Главная роль – 3

Глава 1

Старообрядец старообрядцу рознь. Радикал всегда радикал, и старообрядец из таёжного скита – тот да, даже царю гостевой комплект посуды выдаст, а собравшиеся в доме Евстафия – он человек состоятельный, и кирпичный двухэтажный особняк себе отгрохал знатный – ничем, кроме количества пальцев в крестном знамении от прочих православных в целом не отличались. Иначе и нельзя – общество выдавит, оно презрение к себе чувствует, а иначе как гордыней и презрением к окружающим любой радикализм объяснить нельзя. В столовой нас собралось три десятка человек, из «традиционных» только я и епископ Владимир. В остальном доме – еще пара сотен, переселенцы‑единоверцы. Дом от этого весь день наполнен звуками молитв, шагов, обрывками разговоров.

Душу греют веселые «детские» звуки – играют маленькие подданные, в большом особняке, набитом мебелью да картинами, увитом сетью «тайных», предназначенных для слуг, переходов, детворе всегда есть чем заняться. Сейчас – вечер, и по темноте всех загнали домой, а днем им открывается доступ в огромный, засаженный яблоками, крыжовником, смородиною да пихтами, сад с настоящим прудом – когда‑то в нем, по словам Евстафия, рыбки жили, но «деткам‑то нужнее, эвон жара какая стоит».

До ужина я успел посетить прием в доме градоначальника – некоторые «опальные» заводчики туда просочились, и я во всеуслышание подтвердил все сказанное рабочим – раскручивайте гайки, иначе потянется к вам бесконечная череда ревизоров да прочих проверяльщиков.

– Хватит людей гноить, – напоследок окинул я их хмурым взглядом. – Переселенцам помогли – за то вам благодарность и почет. Знаю, что рабочие с профессией хорошие деньги зарабатывают, но чернорабочий что, не человек? Мало платите – пёс с ним, тележку катить желающих хватает. Но платить надо честными деньгами!

Больше ко мне «опальных» не пускали, и общался я с отделавшимися легким испугом да теми, кто капитализм понимает чуть менее правильно, а потому до нитки рабочих не выжимает. Прилагающийся к производству «кластер»: жилье, школа, больница, столовая – на самом деле не такая уж и редкость. В Сибири, по крайней мере, но там народу сильно меньше, и оттого отдельный рабочий ценится больше. Рынок – штука безжалостная, и направить его «невидимую руку» куда надо может только государство.

Обиделись – даже социально ответственные. На Дальнем Востоке и в Сибири я, получается, инвестициями да ласкою одариваю, а здесь – прибыли удушаю. Пусть обижаются – я им не сват и не брат, и задачи у них – свои, а у меня – государственные. Сигнал подан, господа, будьте добры реагировать, потому что для всех нас будет лучше уметь договариваться по‑хорошему.

Расписав всех полезных для меня людей – это те, кому денег на хорошее можно дать – по завтрашнему дню, я откланялся и прибыл сюда, на обещанные чай с сухарями – Евстафий правильно понял, что я нифига не шучу, и добавку к меню подать распорядился только после согласования – пирог с крыжовником, сейчас как раз сезон, и такие пироги по всему Екатеринбургу пекут: в каждом саду растет.

Уверен, «заначка» с разносолами у Евстафия есть – специально под мой приезд и берёг, но в глазах стоят тысячи переселенцев, и даже мой казавшийся поначалу непробиваемым цинизм дал трещину. Ерунда, через пару дней приду в норму, а пока и так нормально – за предыдущую, такую, блин, вкусную во всех смыслах часть страны я набрал килограмма три, и похудеть будет даже полезно.

Рассказ об «изгнании индийского чёрта» в этот раз был встречен особо тепло. Евстафий выглядел именинником, и я хорошо его понимал – он в одночасье стал настоящей суперзвездой. Напрямую с ним – я же не раз свой рассказ повторял! – связывают полученные послабления в свободе вероисповедания. Благодаря Евстафию о старообрядцах заговорили в полный голос: в газетах, журналах, через слухи и откровенные небылицы. Традиционные православные иерархи держат лицо изо всех сил, в последние тысячи полторы километров через местных попов стараются не лезть, потому что Синод мне присылал наполненное ласковой бранью коллективное письмо, на которое я ответил многообещающим «очень надеюсь по возвращении встретиться с вами лично».

Дальнейшие расспросы заставили меня приуныть – давят на Евстафия и других местных. Капиталы старообрядческие на Урале крутятся нешуточные, за ними, помимо товаров, транспорта и спекуляций (чего уж тут греха таить), стоят конкретные производственные мощности. Какой бы веры не был подданный, если у него попробуют «отжать» металлургический комбинат на несколько квадратных километров плотно застроенной площади да пять‑шесть тысяч рабочих рук, с большим «портфелем» договоров с отечественными и иностранными партнерами, за это очень сильно прилетит. Да, в «уездном городе N» пару‑тройку лавок «купить» за пару копеек можно, но это же совсем другое.

Евстафию в этом плане не повезло – он же купец, «выдавить» его не мытьем, так катаньем не трудно. Условия, в силу моего к нему расположения, очень мягкие – даже бизнес перепродавать с большим дисконтом не требуется: оставляй управляющего да отправляйся, братец, на Дальний Восток – прущую туда лавину уже не остановить, и обычные православные молчаливо отдали его необычным. В Индии Евстафию делать нечего – у него характер деятельный, и на Родине его применить сподручнее.

– …Вот и решил я, Георгий Александрович – уеду!

Отхлебнув чаю из блюдечка – здесь все так пьют, мне нравится – я обратился к Владимиру:

– Батюшка, почему ничем не запятнавший своей репутации и не нарушавший законов добрый христианин терпит притеснения от других добрых христиан?

– Слаб человек, – печально вздохнул епископ. – Хозяином дома сего гордыня овладела…

Минут на десять за столом воцарился хаос – Евстафий сотоварищи начали винить в еретичестве епископа, тот – их. При этом никто не то что за бороды друг дружку не дергал, даже голоса не повышал – ругались вполне ласково, не забывая прихлебывать чаёк. Короче – видно, что не первый раз тема обсуждается, все уже привыкли.

Начав закипать – я же не железный – я громко раздавил в кулаке сухарь и велел:

– Хватит!

Мужики перепугались и изобразили раскаяние.

– Все вы здесь гордецы, – припечатал я их. – И сие – для Отечества нашего и душ ваших губительно. Нет в нас согласия – человек на человека волком голодным смотрит. Мне это, господа, решительно не нравится! Но с вас спрос маленький, а посему, Евстафий, в самом деле передавай дела своим да собирайся.

Владимир не совладал с собой и явил на лице победную ухмылку, почти сразу, впрочем, стертую. Не повезло – я заметил.

– В Николаевской губернии городок есть прибрежный, на Желтом море, в юго‑восточной оконечности Квантунского полуострове. Ныне он зовется Порт‑Артур, там три десятка лет назад капитан английский погиб, Артуром звали – отсюда название. Китайцы его под базу морскую готовили, да не успели. Мы тем же займемся, но это – потом, а пока быть Порт‑Артуру главным торговым портом в тех краях. Тебя, Евстафий, мы туда градоначальником отправим. К военным лезть не надо – у них свои задачи, у тебя – свои. Основная – присматривать за порядком в торговых делах. Другая, но для нас важнейшая – стараться крестить оставшихся там жить китайцев.

Епископ подобрался:

– Это в двуперстых‑то крестить? Ваше Императорское Высочество, нехорошо это! Этих вот, – окинул взглядом староверов. – Почему не любят? Потому что своих везде тащат. Один лавку открыл, глядь – через пять годков уже десяток. А ежели двуперстые китайцы заведутся? Да они весь Дальний Восток оттяпают!

– Евстафий, что будешь делать, если твои единоверцы да китайцы предложат от Империи отделиться? – спросил я.

– Известно, что – я таких сам удавлю, греха не побоюсь! – перекрестился купец.

– Там же флот Тихоокеанский, батюшка, – ласково улыбнулся я епископу. – Пока мелкий, но мы его приращивать будем. Войска ни староверам, ни тем паче китайцам не подчиняются. Подчиняются они Империи! Их там уже сейчас хватит бунт задавить, а дальше группировка еще увеличится. Так что, батюшка, – стер улыбку с лица. – Про «отделение» больше речи не заводи, а то решу, будто тебе оно одному и надо.

Владимир с выражением великомученика на лице поерзал на стуле.

– Город в честь англичанина нам в Империи не нужен, – вернулся я к основной теме. – Переименуем в «Евстафьевск».

Епископ скорбно покачал головой, купец возрадовался:

– Не подведу, Георгий Александрович!

– Не подведешь, – кивнул я. – Крепок в вере, побольше бы таких, – покосился на Владимира, заставив того поморщится.

Задрало это человечество! Любая сфера жизни превращается в ресурс, вокруг которого тут же образуются «интересанты», которые этот ресурс пользуют к своей пользе и ОЧЕНЬ не хотят допускать к нему других. Церковь богата, церковь владеет немалыми наделами, церковь не платит налогов, церковь устанавливает монопольные цены на комплекс оккультных услуг, от которых в эти времена никуда не деться. Крещение, свадьба, погребение – все это документально фиксируется попами, и гражданин Империи ни родиться, ни жениться, ни помереть без ее участия не может – «тугамент»‑то поп оформляет, и за это, собака такая, берет «добровольное пожертвование в установленном порядке». Не всегда, конечно – с голытьбы что возьмешь? Краюху хлеба принес, на семейный праздник пригласил, и то хорошо. Но это же меньшинство.

– Родился человек, сие радость для всех великая – новая душа в мир пришла! – принялся я давить взглядом Владимира. – А за крещение поп подарков требует. Да он первый должен от счастья плясать – паства прирастает, а с нею и мощь нашего Отечества. Мы, господа – оплот православия, вон там, – указал на Запад. – Доигрались, ишь чего удумали, «чья власть, того и вера». Это ж чистой воды еретики! Там, – указал на Юг. – Магометане, эти получше, ибо их Аллах «резать неверных» не завещал, а напротив – велел уважать и заботиться о «людях книги», в числе которых и мы. Тоже, получается, в еретичество впали. Там, – указал на Восток. – Вообще черт ногу сломит, все перемешалось за тысячи лет. Пес с ними, это азиаты, у них свой взгляд на мир и свои особенности, исправить которые мы не сможем, но для нас они вреда не несут – слишком они там друг дружку ненавидят. Только с Севера еретиков и нету – там медведи белые живут, да дивный зверь «тюлень», твари Божии к еретизму не склонны. И вот наш крестьянин, который, даром что неграмотен и больше всего на свете о поле своем печется – что правильно, ибо труд его в высшей степени богоугоден – сердцем недоброе чует. Враги кругом, и так уже много веков. Чует он тоску, чует – тьма наступает, и в церковь идет. У него денег‑то после податей да продажи урожая рубля три осталось до весны, а приходится свечку за две копейки купить, за крещение наследника выложить пятьдесят, да за венчание старшего ребенка – от восьми рублей. Получается – Империя с крестьянина деньги податями тянет, попы тянут, исправнику подарки дарить надо, а вокруг, на тысячи километров, мир в еретичестве утопает.

– Гнева в вас много, Ваше Императорское Высочество, – пожурил меня Владимир. – Господь – в небесах, да на Земле‑то люди. И Церкви служат люди. Им что, с голоду помирать? И нет в Церкви крохоборов, с понимаем все, ежели человек за обряд дар принести не может, так отслужат.

– Зашел я в храм Тобольский, – откинулся я на стуле. – А там, значит, бумажка висит, прямо у входа, на виду стало быть. За службу по покойному, мол, благословляется рупь за взрослого человека и пятьдесят копеек за маленького. Это, батюшка, как рассчитывали? По весу?

– По грехам, – буркнул он.

Обиделся.

– И еще приписочка на бумажке той – мол, от половины до рубля, это в церкви отпеть. А ежели со всем усердием в последний путь покойного проводить, от церкви и до кладбища, уже десять рублей «дарить благословляется». Это что же, спасение более качественным будет? Господь шаги посчитает, да усердие поповское? Или вы типа артистов бородатых – состоятельного человека одним обычаем хороните, бедняка – другим, типа как за ваши деньги и споем, и спляшем чего надо?

– Смирите гнев да обиду, Ваше Императорское Высочество, – мягко попросил Владимир. – Бумажка бумажкою, да только по всему Уралы ныне и крестят, и отпевают без даров.

– Прижало потому что, – фыркнул я. – Это же кретином надо быть – в тяжелые времена у голодных людей последнее забирать. Они же обидятся и начнут попов на вилы сажать, вместе с полицией и армией. Я хороших, крепких в вере да человеколюбивых служителей РПЦ за свое путешествие видел много, и радостно мне от этого – не все потеряно.

– А чего же тогда гневаетесь, Ваше Императорское Высочество? – развел руками епископ.

– Потому что тенденции не очень, – признался я. – Ежели словеса отбросить, да трезвым взглядом посмотреть, в государстве нашем сложилась монополия на духовные услуги.

– Не услуги то, обряды! – нахмурился Владимир.

– Ага, – не стал я спорить. – Монополия, батюшка, хочет только одного, без исключений – получать побольше денег да влияния. Людям деваться некуда, а посему любые «дары» нести будут, на какие поп деревенский укажет.

Одной пропагандой заставить крестьянина повесить всю жизнь знакомого попа на колокольне не заставишь – он для этого обиды долго копить должен.

– А бывает и по‑другому, – заметил Епископ. – Приходят с подарками, да просят за урожай помолиться. По осени недовольны остались – пришли да зубы выбили. По весне снова с подарками – помолись за урожай, батюшка. Помолится, по осени последние зубы потом выбивают. А он и не жалуется – понимает, что людям деток кормить нечем, через то озлоблены они и что творят – не ведают. На третий год в село какой‑то язычник пришел, говорит крестьянам, мол, волхвы‑еретики в дикие времена землю семенем своим удобряли, и оттого земля родила хорошо. Пошли с ним к попу, значит, и говорят – давай, батюшка, удобри‑ка землицу. Плакал тот, да деваться некуда – пришли‑то с дрекольем. По мне так лучше добрым христианином мученическую смерть принять, да слаб в вере тот пастырь оказался – сделал все, что от него требовали, да в слезах в епархию поехал. Ныне в монастыре северном грех свой великий искупает.

– Нет в мире совершенства, – вздохнул я, поразившись особенностям быта сельских священников.

– В земном мире, – поправил Владимир.

Инциденты всегда есть, но смотреть‑то нужно на ситуацию в целом, а потому отдельными специфическими моментами смело можно пренебречь.

– Долго Русская Православная Церковь была Торжествующей. Оттого гниение в ней, гордыня да гнев поселились. Устроили из Церкви рынок – так давайте рыночными методами и пользоваться. Монополия стагнирует и требует влияния да доходов. Можно ей по сусалам надавать, да только попов на каторгу гнать – последнее дело, ибо в массе своей они верою и правдою Господу нашему служат. Посему работать придется аккуратнее – вот я, батюшка, и начал. Теперь в трех городах да кусочке Николаевской губернии будет у вас, прости‑Господи, конкурент. Господь один у нас на всех, а служить ему по‑разному предлагают. Вот и соревнуйтесь промеж себя, пастве на радость. Об остальном я с Синодом говорить буду, вам оно, батюшка, не надо, при всем моем к вам расположении – а оно велико, ибо вижу я, как вы с другими служителями Церкви о пастве заботитесь.

– В Синоде‑то поумнее меня люди сидят, – выразил Владимир лояльность начальству.

«Симфония», мать ее за ногу – вся власть от Бога!

Вечером, когда я уже лежал на кровати в выданной мне градоначальником комнате, в дверь аккуратно поскреблись. Вздохнув – нет цесаревичу покоя! – я велел войти, и Остап с виноватым видом протянул мне телеграмму. Сердце ёкнуло – что‑то очень срочное, а такое, как правило, грозит проблемами. Велев секретарю зажечь лампу да подождать на стуле, я развернул телеграмму. Писала матушка‑Императрица:

«Георгий, придется прервать твое путешествие. За тобою вылетел этот ужасный летательный аппарат. Нас заверили, что он вполне надежен, но я все равно буду молиться за твое благополучное возвращение. Прошу тебя, береги себя. С любовью, твоя матушка Мария».

Земля словно ушла из‑под ног – такая спешка нужна только в одном случае, и думать о нем мне совсем не хочется.

Твою ж мать.

Глава 2

«Пепелац – 2.0» был ужасен, но нужно отдать должное – за прошедшие три месяца офицеры (а они там все офицерами числятся) Учебного воздухоплавательного парка проделали огромную работу. Место корзины заняла почти нормальная, деревянно‑перкалевая кабина, крепящаяся канатами к трем (для надежности, видимо – один порвется, сможем приземлиться на других) баллонам сигаровидной формы. Стекол нет, движок стоит тот еще: тарахтит, дребезжит, плюется горячим маслом и так и норовит подпустить выхлопа в кабину. Дело свое, однако, делает – благодаря попутному ветру мужики в кратчайшие сроки добрались сюда из Казани, где у них один из опытных полигонов, за ночь провели техобслуживание, и ранним утром мы уже поднялись в небо.

Только тренированный морскими путешествиями организм позволил мне почти без последствий терпеть качку – кабину трепал ветер. К счастью – снова попутный, и этот факт сработал на мою репутацию: чудо, не иначе! Еще в кабине было холодно, и я радовался, что с собой мы с Барятинским взяли запас горячего чаю.

Остальные князья не полетели – сопроводив это дело подобающей речью, я отправил их в инспекцию по Центральным губерниям, готовить доклад на тему будущего неурожая. Не поодиночке: с хорошо себя показавшими за время путешествия солдатами Конвоя и при поддержке тамошних казаков – я воспользовался своей должностью атамана и написал князьям рекомендательные письма с просьбой посодействовать.

От высоты закладывало уши, шапка на меху – подарок сибирских ремесленников – и шинель неплохо спасали от холода, и, если бы не качка да душераздирающие всхлипы двигателя, сидеть в кресле пристегнувшись ремнем было бы даже приятно.

Вчерашний день прошел в режиме наскипидаренной лошади. Быстрый «брифинг» за завтраком с князьями, потом, прямо в пути диктуя журналисту должное закрепить разгон митинга интервью, я промчался по Екатеринбургу, потратив на каждую встречу не более пятнадцати минут. Заготовленные для разговора с рабочими, но не понадобившиеся тезисы прекрасно будут чувствовать себя в газетах. А вы знали, что Маркс и Энгельс жили под одной крышей? Интересно, зачем это двум половозрелым мужикам, учитывая, что Энгельс на своих бабах женится только когда те оказывались на пороге смерти? А еще я слышал слухи о том, что у Маркса есть усыновленный Энгельсом внебрачный ребенок от служанки. Очень классово солидарно! Кстати, вот пишет Маркс «Религия – это опиум для народа». Видели опиумные бунты? Нравится? Вот гражданин Маркс считает, что прийти в церковь и притон – это то же самое. Это же, извините, сатанизм!

Покритиковал и по делу – какой‑то мутный чел из городского заксобрания Владивостока в моем времени как‑то заметил, что надо бы мне «обозначиться» и сделать разгромный ролик про коммуняк. Странный, всем же понятно, что коммунизм не работает, но верхи общества почему‑то продолжают бояться. Так как предков грязью мне поливать не хотелось, а быть «рукопожатным» хотелось очень, бложик был снят про «Капитал». Читать эту муть? Пф, делать мне нечего – в Интернете есть все, что нужно, и я кропотливо пересказал все, что вспомнил, журналисту.

– Я могу понять людей, которым хорошо одетый и образованный молодой человек наговорил небылиц. Сам этот молодой человек «Капитала», как правило, не читал – максимум фрагментированные списки, написанные непонятно кем. Говорит он уверенно, говорит приятные вещи – об эксплуататорах, добавленной стоимости и о том, как было бы хорошо построить по всему миру государство рабочих и крестьян на основе равенства и братства. Идея эта притягательна, но «Капитал» и заложенные в него мысли являются чистой воды утопией, сиречь – невозможными к исполнению. С XVI века такие книжки время от времени пишут, описывая в них идеальный с их точки зрения мир. «Капитал» – всего лишь очередная такая книга, и рабочий, который попытается начать действовать в соответствии с выкладками господина Маркса, просто послужит орудием в руках самих же капиталистов.

Основной эффект от «пробежки» по важным людям вылился в закладку нового рельсового завода. Оборудование прибудет еще не скоро – американское, через Атлантический океан, и дальше по железным дорогам и рекам. Интенсифицировать строительство Транссиба тяжело – это же какая махина! – но я буду стараться. Помимо продукции, нужен завод для другого – показывать остальным как нужно делать. Влияния на рынок почти никакого – не столько для него рабочих нужно, чтобы влиять на общий уровень зарплат, но кому надо – тот поймет, а остальным придется перестраиваться по мере давления закона.

Вечером, перед сном, поговорил с Кирилом о делах торговых:

– Продали товары колониальные, Георгий Александрович. Деньги на вашем счету, – он сверился с блокнотом и продолжил. – Заводы кирпичный да цементный куплены – конкурс выиграли американцы, предложили лучшую цену. Прибудут в Москву зимою, к весне американцы их построят и запустят. Управляющего нашли, он уже занимается поиском рабочих и документацией. Лично генерал Апостол Спиридонович Костанда, исполняющий обязанности губернатора московского, интересоваться изволили, в каком месте вы бы хотели строить ваши заводы, но просит не трогать Кремля.

– Не тронем, – фыркнул я. – Отпиши ему, что до начала работ я непременно в Москву загляну, решим.

«Большую деревню» нужно потихоньку перестраивать – сейчас она вступить в должность столицы вообще не готова, а Петербург мне не нравится – дело не в климате, а в том, что как‑то слишком легко по нему из акватории Балтийского моря с кораблей стрелять, а на стойкость поляков да прочих приграничных районов я не рассчитываю – да, наши войска в тех краях крепко по сусалам потенциальным вторженцам надают, но, если все будет плохо, придется задействовать старых добрых генералов: Мороза, Бездорожье и Расстояние. Не факт, что до этого дойдет – у меня ведь хороший план на Большую войну – но лучше перестраховаться.

– Привилегию на Сибирий немцы для нас оформили поразительно быстро. По слухам, этому посодействовали сами кайзер Вильгельм.

Надо будет Маргарите по этому поводу письмо написать и похвалить в нем скорость немецкой бюрократии – Вилли порадуется, что я не оставил без внимания его не особо важный, но бесспорно приятный и позитивный жест.

– Первыми право на производство для внутренних нужд, без права экспорта, немцы и купили, – продолжил Кирил. – Следом – японцы, американцы, далее французы и англичане. После этого заключили контракты с…

– Со всеми, кто может себе позволить, – подсказал я способ не перечислять всю Европу.

– Так точно, Георгий Александрович, – улыбнулся торговый представитель. – Сейчас идут переговоры с австрияками – столица подключилась, цену в два раза подняли, теперь торгуются.

С чисто человеческой точки зрения так себе – стрептоцид же много людей от смерти уже спас, а спасет еще больше. Но в политике «чисто человеческое» не применимо, и, если есть возможность слупить с врагов‑австрияков побольше, значит нужно это делать.

– Два с четвертью миллиона рублей без учета Австрии, – озвучил Кирил суммарный доход. – Уже на ваших счетах.

– Докторам не говори пока – я их награжу, но не напрямую.

В СССР была «сталинская» или «ленинская» премия, надо мне такую же себе завести, поощрять за существенный вклад в развитие Родины.

– Не надо им таких денег – люди доверчивые, добрые, проходимцам отдадут, и ищи‑свищи, – поддержал меня Кирил.

Да, и это тоже.

– Фабрика Его Высочества також благополучно куплена. Оборудование прибудет в Петербург к середине ноября.

Написал я как‑то братику Мише, что, мол, было бы круто ему собственный завод с игрушками заиметь. Просто проверил, насколько моя победоносная поступь по планете повлияла на «невместность» некоторых вещей. Повлияла нормально – маленький принц завод игрушек захотел очень сильно, чем несколько расстроил матушку, но вставать в позу она не стала – мал сыночек все‑таки, пусть поиграется. Полезно же – посмотрит и немного поучится как работает производство, поговорит с рабочими, считай – форма уроков естествознания. Скучно Мише, почти весь световой день учебе подвергается. Теперь будет куда сбегать время от времени – «извините, учителя и матушка, но у меня плановая инспекция на мою фабрику!».

– Дальневосточное паевое общество «По крупице» собрало и должным образом передало Империи первый пуд золота.

– Отлично! – обрадовался я.

Не могли не собрать – золота там на поколения вперед хватит, сейчас соберем «вершки», а когда технологии разовьются – это почти мой профиль, поэтому разовьются они очень быстро – доберемся и до «корешков» глубокого залегания. Надо будет пайщикам каких‑нибудь медалек вручить.

Отпустив Кирила, я с трудом уснул – очень нервничаю, и только князь Барятинский смог немного меня успокоить – как куратор Путешествия, он знает некоторые условные фразы, которые должно помещать в телеграмму в реально критических случаях. Таковых в матушкиной телеграмме не было, но… Но она же могла от горя про «шифровки» забыть или не знать их вовсе! Если Александр умудрился умереть, мне придется туго – я критически не готов, и, если в провинциях получалось хорошо справляться на голой, подкрепленной высоким происхождением и положением уверенности, в столице это не прокатит. Странности начнутся со старта – я не знаю многих их тех, кого должен знать Георгий. Ладно, разберемся.

А вот Андреич на «пепелац 2.0» проник чуть ли не явочным порядком – натурально на коленях просил с собой взять, потому что страшно пускать меня в небеса. Сцена была трогательной, а потому дядька в полет был допущен – теперь чаем распоряжается, наполняет нам с князем кружки и очень старается не смотреть на землю.

Летит со мною и Остап. Этот высоты не боится – во Франции на воздушном шаре летал, там это относительно модный досуг. С собою секретарь везет огромный пакет бумаг. Это – плоды кропотливого, многомесячного труда, которым я занимался в свободные от других дел минуты. Бумаги крайне ценные – в них частично описаны мои планы на будущее (показывать можно только Александру, если он жив, а если нет… Об этом лучше не думать), по отдельным папкам разложено «прогрессорство» в тех сферах, где я шарю. В основном – геология, металлургия (так себе, но я осторожно надеюсь, что полухаотичные обрывки моих университетских знаний подскажут ученым верный путь), немного химия и фармацевтика в виде пенициллина. Имеются планы реформ государственных и силовых структур, максимально подробные карты ископаемых – страны за пределами наших границ описаны мною не очень, потому что в университете меня это не шибко‑то интересовало, равно как и преподавателей – все равно не наше. Даже если «пепелац» неудачно рухнет, эти бумаги уцелеют, и, если попадут в толковые руки, помогут Империи стать немного лучше. Не хочу так – знаю я этих деятелей: «прожекты покойного Высочества интересны, и мы даже пару самых легких пунктов в жизнь воплотим, но остальное диктовали горячность и молодость».

Смотреть вниз, на простирающиеся под нами реки, поля, озера, леса и поселения, было интересно. В первую очередь в глаза бросились оккупированные переселенцами и грузами дороги. Это сколько людей в Манчжурию валит? Сотни тысяч, если не миллионы! Сколько рабочих рук уплывает из привыкших к перенаселению губерний? Насколько тамошним фабрикантам придется повысить зарплаты из‑за кадрового голода? Насколько упадут цены на потребительские товары – спрос‑то уменьшился? Или наоборот – вырастут из‑за тех самых повышений зарплаты? Буду очень внимательно следить.

С людьми понятно, а вот картины ландшафта меня удивили – стоило подняться над землею, и даже мне, очень далекому от сельского хозяйства человеку, стало понятно, что неурожай будет страшный. Пожелтевшие раньше времени травы, обмелевшие водоемы, кое‑где – следы больших лесных пожаров. И так – верста за верстой, на сколько хватало глаз.

Попутный ветер позволил добраться до Перми всего за два с половиной часа. Приземляться пришлось на лугу, потому что нормального «шаропорта» здесь пока не завелось. Дирижабль штука в целом затратная – нужны большие эллинги, причальные мачты, комплекс заводов: оболочки шить да гелий добывать, водород‑то от искорки взорваться может, а гелий так не умеет. Короче – пахать и пахать, и я прекрасно понимаю, почему Великие державы это направление развивать не торопится – долго, дорого, сложно, ненадежно. Пусть дальше так и считают.

Не обошлось без легкой клоунады – приземляться мы должны были в одном месте, а получилось в другом, и огромная масса собравшихся меня встречать людей была вынуждена в спешке, топча друг дружке ноги, бежать с одного луга в другой. Облегченно вздохнув – не разбились! – я подождал, пока местные подхватят сброшенные нами веревки и подтянут «пепелац» ближе к земле. Спрыгнув с добрых полутора метров, послушал ликование толпы, надкусил каравай, дождался окончания молебна и запрыгнул на дрожки, толкнув с них речь о важности развития аэронавтики, выразил благодарность пермякам за заботу о переселенцах, сослался на срочные государственные дела, пообещал народу еще в Пермь вернуться – она же близко, почему бы не съездить? – и убыл на вокзал, по пути поговорив с местными «главнюками». Ничего особенного – ждите князей с проверками, оказывайте содействие, готовьтесь к недороду.

Императорский поезд поразил меня в самое сердце. Синенькие, украшенные позолоченными орнаментами и гербами вагоны крепились к бодро попыхивающему, максимально возможной для него чистоты паровозу. Машинист, проводники, ремонтники и даже кочегары числятся офицерами Конвоя. «Вмиг домчим, Ваше Императорское Высочество!». Обстановка внутри восхитительная – имеется мой личный вагон со спальнею и кабинетом, есть вагон для прислуги, вагон для гостей – всего один, отцепили остальные для скорости, все равно стольких спутников нет – вагон‑ресторан, вагон‑уборная с горячим душем и ванной, в которую я с радостью опустился как только за окнами перестали попадаться машущие нам вслед люди – с меня помахать в ответ не убудет. Немного продрог за перелет, и физиологически теперь полностью счастлив: почти тишина, почти нет качки, теплая водичка с добавлением каких‑то приятно пахнущих ароматизаторов приятно греет тело. Душа, к сожалению, не поддается – меня натурально трясет, и даже для вроде бы привыкшего меня лица пермских чиновников и работников поезда показались какими‑то чересчур восторженными и одухотворенными.

Слухи! Чего это цесаревич так неожиданно ускорился – вплоть до полета на жутком «пепелаце»? Тут вариантов много, два – основных: либо ругать меня царь будет, либо нет уже того царя. Или скоро не станет – допустим, очень болен, и сейчас на последнем издыхании. А вокруг, мать его, Романовы со своими выкормышами, интригами, интересами и прочим. Романовы, большую часть которых я знаю только по именам и лицам – фотографии помогли заполнить пробелы в «памяти». И помощи ждать неоткуда – матушка‑Дагмара, опытная паучиха, меня в кокон со всей материнской любовью окутает и будет дергать за приятные ей паутинки. Братья Александра – это вообще жесть, потому что эти упыри в аппарат врастали десятки лет. Остается только ближайшая родня – сестренки да Миша, да поколение Романовых плюс‑минус моего нынешнего возраста – эти еще оскотиниться, возможно, не успели, и будут не против построить карьеру под моим лидерством, в процессе немного потеснив вросших в высокие кресла родичей.

Трое суток занял путь до столицы. Телеграф сохранял тревожное молчание, прервался и поток писем. К концу пути я уже настолько извелся, что начал думать совсем уж плохое – меня аккуратно отделили от прикипевшей за время Путешествия свиты, поместили в информационную блокаду, и, ежели где‑то на путях вдруг сдетонирует чемоданчик, никто ничего не заподозрит – эх, такой многообещающий Наследник был!

В Петербург мы не поехали, отправившись в Гатчину – тамошний дворец был выбран Александром в качестве цитадели после череды покушений. «Гатчинским затворником» называют царя фрондеры и простые сплетники, при этом многозначительно ухмыляясь: тут тебе и «трусость», и символизм в виде Павла I, который был первым «гатчинским затворником». Я правильность решения Александра признаю, но сам в Гатчине жить не стану – у меня очень много планов и дел, а отсюда в Петербург мотаться замучаешься.

Прибыл я на Варшавский вокзал, и, посмотрев в окно на набившийся в здание народ, на пару мгновений крепко зажмурил глаза, чтобы открыть их и посмотреть снова – нет ли ошибки? Ошибки, увы, не было – вот Мария Федоровна, вот сестренки и Миша, вон там выстроились Александровичи, там – Константиновичи, меж этих двух групп распределились Николаевичи.

Нет царя.

Глава 3

Держать лицо – это необходимый навык для любого человека высокого ранга, и собравшиеся на вокзале им владели в полной мере. Я – не исключение, поэтому сошел с поезда с высоко поднятой головой, успешно победив дрожь в коленях. Не сожрут же они меня? По крайней мере, не сожрут прямо сейчас и даже в ближайшие недели – важно помнить о неторопливости хроноаборигенов и их любви к долгим размышлениям. О, Победоносцев – прямо за улыбающейся мне императрицей стоит, отражает круглыми очками падающий из окон свет и держит «покерфейс», но поза выдает напряжение – он, как обер‑прокурор Священного Синода, имеет ко мне очень много вопросов, а я возлагаю на Константина Петровича некоторые надежды. Потом пообщаемся.

Рядом с невысокой, сохранившей красоту и фигуру, «матушкой» стояла еще более миниатюрная, симпатичная Ксения. Одинаковые платья и шляпки наталкивают на размышления, а вот маленькая девятилетняя Ольга одета в другие цвета. Потенциальная детская травма так‑то – детей нужно любить одинаково, а не демонстративно выделять кого‑то одного. Мише в этом плане еще хуже – стоит во втором ряду, и на него, судя по всему, всем плевать: оригинального Георгия на всякий случай в цесаревичи готовили, но на «запаску для запаски» до смерти Николая старательно забивали – в письмах брата это четко прослеживалось. Миша расстроен – раньше у него было гораздо больше свободного времени. Немного коробит от его радости, что Александр начал брать его на рыбалку и в целом наконец‑то вспомнил, что у него есть младший ребенок: раньше внимания к сыну было сильно меньше.

Первой заговорила Императрица:

– Сын я рада, что ты добрался. Я вижу в тебе достойного наследника.

Мы с ней обнялись под вспышками фотокамер – мне пришлось наклониться, а ей – встать на цыпочки, и я, стараясь не двигать губами, прошептал:

– Папа жив?

– Слава Богу жив, – так же ответила она.

Настроение ракетой взлетело в небеса, на душе зацвели цветы и запели птицы. Александр жив! У меня есть время освоиться и подготовиться! Теперь нужно начинать отыгрывать роль охреневшей от свалившейся на нее ответственности, но смиренно принявшей ношу «запаски»:

– Мама, я справился? Я не подвел Никки?

– Глупый, – шепнула она и отстранилась, чтобы возобновить мероприятие.

Я раскланялся с сестрами и братьями, с дядьями и тётями, с чиновниками и попами, и произнес пару фраз о том, как рад вернуться домой. Запечатлев момент трогательного воссоединения на фото, мы с Императрицей, Барятинским и Победоносцевым погрузились в карету. Меня такой состав более чем устраивал, и, как только дверь кареты закрылась, я спросил:

– Что с папой?

– Прости, что напугали тебя, – смущенно отвела глаза Дагмара. – Саша упал с лошади, ударился головою и сломал ногу. Бедро. Только сегодня пришел в себя – к счастью, его разум остался с ним. Но перелом… – она закусила губу. – Доктора говорят, что более он не сможет ходить, если не случится чуда, – подняв на меня взгляд, с надеждой спросила. – Георгий, нет ли у тебя еще одного лекарства?

«Бедро» и «не сможет ходить» – значит перелом шейки бедра. На нынешнем уровне развития медицины не лечится, и быстро научиться это делать не получится. И без того больной после крушения поезда царь теперь будет прикован к постели, что выльется в пролежни, атрофию мышц и усиление всех имеющихся болячек. Может начать гнить и сломанная кость. Александр медленно, но неумолимо умирает. Что с этими Романовыми не так? Почему они так и норовят свалить на меня всю полноту власти, а не дать возможность тихо рулить из‑за кулис?

Отогнав обиду и жалость к себе, я отвел глаза, вполне искренне закусил губу от бессилия и покачал головой:

– Такого лекарства нет.

Всхлипнув, Мария Федоровна сильно меня удивила, прижав к себе и начав плакать:

– Прости меня, мальчик мой! Ты – такой молодец, и никто не вправе требовать от тебя большего, чем ты уже сделал! Ты так молод, тебя совсем к этому не готовили, а ты… – отпустив меня, она всхлипнула снова и приняла из рук Барятинского платочек с благодарным кивком.

Владимир Анатольевич получил должность руководителя Путешествием благодаря протекции Марии Федоровны, так что он не столько «мой», сколько ее человек.

Так, стоп! Я что, любимчик? А ведь логично – старшему сыну была уготована участь наследника, и это даже на семейные отношения накладывало отпечаток. С Георгием проще – на него можно было выместить не растраченную материнскую любовь. Миша? Мише пришлось довольствоваться грустной ролью «последыша» и остатками той самой любви. Та же ситуация с девочками – старшенькая Ксюша у Марии Федоровны любимая, в письмах это хорошо прослеживалось, а маленькой Ольге не повезло. Нельзя не учитывать и постигшее Романовых горе – сначала умер маленький брат Саша, совсем маленьким, а теперь – Николай. Ополовинила судьба сыновей Марии Федоровне, и уцелевшие теперь ценятся больше.

– …А ты сделал так, чтобы смерть нашего Никки не была напрасной, – продолжила Императрица. – Ты назвал его именем губернию, ты сделал так, чтобы она кипела жизнью – ах, мой милый Никки так любил жизнь!

– Больше всего на свете я бы хотел, чтобы он был с нами, – эти мои слова тоже были почти искренними. – Если бы только тот китаец нас перепутал…

– Никогда! – взвилась Императрица. – Слышишь, никогда, никогда не говори таких ужасных слов!

Точно любимчик.

– Прости, – шепнул я, опустив взгляд.

– Ах, Жоржи! – она ласково обняла меня за плечи. – Мой бедный, бедный мальчик. Даже не могу представить, насколько трудно тебе пришлось – на другом конце мира, в окружении варваров, с телом брата на руках и совсем один…

Воспользовавшись паузой, я вставил:

– Я не был один, мама. Со мною были преданные друзья, – вымучил улыбку на Барятинского.

– Как я рада, что вы согласились разделить путешествие с Никки и Жоржи, Владимир Анатольевич! – похвалила своего протеже Мария Федоровна, вытерев платочком последние слезы. – Как хорошо, что Жоржи было на кого опереться в эти страшные дни!

Очень быстро взяла себя в руки – ну так Императрица, и я вообще удивлен, что она позволила себе подобную сцену. Так и запишем – в ближнем круге Дагмара позволяет себе расслабиться.

– Хотел бы я сделать больше, – ответил Барятинский.

– Одна доля у вас с отцом, – вздохнула Императрица, вернув внимание на меня. – Он тоже никогда не хотел править Империей… И я точно знаю, что ты справишься так же хорошо, как и он, Жоржи! Эти слова рабочим о том, что ты – «тень брата твоего» были прекрасны, но, прошу тебя, не смей себя недооценивать!

И в мыслях не было – я объективно очень хорошо справляюсь.

– Вот так, в одиночку, предстать перед разгневанной толпой этих ужасных социалистов и заставить их разойтись – это было так отважно, мой мальчик! Но ты больше никогда не должен бросать им подачек – они понимают только силу! Ничего, пять лет – это большой срок, и о твоем обещании все забудут…

Поохали, поахали, похвалили, пережили быстрый катарсис, и теперь можно переходить к «правильному» состоянию дел – холеными и ласковыми материнскими руками аккуратно ставим разошедшегося сыночка в стойло.

– Ах, о чем я только думаю! – «опомнилась» Мария Федоровна. – Мы так долго не виделись, нам столько нужно рассказать друг другу!

– Я думаю о том же самом! – перехватил я инициативу. – Мама, Константин Петрович, у нас с Владимиром Анатольевичем есть одна очень важная тайна. Я бы хотел как можно скорее поделиться ею с вами и папой.

Один долгий бенефис у царской кровати, и после него можно будет действовать на основе реакции родственников и Победоносцева – в принципе, Константин Петрович тоже почти член семьи. Либо подивятся потере памяти и подтвердят мою легитимность в качестве цесаревича, либо я очень на них обижусь и начну науськивать подхватившего титул Мишу против старших Романовых.

– Что случилось, Жоржи? – дернулась Мария Федоровна. – Всем, кто сейчас здесь, ты можешь доверить даже свою жизнь!

Помимо любопытства, я вижу здесь еще и желание завладеть очень ценным «инсайдом», и, может быть, предложить свои услуги в правильности подачи информации царю.

– Простите, мама, – изобразил я смущение и усилием воли заставил щеки покраснеть. – Это очень больно, страшно и стыдно, и я просто не смогу заставить себя повторять это снова и снова.

– Это как‑то связано с Маргаритой? – прищурилась она на меня.

Вот мы и добрались до «Вопроса номер один». Приосанившись, я удивленно спросил:

– Мама, почему вы оскорбляете мои чувства к Маргарите, называя их «больными, страшными и стыдными»?

– Мальчик мой, не горячись! – ласково улыбнулась Дагмара и пошире открыла глаза, дабы придать себе безобидный вид. – Я вовсе не имела ввиду ничего подобного! Я вижу, ты вернулся домой настоящим наследником… – лицо стало обиженным. – Но разве прилично оскорблять такими подозрениями собственную мать и Императрицу?

Страшный человек моя новая мама.

* * *

Гатчинский дворец, детище архитектора Антонио Ринальди, выстроенное Екатериной для графа Орлова, утопал в людях. Плац перед дворцом, на котором Павел I когда‑то развлекался муштрой лично преданных солдат, оккупировали Конвой и лейб‑гвардейцы. Просто так пройти мимо них не получится – готовились же, и при всем моем стремлении как можно скорее добраться до царя, пришлось постоять под нежарким, то и дело прячущимся за тучками солнцем, посмотрев маневры и дав служивым должным образом меня поприветствовать.

Внутри дворца – примерно то же самое, но в исполнении Двора. Двор – это полноценная государственная структура сомнительной полезности, но воспринимать ее как набор интриганов, шарлатанов да кретинов нельзя, потому что на немалую часть представителей Двора ложатся самые настоящие обязанности, порой с дворцовой жизнью не связанные – например, Мария Федоровна командует когортой дам, через них держа руку на пульсе своих многочисленных благотворительных проектов. Дамы имеют чины и должности, пусть и не отображенные должным образом в Табели о рангах – чтобы патриархальные мужики не обижались: «нас что, к бабам приравняли?!». Не приравняли – Петр I просто выстроил отдельную иерархию, намеренно не став указывать, какому мужскому чину соответствует, например, «камер‑фрейлина». Эмансипация эмансипацией, но я тут тоже, пожалуй, ничего менять еще долго не буду – ну не поймут!

Как правило, карьеру при Дворе девушки начинают молодыми и незамужними – и то, и другое является непременным условием для получения гордого звания «фрейлина». У матушки на данный момент их почти две сотни, и немалая часть помыслов Императрицы, как и усилий неженатых, крутящихся при Дворе мужиков, направлены на выгодные как для фрейлины, так и для Императрицы с ее протеже, свадебные «партии». Примером является князь Барятинский – в свое время женившись на фрейлине, он сделал вот такую вот карьеру, вызывая у окружающих закономерное желание сделать так же. Помимо перспектив, фрейлина на свадьбу получает от Императрицы приданное – не миллионы конечно, но кому надо, тот условный чайный сервиз с личным вензелем Марии Федоровны оценит по достоинству.

Удачно женившись (исключения, конечно, бывают, но кто виноват, что муженек в преферанс играет да за воротник закладывает?), фрейлина должности лишается. Дальше «вилка» – либо покидает Двор (формально, возможность «доступа к телу» при большом расположении Императрицы остается), либо переходит в следующий чин – камер‑фрейлины или камер‑девицы. Их уже сильно меньше – даже двух десятков не наберется, как правило они являются женами очень важных людей. Особо ценные кадры получают перспективу повыситься до статс‑дамы: те, что кланяются и улыбаются мне сейчас, обладают возрастом за тридцать, а парочка красуется благородной сединой в волосах. Статс‑дам у нас около десятка.

На вершине иерархии стоят гофмейстерины и обер‑гофмейстерины, исполняют те же обязанности, что и мужики‑гофмейстеры. Быть «душкой» и женой кого‑то из государственной верхушки здесь уже недостаточно – гофмейстерины заведуют канцелярией Императрицы и свитой Марии Федоровны и Великих княжон. Топ‑менеджер он и в Африке топ‑менеджер, и компетенцию нужно иметь соответствующую – там одной только бухгалтерии на целый Кабинет, и не понимающая в ней обер‑гофмейстерина быстро с должности вылетит. Гофмейстерины у Императрицы есть, четыре пожилые дамы, а вот вакансия обер‑гофмейстерины сейчас пустует, при случае спрошу у мамы, почему так.

Здесь же я познакомился с людьми, которые состояли со мной в переписке «по делу» – сотрудниками Министерства Императорского двора, конкретно – Двором Его Императорского Высочества. Министерство Императорского Двора – та еще махина. Она рулит имуществом со всеми дворцами и Кабинетскими землями, организует питание обитателей дворцов, праздники и церемонии, распоряжается орденами и прочим. Оно же служит этаким «отстойником» для ведомств, которые в силу новизны или маленькой численности, бюрократически проще приписать Министерству Двора. Например – Императорская академия художеств и Императорская археологическая комиссия. Тоже порядок наводить придется, с болью и воем – в этом Министерстве самый большой рассадник всяческой знати, и, как следствие, ворья.

Забавно, но своего Двора я почти не знаю – работники Министерства это одно, но во Дворе имеется куча непонятных для меня «пассажиров» – часть была унаследована от Николая, часть кормилась с Георгия еще до отбытия в Путешествие. Со вторыми я заочно познакомился через характеристики Андреича и письма, и пришел к неутешительному выводу – собственный Двор мне придется обновить почти целиком, потому что за исключением кадровых служащих Министерства толку от него на данный момент нет. Кого‑то может и оставлю, когда поближе познакомимся, не могут же вообще все быть бесполезными.

Здесь – не провинции, здесь – самый центр Империи, и направленные на меня взгляды были другими. Восторг и верноподданничество лишь изображались – меня словно поставили на весы, обвешали мерками, и теперь подсчитывают параметры. Понять можно – репутация и ореол таинственности далеки от привычных хроноаборигенам, и теперь придворные пытаются понять, на что им можно надеяться, чего – опасаться, а на что – не обращать внимания. Все находятся на низком старте – о болезни царя здесь известно всем, а значит самое время потихоньку погрузиться в интриги, попытавшись сохранить или обрести высокое положение после смены монарха.

Неуместно, но я завидую Мише и Ольге – они в силу возраста на такие мероприятия не допущены. Нет здесь и Ксюши – по плану она должна была «выйти в свет» в начале лета, но этот трогательный момент был отложен в связи с трауром по Николаю. Могла бы выйти в свет сегодня, что было бы очень уместно в свете моего триумфального – пусть под соответствующей аркою пройти не довелось – возвращения, но подкачал Александр – он должен был официально представить дочь, но, походу, эта честь теперь перейдет ко мне.

Здесь же нашелся Петр Андреевич Каханов – будущий Красноярский губернатор, которому пришлось сделать крюк до Гатчины специально чтобы встретиться со мной. Грядущие дни будут целиком отведены «врастанию» во Двор и встречам со всеми подряд, так что поговорить с молодым (относительно, так‑то ему тридцать шесть лет) губернатором я еще успею.

Бездарно потраченные на светскую чепуху минуты складывались в десятки, десятки – в часы, и на третий из них я был уже готов плюнуть и просто уйти наверх, в Императорские апартаменты, и Дагмара это поняла – на правах первого лица поблагодарив собравшихся, она оставила их веселиться, и мы с Победоносцевым и Барятинским совершили променад по дворцовым коридорам, на контрасте с очень шумным залом для приемов казавшимися очень тихими и уютными. Во дворце жить можно, если очертить в нем жилую зону и не допускать туда кого попало – иначе о покое можно забыть.

Слуги с поклоном открыли перед нами двустворчатые двери, и в тусклом, вечернем свете из окон, по пушистым коврам, стараясь не крутить башкой на убранство – подразумевается, что я здесь не раз бывал, я прошел через вереницу комнат: гостиная, приемная, кабинет, бильярдная, курительная комната с камином, и остановился перед спальней, дав императорскому обер‑камергеру представить нас Александру. В дальнейшем этого не потребуется – просто день необычный, меня же впервые представляют в качестве наследника.

В спальне было душно – любят хроноаборигены при любой болячке закрывать окна да топить изо всех сил. Стены слева и справа оснащены окнами, дальняя от входа стена – камином с висящими над ним охотничьими трофеями. Медведь, волк, лиса – охотиться знать очень любит, но, если в прошлые века это работало в качестве тренировки и для демонстрации личной удали, теперь практической пользы это вообще не несет – чистый досуг. Императорской охотой заведует отдел Министерства Двора – Егермейстерская контора. Охотничьи угодья в их распоряжении огромные, дичь с них, помимо работы «мишенями», поставляется к столу Императора и Великих князей. К услугам высокородного охотника соколы, собаки, куча заточенных под охоту «юнитов», и вся эта машина неплохо сосет деньги из казны. Содержание Двора целиком обходится государству примерно в десять миллионов рублей в год, и от этого у меня чешутся руки – здесь оптимизация и рационализация нужны в первую очередь!

Александр III Александрович, император Всероссийский, царь Польский, великий князь Финляндский и прочая и прочая, выглядел плохо: лежа на перинах под одеялом в кровати с балдахином, он тяжело дышал, потел лысиной и лицом и смотрел на нас мутными глазами, вымучив слабую, но очень душевную и любящую улыбку. Стоящий на прикроватном столике пузырек с надписью «Лауданум» объяснял мутность взгляда в полной мере, и я никоим образом не осуждаю Александра за «бесово зелье» – перелом шейки бедра очень болезненный, и остаток своих дней Императору придется учиться жить с болью. Что ж, если обрубить остатки человечности, такой расклад вполне приемлем и даже, прости‑господи, полезен – от Александра мне нужны только подписи в подсунутых мною бумагах, и в опиумном дурмане «закорючку» он поставит еще охотнее – чисто на доверии, не желая вдаваться в нюансы. О двух концах палочка, и мне придется как следует поработать с имеющими доступ к «телу», чтобы императорская подпись не появилась там, где не надо.

Императора наблюдали аж четверо лейб‑медиков – сопровождавший нас в Путешествии и типа вылечивший меня Алышевский среди них был, как бы продемонстрировав собственный карьерный рост – допущен к Самому, а значит жизнь удалась. Доктора поклонились, и, повинуясь кивку Дагмары, покинули спальню. Дверь за ними закрылась, и на меня, что называется, накатило – нифига себе, это же настоящий русский царь передо мною! Последний нормальный Романов, даром что сломался, даже в таком плачевном виде вызывал у меня странный для выросшего в «прогрессивные» времена человека трепет. На подгибающихся ногах я пошел к кровати.

– Здравствуй, Георгий, – слабым голосом поприветствовал меня Александр. – Прости, что не могу встретить тебя как должно.

Он вытянул руки, я послушно нагнулся, и мы обнялись. Самое время подпустить нервную шуточку:

– Как должно – это у Триумфальной арки?

Царь фыркнул – оценил, получается:

– Каждый шаг у них триумф. Каждая фраза – Высочайшее повеление.

Александр разжал руки, я выпрямился и уселся на освобожденный лейб‑доктором стул, глубоко вдохнул и начал рассказывать:

– Папа, мама, Константин Петрович, я должен вам признаться – в тот день, когда я заболел и ударился головою о кровать, я очнулся совсем другим…

Монолог был долгим, и я выкладывался так, как никогда в жизнь – плакал, заламывал руки, намеренно‑легкомысленно шмыгал носом, как бы показывая, что я вообще‑то двадцатилетний пацан‑«запаска» и мне очень, ОЧЕНЬ тяжело. На Марию Федоровну это оказало впечатление – начав тихонько плакать почти в самом начале, она продолжила делать это до самого конца. Александр удар держал лучше, на его лице проступал напряженный мыслительный процесс, которому, казалось, совсем не мешал лауданум. Когда я закончил, воцарилась пауза. Мария Федоровна обнимала меня за плечи, Победоносцев утратил «покер‑фейс» и смотрел на меня с подозрением – а не бес ли в Георгия вселился? То‑то он такой весь побеждающий и за свободу вероисповедания – чистой воды Лжепророк.

Приняв решение, Император окинул нас тяжелым взглядом:

– Никто и никогда не должен об этом узнать.

Это понятно – «увечный», а то и «слабоумный» цесаревич никому не нужен. Да, моя «адекватность» многократно подтверждена делами, но кого и когда это волновало? Припишут мне за спину «серого кардинала» – Барятинский, например, в силу возраста и чина вполне подходит – а я потом доказывай, что не верблюд.

– Что за ужасная череда бед свалилась на нашу семью?! Мальчик мой! – всхлипнула Дагмара, прижав меня к себе плотнее. – Я даже не представляла, насколько тебе было тяжело и страшно! Хвала Господу, что Никки мог поддержать тебя в самые страшные часы! Не переживай – мы сохраним твой секрет.

Это хорошо, но недостаточно.

– Есть и еще кое‑что, – продолжил я. – Владимир Анатольевич, простите, но могу ли я попросить вас оставить нас? Прошу вас, не считайте это недоверием, просто есть вещи, о которых должно знать как можно меньше людей.

– Владимир Анатольевич, это – семейное дело, – продублировала нормально Дагмара.

– Князь, я в высшей степени признателен вам за все, что вы сделали для моих сыновей, – прикрепил Высочайшую похвалу Александр.

– Рад стараться, Ваше Императорское Высочество! – козырнул Барятинский и свалил.

– Когда Никки погиб, я много молился за упокой его души и просил Господа направить меня, – поднявшись со стула, я вынул из ножен положенную мне по регламенту шашку.

Победоносцев закаменел лицом и на всякий случай приготовился.

– И Господь откликнулся за мои молитвы, – продолжил я, обхватил лезвие свободной рукой и резко провел по нему.

– Жоржи! – испуганно воскликнула мама.

Пара капель крови сбежали по лезвию и испачкали ковер, я отпустил лезвие и показал рану, которая почти сразу перестала кровоточить:

– Мои слова могут показаться гордынею, но у Господа есть для меня план.

Вытерев рану пла�