, можно бросить бороться?

Весной 2025-го у нас, например, была очень непростая ситуация в Кубке России. Мы проиграли «Зениту» 2:0, играя в Питере, и журналисты наперебой стали писать, что дома мы теперь точно не отыграемся, не наверстаем, что ЦСКА теперь-то уж наверняка без шансов. Но во втором матче команда билась до последнего, и в результате 94-я минута стала для «Зенита» роковой: Тамерлан Мусаев забил второй гол. Голы, они, знаете ли, тоже любят сильных, тех, кто ни в какой ситуации не боится брать игру на себя.

В серии пенальти, которая определяла победителя, мы фактически даже не нервничали: психологическая уверенность была уже на нашей стороне.

Наверное, много кто сейчас мог бы меня спросить: почему же мы не смогли переломить игру с «Вардаром», играя в 2003-м в Лиге чемпионов?

«Вардар» – это, можно сказать, моя личная история. Наверное, далеко не все в подробностях помнят наш первый матч с македонцами в Москве – интернета тогда толком не было, разве что старые газетные подшивки можно поднять. Но сам я не забуду ту игру никогда.

Матч мы проиграли со счетом 1:2, и в очень большой степени – по моей вине. В плане ментальности, силы, игрового состава команда была у нас достаточно хорошей. Но сам я в то время делал во взрослом футболе лишь первые шаги. И почти в самом начале второго тайма совершил ошибку: выбежал из ворот за пределы штрафной, выбил мяч в игрока соперника, попал ему прямо в ногу – и он с нулевого угла забил нам гол.

И все покатилось по наклонной.

Я потом много раз вспоминал тот момент. Думал: если бы Гроздановски не забил тот мяч, попал в штангу, может быть, все вообще пошло бы по-другому? Но день, точнее вечер, оказался точно не моим. После второго гола даже сам себе сказал мысленно: «Да, Игоречек, не справился ты сегодня…»

По большому счету нельзя было сказать, что именно я проиграл тот матч. Но для меня было важно, что я проиграл сам себе, в своей вратарской площади, и это было ключевым в моей оценке собственных действий. Когда проигрываешь сам себе, зная, что мог сыграть лучше, но не сделал этого, в голову сразу начинают лезть какие-то ненужные мысли, появляется нервозность, уходит уверенность.

«Вардар» был крепкой командой на самом деле, что бы ни писали на этот счет журналисты. Мы не слишком обращали тогда внимание на то, что о нас пишут, никто не сидел в раздевалке с газетой «Спорт-Экспресс», читая каждый день о том, в каких носках и в каких футболках игроки «Вардара» приедут на игру. В нашем втором матче в Скопье был, кстати, смешной случай: македонский игрок выходил на замену и в самый последний момент вдруг выяснилось, что ни номера, ни фамилии на его майке нет.

Администратор «Вардара» тут же побежал в раздевалку, принес моток пластыря, нарезал его на полосы, соорудил из них некое подобие номера, маркером написал фамилию – Вандаир. По иронии судьбы именно этот игрок забил нам гол, сравнял счет, и мы вылетели из Лиги чемпионов.

Шапкозакидательского настроения по отношению к македонскому клубу, как тогда об этом писали, у нас не было даже близко. Все-таки «Вардар» прилично щелкнул нас по носу, обыграв в Москве. Так что ехали мы в Скопье более чем с серьезным настроем. Но соперник играл сильнее, сколь бы неприятно ни было это признавать.

Мне до сих пор иногда хочется встретиться с Валерием Георгиевичем и задать ему вопрос: почему он поставил на тот матч меня? Я ведь в тот год вообще особо не играл. Какие-то матчи в чемпионате России мне удавались, но национальный чемпионат, как ни крути, отличается от еврокубков. Накануне игры с «Вардаром» у меня было колоссальное желание помочь команде, но обычно так и происходит: чем больше жаждешь себя показать, тем стремительнее перегораешь.

Грыз я себя потом очень долго. Мне вообще по молодости было свойственно до бесконечности копаться в себе после проваленного турнира, как это было и в гораздо более зрелом возрасте, на групповом этапе чемпионата мира – 2014 в матче с Кореей. Собственно, я и раньше порой загонял себя. Когда меня не поставили в заявку в той же «молодежке», вызвав в Москву из Самары, я дико переживал, но мне даже в голову не приходило поделиться своей болью с кем-то из близких. Наверное, было неправильно носить все в себе – сейчас я абсолютно в этом уверен. Порой даже думаю: что бы посоветовал в подобной ситуации собственному сыну? Скорее всего, попробовал бы уговорить его поделиться проблемами, не переживать их в одиночку. Объяснил бы, что у каждого человека могут быть какие-то трудные времена и очень важно не уйти в депрессию, не остаться одному, наедине с собственными тараканами. Не носить все мысли в себе, выжигая собственные нервы.

С другой стороны, я всегда интуитивно чувствовал, что должен научиться справляться со своими проблемами самостоятельно, хотел сам все это преодолеть. Возможно, поэтому и не считал правильным с кем-то делиться. Плюс юношеский максимализм, боязнь показаться слабым.

По мере взросления я стал относиться к этому легче, а может быть, просто стал разумнее. Начал понимать, что ошибку, если она случилась, уже не исправить, что я уже не так молод, как был когда-то, и пора бы уже уметь спускать неудачи на тормозах и спокойно готовиться к каждому очередному матчу.

Но тогда и, пожалуй, вплоть до домашнего чемпионата мира в 2018 году я очень сильно переживал. За пропущенные голы, за упущенные моменты, за игры, которые только предстояли. Загонялся порой так, что накануне матча начинал безостановочно думать: а если этот игрок ударит туда? а если тот подаст не так, как обычно это делает? а где в этот момент должен стоять я сам? а каким мячом мы играем? Иногда даже снилось, что по моим воротам бьют, а я не могу сдвинуться с места.

Когда случается неудачная игра, мне бывает реально стыдно не только перед партнерами, но и перед болельщиками за то, что не смог порадовать, не смог предотвратить какие-то моменты. Болельщиков-то у нас – армия. После удачных матчей они реально бывают готовы носить футболистов на руках, как звезд мирового масштаба. Но вот когда понимаешь, что подвел, не оправдал их ожидания, становится очень тяжело.

К 2014-му, казалось бы, я уже набрал более чем достаточно вратарского опыта и должен был научиться несколько спокойнее относиться к поражениям в принципе. Однако все получилось наоборот. Болезненный для меня матч с «Вардаром» в 2003-м проводился на «Динамо», и я все-таки играл не за сборную страны в чемпионате мира, а за ЦСКА в квалификации Лиги чемпионов. На мировом первенстве ты реально ощущаешь, что на тебя смотрит весь мир. У меня не было амбиций стать лучшим вратарем чемпионата – играя на групповом этапе, думать об этом было бы совсем нелепо. Но ощущение, что к тебе постоянно приковано внимание всей страны и ты не должен подвести, давило особенно сильно.

Когда в самом первом матче группового турнира с Кореей я выронил мяч в собственные ворота, у меня вся жизнь, вся карьера пронеслась перед глазами. Помню, лежал на газоне и думал о том, до какой степени как минимум половина страны меня сейчас ненавидит. Оно так, в принципе, и было.

Выкарабкивался я из этого состояния достаточно тяжело и долго – говорю сейчас об этом абсолютно откровенно, ничего не приукрашивая. Практически не выходил из гостиничного номера, не мог смотреть ребятам в глаза. На тренировках старался максимально быстро завершить свою работу и уйти, чтобы лишний раз не попадаться на глаза команде. Понимал, что никакой обиды на меня у ребят, скорее всего, уже нет, но ничего не мог со своими внутренними терзаниями поделать.

Матч с Кореей до такой степени морально выбил меня из колеи, что я не чувствовал уверенности ни в следующей игре с Бельгией, которую мы упустили на 88-й минуте, ни с Алжиром. Мы вели, но я снова сделал ошибку «на выходе», счет стал 1:1, и на этом чемпионат мира для нас закончился.

После матча с Алжиром мы два дня ждали самолет домой. У нас в отеле был небольшой бассейн: ребята все свободное время проводили там – плавали, восстанавливались. А я за два дня ни разу не вышел из номера.

После того как вернулся в Россию, закрылся ото всех у себя в доме, ни с кем не общался, никуда не выходил. Хотелось выдохнуть, выбросить все из головы, забыть Бразилию как страшный сон.

Было странное ощущение, когда через какое-то время, которое воспринималось словно меня накрыли звуконепроницаемым колпаком и изолировали от всего мира, я вдруг начал слышать домашних. Мозгами и раньше понимал, что все они за меня переживают, но сознание как бы отторгало любое сочувствие. Мне нужно было побыть одному, самостоятельно со всем справиться. И вот как раз в тот момент, когда я услышал отца, жену, маму, детей, понял, что готов вернуться к нормальной жизни. Захотелось доказать всему миру, что я не сломлен.

У нас очень хорошо сложился тот сезон с ЦСКА, мы в очередной раз выиграли чемпионат России, и, когда я увидел, как радуются этой победе наши фанаты, сам себе сказал: «Быстро выбил всю дурь из головы и продолжаешь играть». В конце концов, линию жизни человека лишь наполовину определяет талант и стечение каких-то обстоятельств, а еще 50 процентов успеха всегда находится в твоих собственных руках.

Но, если честно, все то время, что я играл в сборной, мне было очень трудно подсознательно не брать на себя вину, если случался проигрыш. Задним числом всегда ведь думаешь, что где-то мог выручить, не допустить ошибки, мучаешься из-за этого, не спишь ночами. При этом весь мой жизненный и футбольный опыт говорит о том, что, как бы ты ни сыграл, даже если отбил пять пенальти и пропустил гол, в котором не виноват, всегда найдутся люди, которые начнут тебя обвинять во всех смертных грехах. Кто-то это делает специально, а кто-то – по глупости, поскольку непрофессионал и каких-то вещей просто не понимает.

По телевизору ведь легко смотреть соревнования. Человек на лыжах бежит, споткнулся, упал и упустил победу. Всегда найдется кто-то, кто хмыкнет: «Ну разве не клоун?» На самом деле, мало кто знает, в том числе и я сам, какую чудовищную работу делает спортсмен, чтобы выйти на старт и пробежать 30 или 50 километров, сколько лет он готовится к этому. Один неверный шаг, ты споткнулся или съехал с лыжни – все, трагедия, конец жизни. А обвинять очень легко всегда.

Помню случай, когда Лионель Месси в каждом матче забивал, забивал, забивал, а потом не забил пенальти. В Испании, знаю, на него все тогда обрушились с такой яростью, словно в карьере Лео только и было, что этот незабитый пенальти. С другой стороны, Месси – счастливый человек, если вызывает у болельщиков такие эмоции. Да и я, наверное, тоже.

Та ситуация, пережитая в Бразилии и после, сильно меня изменила. Я стал меньше читать, меньше давать интервью. Фактически перестал общаться с прессой. Снял это вето только после домашнего чемпионата мира, когда официально объявил о том, что ухожу из сборной.

Решение уйти стало для меня очень большим облегчением. Я понял, что мне больше не нужно ни перед кем оправдываться, не нужно уходить от ответов. Не могу сказать, что меня сильно раздражало и как-то волновало, что обо мне пишут, но ведь тот же отец читал газеты, встречался с друзьями. Он вообще очень эмоционально относился к тому, как люди оценивают мою работу. Расстраивался, когда видел в репортажах какие-то насмешки, бесконечные подсчеты неудачных матчей. Особенно болезненно он воспринимал, когда чуть ли не в каждой публикации СМИ стали писать о моем антирекорде в Лиге чемпионов.

Помню, журналисты насчитали 43 матча, в которых я пропускал голы, хотя этих игр на самом деле было 39.

Еще одна дико неприятная история произошла в 2006-м. Это был сезон, в котором итальянский судья Массимо Де Сантис удалил меня с поля в матче со «Спартаком» за то, что, отбив мяч грудью, я якобы сыграл рукой. Это был очень спорный момент, но итальянец даже не стал ничего слушать. Нам сразу после моего удаления забили со штрафного, в итоге сыграли вничью, но дискуссия в прессе была нешуточная.

История имела продолжение. Как раз в тот год я получил звание лучшего вратаря сезона и был приглашен на организованную по этому поводу церемонию. Поднялся на сцену, получил награду, и в этот самый момент на экране запустили видеоролик, подготовленный, как потом выяснилось, спартаковскими болельщиками.

В этом ролике были тщательнейшим образом подобраны все мои ошибки, которые когда-либо случались. Одна за другой. Сейчас-то я давно все это пережил, а тогда был просто в шоке. Все моральные силы ушли на то, чтобы, стоя на сцене, ничем не проявить собственных эмоций. Хотя на самом деле просто не знал, куда деваться от унижения и обиды. Полный зал людей, сидят игроки и тренеры всех команд, журналисты…

История была настолько некрасивой, что ее даже не стали продвигать в прессу – все понимали, насколько мерзко все было сделано.

В плане эмоций футбол – это реально как жизнь и смерть. И происходит в нем все точно так же, как в обычной жизни. Иногда всем своим существом чувствуешь, что матч не сложится. Это угадывается даже по тому, как двигается на разминке команда, как двигаешься ты сам. Стоишь молишь Бога, чтобы твои предчувствия оказались ошибочными, не оправдались, но они, как правило, оправдываются. Никому и никогда не рассказывал, но много раз в ходе упомянутой антирекордной серии я думал о том, чтобы попросить замену и таким образом прервать эту затянувшуюся черную полосу, переломить ход событий. Чтобы эта дурацкая серия закончилась, чтобы все от меня отстали.

Очень тяжело на самом деле идти на поле, когда все внутри противится этому. Понимаешь, что не можешь выдать свой максимум, не складывается игра, не слишком получается, но тренер все равно делает на тебя ставку. Вот, стиснув зубы, и идешь в ворота. Я только спустя 15 лет пришел к тому, что иногда стоит настоять на том, что мне нужны выходные, нужна семья, нужны дети.

С другой стороны, во всех сложных ситуациях меня не оставляло чувство, что я обязан все это пройти, раз уж мне выпал такой жизненный сценарий.

Да и как отказаться? Когда мы играли дома с тем же «Манчестером» в Лиге чемпионов, на трибунах было 32 тысячи зрителей. Ты для них – как актер на сцене в театре. И что, извинишься и уйдешь, потому что у тебя нет настроения сегодня играть этот спектакль? В конце концов, люди пришли на стадион за зрелищем, за голами. Мы проиграли «Манчестеру» со счетом 1:4, и, как бы парадоксально это ни прозвучало, содержание игры было более чем достойным. У меня так вообще в том матче было рекордное количество сейвов, самая высокая оценка, но при этом четыре гола я пропустил. А де Хеа, который играл в воротах «Манчестера», пропустил нелепейший гол от Кучаева. Костя в жизни не бил с левой ноги, а тут на 95-й минуте ковырнул мяч, и тот залетел де Хеа между ног. В результате полмира смеется над де Хеа, а вторая половина – над теми четырьмя голами, что пропустил я.

Поражения учат нас больше, чем победы. Они учат нас быть сильнее и стремиться к большему.

Карлес Пуйоль

Мой первый чемпионат Европы случился в 2004-м. Впервые в национальную сборную меня вызвал еще Газзаев, но вскоре он оставил пост главного тренера, его сменил Георгий Александрович Ярцев. Первым вратарем тогда безоговорочно считался Сергей Овчинников, вторым – Слава Малафеев, а третьим стал я. Семнадцать с чем-то лет, по-моему, мне на тот момент было.

Ни о какой конкуренции с Овчинниковым и Малафеевым речи тогда вообще не шло – меня взяли на тот чемпионат, что называется, понюхать пороху.

Первым я стал значительно позже, когда в сборную пришел Семин. Интересно, что такой вариант Юрию Павловичу предложил сам Овчинников – потом он сам рассказывал мне об этом, так что всю историю я знаю из первых уст. Сергей понимал, что его уже поджимает возраст, накапливается усталость, какие-то травмы, вот и сказал Семину: «Делайте первым вратарем Игоря».

Наверное, это нормально – понимать, что рано или поздно ты должен отойти в сторону, дать дорогу более молодым игрокам. Но красоту жеста я оценил. Даже поблагодарил Овчинникова, когда мы с ним общались, за то, что он чисто профессионально дал мне пинка, образно говоря. Не знаю, как могла бы развиваться моя личная история в футболе, если бы Сергей продолжал играть. Но в тот момент, когда мне дали возможность встать в ворота сборной, у меня реально поперло. Если посмотреть на сетку того сезона, почти половину матчей «на ноль» отстоял.

А в 2004-м, когда шел просмотр игроков перед чемпионатом Европы, мне дали сыграть только один раз – за сборную свободных легионеров на старом стадионе «Локомотива». Один гол мне тогда забил Дима Кириченко, который, как и я, играл за ЦСКА, но в самой игре реально случилась какая-то феерия у моих ворот. Моментов пять или шесть было точно, но мне везло: я реально все отбивал. Наверное, этим и убедил Ярцева меня взять. Вполне мог и не поехать при ином раскладе – сильных вратарей тогда в России хватало.

Поездка в Португалию стала колоссальным опытом, пусть я и остался единственным в команде, кто ни разу не вышел на поле. За сборную Испании тогда играл мой любимый вратарь Сантьяго Каньисарес. Он считался запасным после Касильяса, и я смотрел на обоих во все глаза.

Там вообще было на кого посмотреть: Рауль, молодой Криштиану Роналду, Манише… Сидишь, открыв рот, смотришь, как португальцы с испанцами крутят соперникам позвонки, наслаждаешься классным футболом, а потом прокручиваешь в голове какие-то моменты и думаешь: как сам бы сыграл в том или ином эпизоде?

Если бы я вышел в том чемпионате хоть на одну минуту, мог бы стать самым молодым игроком за всю историю чемпионатов Европы. Более того, такая возможность была. Когда мы играли с греками, выигрывая со счетом 2:1, этот матч уже ничего не решал, и теоретически тренеры вообще ничем не рисковали, если бы дали мне поиграть в концовке. Но, как потом выяснилось, в команде был человек, который высказался резко против.

Результат сборной России на чемпионате Европы, как мне казалось, должен был оказаться иным. Я видел, как у ребят глаза горели, как все они рвались хорошо сыграть. И искренне верил, что это получится. Даже в первом матче с Испанией нам ведь только на 60-й минуте забили, а до этого, в первом тайме, у ребят были моменты, которые вполне можно было бы реализовать. И все тогда могло бы пойти по-другому. Да и матч с греками показал, что мы не слабее были.

С другой стороны, я ничего и никогда не считаю случайным. Греки выиграли закономерно – я видел, как они играли, как хотели этого. И вполне логично, что добились победы.

На том чемпионате я поменялся майками с Канисаресом, через год он мне даже написал, что будет болеть за меня в Кубке УЕФА и что в таком возрасте стать известным в Европе дорогого стоит, да и дано не каждому. Мне было очень приятно это прочитать.

Касильяс появился в большом футболе позже. А вот за Канисаресом я следил чуть ли не с самого своего детства. У «Валенсии» была знаменитая команда, в которой играли Рубен Бараха, Давид Альбельда, Карлос Марчена, позже Фернандо Морьентес пришел, Давид Вилья, а Канисарес стоял в воротах. Эта команда два раза доходила до финала Лиги чемпионов, правда, так ни разу его и не выиграла. Но я очень за них болел. Мне нравился стиль Канисареса, манера его игры. Тем более что он такого же роста, как и я, даже пониже на один сантиметр, как потом выяснилось. Поэтому и в 2004-м этот вратарь стоял для меня особняком.

Понятно, что в истории футбола были и более великие вратари. Те же Джанлуиджи Буффон, Мануэль Нойер. В моем личном рейтинге Буффон все-таки повыше будет, потому что в его игре сложилось все: и сейвы, и пластика, и та феноменальная игра, которую он выдавал. Жаль, что Буффон так и не стал победителем Лиги чемпионов – Матвею Сафонову в этом плане повезло больше.

Но главное впечатление Евро-2004 осталось у меня от футбола. Невероятного, очень скоростного. Совсем не такого, как тот, в который в России играли мы. Наверное, в какой-то степени это было объяснимо. Уровень ведь не берется на пустом месте. Он начинается с детских лет. У детских школ той же «Барселоны» или «Реала» по тем временам было по 20 натуральных полей – а что представляли собой наши школы? Я как вратарь, возможно, чувствовал эту разницу в меньшей степени. Мне главное – отбить.

Как раз на том чемпионате я впервые увидел, как обильно поливают поля перед играми. У нас в России никогда не поливали поля. У нас и травы-то не было. А если и была, газон всегда оставался сухим. Мяч порой приходилось откуда-то выковыривать, он все время застревал.

В Португалии поля заливали от души. Даже сейчас по некоторым видеозаписям видно, что на газоне стоит вода. Смысл подобной подготовки поля был в том, чтобы мяч быстро ходил, чтобы правильно ложился в ногу, чтобы, когда бьешь по воротам, от газона получался более мощный отскок. Чтобы таким образом максимально осложнить задачу соперникам, не привыкшим к быстрой игре. То есть уже тогда португальцы с испанцами все это знали и вовсю пользовались, а мы не понимали: зачем?

Не говорю уже о том, что мокрый мяч совершенно иначе ловится. А точнее, большей частью вообще не ловится. Молодец, конечно, тот, кто это придумал, но мокрый мяч – это проклятие для вратарей. Есть модели, которые специально разрабатываются так, чтобы они виляли в воздухе, ускорялись. Такой мяч очень тяжело брать, даже когда он сухой. Очень такие не люблю.

По мере того как я играл в клубе и сборной, понимал, что вратарь должен не только иметь собственное лицо, но и уметь надевать своего рода маску, выходя на поле. Без разницы, сколько именно зрителей окажется на стадионе – десять человек или 20 тысяч. Тот же Газзаев мне всегда говорил: «Даже если ошибаешься, надо ошибаться уверенно. Ни на кого не смотри. Пропустил, выбил в аут – наплевать, кто в этот момент на тебя смотрит и что потом скажет». Я и по сей день пользуюсь на поле этим приемом. Могу думать о голах, о каких-то своих ошибках, но лицо останется непроницаемым и, как мне иногда говорили, даже злым. Но я давно уже не обращаю на это внимания.

Для меня действительно не имеет значения, кто возьмет приз лучшего игрока по итогу сезона, получит ту или иную статуэтку или что-то еще. Иногда даже прошу в клубе, чтобы меня вообще не ставили в те или иные голосования. Когда постоянно находишься в центре чужого внимания, от этого невероятно устаешь. Но в этом меня могут понять, наверное, только те, кто сам с этим сталкивался. Поэтому я зачастую не могу позволить себе поехать куда-то на метро, пройтись по магазинам или просто погулять по улицам, не привлекая к себе внимания. Если бы подобные вещи меня привлекали всерьез, наверное, я бы никогда не поселился за городом.

Проиграв финал, можно остаться лучшей командой в мире. Но только выиграв его, можно стать частью вечности.

Хосеп Гвардиола

Жаловаться на свою футбольную судьбу мне никогда не приходило в голову. Скорее, наоборот, она сложилась таким образом, о котором можно только мечтать. В ней было все: и совершенно фантастическая любовь болельщиков, и два десятка самых разнообразных трофеев, которые у меня уже никто не отнимет, и матчи, которые навсегда останутся в памяти. Даже слов не надо лишних на эту тему говорить, с кем-то спорить, кому-то что-то доказывать. Это просто было бы глупо.

Одним из таких запавших в душу моментов стал легендарный матч ЦСКА с «Арсеналом» в 2006-м. Кто-то, возможно, запомнил его как обычную игру в Лиге чемпионов, в которой нам повезло выстоять, – у нас же долго была эйфория: мало того что сыграли с «Арсеналом» два раза, так дома их победили, а в гостях не проиграли.

В ответном матче, помню, с трудом верилось, что мяч не залетает в наши ворота, но некоторые тогдашние промахи англичан я как вратарь вполне могу объяснить. Например, когда меня обыграл Сеск Фабрегас, а потом не попал в пустые ворота, он во время обыгрыша наступил мне на колено – немножко сбился, потерял равновесие и начал заваливаться, поэтому и сложнее было ударить. Мне он колено прилично тогда шипами разодрал, врачи выбегали даже. А у Томаша Росицки мяч вылетал из гущи – игрок вовремя не сориентировался и ударил пяткой. Поэтому мяч и полетел мне в руки.

В перерыве, помню, Серега Игнашевич сказал: «Может, пропустим? Полегче будет». Я ответил: «Серый, боюсь, если мы один пропустим, сразу еще пяток залетит».

Еще одна очень памятная игра была с «Рейнджерс» в 2004-м. Первый матч мы играли на «Локомотиве» и выиграли 2:1. На второй поехали в Глазго, вышли на поле, и тут все 50 тысяч зрителей вдруг запели. Представляете, какая это психологическая нагрузка на игрока, тем более на молодого? Один гол я все-таки пропустил, но в целом осталось ощущение, что все получилось.

Когда говорю, что ни секунды ни о чем в собственной карьере не сожалею, это не отговорка, я много раз думал на эту тему. Хотел быть вратарем – со второй тренировки добился этого. Хотел играть в основе ЦСКА – заиграл. Ну да, каждый футболист мечтает выиграть Лигу чемпионов, попасть в «команду мечты». Но меня, например, всегда внутренне задевает, когда наши ребята на просьбу составить такую команду начинают перечислять: Роналду, Месси… Для меня моя команда мечты – это ЦСКА образца 2005 года. И Кубок УЕФА, который мы выиграли все вместе.

В этом плане мой Кубок УЕФА, равно как и полученное за тот турнир звание заслуженного мастера спорта России, – это более честный проход к успеху, потому что ты реально играл, тебе доверяли, ты своими ногами и руками этот кубок добывал. Для меня такие вещи всегда имели принципиальную важность. Даже если вспоминать самую первую победу в составе ЦСКА в чемпионате страны в 2003-м, когда мне было всего 17 лет, я думал не о том, что в моем возрасте подобный титул не завоевывал ни один голкипер, а о том, что, хоть и считался в клубе вторым вратарем, провел в том сезоне в составе клуба 13 игр. Не на халяву выиграл трофей, иначе говоря.

В мае 2025-го в Москве отмечалось 20-летие нашей победы в Кубке УЕФА, и я часто вспоминал все то, что осталось за кадром нашего великого финального матча. Принято считать, что, пока ты молодой, безбашенный, тебе все равно, кто против тебя играет, но мысли-то никуда не убегали из головы.

Вся моя ночь перед финалом в Лиссабоне получилась бессонной. Мы жили в каком-то отеле, стилизованном под старинный замок, с красивыми окнами, выходящими в порядком запущенный, темный сад, с большими подоконниками. Бóльшую часть ночи я просидел на одном из этих подоконников. Думал, как оно все сложится, кто куда ударит. Две мысли на самом деле было: выиграем или проиграем? Накидает нам «Спортинг» у себя дома полную кошелку или же у нас получится как-то это переломить?

Подобные мысли, которые приходят в голову перед каждой важной для команды игрой, обычно никогда не озвучиваются. До игры об этом просто никто не станет рассказывать, а после уже вроде как и незачем. Но потряхивает всех. Бывает, даже по ходу игры видно, что человек струсил, что чувствует себя не в своей тарелке, убирает ноги, боится принимать мяч.

В том матче мне почему-то больше всего запомнилось отсутствие какого бы то ни было единства у португальских болельщиков на трибунах. Дело было в том, что половина Лиссабона исторически болела за «Спортинг», а другая половина – за «Бенфику». И болельщики «Бенфики» просто-таки жаждали, чтобы в финале Кубка УЕФА мы надрали их заклятого соперника. Радовались победе ЦСКА не передать как – фотографировались с нашими болельщиками, в фонтаны вместе с ними ныряли.

Когда мы приехали в аэропорт, чтобы улетать в Москву, выяснилось, что все сотрудники аэропорта тоже являются фанатами «Бенфики». В итоге мы вообще не проходили никакой паспортный контроль – офицеры пограничной службы запустили нас на автобусе прямо на взлетную полосу, туда же быстро подъехал человек со специальным оборудованием, чтобы проштамповать паспорта, быстро все оформил, попутно наговорив нам кучу слов благодарности.

Интересно, что в той игре наш клубный оператор практически ничего не снял, потому что сам безумно радовался вместе с игроками. Камеру где-то бросил, помчался в раздевалку, прыгал вместе с нами от переизбытка чувств, в кубок пиво наливал.

Уже гораздо позже, размышляя о том, насколько вообще был закономерен тот наш триумф, я думал, что нам неимоверно повезло. Мы приехали в Португалию заранее, разместились не в самом Лиссабоне, а в небольшом отельчике на берегу океана. На протяжении нескольких дней привыкали к мячу, к погоде, сами начали поливать перед тренировками газон так же, как это делали португальцы, чтобы максимально хорошо прочувствовать специфику игры в таких условиях. Финал предстояло играть ненавистным для меня пластиковым мячом Roteiro, который совсем по-другому летел, крутился в воздухе – словом, вел себя совсем не так, как все мячи, которыми до этого нам приходилось играть.

Да и других сложностей хватало. Поэтому, собственно, Валерий Георгиевич и принял решение привезти команду в Португалию заранее. Ходил к президенту ЦСКА Евгению Гинеру, объяснял ему необходимость своих действий. И все это с лихвой сработало на результат.

Мы реально ждали этого результата, психологически были к нему готовы. Когда в декабре 2004-го ЦСКА выиграл в Париже у ПСЖ со счетом 3:1 и мы прошли дальше, в раздевалку, помню, зашли Газзаев и Гинер. По-моему, как раз там мы впервые от них услышали, что перед командой стоит задача выиграть Кубок УЕФА. На протяжении всех последующих месяцев это постоянно повторялось: «Надо, надо, надо…»

Хотя, наверное, я все-таки ошибаюсь. Валерий Георгиевич начал говорить об этом еще раньше – на сборах. Он вообще любил проводить собрания с командой, и ни одно из них, неважно, по какому именно поводу тренер нас собирал, не обходилось без напоминания о том, что мы должны выиграть свой первый международный трофей.

Между собой все хихикали, когда Газзаев раз за разом поднимал эту тему, но сейчас понимаю, что, наверное, именно это и сыграло главную роль. Мы еще толком не сознавали, с кем будем играть, что должны сделать, но сама мысль, что мы можем и должны выиграть, уже прочно засела в подсознании, стала привычной, что ли. Не знаю, о чем думали другие игроки, но сам я каждый раз, когда выходил на поле в очередном матче, думал: «Ну и почему мы не можем выиграть у этой команды?»

В самом Лиссабоне на наше уже подготовленное сознание легли слова тренера, сказанные в раздевалке после первого тайма. О том, что все мы – как тренеры, так и игроки – впервые в жизни играем в грандиозном финале, который раньше в лучшем случае смотрели с трибун или по телевизору; что выход в заключительную стадию турнира сам по себе является колоссальным успехом, о котором мы столько времени мечтали, но именно сейчас нам выдался шанс по-настоящему войти в историю.

Спустя 20 лет, когда в честь той исторической победы мы играли на «ВЭБ Арене», нашем домашнем стадионе ЦСКА, я даже жалел, что не сумел остаться на матче до конца – провел на поле всего 15 минут и вынужден был уехать, поскольку на следующий день команде предстояло играть в чемпионате страны с «Локомотивом». Но эмоций на этом празднике было точно больше, чем в 2005-м в Лиссабоне. Понятно, что они были и тогда, но сразу после победы все происходило как-то скоротечно: ладони отбили друг другу, обнялись, майки нам на поле вынесли.

При этом никто до конца не осознавал значимости момента. Выиграли и выиграли, даже шампанского в раздевалке не оказалось. Заказывать его заранее было нельзя – Валерий Георгиевич всегда оставался в этом отношении дико суеверным человеком. Поэтому Михаил Николаевич Насибов, наш дядя Миша, царство ему небесное, помчался в ВИП-ложу к президенту УЕФА Леннарту Юханссону. Тот растерялся: шампанского даже у них не нашлось. Миша спрашивает: «А что есть? Пиво? Давайте сюда все, что у вас осталось!»

Он притащил в раздевалку это пиво, и мы пили его прямо из кубка. Уже потом Насибов куда-то поехал ночью и где-то все-таки раздобыл шампанское.

Мы очень близко с ним общались, дружили, он действительно постоянно что-то для нас придумывал, спонтанно организовывал какие-то вещи. Когда в ЦСКА появились Вагнер Лав и Карвалью, дядя Миша стал привозить на победные матчи хорошие кубинские сигары – бразильцы очень любили это дело. Когда в первый раз после какой-то победы Газзаев увидел клубы сигарного дыма в раздевалке, повернулся, помню, к Насибову: «Миша, ты, что ли, опять за свое?» – «Валерий Георгиевич, ну мы же выиграли!»

Другой вопрос, что настоящие, глубокие эмоции редко проявляются в тот момент, когда ты одержал какую-то большую победу, – они всегда работают в спорте как бы с задержкой. Например, на чемпионате мира в 2018-м мы играли с Испанией в четвертьфинале, и этот матч стал для меня самым тяжелым во всех отношениях: серия пенальти, победа, дикое опустошение. Открываешь телефон – там все эти мемы, эмодзи, 800 сообщений, число которых все растет и растет, а ты сам заторможен настолько, что смотришь на экран и думаешь: «Господи, как бы сейчас на другую планету улететь, чтобы ничего этого не видеть и не слышать».

Меня тогда забрали на допинг-контроль, я сидел там до четырех часов утра, смотрел на растущее количество сообщений и думал: «Ну почему, когда мы проигрывали в группе, мне что-то писали папа, мама, жена, от силы пять или шесть человек. Я что, был тогда каким-то другим?»

И вот ты гонишь, гонишь от себя эти эмоции, потому что впереди у тебя еще важные матчи, на каждый из которых снова надо выходить, как на последний.

Так же было, когда мы играли с «Реалом» в Лиге чемпионов и дважды у него выиграли. Тогда началось: «ЦСКА два раза подряд обыграл “Реал”! Акинфеев – четвертый вратарь в мире, который дважды сыграл с “Реалом” “на ноль”!»

Я, помнится, даже спросить захотел у тех, кто меня тогда всячески превозносил: «И что теперь?» Ну да, сыграл два раза «на ноль». Это как-то меня меняет? Играть-то все равно нужно здесь и сейчас. Неважно, Кубок УЕФА это или Кубок России. Ты должен выйти и постараться выиграть. В раздевалке потом можно плакать от отчаяния или пить шампанское на радостях – любые эмоции выдавай. Но то, к чему ты идешь всю свою жизнь начиная с четырех или пяти лет, происходит только на поле.