Требуется баба Яга

ГЛАВА 1.

{Двенадцать дней до полнолуния.}

Я – кикимора. Не по внешности, конечно, хотя и это правда, а по рождению. А чтобы жизнь не казалась медом, я еще и неправильная кикимора. Мой род делится на две ветки: домашние и болотные. И те и другие владеют одинаковыми колдовскими способностями и выглядят в истинном облике согласно проживанию.

Например, моя болотная сестра Каркамыра – настоящая красавица: миниатюрная, росточком с полевую ромашку, сухонькая, как загнившее деревце. Узкая длинная морда позволяет доставать пропитание из коры, а ручки до того крючковатые и длинные, что она спокойно просовывает их в трухлявые пни в поисках гусениц и жуков. Каркамыра – лучшая плакальщица на болоте. Она так искусно имитирует крики людей, что утопила на своем веку не один десяток грибников. Замуж болотные кикиморы выходят только за водяных или тинников, тут уж как повезет. Каркамыре повезло: у нее было два мужа.

Моя вторая сестра – домашняя. И тоже красавица. Она замужем за домовым. Я иногда прихожу к ним в гости на чашечку чая. У Кракамыры узкие глаза и длинные волосы, а серая кожа сливается с бревенчатым срубом избы без помощи колдовства.

А вот мне не повезло. Я была уродливой. Во-первых, я была слишком высокой, почти с шестилетнего человеческого ребенка. Во-вторых, мой нос не вытянулся, пальцы не сморщились, а ноги совсем не похожи на куриные. Ко всему прочему, у меня завиваются волосы, и непослушные пряди постоянно падают на лицо.

При рождении я никуда не попала по распределению проживания. От сырости и затхлой воды болот у меня трескается кожа, а от соседства с людьми – покрывается волдырями.

Поэтому я живу в лесу. Одна.

Сказать по правде, не сильно это и огорчает. Животные жалеют и общаются охотнее, чем с моими сестрами. Люди если и замечают среди деревьев, то принимают за юродивую человеческую калеку и тоже не трогают.

Я давно уже свыклась с мыслью, что у меня не будет дома, мужа и предназначения. Заманивать людей в болота я могла, но не хотела. А смысл? Я же там не жила. Да и мороки было с утопленниками много.

Ломать, рвать вещи и строить козни – легко, только, опять же, зачем? Найдут и накажут, а то и изгонят. Мне это надо?

Во всех отношениях, я была неправильная кикимора. И это меня устраивало.

***

Я вырыла себе нору под корнями старой березы, растущей у воды. Это заняло не один день и даже не два десятка. Но мои усилия того стоили – я построила себе дом!

Место для жилища выбирала тщательно. Небольшой ручей брал начало в реке Серебрянке и терялся в березовой роще. Крупных хищников здесь не водилось: ручей был слишком мал для водопоя, а земля – слишком открытой для строительства логова или берлоги. Моими соседями были лишь птицы, зайцы и мыши – идеально для кикиморы.

Я закончила высадку цветов и с трудом разогнула спину, любуясь результатом. Ровный рядок ромашек украшал дерево по кругу. Маскировать вход в нору было делом кропотливым, но приятным. Щелчком пальцев отправила немного живительной силы на корни рассады. Стебли тут же откликнулись на ворожбу: выпрямились, расправили листочки, бутончики благодарно развернули белоснежные лепестки. Надо будет не забывать подпитывать корни: для ромашек тут недостаточно света и земля влажновата.

Позаимствованные у сестры лопатки и ведро отправились в нору. На днях верну, а то обидится, потом до самых морозов ничего не допросишься.

Громовой раскат разнесся по лесу, да так, что вздрогнули березы. Несколько листов упало на землю к моим ногам, вода в ручье пошла рябью. Это еще что такое? Гроза? Нет, на небе ни тучки. Камнепад? До гор далеко. Колдун пришлый волшбу затеял? Страж Серого леса такого не допустит.

Любопытство пересилило. Я перепрыгнула ручеек, приняла заячью личину и изо всех сил припустила на звук. Петлять между деревьев долго не пришлось. Прискакала к реке, даже не сбив дыхание.

Я постригла ушами и принюхалась. От берега исходил такой мерзкий запах чужеродной волшбы, что заслезились глаза. Черная от копоти воронка зияла в паре шагов от реки, и вода уже понемногу просачивалась внутрь, смешивалась с глиной и землей. На самом краю ямы дымился пень – все, что осталось от раскидистой ивы.

Я сменила личину на собачью и шумно втянула воздух. Кроме рыбы и тины учуяла запах шерсти. Может, волк мимо пробегал? В любом случае надо уходить. Страж может нагрянуть в любой момент, и попадаться ему на глаза у меня не было ни малейшего желания.

Я повернулась и нос к носу столкнулась с огромным псом. Он был выше меня в холке пядей на пять. Пронзительные черные глаза смотрели из-под кустистых бровей злобно и недоверчиво.

– Ты кто? – Собака обнажила ряд острых клыков и шире расставила передние лапы. Мощная челюсть опустилась, прикрывая горло. Чудовище явно готовилось к бою. Со мной.

– Заяц.– С перепуга соврала я и даже глазом не моргнула. Первый приступ паники прошел, но меня еще изрядно потряхивало. Переднюю лапу вовсе свело судорогой.

– С Зараз, что ли будешь? – Пасть прикрылась, но настороженный взгляд никуда не делся.

Я обиженно засопела, вспоминая человеческое селение на востоке:

– Почему сразу с Зараз?

– Кличка глупая – «Заяц». Что ты тут делаешь?

– Бахнуло.

Страх вернулся. Вот зачем я сюда прискакала? Не мое это дело, какая разница, что тут произошло. Любопытство меня погубит.

– Мужика видела светлого?– Не отставала псина, подозрительно меня обнюхивая. Мой хвост сам собой опустился к земле, а задние лапы подкосились – ужас накатывал неконтролируемыми волнами.

– В смысле, колдуна?– С ужасом пролепетала я.

– В смысле, шерсть на голове светлая и длинная и борода есть. Маленькая.

– Нет.

– Что – нет?

– Никого я не видела. Ни колдуна, ни шерстяного мужика.

Пасть захлопнулась с громким клацаньем, а взгляд черных глаз переместился с меня на воронку.

Я воспользовалась заминкой собаки, развернулась и понеслась к норе, даже не смея обернуться и посмотреть, гонится ли за мной это страшное чудище.

– Точно, с Зараз, – донеслось мне вслед сочувственное ворчание.

Нора встретила меня частоколом из ромашек и журчащим ручейком. Вот зачем я посадила эти цветы? Еще бы нарисовала карту к дому, крестиком березу отметила и с поклоном Стражу вручила. Или Лешему. От них обоих ничего хорошего ждать не приходилось.

По закону, я должна была явиться под их светлые очи, раскланяться и просить позволения остаться в лесу на постоянное проживание. Затем дождаться выделенного места, построить там нору и жить, выполняя повеления, скрытые под просьбы, такие, как: расчистка своей земли от сухостоя, пробой лунок в Серебрянке по зиме, подкормка зверья и птиц в лютые морозы, отвод людей от нор зверей, доклад Стражу и Лешему о ворье и охотниках. Шалить и проказничать разрешалось, но не приветствовалось.

Проблема была в том, что раз я бросила человеческое жилье и пришла в лес, то выделят мне нору в Глухомани. А быть болотной кикиморой я никак не могла. Как и вернуться к людям. Оттого и скрывалась под березой от глаз Стража и Лешего.

Надо бы уже определиться – прячусь я или обживаюсь!

И пес этот странный какой-то: пахнет то собакой, то волком. А в глаза смотришь – словно разум чужой, не животный, в них светится. Сестры говорят, будто у Стража Серого леса в подручных ходит Огненный пес. Может, это был он?

Я скинула личину и спустилась к ручью на трясущихся ногах. Серебристая вода показала отражение: нос недостаточно длинный, мордочка вытянулась не до конца. Ноги тоже не уродились: были хоть и при четырех пальцах, но больше напоминали человеческие, чем куриные. Да и кожа подкачала – не было бледности или оттенков зелени или синевы. Скорее, цвет речного песка. Глаза большие, круглые, а не узкие, как у моих сестер, и кудри эти, эх! Не удивительно, что от меня шарахались все женихи. Даже подслеповатый водяной Нижнего озера отозвал сватов.

Я провела по ручейку рукой, смывая отражение. Зачерпнула в ладошки воды, хотела умыться, но не успела. Передо мной появилась собака – огромное чудовище с огненной шерстью, клыкастой пастью и пронзительными черными, умными глазами.

– Звери-человеки! – Я так удивилась, что даже не успела толком испугаться.

Эта тварь определенно меня преследовала. А я, глупая, привела ее прямиком к своей норе.

– Здравия тебе, кикимора, – молвил пес, нагибая башку к ручью.

Впалые бока ходили ходуном, пока зверь утолял жажду. Его короткий подшерсток отливал медью, а длинные остевые волоски светились, словно собака горела заживо в огне Нави. С мощных когтистых лап прямо в воду стекали грязные черные ручейки. Эта псина успела где-то измазаться. И сейчас пачкает мой ручей. Потом доберется до ромашек, проберется в нору, все там порушит, а меня выгонит взашей.

Вот и пришла расплата: заняла березу без согласия стража, не выполняю прямые обязанности нежити, не помогаю лесу, да еще была замечена на месте недавнего грохота и колдовской воронки.

Точно, прогонит! Хорошо, если просто даст пинок под зад, а может и изгнать в Навь!

– Домашняя, болотная? – спросила псина и подняла на меня глаза, разглядывая из-под бровей.

– Лесная.– Отвечать быстрее, чем думать, было моим личным наказанием.

Собака моргнула от удивления:

– А такие бывают?

– Как видишь.– Я поборола желание обернуться зайцем и ускакать, куда глаза глядят.

– Мужика светлого не видела?

Вот тут я задумалась: либо псина была остолопом, либо не догадывалась, что мы недавно виделись. При этом ко мне – кикиморе, она отнеслась вполне нейтрально, а ко мне – собаке, настороженно и враждебно.

– Нет, – я отрицательно покачала головой для пущей достоверности. – А кто он?

– Побратим, – собака ответила таким тоном, будто это все объясняло. – Побегу.

Я не стала его убеждать в обратном. Кивнула. И только когда огненный хвост исчез среди берез, выдохнула и поплелась в нору. Думать.

Следующие два дня отвлекли от мыслей о нежданном госте. Пес не вернулся выгонять меня из леса, и я решила, что останусь в облюбованной норе. Грохот больше не повторялся, да и новых сплетен среди нежити не было.

Обе мои сестры жили в разных сторонах леса, и, немного подумав, я решила навестить обеих.

На ранней зорьке вышла из норы, прихватив с собой хорошо перевязанную котомку: ведро верну, а заодно и лесными дарами сестру побалую. До окраины леса добралась к обедне. Спасительная тень деревьев закончилась, и я приняла личину человеческой старухи, дабы не пугать людей.

С котомкой и собака, и заяц смотрелись бы крайне глупо и подозрительно. Можно было бы принять личину свиньи, но тогда риск не дойти до дома возрастал в разы. Меня могли украсть или, и того хлеще, забить на сало. Ни утка, ни мышь поклажу даже с места не сдвинут, а молодая девица привлекала бы ненужные взгляды краснощеких хлопцев. Более я никаких личин в запасе не имела.

Поле ржи, раскинувшееся сразу за лесом, прошла сама. Потом меня подвез в телеге человеческий дед. Он был слепым. Иначе я ничем не могла объяснить его подмигивания и щербатую улыбку. А судя по тому, как он пел, бодро подпрыгивая на ухабах в крепкой телеге, – ещё и глухим.

Флегматичная лошадь, видимо, уже привыкла к репертуару хозяина и мерно переставляла копыта. Пару раз я даже ловила на себе ее сочувственные взгляды. Животные моментально распознавали личины, их глаза колдовством было не обмануть. Так что лошадка, с ходу разглядев во мне нежить, с любопытством наблюдала за красноречивыми знаками внимания деда. Кикиморы опасности для животных не представляли, и деревенский тяжеловоз вполне смирно тащил телегу, оскверненную моим присутствием. Не волкодлак за спиной маячит, и ладно.

Люди жили к востоку от леса, сразу за ржаным полем. Довольно крупное даже по человеческим меркам селение было обнесено прочным частоколом. Ворота держали открытыми и день и ночь – набегов татей или войн не случалось уже давно. Подгнившие заостренные колья частокола мужики меняли больше по привычке, опасаясь устрашающего «авось, нагрянет басурманин».

В давние времена наш лес носил другое название – Зараза. Что на языке людей означало «древний и темный». С тех пор много воды утекло: лес стал Серым, а вот селение так и осталось Заразами.

В четырех верстах севернее от того места пролегал Большой тракт. Купцы останавливались на пути к Царьграду, умельцы обосновывались на плодородных землях. Так в Заразах появился трактир, а в нем и комнаты для сна.

Примыкающую к реке часть частокола пришлось разобрать и перенести на другой берег. Так селение условно разделилось на две части: Верхние и Нижние Заразы.

Купцов и скоморохов принимали Нижние, так как их ворота выходили на Большой тракт. Там же стоял трактир и торговые лавки. Ворота Верхних смотрели на Серый лес.

Так и жили заразцы – хлебопашцы и скотоводы, травники и бабки-шептухи, мельники и кузнецы: работали, веселились, страшились нежити и ее же не забывали благодарить. Загрызли волки корову – волкодлак виноват: убить кровопийцу. Не уродилась рожь – Полевик проказничает: вызвать колдуна и изгнать нечисть. Разбился горшок в руках неуклюжей бабы – кикимора постаралась: поджигайте багульник. А как в лесу грибы да ягоды пошли – Лешему на пенечке гостинцы оставляют: кренделя да сахарные петушки. Изба морозы простояла, не треснула – домовому молочка на блюдечке.

Странные были эти люди. Двуликие, как волкодлаки.

Я вздохнула и покосилась на деда – горланит так, что в Царьграде слышно.

Как только проехали ворота Верхних Зараз, я сползла с телеги и, откланявшись, поплелась дальше.

ГЛАВА 2

До дома кузнеца дошла быстро. Именно в нем жила моя сестра, искусно совмещая домашние дела и мелкие пакости. Изба под присмотром домового была крепкой: не косилась и не гнила. Деревянный настил пола не скрипел, а печь мирно чадила дымом, согревая зимними ночами жильцов. Но стоило только Марке – дочери кузнеца – вовремя не постирать белье или не намыть посуду, как в дело вступала моя сестра: путала нитки, завязывала узелки на пряже, а то и вовсе распускала уже связанное, ловко сваливая вину на несуществующих крыс.

Перекинувшись с Кракамырой парой слов, я вручила ей лопатки и ведро, наполненное доверху сочной лесной малиной. Попрощалась и поспешила покинуть неуютный людской дом, насквозь пропахший дымом и железом.

Пыльная дорога селения вилась между домами. Она или заворачивалась в круги, обнимая колодцы, либо ложилась стрелой. Больше половины изб выглядывали из земли меньше, чем наполовину. Заросшие дерном крыши упирались в траву, отчего казалось, что в селении стоят большие шалаши. Тут же находились овины, сараи и более крепкие избы на сваях с новыми кленовыми сенями. Куры расхаживали прямо под ногами, свиньи дремали в грязи, бабы переругивались между собой, не отвлекаясь от домашних дел.

Я медленно брела по дороге к воротам. Торопиться было некуда, да и старуха, вприпрыжку несущаяся в сторону Серого леса, вызвала бы нездоровый интерес селян.

– Может, капкан поставить? – зычный голос отвлек меня от созерцания бревенчатых избушек.

Две немолодые особы стояли около колодца и озабоченно морщили носы. Не иначе как сестрами друг другу приходились. Настолько были похожи лицами и волосами.

– Агась.

Ведро звякнуло ручкой, и дверца колодца захлопнулась.

– Хочешь в лесу на стража наткнуться?

– Но шо-то делать надо!

– Надо.

Я остановилась, приглядываясь. Обе женщины стояли с ведрами, но расходиться не торопились. Красные сарафаны и большие платки, накинутые на плечи, делали их фигуры объемнее, чем они были на самом деле.

– Охотники зверя не бьют, птицу не стреляют. Даже капканы не поставить.

– Там же Лешак, – испуганный голос понизился до шепота.

– Не Лешак, а Страж, растудыть его! – уточнила вторая и зло ухмыльнулась. – Хозяином себя почувствовал! Давеча моего дурня, почитай, пять верст гнал. Кабы через реку не переплыл – овдовела бы.

Я навострила слух всех личин. Знала бы баба, что если бы страж захотел, то на месте вора прибил, а не по лесу гонял. И Серебрянка опять же: просто так ее не переплывешь – русалки потопят. Видимо, не хотел страж убивать. Скорее, наказал, чтобы в другой раз неповадно было на зверье охотиться.

– А слыхала, аккурат, вначале травеня Мотька принес-таки зайца?

– Это который мельников сват?

– Он, – ответила баба, и щербатая улыбка озарила ее простодушное лицо. – Хорохорился, дурень, шо самого стража обманул. А потом шо?

– Шо?

– Значит, к середине утра, кажись, стою я, белье вывешиваю. А он бежит, горемыка!

– Хто, Страж?

Хохот, больше похожий на скрип тележного колеса, пролетел над селением.

– Мотька. Голышом бежит, грех прикрывает, а позади него Огненный пес зубами щелкает. Ой, как он орал!

Заливистый смех разлетелся по дороге и спугнул квохтающих кур.

– А как же страж його нашел?

– А чего не найти-то, коли колдун он?

– Брешешь!

– А вот не брешу!

– Смотри-ка, идет.

Одна из баб сложила руки на поясе, увеличиваясь в размере вдвое. Хотя мне казалось, что больше уже некуда.

Я с интересом повернула голову: из низенькой избы вышла молодая женщина с двумя ведрами. Серый сарафан, подогнанный по тоненькой фигурке, пропах мукой и жерновами. Длинная коса лежала ниже поясницы, а шелковая лента, вплетенная в волосы, еще хранила запах телег, пива и заморских фруктов. Видимо, подарок из Царьграда. Дорогой, по сравнению с одеждой бедной селянки.

– Здарова, Настасья! – Одна из баб натужно улыбнулась. – Колодезная водичка понадобилась?

Настасья вздрогнула, но взгляда не подняла. Молча подошла к колодцу. Дубовая дверца откинулась, и цепь заскрипела – женщина с трудом справлялась с ведром, опуская его на дно. Как она собиралась поднимать его с водой, я не представляла.

– А лента-то, лента, – вторая зацокала, оценивая шелк. – Небось, Фимка одарил?

Ведро плюхнулось в воду, цепь натянулась. Тоненькие пальчики вцепились в ручку и с трудом повернули ворот на один оборот.

– То ягоды продает, шобы на оброк собрать, а то вдруг шелка за золотой носит.

Воздух накалился от зарождающегося скандала. Ручка заскрипела чаще, словно Настасья хотела набрать воды как можно быстрее. Я бы тоже постаралась убежать от таких соседок. А то и вовсе за водой в ночи выходила.

– А ты не слыхала шо ль? – Одна из баб положила руку на сруб. – Фимка два дня назад кабанчика изловил в лесу и в Царьград уехал. Видать, продал.

– Значицца, страж Мотьку за зайца голышом бегать заставил, а Фимке за кабана шо? Благодарность?

– Нам на пропитание надо, – пискнула Настасья. – Страж придет – мы рассчитаемся. Продаст муж мясо, и сразу должок вернем.

– На кой стражу твое золото, болезная? Оно ему без надобности. Он бобылем, сказывают, ходит. Жена ему нужна. Понятно теперь, как должок отдавать будешь. А муж-то знает?

Пальчики разжались, и полное ведро свалилось обратно с громким плюхом.

– Ага, вижу я ваше пропитание. – Одна из баб поддела пальцем шелковый бант. – Покажешь, как сие чудо жрать правильно?

Настасья задрожала, съежившись под тяжелыми взглядами завистниц.

Я медленно подошла к колодцу, нарочито громко охая. Все трое воззрились на меня: бабы – с презрением, тощая – с испугом.

– Здравия вам, красавицы. – Я потерла спину и присела на грубо сколоченную лавку, придвинутую к основанию колодца.

Она была предназначена для полных ведер, значит, и меня выдержит.

– И тебе, старуха. – Все трое отступили на шаг. – Устала?

– Ой, силы уже не те, – я вздохнула, – слуха нет, глаз нет, руки слабые. Вот, думаю, отдохну с молодухами и дальше пойду.

– А куда идешь-то?

– За ягодками. – Я махнула в сторону Серого леса рукой. – Какое-никакое, а пропитание. Хмельную воду на малинке поставлю, продам, сахарка голову куплю и буду зимой чаевничать.

Я сощурила глаза: попала камнем в огород или нет?

– Неправильно ты, бабка, живешь, – одна из баб оскалилась, проглатывая наживку. – Ты за кабаном иди. Говорят, страж лесной юродивым да убогим все прощает. Будешь потом тоже с лентами в волосях красоваться.

Настасья потупилась под громкий хохот. Я же хмыкнула и прошамкала беззубым ртом:

– А я ведь частенько в лесу бываю. Стража вижу. Да пса его.

– Да ну? – Все трое снова посмотрели на меня с неподдельным интересом.

– Да, – ответила, кивая. – Стара я больно, много пожила, много чего знаю. Рассказать, что ли?

– Расскажи, бабушка.

Настасья, словно ребенок, присела рядом со мной, начисто забыв про утонувшее в колодце ведро. В ее глазах светилось такое любопытство, что меня невольно пробрал смех.

– А чего не рассказать? Расскажу. – Я глянула на притихших баб. – Страж в лесу том обитает, сколько себя помню. И всегда при нем был его Огненный пес.

Это было правдой. Я действительно слышала байки про стража с самого рождения, но никогда не видела ни его, ни зверя. Но говорить об этом вредным склочным бабам не собиралась. У меня была немного другая цель.

– Когда люди ходят в лес по грибы да по ягоды, аль соку березового набрать, хворосту опять же собрать, али пасеку поставить – страж не гоняет. Однажды пошли двое деток в лес поиграть. И заигрались. Вечер прошел, ночь наступила – дети домой не вернулись. Все село за вилы схватилось. Факела зажгли – и в лес, искать, значит.

– Нашли? – Бабы одинаково схватились за сердце, видать, дети были у всех.

– Какое там! – ответила я с горестным вздохом. – Волкодлаки воют, кикиморы хохочут, русалки хвостами бьют. Насилу сами из леса выбрались. Знали ведь, что ночами в чаще нежить хозяйничает. Так, почитай, до самого восхода просидели на опушке. И в село не вернулись. А как вернешься, коли дети малые по чаще одни ходят? И в лес не сунешься – того и гляди, самих нечисть пожрет.

Я вспомнила, как так же сидела, с ужасом вслушиваясь в каждое слово. Как переживала за человеческих детей. Как плакала, представив их одних в страшном Сером лесу.

– Что дальше-то? – Тонкие ручки Настасьи вцепились мне в плечо и вернули мысли к колодцу.

– А дальше день наступил. И снова пошли мужики искать. Так до полночи искали. И домой вернулись ни с чем. А отец детишек не вернулся.

– Никак волкодлаки? – ахнула щербатая сестра.

– Нет. Сам так решил. Жинки у него не было. В родовых муках померла. Только двое деток и осталось. А сам мужик беден был как мышь. Ни кола толкового, ни двора плохенького. Одевался в мешки из-под муки. – Я краем глаза посмотрела на притихшую Настасью. – Нечего ему терять было. И решил: все равно без детей житья не будет, и пошел, значицца.

Я черпанула в ладоши студеной колодезной воды из ведра одной из баб, выпила и продолжила:

– Искал, искал… Так день прошел, и ночь наступила. А есть хотелось, аж сил нет. Ну, и выковал он меч булатный да убил вепря. И зажарил, и съел.

– Это хде он в лесу кузню нашел, ась? – Щербатая прищурила глаза и подбоченилась. – Что-то не вяжется твоя былина.

– А он руки золотые имел, – я улыбнулась. – Любое железо в его руках плавилось да формы принимало правильные. И вот съел он вепря и пошел дальше искать. А навстречу ему страж: рост богатырский, в плечах косая сажень, волос белый, как снег в горах, голос грозный, а взгляд колючий.

– Ой! – Настасья прижала ручки к груди.

– И не «ой». Взглянул страж на мужика – тот и обомлел. Глаза синим пламенем светятся, дымка черная за плечами плещется. И… – я замолчала, упиваясь ошарашенными глазами слушательниц. – …ушел.

– Как? Куда? – в один голос завопили бабы.

– А дети? – пискнула Настасья.

Я наклонилась к перепуганной девчушке и заговорила быстро, но достаточно громко для того, чтобы меня услышали склочные сестры:

– Глаза у стража колдовские, самим Белобогом дареные. Глянет на тебя и всю душу видит. Коли нужда заставит зверя в его лесу бить, или поймет, что охота от голодной смерти спасает – не тронет. А коли ради наживы, да нервы пощекотать в лес придешь, то накажет. Сурово, обидно, так, что на всю жизнь память останется. Как себя в лесу поведешь, с такими дарами и назад воротишься. Это не он к нам, это мы к нему в дом приходим.

– А дети? – стояла на своем перепуганная Настасья.

– Дети? – переспросила я, снова улыбнулась и глянула на перепуганных баб. – Дети с первыми петухами сами из лесу вышли. С корзинами лесных даров. Они потом рассказывали, как Огненный пес ночью их согревал дыханием, а на утро дорогу показывал. Как зверя дикого рычанием отгонял, как от трясины зубами оттаскивал. И как страж им лукошки дал. А в лукошках – ягоды сочные да каменья разноцветные. С тех пор страж за теми детьми приглядывает да присматривает. Он лихих людей сразу видит. А тем, кто сирых да убогих обижает, нет хода в Серый лес.

– Брешешь, – рябая облизала пересохшие губы.

– А чего брехать-то? – я пожала плечами. – Мне бояться нечего, я бедняков не задираю.

Настасья улыбнулась и покосилась на сестер.

– Чем докажешь? – Вторая баба подбоченилась и метнула в сторону шелковой ленты настороженный взгляд.

– А мне доказывать не надо. – Я поднялась, покряхтела и, вспомнив, добавила: – А те дети живы-здоровы и по сей день. Один тута живет, в Верхних Заразах. У него и спросите, как жизнь складывается, когда за тобой синие глаза стража присматривают.

И пошла прочь, прихрамывая.

– А кто он, бабушка? – звонкий голосок Настасьи догнал меня у поворота.

– Знамо кто, – я снова улыбнулась. – Агний – кузнец.

Пока добиралась до болота второй сестры, сменила несколько личин. По пути к Глухомани я умудрилась споткнуться и пораниться. Потом задумалась и случайно набрела на медведя. Косолапый погонял меня по лесу и с чувством выполненного долга скрылся в малиннике. А мне пришлось какое-то время сидеть на макушке сосны. Потом полил дождь, я промокла и замерзла. И в довершение ко всему провалилась в болотный бочажок и перемазалась в иле. Хорошо, до топей было еще далеко, так что я выкарабкалась на берег живая и невредимая.

Когда, наконец, явилась пред светлые очи вырытой в иле норы, оказалось, что Каркамыра гостила у второго мужа и соответственно отсутствовала дома. Тем проще. Я вроде приходила, но, какая жалость, не застала.

В Сером лесу вовсю царил травень – последний месяц весны. И в этом году он выдался особенно жарким. Лес выживал без потерь только благодаря каждодневным горным дождям. Но на болоте это все-таки сказалось: вода испарялась, проложенная людьми гать сохла и трескалась, а появлявшиеся над трясиной илистые комья прели, источая еще более чем обычно, зловонные испарения.

Я раскланялась перед дальними родственниками, покивала на соболезнования моей несчастной судьбы и умчалась домой, зажимая нос пальцами.

ГЛАВА 3

К норе возвращалась спокойным шагом в личине девицы. Солнце уже скрылось за горизонтом, и ночь начинала вступать в свои права. Всегда любила это время: звери уже вернулись в свои логова, а волкодлаки еще только просыпались и готовились к охоте.

Серый лес не был обычным. Вроде и стоял на русской земле под охраной царских стрельцов, но кроме зверей и птиц плодилась и размножалась в нем разная нежить. Сторожки были разбросаны по лесу словно грибы, выглядывая из самых неожиданных мест, хотя постоянно пустовали.

Скалистые горы прижимались к лесу с севера и востока и создавали зеленым великанам надежную защиту от ветров. Горы вносили огромную лепту в мир лесного царства: ураганный ветер не ломал деревья, люди не охотились за древесиной, а тучки, лениво спящие у самых вершин, каждый день на вечерней зорьке наполняли дождем кроны и корни. Лес разрастался и расцветал, аромат цветов одурманивал благовониями, как баня Царя-батюшки.

Северные хребты назывались Серыми горами. Может, потому что глазу не за что было зацепиться: только камень и снежный покров на самых вершинах. Близость гор и повлияла на смену названия леса.

Серый лес делила пополам горная река Серебрянка. По весне, когда таял снег, она разливалась, чтобы наполнить два небольших озера и украсить берега камышами и осокой. Это было красивое и тихое место. Только шелестела листва, журчала река, да пели птицы под отголоски звериного воя. Сочная зеленая трава тянулась к солнцу наперегонки с ростками пшеницы: хлебные поля прижимались к кромке леса с юга и востока.

До норы добралась только на ранней зорьке – злая и перемазанная грязью.

Да так и остановилась, пораженно рассматривая гостинец: нагой человеческий мужик смял половину моих цветов и весьма нагло развалился прямо у входа в нору!

Я приняла личину собаки и обнюхала бессознательное тело, стараясь не дотрагиваться до наглеца: гарь, грязь и волшба. Та самая, которой смердело на берегу Серебрянки. С головы до ног тело нежданного гостя было измазано черной сажей вперемешку с илом и каменной крошкой. Видимых ран не было, как не было и запаха пьяной воды. Да и не мог быть этот мужик из селений – слишком далеко. По дороге сюда была целая куча вполне приличных для сна мест, почитай, целый лес, а он собрался умирать именно тут?

Я склонила голову и мордой толкнула его в висок:

– Вставай, человек, и иди. Отсюда.

Ответом была тишина.

– Эй, добрый молодец, встава-ай! – Я все еще не теряла надежды, что он оставит в покое меня и мой дом.

Тело не реагировало. Грязные темные волосы разметались по ромашкам, и мне вдруг пришло в голову, что если он поднимется, то затопчет оставшиеся в живых цветы.

– Вот, звери-человеки, – на ум приходило только одно ругательство, истинно передающее настроение.

Подлая мысль придушить его во сне и утопить умчалась прочь. Ручей был мелковат, да и до реки далеко. К тому же от человека за версту несло мерзкой волшбой. Значит, ее учует Огненный пес и придет сюда. А еще незнакомец был колдуном, и именно он разворотил берег Серебрянки. За такое Страж леса по головке не погладит. Что, если оттащить тело подальше в кусты? Мол, я ничего не видела и не слышала? Нет, поздно: он уже пропах мной и моими ромашками.

Тело застонало и снова замерло. Подождать, пока сам помрет? Для любой другой кикиморы это был бы самый лучший вариант. Но не для меня.

Я присела, со вздохом принимая личину молодой человеческой девицы. Старуха этого медведя даже с места не сдвинет, о животных подавно молчу.

Пока я затаскивала колдуна в нору, чуть не оторвала ему руку. При особенно сильном рывке под бессознательным телом ломались маленькие веточки, скрипели о землю камни. Я с ужасом останавливалась, представляя, как с хрустом отрываются его конечности. Обошлось. Мужика перевалила через порог в почти полном здравии и не совсем ясном уме.

Человеку повезло трижды. Я так думаю.

Во-первых, его нашла именно я, а не Огненный пес, Страж или дикий зверь. Вполне могло быть так, что к закату это тело уже было бы чьим-то ужином. А я человечиной не питалась.

Во-вторых, потому что я, худо-бедно, владела задатками ворожбы и имела некое подобие жилья, похожее на человеческий дом – кровать, стол, полки и даже печь, на которой я умудрялась что-то готовить, присутствовали. Плюс, я с детства не любила крохотные пространства, и моя нора была достаточно просторной, чтобы не только вместить колдуна, но и его выходить.

И, в-третьих, ему повезло, что его нашла именно я: мы, кикиморы, существа неприхотливые. Едим много чего и много кого. Так что человеческая еда в норе тоже была.

Я затолкала бессознательное тело в кровать, вполне неаккуратно приложив его головой о деревянный полог. Ничего страшного: пару лишних синяков он не заметит. А если и заметит, всегда можно сказать, что он ударился о березу. Сам.

На этом я умываю руки! Пусть будет благодарен, что защищаю его от хищников!

Я уснула, едва коснувшись подушки головой. Прямо на полу…

Колдун открыл глаза ближе к обеду. Я проснулась немногим раньше: встречи с сестрами всегда мне тяжело давались, уставала и выматывалась так, будто весь месяц скотные дворы чистила.

Глаза мужика были мутные и синие, сейчас чем-то напоминали небо перед грозой. Красивый цвет, вот если бы у меня была такого цвета кожа, у меня тоже было бы два мужа. А то и три.

– Где? – пробормотал он, с трудом фокусируя на мне взгляд.

Я бухнулась рядом с человеком, откинула на спину длинную косу и с любопытством оглядела нежданного гостя:

– В норе.

– Где? – Удивление проскочило в его глазах, и они тут же закатились.

Я вздохнула и, скинув личину девушки, отправилась оживлять ромашки.

Без лопатки пересаживать цветы было неудобно: пальцы увязали в земле, старушечьи руки вовсе не могли поднять и размять комья, а лапы собаки выкапывали прекрасные ямы, но разбрасывали почву вокруг, словно через сито. Пришлось вернуться к личине девицы.

Я самоотверженно оживляла растения, делясь с ними собственными запасами жизненной силы, и осторожно высаживала их в подготовленные лунки. Скоро ромашки заняли законное место у березки. Тут же замутило – слишком много отдала колдовских сил, будет мне уроком.

Пристально осмотрев работу и отряхнув руки о красный сарафан, я направила свои стопы в нору.

Человек лежал на кровати. Что с ним случилось, интересно? Лихих людей в лесу нет – Страж повывел. Да и в бой он не вступал – кожа чистая, без царапин и ссадин. Мужик хоть и был измазан грязью с головы до ног, но ран не было – кровь я чувствовала отменно. Нежить? Не похоже. Может, сам виноват? Колдовал у реки, перепутал пару слов, пока заговор читал, вот и шарахнуло. Тогда как объяснить, что полберега разворотило, а его не тронуло? И как он до меня дополз? Если бы бежал, наверняка поцарапался о ветку или наступил на корень. Все равно были бы раны или порезы. А их нет. Не по воздуху же летел? Загадка…

Рассуждая над тайной появления человека, я приготовила бульон: обычный, куриный. Можно было бы сварить зелье из менее безобидных продуктов, но рисковать я не стала. Если он действительно колдун, то распознает состав бульона еще в процессе варки, и тогда моя голова полетит с плеч. А с другой стороны, быстрее бы на поправку пошел, не будь он таким привередой.

– Где я? – хриплый голос отвлек от печи.

Я перелила кипящий вар в глиняный горшочек. Человек лежал, рассматривая меня пристальным взглядом загнанного волка.

– В норе, – ответила я и как можно мягче опустилась на кровать, бедром отодвигая его ноги. – Это бульон. Пей.

– В какой норе?

Я подула на целебное варево.

По-хорошему, мне бы его на ноги поставить и выпроводить восвояси. И так, чтобы гость обратную дорогу не нашел.

– В моей.

Разговор не ладился. Человек поморщился и сел. Горшочек перекочевал к незнакомцу. Пальцы мужика были теплыми и сухими – хорошо, значит, скоро его можно будет выкинуть на улицу.

– Ты кто?– Спросил колдун. В его голосе так и сквозило подозрение и удивление.

– А ты?

Человек промолчал. Да и я не торопилась изливать душу незнакомцу.

– Идти можешь?

Я смотрела, как он пьет и потирает пальцы. Видимо, глина нагрелась больше, чем могла вытерпеть его кожа.

– Наверно, да. – Мужчина снова сделал большой глоток.

Руки с трудом сжимали посудину. Горшочек дрожал и опасно кренился, с трудом удерживая бульон от трагического побега на кровать.

– Тогда ешь и иди.

– Куда?

Я опешила:

– Что значит «куда»? Туда иди. По своим делам.

Человек молчал, медленно попивая бульон. И я замолчала. Приволокла на свою голову, подобрала, пожалела горемыку. И что теперь с ним делать?

– Мне нужно к реке, – подумав, отозвался гость и отставил в сторону пустой горшочек.

– Вот и иди.

– Ты пойдешь со мной.

Я разозлилась. Помял мои ромашки, разворотил берег, спалил дерево у реки, а я буду объясняться со Стражем леса и искать оправдания своему поступку. Еще и приказывает. Словно водяной.

Я вскочила с кровати и скинула личину. В норе сразу стало как-то свободнее:

– Я никуда с тобой не пойду. Я тебя согрела, накормила, спать уложила. Проваливай.

Человек внимательно осмотрел меня с головы до ног и задумчиво пробормотал:

– А я то думаю, откуда в лесу девица, да еще и с железными нервами!

– Я кикимора и попрошу не путать. И нервы у меня хилые и слабые. Как дам по темечку, только…

– И как тебя зовут, кикимора? – перебил меня гость.

Синие глаза смотрели очень странно. Я ни разу не видела такого взгляда. В нем не было жалости или презрения. Даже не было страха. Колдун просто смотрел.

– Тебе зачем?

– Ты мне помогла. Было бы странно, если бы я не узнал твое имя.

– Крамарыка, – сказала и пожалела.

Теперь он точно сможет меня найти. А когда его схватит Страж и начнет пытать, он расскажет и про меня, и про ромашки. И даже про бульон.

– Крес, – человек протянул руку.

Странный обычай: схватить за предплечье и тряхнуть. У людей это означало приветствие. Ритуал, который я никогда не могла понять до конца. Но проблема заключалась в том, что в этом обличии моя рука была наполовину меньше его. А еще он мог запросто переломать мне все косточки.

Я снова приняла личину девицы и все-таки протянула ладонь, но человек неожиданно взял меня за пальцы и просто легонько их сжал.

– Будем знакомы.

– Будем. – Я осторожно высвободила руку. – Ладно, провожу тебя до реки. Но на берегу мы распрощаемся.

Легко было сказать. А по факту мы проспорили до полудня. Я чуть голос не сорвала, пока доказывала колдуну очевидные вещи, но он и слушать меня не хотел.

Проблема была в одежде. Вернее, в ее отсутствии. Я перерыла все полки и даже залезла под кровать, но ничего путного не нашла. Собирательством человеческих, а тем более, мужских предметов одежды я не увлекалась: в гости путников не заманивала, утопленников не раздевала. Так что похвастать обновками не могла.

Крес, словно красна девица, наотрез отказался пройтись по лесу голышом. Упирался ногами и руками, как будто я его к волкодлакам в логово отправляла.

Остановились на одеяле. Человек обернулся в него, словно бабочка в кокон. Я же выбрала личину собаки.

Мы двинулись в сторону реки. Идти было неудобно. Я постоянно забегала вперед, а потом возвращалась. Человек шел медленно и осторожно. Босые ноги кололи трава и корни, а одеяло путалось и цеплялось за ветки и кусты. Я горестно вздыхала, но послушно ждала неуклюжего колдуна.

Берег встретил той же картиной, что и в прошлый раз. Яма, черный пень и бугристый песок. Только вода в реке по-прежнему текла дальше, серебристой лентой улавливая солнечные лучи.

– Ты подобрала меня здесь? – Крес наклонился и погладил ребристые песчаные барашки.

– Нет. У норы.

– Колдовской омут, – хмыкнул человек. – Как предсказуемо.

– Не для меня. – Я сбросила личину собаки и в естественном обличии уселась на ближайший корень дерева.

Появление колдуна у моей норы объяснилось легко. Даже просто. Этот дурень попал в собственную колдовскую яму. Минус этого чародейства заключался в том, что даже сам ведун не смог бы предугадать, где откроется выход. С таким же успехом Креса могло выкинуть в берлоге медведя или в опочивальне Царя. Можно сказать, что ему повезло. Четырежды.

– И что теперь?

С одной стороны, я выполнила свою часть уговора: вот река, вот мужик, вот мужик у реки. С другой – любопытство раздирало изнутри. Зачем Крес колдовал, почему ничего не помнил, и что это был за грохот? Любая нежить знает, что колдовской омут тем и страшен, что его не услышишь и не почувствуешь. Идешь себе по лесу – и вот ты уже на площади Царьграда. А дальше крики, вопли и стрельцы с саблями наголо!

Крес подхватил сползающее одеяло и замер у почерневшего пня. Я видела, как напряглась его спина, увитая мышцами, как забегала рука над грязной водой, почти полностью затопившей яму.

– Колодец?

– Ага. – Я закинула ногу на ногу. – Колодец в глухом лесу и в шаге от реки. Почему нет?

– Не смешно, – задумчиво ответил Крес. Он присел, опуская ладонь в грязную кашу из песка и речной воды. – Что тут случилось?

– Бахнуло знатно. Видимо, – я прищурилась, рассматривая спину и черные волосы человека, – какой-то колдун резвился.

– Значит, это место разрыва амулета. – Крес почерпнул грязь и растер ее в руках. – Странно, даже запаха гари нет.

Колдун поднялся и постучал по обгоревшему пню. Ладонь тут же почернела от сажи.

– Может, у тебя насморк? – Мне стало неуютно. – Тут же воняет.

Если человек болен, должна ли я его лечить? Или все, что сделано до прихода к реке, уже засчитано, и я свободно могу махнуть рукой на его проблемы?

Крес заинтересованно обернулся. Его немигающий взгляд нервировал.

– Чем?

– Колдовством, дубина. И от тебя ею же воняет. А теперь и моя нора.

– Интересно. Ты чувствуешь запах ворожбы?

– За версту. У меня даже нос заложило. – Я подвигала ноздрями, словно хотела удостовериться, что они еще на месте и не отвалились от смрада.

– Потрясающе.

– Да? Какая-то сомнительная радость.

Крес выпрямился и подошел ко мне. Помолчал, о чем-то раздумывая, и, кивнув самому себе, выпалил:

– Я приведу себя в порядок, переговорю кое с кем, и мы продолжим наш разговор.

– Я ничего не хочу продолжать. До реки довела, жизнь спасла, дальше уж как-то сам. Меня в свои дела не втягивай.

– Поздно. – Синие глаза вернулись к созерцанию воды. – Ты уже стала частью моих дел.

– Но я не хочу!

Мне стало дурно. Голова закружилась от страха и нехорошего предчувствия.

– Я тоже не люблю впутывать в свои дела жителей леса. – Человек подошел к реке и, сбросив на грязный песок мое чистое одеяло, нырнул прямо с берега в прозрачную воду, благо глубина позволяла. Брызги разлетелись в разные стороны, и на берегу тут же появилась радуга. Я, смущенная и озадаченная, не стала нестись к ее основанию в поисках клада, хоть и очень хотелось. Некоторые нужные в хозяйстве вещи невозможно было достать в лесу, а торговцы в селениях на грибы и ягоды их не меняли. Всем нужно было золото. И как раз сейчас миленький маленький сундучок, полный монеток, ждал меня, зарытый в землю, на самом конце радуги. Стоило только…

– Вот и не впутывай!

Но мой запоздалый крик Крес не услышал.

ГЛАВА 4

Я смотрела, как человеческий мужчина плещется в воде, смывая с себя грязь, копоть и колдовской смрад.

Для меня пахли все. Может, я просто использовала возможности всех своих личин одновременно? Не знаю. Никогда не задавалась этим вопросом. Пахли и колдуны, и их волшба. Это помогало в покупке оберегов или при распознавании заговоров. У Лешего ворожба пахла гнилой травой, у волкодлаков – переваренным мясом, царские лекари и бабки-шептухи пахли цветами. Человеческие ведуны и ворожеи источали ароматы в зависимости от своих умений и силы.

Но на берегу не пахло – воняло! Чем-то мерзким и сладким. От этого на глаза наворачивались слезы, а в горле першило и хотелось чихать. Это колдовство было чужим, незнакомым. А самое странное, что по мере того, как Крес отмывался, запах с его кожи медленно исчезал. Словно смывался. Это говорило только об одном: он не был источником, а значит, не был причиной грохота и уничтожения ивы. Мне не придется оправдываться перед Стражем леса. И меня не выгонят из норы!

Настроение поднялось и снова захотелось жить:

– Мне показалось, или ты не помнишь, что с тобой произошло?

– Тебе показалось.

Крес вынырнул. Светловолосый, синеглазый, здоровенный Страж Серого леса, которого я все это время старательно избегала, стоял по пояс в реке и фыркал, как довольная выдра, отмываясь от сажи.

Я подняла взгляд в небо, припоминая все, за что меня можно было изгнать.

Ох!

Я без спроса вырыла и обустроила нору в Сером лесу! Я творила волшбу и воровала рыбу из сетей, закинутых в Серебрянку заразовскими мужиками! Подговаривала бобров делать запруды, выходила к людям без разрешения и тащила в дом все, что плохо лежало! Я была очень плохой кикиморой, но не глупой. И знала, когда нужно бежать, поджав хвост – сейчас!

Хорошо, что я сидела, потому что падать на землю было больно. Может, во мне проснулась трусость зайца, или личина старушки словила сердечный приступ, а девица с длинной косой упала в обморок,– не знаю. Знаю только, что соображать начала уже на земле с перекошенным от страха лицом и задранными ногами.

Я пискнула и попыталась зарыться в землю. Не получилось. Берег реки был изрыт корнями и корягами, так что забраться под них не было ни единого шанса. Как и обернуться уткой и улететь.

Лесов на Руси полно, где-нибудь да можно затеряться. Только от Стража ни улететь, ни убежать не получится. И он знает, где я живу. А еще я очень нагло выгоняла его из норы и голышом отправила бродить по лесу. Все, мне конец. Жила кикимора, и нет ее, кончилась!

– А еще где-то этот запах есть? – Крес, как ни в чем не бывало взъерошил длинные светлые волосы, даже не взглянув в мою сторону.

– Нет, – от страха мой голос дрожал.

Я с трудом приподнялась над корнем и посмотрела в сторону реки:

– Только берег и ты. И вы.

– Интересно, – задумчиво пробормотал страж.

Глубокая морщинка пролегла между широкими светлыми бровями:

– Ладно, сначала дела важные.

Важные – это я и мое изгнание? Я с трудом сфокусировала взгляд на стоящем по пояс в воде светловолосом гиганте. Всё, это конец. Изгонит меня – никакая защитная ворожба не поможет.

– Брегина, жемчужина моя зеленоокая, где тебя пескари носят?– Крес осмотрелся по сторонам, задержав взгляд на прибрежных зарослях кустарника.

Я сжала голову в сухонькие плечи: вот это голосина. Орет так, как будто его под водой щуки кусают.

– Бреги-ина, – голос мужчины приобрел ласково-железные нотки, – не заставляй меня жда-ать.

– Меня нет, – испуганно всхлипнула русалка, но из укрытия не выплыла.

А с другой стороны, как бы я разговаривала, если бы вот этот, с позволения сказать, мужик, стоял около моей норы и так проникновенно меня звал. Это никакие нервы не выдержат, так можно и заикаться начать или поседеть раньше положенных лет.

– Брегина! – Крес рявкнул так, что вода в реке пошла рябью. – Или ты сейчас же подплываешь ко мне, или я ныряю к тебе!

– Нет меня, говорю же, – русалка чуть не плакала.

Я мельком осмотрела берега: кувшинки, осока да кусты. Схорониться особо было негде. Кроме, пожалуй, вот тех зарослей камыша. Лист зеленый, прямой, от ветра качается. В таком прятаться – одно удовольствие.

– Тогда придется поговорить с водяным. – Мужчина примирительно поднял руки. – Спрошу у него, откуда у тебя заговоренный на смерть амулет и почему ты пыталась меня им убить.

– Это не я-а! – Теперь Брегина откровенно ревела. Каждое слово сопровождалось всхлипом. – Это не моё-о!

Я осмелела окончательно и снова уселась на корень дерева. Сейчас синеглазый был занят не моим наказанием, так что можно немного расслабиться и понаблюдать над расправой. Интересно же.

– А чье? – голос Креса источал мед, щедро сдобренный дегтем.

Таким голосом волки учат волчат охотиться, одновременно вспоминая Белобога и молясь, чтобы он ниспослал им выдержку, дабы не прибить на месте неразумное чадо.

– Пла-ащ…

Это было уже более чем интересно. Кто-то пытался убить Стража Серого леса? И при этом использовал зловонную волшбу? Надо быть совсем больным на голову или очень-очень могущественным.

И тут мое любопытство сменил ужас. Вот для чего я понадобилась Кресу: я чувствовала запах, а он – нет. Из-за своей доброты и острого обоняния я попала между двух наковален. Все, теперь точно один из них меня пришибет: если не страж, то колдун.

Пора бежать с этой поляны. И из этого леса.

Я осторожно кувыркнулась назад. Спиной влетела в неровную землю и зашипела от боли. Поздно спохватилась, что ноги торчат над корнем, и быстро их согнула. Полежала, чтобы успокоить бешено стучащее сердце, и перевернулась на живот. Вскочила и уже собралась бежать, но поняла, что так меня Крес точно заметит, и снова упала на землю. Ползком, подгребая под себя траву и цветы, я подобралась к следующему угловатому корню.

Свобода!

– Стоять! – громкий окрик стража парализовал.

Оставалось только поскуливать от ужаса и прижимать голову к земле.

– Назад.

– Звери-человеки! – ругательство само выскочило, я даже не успела ничего сообразить.

– Жди. С тобой разберусь позже.

Я вернулась, скукожилась на знакомом древесном корне, впервые пожалев, что не жила на болоте. Да, мучилась бы от сырости, путала грибников, заманивая в трясины, зато точно не угодила бы в эту передрягу. И почему Креса выбросило у моей норы? В лесу полно и русалок, и медведей. Опять же волкодлаки: они наполовину люди, точно бы помогли.

Я жила тихо и мирно, в глаза не видела ни стража, ни его Огненного пса. Да и не хотела.

Надо, наверно, рассказать, что его побратим искал? А вот не буду. Я, в конце концов, кикимора, у меня на роду написано вредничать и палки в колеса подкидывать.

– Рассказывай по порядку, моя зеленоокая, мне надоедает эта игра в вопросы, – медовый голос стража пробирал до мурашек даже меня. В голосе Креса звучало столько холодной ярости, что будь русалка ближе, уже превратилась бы в лед.

– Это не я-а!– Снова запела она, проглатывая слезы.

Сейчас эта хвостатая нежить доведет стража до белого каления, а мне потом на себя удар принимать.

– Слышь, ты, недорыбина,– позвала, поражаясь своей наглости.– Быстро своими икорными мозгами зашевелила и рассказала: кто, во что был одет, что говорил и как тебе амулет отдал. Иначе не он, а я к тебе в реку окунусь. Сети в глубины отправлю, навоз в омут набросаю, с бобрами поговорю – они тебе такую плотину поставят, что вода за три дня стухнет, а мальков твоих палкой глушить буду до тех пор, пока руки не устанут!

Крес воззрился на меня с удивлением. Светлые брови взлетели вверх. Русалка и вовсе забыла про слезы, выглядывая из-за прибрежной осоки.

– Не посмеешь. – Брегина недоуменно отогнула стебли. На свет вылез опухший от слез зеленоватый носик. – Тебе Страж не позволит так хулиганить.

– Только занят Страж-то, – я все больше распалялась, вещая, стоя на корнях во весь рост, – ищет горемыка, кто посмел на его жизнь покуситься. Некогда теперь ему за рекой приглядывать да вредных кикимор отлавливать. Верно говорю, Синеглазка?

Я злобно глянула в сторону Стража и снова перевела взгляд на притихшую Брегину. Русалка смотрела на Креса так изумленно, что ее и без того шарообразные глаза стали смахивать на два яблока.

– Да, – наконец сообразил он, осторожно кивая головой. – Некогда мне.

– Вот. – Я развела руками для пущей убедительности. – Рассказывать будешь?

– Буду. – Брегина подумала и, махнув хвостом, подплыла к Кресу.

Бледные руки нежити обвились вокруг плеч стража, а хвост забарабанил по воде, словно весло в руках одичавшего рыбака. Она умудрялась одновременно говорить и ощупывать Креса. Мне пришлось напрячь слух сразу всех личин, чтобы хоть что-то разобрать в плеске воды.

– Он сам к берегу пришел. Я даже не зазывала никого. Грустный такой, несчастный. Ну, думаю, моим будет. А он меня заметил и говорит: «Красавица, а не знаешь, где тут хозяина леса найти?». Красавица – это я. – Брегина похлопала ресницами побелевшему от отвращения стражу. – А я спрашиваю: «Тебе Лешего, что ли надо?». А он: «Нет, высокого мужика со светлыми волосами». А я и говорю: «Он сам приходит». Правильно я сказала, да? А он вздохнул, сердечный, и говорит: «А где его дом?». «Не знаю» – говорю. Я же, правда, не знаю, где ты живешь. А где, кстати, ты живешь? Там есть река или озеро, может, пруд?

– Не отвлекайся! – мне пришлось рявкнуть собакой, спасая Стража от холодного поцелуя нежити. Судя по стиснутым челюстям этого Крес вынести бы не смог.

Брегина презрительно надула губы и с сожалением отодвинулась от мужчины.

– Он спросил, часто ли ты ко мне приходишь. Я говорю: «Да». А он мне камушек протянул и говорит: «Тебе на память. Не забудь похвастаться, что за тобой ухаживают, авось приревнует».

– Ты и показала, – устало вздохнул Крес.

– А что? – Брегина снова прильнула к широкой груди обнаженного мужчины. – Ты не приревновал? Зачем тогда расспрашивал о камушке и как он выглядит? Я думала, ты горемычного найти хочешь, чтобы ко мне не приставал.

Страж промолчал, только рукой махнул.

Я задумалась. Пришлый колдун, использующий на редкость мерзкую волшбу, решил испытать на страже колдовской омут? И в чем был смысл: узнать, действует ли на него чародейство? Или он надеялся, что Креса выкинет сразу на пики стрельцов?

Страж легко расцепил бледные руки русалки и почти выбежал из реки. Многострадальное одеяло снова обернулась вокруг бедер мужчины.

Брегина обиженно махнула хвостом и снова скрылась в осоке. Но далеко не уплыла: я слышала ее запах очень отчетливо. Даже аромат кувшинок и смрад неизвестной волшбы не мешал.

Крес устало опустился на ствол рядом со мной и провел рукой по мокрым волосам.

– Что сидишь не весел, ниже плеч буйную голову повесил? – на ум пришла фраза из детства.

Ею обычно пользовались мои предки, чтобы заманить добра молодца в топи или трясину в личине девицы или старухи. Мастерством считалось, если путник сам заходил в ловушку, поверив сладким речам и хитрым байкам. По мне, толкнули бы в спину и вся недолга. А то накорми, напои, спать уложи, еще и разговор поддержи. Долго, медленно и опасно: а ну как догадается молодец, что его за нос водят?

Страж вздрогнул и мельком скользнул по мне взглядом:

– Странное дело получается. Леший не знает, кикиморы болотные не в курсе, водяные тоже отмалчиваются. Словно лес ослеп и оглох. И я вместе с ним.

– В каком смысле? – Меня так и подмывало схватить камень поувесистее и швырнуть в осоку: Брегина злобно шипела каждый раз, когда Крес начинал со мной разговор. Это жутко мешало сосредоточиться на словах стража.

– Зачем ему моя смерть? – Синеглазка словно меня не слышал и рассуждал вслух. – Личная неприязнь? Месть?

– А с чего ты взял, что он хотел тебя убить? Может, это обычная шалость.

Страж хмыкнул и улыбнулся. Синие глаза потеплели. Он наклонился и тихо заговорил:

– Там, ближе к Нижнему озеру, растет дуб. Крепкий такой, кряжистый, старый. Кора морщинистая, глубокая…

Голова неожиданно закружилась. Тело обмякло, словно меня укачивали теплые речные волны. Перед глазами встала картинка: лес, дерево и Крес, сосредоточенно вглядывающийся в чащу.

– Совсем как берег Серебрянки… А ветви, словно лапы, в стороны смотрят, – голос стража становился все тише, убаюкивая, – и даже в полдень под дубом тень и прохлада…

…Страж одобрительно постучал по стволу и поправил топоры, пристегнутые к кожаному ремню на поясе.

Солнце палило. Пот лил ручьем. Льняная серая рубаха промокла почти насквозь, а кожаная безрукавка неприятно поскрипывала при каждом движении. Но в лесу зной все равно чувствовался не так сильно, как на полях или в селении.

Крес мелодично засвистел и прислушался к звукам леса. Глухой «гав» пришел справа. Мужчина повернулся и задумчиво облокотился на подобранную суковатую палку.

Пес, смахивающий на тощего бычка-переростка, будто летел над землей, изредка позволяя лапам касаться травы. Поджарое тело легко взмывало над корнями. Шерсть светилась изнутри, словно животное вывалялось в тлеющих углях.

– Что сказали кикиморы? – страж помедлил с вопросами, чтобы дать отдышаться взмыленной собаке.

Пес бухнулся у ног Креса, задрал лапу и самоотверженно заклацал зубами в поисках несуществующих блох:

– Ничего они не сказали. А я предупреждал – ничего они не скажут.

– Понятно, ты у нас умный. – Страж присел.

Пальцы щелкнули по задранной лапе. Суковатая палка мягко легла на изрытую корнями землю:

– Что. Они. Сказали.

– Да ничего. Не знают они, боятся. Перебрались в самые топи, я еле до них дополз. Одно слово – кикиморы.

Я видела, как Крес нахмурился. Густые светлые брови сошлись на переносице, а взгляд ярких синих глаз задумчиво пробежал по деревьям:

– Берес, ты знаешь, это мой лес. Я знаю здесь каждое дерево, каждый куст. Знаю, с какой скоростью растет грибница и сколько птиц свили гнезда на Мшистых скалах. Знаю, где находится логово волков, где входы в бобровые хатки. А его найти не могу.

Берес поднял морду и посмотрел на стража долгим тяжелым взглядом:

– К бобрам надо заглянуть. Опять Серебрянку перекрыли.

Я вздрогнула. И сдалась псу эта плотина! Ну, построили, ну, перекрыли. Зачем сразу заглядывать?

– Когда?

– Пара дней.

– Надо, – Крес кивнул. – Запруда уровень реки снизит, колодцы опустеют, и селяне опять с вилами на лес пойдут.

– Я сам сбегаю. – Пес нахмурился, насколько позволяла собачья морда. – Кстати, вчера лесник приходил из Царьграда.

– Зачем? – Бровь стража удивленно поползла вверх.

– Указ Царя принес, что ты до самой смерти согласен принять на с