Капитан Ульдемир: Наследники Ассарта. Может быть, найдется там десять?

Глава первая

1

О-О-О-У-У-У-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-У-У-У…

Это было словно ночная песня тоскующего волка-одиночки. Вой, пробуждающий страх и смятение в душе, чувство неприкаянности и желание бросить все, кинувшись на поиски другого существа, в чьем сердце царит сейчас такая же тоска, – существа, готового принять тебя таким, каков ты есть, разделить твои радости и печали и позволить тебе принять на свои плечи груз его бед и неурядиц. Дикие звуки подчиняли себе, подавляли мысль и пробуждали инстинкты – добрые и злые разом. Исходя как бы со всех сторон одновременно, вой этот поднимался над приземистым кустарником, дымным вихрем завивался над невысоким пламенем костра, наплывал – волна за волной. Звезды, густо усыпавшие небосвод, несчитаные звезды ассартской ночи, наперебой мерцали, можно было подумать, в такт звукам, разлетающимся все дальше – над пологими склонами холма, развалинами Летней Обители Властелинов, медленно зараставшими травой, над отдаленными хуторами и деревеньками, дорогами и давно пустыми заправочными станциями, где едкий бензинный дух уже не тревожил обоняния, уступив место мертвому запаху пыли. Звезды озаряли воронки от бомб, сгоревшие в пламени недавней войны боевые и гражданские машины, изредка – лоскутья свежих посевов и куда чаще – столь же свежие бугорки с кое-как выцарапанными на могильных досках или камнях изображениями Великой Рыбы, Священной Горы или же Творящего Облака – все то, что надолго оставляет после себя ушедшая война!

Впрочем, точно ли она ушла?

Организованные военные действия прекратились, но выстрелы продолжали звучать тут и там. Человеку же, в которого попадает пуля, все равно – убит ли он по приказу, или просто кто-то, резвясь, нажал на спуск. Без цели, без смысла.

Было время, когда нам показалось, что это уже перестало быть нашим делом. Мы выполнили в чужом мире все то, что нам поручали. Сомонт не был захвачен нападавшими. Никто не проник в Жилище Власти, в его подземный лабиринт. Ни один человек – или не-человек – не добрался до запретного места, которое у здешних насельников именовалось Храмом Глубины. Властелин Изар сохранил – хотя бы формально – место главы Ассарта. Так что каждый из нас: и Рыцарь Уве-Йорген, и Питек, и Георгий, и Гибкая Рука, да и сам я в конце концов – испытал приятное ощущение людей, сделавших работу если не отлично, то, во всяком случае, весьма удовлетворительно.

Но не более того. Мне было совершенно ясно, что ни нам, ни кому другому не по силам в два счета установить здесь мир и благоденствие. В конце концов, то была задача для постоянных обитателей этой планеты, но уж никак не для нас. Настала пора отъезда. Мастер дал нам разрешение покинуть планету, да и весь этот угол Вселенной. И мы разлетелись кто куда – в те места, которые каждый по привычке продолжал считать своим домом.

Но мы пробыли там не так уж долго. Если перевести Мировое время на уже привычное нам ассартское – около четырех месяцев. А потом последовала совершенно неожиданная команда Мастера: немедленно вернуться на планету – даже без захода на Ферму. Видимо, на более подробные объяснения времени не оставалось. Мы выполнили приказ – и, похоже, такая перемена судьбы никого из нас не огорчила.

В результате мы осторожно, по одному, собрались здесь – в ассартской точке Старт-Финиш, в лесу, неподалеку от Летней Обители Власти; той самой усадьбы, до которой я (уже очень давно, кажется) с трудом доковылял на одной ноге и где приобщился (пожалуй, это можно было назвать так) к высшей власти на этой планете.

Все это прошло. А что прошло, как известно, – то будет мило…

Наш кораблик, изрядно поучаствовавший в космической драке, но уцелевший после того, как доставил нас на Землю, пошел в ремонт, а сейчас Уве-Йорген пригнал его, и «Алис» находился здесь, рукой подать – готовый к работе, однако выведенный из поля восприятия и потому невидимый даже для нас, не говоря уже о посторонних. Впрочем, каждый из нас в любой миг мог подать ему нужный сигнал на возникновение. Он находился здесь, хотя мог бы стоять на любом из уцелевших космодромов Ассарта, единственный сейчас исправный корабль этого мира.

Итак, мы прибыли. Но Мастер почему-то медлил с объяснениями и задачами. Похоже, каждый из нас если и не понимал, то уж наверняка чувствовал, что причина его молчания заключается в том, что и сам он не до конца владеет обстановкой.

После смерти старого Властелина Советник, помогавший править государством еще отцу покойного, деду Изара, уединился в своей отдаленной от столицы усадьбе и за минувшие месяцы успел уже, с помощью своих слуг, сделать жизнь в старом доме достаточно уютной и даже приятной. Можно было бы, правда, подумать, что ему не хватает общества многих людей, к которым он привык за долгие годы служения Власти. Так оно, пожалуй, и было; но время от времени его все же навещал кое-кто из старых соратников.

Вот и сейчас некоторые из них были у него в гостях. Впрочем, вернее было бы назвать это деловым визитом.

Присутствуй при этой встрече кто-либо посторонний, он, надо полагать, немало удивился бы прежде всего облику гостей. Их странным одеяниям, какие были в моде, пожалуй, пятьсот, а то и больше Кругов времени тому назад. Двое были облачены в полные рыцарские доспехи, еще двое – в долгополые кафтаны с высоко торчащими плечами, одежду людей знатных; виднелась также длинная мантия, из тех, какие носили в давние времена ученые люди, а еще один был в купеческом полукафтане – темном, без всякой вышивки и прочих украшений. Но не одежда была в них самым странным, а то, что все гости до единого были в какой-то степени прозрачными: и если немного напрячь зрение, сторонний наблюдатель смог бы разглядеть сквозь них и противоположную стену, и все, что на ней висело или у нее стояло. И непременно возникло бы у него сомнение: полно, да люди ли это вообще?

Советника, однако, облик гостей нимало не смущал, и он спокойно слушал то, что говорил ему один из рыцарей. Говорил, правда, не вслух, так что если бы кто-то и подслушивал, то не уловил бы ни единого звука. Советник же этим способом общения владел давно.

– Высокочтимый донк и Командор, – так обращался рыцарь к Советнику. – Возможно, вам уже известно, что в скором будущем вас намеревается посетить Властелин Изар.

Советник лишь кивнул.

– Предполагаем, что он будет просить о помощи в розысках его сына – возможного Наследника. И будет настаивать на участии в этих поисках Ордена Незримых.

– Да, – сказал Советник. – На вашем участии, донк.

– Мы пришли сюда, донк и Командор, для того, чтобы предупредить вас: не следует обещать этого. Мы не станем помогать.

– Решил ли так Совет Незримых?

Рыцарь улыбнулся печально:

– Совета более нет, Командор. Как нет и самого Ордена. Мы, стоящие перед вами, – все, что от него осталось.

– Что же произошло?

– Шары, Командор. Те, что исходят из недр Храма Глубины. Их стало намного больше. Мы боролись с ними, но соотношение сил не в нашу пользу. Они мощнее, запасы энергии их – больше. Наши воины рассеяны в схватках, превращены в беспорядочные струйки, развеянные в пространстве. Мы будем воевать до последнего. Однако исход ясен уже сейчас. Ордена Незримых больше нет, Командор. С прискорбием сообщаем вам об этом. История многих тысяч Кругов заканчивается вместе с нами. Вы остаетесь единственным, еще обладающим плотью, и вам придется взять на себя всю тяжесть спасения Ассарта.

Советник склонил голову:

– Я благодарен вам за предупреждение. Я знаю: вы будете держаться до конца. И я – тоже.

Гости склонились в глубоком поклоне. И через мгновение их не стало видно.

Мы вернулись на планету не в самый лучший для нее час.

После Десанта Пятнадцати планет Ассарт находился в глубокой разрухе. Так было, когда мы улетали. Похоже, так же обстояли дела и сейчас. Но, полагали мы тогда, пусть Властелин занимается обустройством своего государства – вкупе с Ястрой, Жемчужиной Власти. Покидая свои достаточно уютные комнаты, полагавшиеся мне по рангу в ее крыле Жилища Власти, я оставил ей составленное по всей форме прошение об отставке с высокого поста Советника Жемчужины. Другой стороны наших отношений я не касался. Они кончились.

Повторю еще раз: мы полагали, что свое дело сделали. Война умерла. Сорвались планы Охранителя и того, кто был над ним, и сам он растворился во множестве незаметных людей, перестав быть одной из фигур, с какими приходится считаться и Мастеру с Фермером, и не только им. Мы отработали и заслужили отдых. Разрешение Мастера покинуть планету было получено и использовано. Другое дело – много ли это принесло нам радости. Но это уже наши собственные проблемы и разочарования, и о них сейчас думать не время.

2

Далеко (по обычным меркам) от мест, где происходят описываемые события, один обратился к другому. Мастер сказал Фермеру:

– Я думал, что моим людям незачем больше возвращаться в скопление Нагор, что там все успокоилось – я подразумеваю безопасность Особой Точки. Тем более что зреют новые осложнения – в других местах, – ты о них знаешь…

– Они были всегда – и останутся, пока существует само Время, – сказал Фермер, и в голосе его не было веселья.

– Кроме того, им наверняка нужен был хороший отдых.

– Отдохнем ли когда-нибудь и мы сами?

– Это решать не нам. Так вот, я приказал им вернуться на Ассарт и находиться в полной готовности.

– Может быть, ты объяснишь, что так испугало тебя?

– На сей раз, похоже, угроза всему Мирозданию.

– Снова Перезаконие?

– Гораздо хуже. Те законы, меняясь, оставались нашими законами, хотя и с несколько иным действием. А грозит нам установление других законов, в самой основе не позволяющих нам существовать такими, каковы мы есть. Возможно, дело коснется даже самой структуры вещества… А начнется с малого: с воцарения на планете, пусть сперва на одной, иной формы жизни – разумной жизни. Понимаешь, не нового вида, не рода – иной формы.

Фермер кивнул. Казалось, он остался спокойным.

– Об этом нас не раз предупреждали. Но обходилось.

– Да – потому что своевременно принимались нужные меры. Это и приходится делать сейчас.

– А не может это быть ложной тревогой?

– К сожалению, вряд ли. На Ассарте замечается намного больше энобов, чем должно быть в нормальных условиях.

Фермер озабоченно нахмурился:

– Думаешь, это следствие последней войны?

Мастер проговорил невесело:

– Верховной Силе не важна форма, в которой она проявляется. Но мы и есть суть эта самая форма – и не хочется уступать место неизвестно кому. В конце концов, люди – не самый худший вариант. Мы, например. – Он усмехнулся.

Но Фермер, похоже, не был настроен на веселый лад.

– Идет смена? Но это же… – Он не договорил, лишь покачал головой. Потом нашел слово. – Это ужасно.

– Это еще хуже.

– Резерв Разума?

– Да.

– Однако пока это только энобы.

– Недвусмысленное предупреждение. Их появление означает: еще одна война, еще одно нападение на планету – не на государство! – то есть не обязательно внешняя атака, хотя бы междоусобица – и планета сама примет меры самозащиты. То есть еще одна сколько-нибудь значительная схватка между людьми – и механизм заработает. Это будет началом конца не только Ассарта. И не только Нагора, пожалуй…

Фермер сказал Мастеру – медленно, как если бы мысли возникали с трудом, одновременно с произнесением слов:

– Быть может, нужно пожертвовать Ассартом? Слишком далеко зашло там дело, и мне думается, что мы упустили время, когда процесс самоуничтожения можно было повернуть вспять. Нам казалось, что они спохватятся сами, не так ли? Мы не поняли вовремя, что есть страшная сила, преобладающая над доводами здравого смысла: политика и властолюбие. А теперь? Три четверти планеты – пустыня. Сохранился, по сути дела, один большой лес – и его продолжают уничтожать даже в мирное время. Может быть, выход в том, чтобы изолировать Ассарт от остальных? Пусть там действует Резерв Разума; это послужит предупреждением, наглядным пособием для всех миров. Боюсь, что у нас не хватит сил на что-то другое. Твои несколько эмиссаров – да будь их даже вдесятеро больше – ничего не смогут сделать. В конце концов, даже нам самим нужен такой опыт. А за пределы Ассарта опасность вряд ли распространится: у каждой планеты ведь свой резерв, и он вступит – или не вступит в действие только в зависимости от положения дел именно на этой планете, а не на Ассарте. Не так уж и много мы потеряем. Приобретем, возможно, больше.

Мастер ответил Фермеру:

– Всякое начало трудно. Реализовавшись – впервые в этой Вселенной – на одной планете, Резерв Разума приобретет куда больше опыта, чем мы. Это – Разум, хотя и чуждый нам. И как всякий Разум, он будет экспансивен, станет стремиться к расширению своего пространства. Прежде всего в пределах скопления Нагор. Потом – дальше. Я уверен: они найдут способ инициировать Резервы на других планетах, пока обстановка не станет критической. Это – первая опасность. А вторая, я думаю, заключается в том, что Ассарт в Нагоре – центр цивилизации. Он порой намеренно, а чаще – без четкого умысла регулирует уровень цивилизации на других планетах, не позволяя им не только обогнать себя, но хотя бы сравняться. Как только он окажется во власти Резерва, он лишится своей роли – и место его займет кто-то из других миров Скопления. Он начнет проводить ту же политику сдерживания остальных. Ее можно реализовать, лишь ускоряя собственное развитие, стремясь все дальше оторваться от конкурентов. И в результате произойдет то же самое, что на Ассарте. Так что наша жертва – если мы пойдем на нее – будет первой, но никак не последней. Мы не можем так рисковать.

– Что же мы вообще можем?

– Прежде всего – узнать, как на самом деле обстоит дело на Ассарте.

– Мы знаем об этом достаточно.

– Да – если говорить о положении на поверхности планеты. В мире, населенном людьми. Но мы не можем увидеть то, что происходит в зоне Резерва Разума. Она закрыта для нас. Для взгляда отсюда.

– Но не для проникновения внутрь там, на месте, ты это хочешь сказать?

– Вот именно.

– Это возможно?

– Риск для проникающего очень велик. Но надежда сохраняется.

Фермер помолчал, размышляя.

– Если бы на это пошел один из нас… – проговорил он затем, – то какие-то шансы были бы. Но мы не можем – без разрешения Верховной Силы. Ты уверен, что мы его получим?

– Уверен, что нет.

– Почему так считаешь?

– Не знаю. Скорее всего, интуиция… Да и потом – ведь Резерв Разума порожден Верховной Силой так же, как и род человеческий. А Она никому не отдает предпочтения, что бы об этом ни говорили. Потому что и Ей нужен новый опыт – свой в каждом Времени и в каждом Пространстве. Иначе Она перестала бы быть активной. Нет, она не станет ограничивать Резерв.

– Но и нас тоже, я прав?

– И нас тоже. Это наш с тобой мир, и у нас есть право самим принимать решения – и нести за них ответственность. Тем не менее туда не пойдешь ты и не пойду я. Потому что у нас здесь нет замены.

– Я только что хотел это сказать. Значит, один из эмиссаров?

– Да. И срочно. Нам нужно знать положение Резерва Разума на сегодня, чтобы понять – что еще в наших силах.

– Пошлешь ее?

Мастер медленно покачал головой:

– Нет. Для нее это было бы, пожалуй, легче – как для всякого человека Космоса. Но на месте обстановка может оказаться слишком сложной для женской структуры.

– Никодим?

– Нет. Он справится с препятствиями, но не сможет, боюсь, точно оценить то, что увидит, услышит и ощутит.

– И я так считаю. Структура разума ведь сохраняется и в Космосе. И не его вина, что он не в состоянии… – Фермер вздохнул. – Значит – послать планетарного?

– Да. Но, конечно, дав ему все, что мы можем.

– Догадываюсь, – сказал Фермер. – Это будет Ульдемир?

– Ты не согласен?

– Я возразил бы, если бы видел другой выход. Хочешь вызвать его сюда?

– Если окажется возможным. Я не уверен в этом: там все сейчас слишком сложно. Придется наделять его умениями отсюда.

– Всего таким способом не передашь…

– Сколько сумею. Ты поможешь, я надеюсь?

– Всем, что в моих силах. Кстати… у Резерва ведь тоже есть свои Ведущие? Такие, как мы с тобой для этой Вселенной?

– К счастью, сейчас, по-моему, нет. Ты ведь помнишь Охранителя?

– Конечно. Но разве это был он? Мне показалось, что он слишком слаб для такой деятельности. Иначе с ним не так просто было бы справиться.

– Ты забыл. Мы были такими же, пока Человеческий Разум не набрал силу. Если бы Резерв вышел на простор – Охранитель ничем не уступал бы нам. И он обретет полную мощь, как только Резерв начнет реализовываться.

– Он знает об этом?

– Сейчас – нет. Ты ведь помнишь: тогда удалось лишить его Силы. Но он все вспомнит – если Резерв выпорхнет из гнезда.

– Грустная перспектива. Как ты считаешь: там, внизу, в этом, как ты говоришь, «гнезде» эмиссар сможет уничтожить его? Или хотя бы замедлить его реализацию?

– Нет, конечно. Самое большее – определить степень готовности. Только.

– Не очень-то утешительно.

– Других возможностей нам не дано.

Фермер даже не кивнул в ответ, а просто насупился. Он не хуже Мастера знал, что такое Резерв Разума. И лишь после паузы заметил:

– Нужно справиться и предотвратить. Сколько бы сил это ни потребовало. Даже если…

– Это самое я и скажу им.

– И о Резерве Разума?

– Пока – нет, – ответил Мастер не сразу. – Людям, занятым делом, не нужны лишние волнения. Уровень ответственности, если она чрезмерна, подавляет. Хватит им и своих тревог.

3

Мы прошли тогда сквозь пояс спутников – тех немногих, что еще не сошли с орбит, но представляли собой лишь кучи лома, доживавшие, скорее всего, последние сотни, а то и десятки витков. Лишь три аппарата показались нам исправными. Они висели на стационарных орбитах в плоскости экватора, охватывая своим излучением всю поверхность Ассарта. Мы опознали их: то были спутники глушения, вывешенные в пространстве Десантом Пятнадцати, чтобы лишить Ассарт связи и с кораблями этой планеты, ушедшими к другим мирам, и с самими мирами, и между отдельными источниками на поверхности атакованного мира. Они почему-то уцелели. Случайно, скорее всего.

А когда мы на одном из посадочных витков проносились над Сомонтом, столицей, то нам показалось, что город этот, хорошо знакомый, сделался центром нескольких концентрических кругов, каких нельзя было бы увидеть ни на одной из довоенных карт.

Собственно, центром являлся даже не весь Сомонт, но та группа строений, что называлась – официально и неофициально – Жилищем Власти. Война пощадила его, как известно, не случайно. И нападавшим, и оборонявшимся было важно сохранить в целости и сам Храм Глубины, расположенный глубоко внизу, и все подходы к нему.

Жилище Власти было охвачено нешироким кольцом уцелевших строений. Оно примерно совпадало с Первым городским поясом – по принятому в Сомонте делению.

Второй, Третий и прочие пояса – до самой зоны пригородов – лежали в развалинах. Снаряды, ракеты, бомбы и лазеры обеих сторон усердно потрудились на ниве разрушения.

Далее шло кольцо пригородов. Радиус его был небольшим: ни в одном месте он не достигал и двадцати километров.

А за ним начиналось уже Мертвое кольцо, ширина которого местами достигала двухсот километров. Именно сюда были выброшены основные силы Десанта Пятнадцати миров – и здесь встречены теми войсками, какие Ассарт еще смог собрать для своей защиты. Битвы начались на внешней границе этого кольца и прокатились до нынешней внутренней. Кроме других средств уничтожения, здесь поработали огнеметы – опять-таки с обеих сторон. Не осталась в стороне и химия. Она применялась не против людей, но уничтожала растительность, чтобы обеспечить сторонам свободу маневра. Трудно было сказать, сколько еще лет здесь не проклюнется ни один росток, не пролетит ни одна пчела или бабочка. Лишь немногие уцелевшие дороги пересекали это кольцо, но и по ним никто не ездил.

Последнее из воображаемых мною колец оставалось более или менее целым, как и те четыре донкалата, что граничили со столичным. Вообще-то, он именовался Великим донкалатом Мармик. Он издавна принадлежал роду Мармик, из которого происходила и нынешняя династия. Великий донкалат Тамир, из которого происходила Ястра, Жемчужина Власти, располагался далеко отсюда на северо-западе, в горах, там в предгорьях до войны усердно качали нефть. С донкалатом же Мармик соприкасались: Великий донкалат Плонт, а также Окроб, Шорк и Калюск. Они не понесли значительного ущерба; однако, как и более отдаленные края, имели большие потери в людях, ушедших на Большую войну и до сих пор не вернувшихся. Это не могло не отразиться на производстве – и отразилось. На планете стало голодновато. А в Мармике и в самой столице – просто голодно. Далеко не всякий предприниматель решался пересечь Мертвое кольцо с грузом продовольствия. Да и на чем? Добывающие и перерабатывающие топливо предприятия, похоже, надолго вышли из строя, – во всяком случае, других сведений не было; может быть, что-то и уцелело в Саморе, где тоже промышляли нефть и где множество людей под командой донка Яширы ушло с приближением войск Десанта в леса. Эти леса, покрывавшие весь Самор, не позволяли разглядеть сверху, как там обстояли дела сейчас.

Все виды транспорта, похоже, бездействовали. Во всяком случае, мы не увидели ни одного поезда, корабля, локаторы не зафиксировали ни одного аграплана в воздухе. Разве что несколько куцых транспортных колонн на разных дорогах; все они следовали, похоже, к столице. На войска это не было похоже, и на продовольственные караваны – тоже. Видимо, властям не удалось ничего поправить за те месяцы, что успели пройти после формального окончания битвы до нынешнего дня.

Топливо – электричество – связь. Вслед за первым звеном этой цепи неизбежно должно было выпасть и второе, а за ним с неизбежностью последовать и третье.

Отсутствие связи означало отсутствие единой Власти.

Правда, когда я размышлял обо всем увиденном, нам еще не было известно, что в Великих донкалатах и просто донкалатах начали подниматься склонившиеся некогда, но не утратившие фамильной гордости головы.

Единого военного командования на Ассарте сейчас просто-напросто не существовало – потому что не существовало и самой армии, сильной и организованной. Причина была той же: многие военачальники, пользовавшиеся в войсках авторитетом, пали на планетах или погибли на кораблях; бомбардировки и обстрелы разрушили систему связи, а уже замеченные нами сверху спутники-глушилки и вовсе парализовали работу приемных станций на поверхности. Так что если где-то и сохранились подобия гарнизонов, то связи с ними не было.

Остававшиеся на планете, а также немногие вернувшиеся солдаты, лишенные командования и знавшие лишь, что война кончилась и надо добираться до дома, нередко не могли сделать этого из-за развала транспорта. И люди, пробиравшиеся к родным местам пешком, лесами и разбитыми городками и поселками, – идти открыто многие опасались, полагая, что местные власти могут схватить их и заставить работать на себя или же вернуть в армию, чего мало кто хотел, – люди эти чаще всего приставали к лесным и степным шайкам, не разбирая более, кто тут свой, ассарит, а кто – пришлый: солдатам всегда нетрудно понять друг друга, все армии устроены на один манер, независимо от цвета знамен и языка команд. Одним словом, в мире сейчас царило неустройство. А винят в любом неустройстве именно Власть – потому что, вернее всего, так оно и есть.

Но это все нам только еще предстояло узнать.

Однако мы-то – мы свое дело сделали? Кто мог бы поспорить с этим?

4

Оставался, правда, у меня маленький повод для недовольства самим собой. В суматохе боев за Сомонт, а когда они смолкли – спешно собираясь покинуть планету и составляя свое прошение об отставке, я просто забыл сделать одно дело: передать Бриллианту Власти – Изару или, может быть, Жемчужине Ястре – кое-что такое, что могло заинтересовать их, когда они придут к необходимости как-то делить Власть между собою – а может быть, и еще с кем-то другим. Я забыл – и это так и осталось, помнится, в одной из уютных комнаток Жилища Власти, – не в тех, разумеется, что я занимал, будучи Советником Жемчужины, но там, где – рассчитывал я – на оставленное никто не наткнется случайно. Были в Жилище Власти такие местечки, – кстати, вовсе не те, в которых хранились, если верить слухам, Сокровища Ассарта.

Кстати, как там Ястра? Родила благополучно, это было уже – сколько? Два? Нет, скорее три месяца тому назад. Тогда я находился на Земле, как и весь экипаж; считалось, что мы отдыхаем. Я не успел еще выяснить, получили ли удовольствие мои друзья от посещения родных некогда краев. Их вид вовсе не свидетельствовал об этом. Похоже, ни один не был в претензии, что нас отозвали и снова забросили дела в эти уже знакомые места.

Хотя кто в конце концов одержит победу в борьбе за верховную Власть в Ассарте – или же такая Власть вообще более не восстановится, – для судеб Вселенной не имело ровно никакого значения.

В этом я был уверен.

5

Властелин Изар был хмур и озабочен. Дела в его великом государстве складывались не лучшим образом.

Все было плохо. Но хуже всего, пожалуй, предстоящее собрание всех, или почти всех, донков Ассарта, впервые за десятки, даже сотни Кругов времени решившихся выступить единым фронтом против всепланетной Власти, какую представлял он, Изар.

Намир, Великий донк Плонтский, любезный сосед, наверняка играл в этой затее главную роль.

Сейчас донки находились в пути, и не сегодня завтра следовало уже ожидать их прибытия.

Но столкнуться с ними лицом к лицу и победить можно было лишь при одном условии: имея за спиной силу не меньшую, но большую, чем у них. Да и не только у них. В донкалате, да и в самом Сомонте, бродило множество иноземных солдат – тех, кто, лишившись кораблей, не смог покинуть Ассарт и вернуться на свои планеты.

У Изара – сейчас, здесь – таких сил не было. И все это понимали.

Однако это еще не означало, что их вообще не было на планете. Они были, и надо было только найти их, предстать перед ними и повести за собой.

Такое решение Властелин и принял.

Он вызвал капитана Черных Тарменаров, своей гвардии и личной охраны.

– Мы выезжаем, капитан, – сказал он.

Офицер, казалось, не удивился.

– Каким способом, Бриллиант?

– По дорогам. Или вы считаете, что воздухом – лучше?

– Нет, Бриллиант, я так не думаю.

– Возьмем Карету Власти – и два боемобиля.

– Сколько воинов взять?

– Столько, сколько уместится. Топлива – максимум, вооружение – самое серьезное.

– Слушаюсь, Бриллиант Власти!

Капитан отдал честь, повернулся и вышел.

6

– О-О-О-У-У-У-Ы-Ы-Ы…

– Питек! – крикнул я. – Да уймись ты хоть ненадолго! Уши вянут!

– И в самом деле, – поддержал меня Уве-Йорген. Голос его, более звонкий, чем обычно (сказывалось выпитое, а может, и не только оно), донесся от костра.

– От твоей арии наши дамы, чего доброго, в монастырь запросятся, а они тут для другого времяпрепровождения.

Два женских голоса поддержали его, два других воспротивились:

– Не мешай ты, хмурый!

– Пусть веселится! Всем – веселиться! Во имя Веселой Рыбы!..

Вой все же стих. Через несколько секунд Питек появился передо мной – первобытно-голый, из всей одежды на нем оставались даже не слипы, а лишь набедренная повязка – для нее было использовано полотенце; растрепанные волосы свисали на глаза, на груди виднелись многочисленные следы поцелуев: завербованные им дамы явно пользовались дешевой помадой. Он глубоко дышал, в густой шерсти на его торсе застряла сухая хвоя, и черный блестящий жук старался выкарабкаться из волосяных зарослей на волю. В каждой руке Питек держал по стакану. Один протянул мне.

– Не грусти, капитан. Выпей. Не пристало тебе отставать от экипажа. И прости: в такую ночь песня сама просится наружу.

Это называлось у него песней, и в его репертуаре было множество подобных. Как объяснял Питек, в его времена для каждого дела и события существовала своя особая песня, и он помнил все их до последнего звука. Правда, нам, людям других эпох, все эти звукоизвержения казались совершенно одинаковыми, – вероятно, мы не обладали первобытной остротой слуха. Может быть, если бы Питек исполнял свои номера почаще, мы бы и научились разбираться; но он пел только под очень большим градусом. Тем, кто представляет, как много он мог выпить, не пьянея, легко понять, что сольные концерты его случались крайне редко. Сегодня был как раз такой случай, и он стоял передо мною и даже чуть покачивался. Но рука его, сжимавшая стакан, не дрожала.

– Выпей, капитан, – повторил он.

Я принял угощение. Это было местное деревенское пойло – не лучше и не хуже всех других такого же рода. Я выпил. С таким же успехом я мог бы выпить просто стакан воды: меня сегодня не брало. У меня был день воспоминаний, день грусти и печальных размышлений о тщете надежд и бессмысленности жизни. Такое накатывает на многих, начиная с определенного возраста. С того, через который я давно уже перешагнул, сделав, по моим прикидкам, предпоследний шаг. С возраста, когда главное в своей жизни можно увидеть, лишь оглядываясь назад, но никак не всматриваясь в будущее. И когда примиряешься с тем, что один из основных периодов твоего существования – планетарный – приближается к концу. Может быть, даже не только примиряешься, но и начинаешь ждать исхода с легким нетерпением. Хотя бы потому, что люди, дорогие тебе, уже далече и хочется поскорее пуститься им вдогонку. А те, кто останется здесь, и без тебя обойдутся…

Мне казалось, что, улетая, с планетой я расстался без сожаления. Да, здесь была Ястра; но, выбирая между мною и властью, она остановилась не на мне – и поступила правильно. Власть не старится, как люди, она всегда молода – или, точнее, ее всегда можно омолодить, если только знать рецепт. Правда, кроме Жемчужины, был теперь еще и ребенок; мой, никуда не денешься. И может быть, он и служил одной из причин моего смутного настроения. Оно преследовало меня все время, пока я находился на Земле, неожиданно чужой и непонятной. Кажется, я – да и все мы перестали быть планетарными людьми, физически еще оставаясь ими.

А может быть, и нет.

Что же касается ребенка – я никогда не умел любить детей заранее, до их появления на свет. Мне надо было взять младенца на руки, вдохнуть его запах, услышать голос, выражающий крайнее недовольство миром, в который его вбросили, не спросив, – чтобы по-настоящему понять, что он не только есть, но что он – кусочек меня и с этого мига я буду всегда ощущать его именно так. Поэтому сейчас, еще ни разу его не видя, я всего лишь знал, что на свет появился сын – еще один, – но никак не ощущал этого. И все же было немного грустно от мысли, что, по всей вероятности, я никогда не увижу его и судьба его останется мне неведомой. Хотя о нем наверняка позаботится могущественная мать, и удел его будет, надо полагать, блистательным.

Но будет ли? Если понадобится, Жемчужина и им пожертвует, я думаю. И уж во всяком случае никак не станет афишировать мое отцовство. Так или иначе, я вряд ли могу чем-нибудь помочь ему. А это вполне уважительная причина для того, чтобы вести себя так, как если бы его и совсем не было.

Давай забудем, капитан? Подумаем лучше о чем-нибудь веселом. О холере в Одессе, как говорил классик. Будем легкомысленны…

7

Ястра, Жемчужина Власти, в который уже раз перечитала наглое, прямо-таки дышавшее самодовольством прошение своего Советника – да и только ли Советника? Нет, разумеется, – оставленное ей, видимо, перед его исчезновением с Ассарта, но обнаруженное ею лишь недавно, когда ей понадобилось зачем-то заглянуть в покои, которые он занимал прежде.

Таковы мужчины. Исчезают именно тогда, когда их помощь становится более всего необходимой. Что из того, что он помогал в войне с Десантом? Самая главная война начнется сейчас: война между своими, война за Власть на планете.

Но, кажется, какие-то остатки совести у него все-таки были: недаром ей только что доложили о том, что и сам Ульдемир, и люди, сопутствовавшие ему, вновь появились на Ассарте. Наверное, память заставила его вернуться на то самое место, где они встретились когда-то: близ Летней Обители – теперь, к сожалению, лежавшей в развалинах, как и очень многое другое после войны.

Да, он там. В какой-то степени это приятно. Но нужен он сейчас не на развалинах Обители, а здесь. В Сомонте. В Жилище Власти. Рядом с нею, Ястрой.

Он, видимо, не спешит. Даже не прислал гонца, чтобы известить о своем возвращении.

Ничего. Мы его заставим поторопиться.

Что за негодный, отвратительный отец, кроме всего прочего! До сих пор не видел своего ребенка. Чудесного Яс Тамира.

Ястра швырнула бумагу на стол. Вызвала капитана Горных Тарменаров – своих земляков и телохранителей. Гвардейского полка ничем не худшего, чем солдаты Изара.

– Капитан! Возьмите несколько надежных воинов и мой личный аграплан. Вам известно, где он. Незамедлительно летите к Летней Обители. Там сейчас мой Советник. Он со своими людьми. Возьмите его и привезите сюда. Остальных четверых можете доставить позже, но его – ни минуты не мешкая.

– Следует ли брать его любым способом, Жемчужина?

– Ты имеешь в виду – силой? Не знаю… это не так-то просто. Лучше иначе. Обожди.

Она подошла к столу. На листке своей бумаги размашисто написала несколько слов. Сложила листок.

– Передайте ему это. И будьте вежливы и осторожны.

– Да, Жемчужина. Мы будем вежливы и осторожны.

8

– Капитан!

То был уже не Питек – тот вернулся к своим дамам, в кусты, и там вовсю развернулась любовная баталия. Меня взял за плечо Рыцарь; в отличие от Питека, он был одет по форме – той, какую носили мы здесь, на Ассарте. Уве-Йорген был полностью снаряжен для перехода в Сомонт, предстоявшего нам в самом скором будущем.

– Актуальная информация, капитан, – сказал он. – Если угодно. То, что мы не успели расшифровать сразу, – последние записи с орбиты. Мне кажется, это важно.

Мне пока ничто не казалось важным: мы ведь не знали, что еще нам предстоит тут сделать. Но приходилось оставаться капитаном даже тогда, когда ты не знал, какую команду подавать.

– Что-нибудь интересное?

– Те самые группы машин, что мы заметили сверху, но не поняли, что они там везут. Похоже, в столицу съезжаются донки – ближние и дальние. Помнится, именно в таких машинах они ездили – когда мы еще находились здесь.

– Им стоило бы сделать это куда раньше, – пробормотал я. – А вообще, это не наше дело. У нас нет приказа.

Он крепко, до боли, стиснул мое предплечье:

– Ладно, черт с ними. Но возьми себя в руки, капитан! Не хочу видеть тебя таким. У нас же праздник сегодня, разве не так? Снова встретились, против ожидания…

Я вздохнул. Он был, конечно, прав, Уве-Йорген.

– Да, – сказал я. – Праздник. Симпозиум с девками.

Он усмехнулся:

– Твою даму, кстати, Питек тоже прихватил. Чтобы добро не пропадало. Ты же знаешь: ему всегда мало.

Я огляделся. Чуть поодаль из кустов появился Гибкая Рука; дама цеплялась за него, ноги ее заплетались – то ли много выпила, то ли индеец утомил ее. Его лицо оставалось, как всегда, невозмутимым и матовым – ни капли пота.

– Правильно сделал Питек, – сказал я. – Мне эта гимнастика ни к чему.

– Напрасно, – покачал головой Рыцарь. – Полегчало бы. Ну, дело твое, конечно. Однако выпить за встречу надо. Таков закон.

– Надо.

– Тогда пошли.

И мы направились к костру.

9

Это и в самом деле должно было стать праздником. И ребята не зря организовали пикник на лоне природы, с выпивкой и дамами, подобранными, как уже говорилось, в Летней Обители Власти – вернее, в ее развалинах.

Я уж не помню, кому первому пришла в голову мысль отметить возвращение на Ассарт именно таким легкомысленным образом. Может быть, Питеку, но инициатором мог быть и Рыцарь, и даже Гибкая Рука. Точно знаю только, что не я. Но идея мне понравилась. Давно уже нам не удавалось посидеть так – легко, свободно, бездумно. И кто знает – придется ли еще. Девушки отправились с нами, похоже, с удовольствием, прекрасно понимая, что к чему, им достаточно было пообещать хорошее угощение. И, судя по тому, что у костра сейчас не было никого, кроме нас с Уве, да еще его дамы сердца (она, перебрав, спала тут же, свернувшись клубком, словно большая кошка), между моими коллегами и прекрасным полом установилось полное взаимопонимание.

Ночь достигла своего дна и теперь должна была начать подъем к рассвету. Наконец-то в голове приятно зашумело. Возня в кустах прекратилась, даже самые неутомимые, похоже, утихомирились…

Действительно, из зарослей появился Георгий – но в одиночестве. Лицо его выражало крайнее недовольство.

– Сбежала, – сказал он и присовокупил еще словечко, достаточно всеобъемлюще характеризующее исчезнувшую даму. – Я едва задремал, открываю глаза – ее нет.

– Наверное, ты ее напугал, – усмехнулся Уве-Йорген, прежде чем, наверстывая упущенное, оттащить свою даму от костра и улечься рядом с нею. – Не надо было кормить ее раньше времени. Сытые всегда стараются смыться.

Меня происшествие не смутило: на войне как на войне, и после войны как после войны. Я не стал сочувствовать ему. Рыцарь, похоже, собирался исполнить свой мужской долг тут же, не уходя от теплого костра; я поймал его взгляд и, чтобы не смущать ветерана, медленно двинулся в темноту.

Мне хотелось найти то место, ту точку, где я вынырнул из сопространства, прибывая на Ассарт; ту яму, где я чуть не сломал ногу. Хотелось попрощаться с памятью, что ли?

Я нашел ее метрах в двадцати от костра. Да, отсюда я двинулся на одной, по сути дела, ноге в путь, приведший меня к Ястре – и в конечном итоге к войне…

Мысль о войне оказалась неприятной, и я повернулся и пошел на колышущийся свет костра.

Наверное, я стоял на месте приземления достаточно долго; и Рыцарь, и его дама успели уснуть. Я был один. Одиночество у ночного костра – что может быть лучше, когда у тебя такое настроение?

И вдруг неизвестно откуда подкравшийся сон свалил и меня – сразу, бесповоротно, как выстрел в упор.

10

Мастер смотрел на нас с легкой улыбкой – в отличие от Фермера, который с осуждением качал головой, явно выражая свои чувства.

– Извините за то, что пришлось вызвать вас таким способом, – проговорил Мастер, дав нам минуту, чтобы мы, не без изумления оглядываясь, сообразили, что находимся не где-либо, а именно на Ферме – все до единого из ассартской команды. Правда, присутствовали здесь и другие, и мы с ними были рады видеть друг друга.

– У меня просто не было времени, – продолжал он, – ждать, пока вы вернетесь, – или хотя бы вызвать обычным порядком, – чтобы тут же отправить обратно.

Мы мельком переглянулись; услышанное нас не обрадовало.

– Что-то случилось? Но только что на Ассарте все было вроде бы в порядке… – выразил я общую мысль.

– Новая информация. И на этот раз очень серьезная опасность грозит не только Ассарту и всему его населению. Опасность, откровенно говоря, галактического размаха. Я сейчас объясню вам, но прежде скажу: вам необходимо остаться там до поры, когда можно будет улететь со спокойной совестью.

– Мы внимательно слушаем, – только и оставалось сказать мне.

– Новая информация, – начал Мастер, – заключается в том…

Когда он закончил, мы смогли только снова переглянуться. В сказанное верилось с трудом. Но сомневаться в его словах не приходилось.

– Нам кто-нибудь поможет? – хотел уточнить я.

– На серьезную помощь не рассчитывайте. Но что-нибудь сможем сделать. Однако главное – на вас. Роли там распределите сами. Всё. Счастливого пробуждения под сенью дерев.

Я хотел еще перекинуться хоть парой слов с Элой, то и дело поглядывавшей на меня, но только дружески – не более. Но не успел.

Мастер прощально кивнул нам. И все исчезло.

11

Очень далеко от Ассарта, на окраинной планете Инара, Магистр Миграт сказал Лезе:

– Собирайся. Пришла пора возвращаться домой. На Ассарт.

Женщина кивнула; за минувшие месяцы она привыкла повиноваться сводному брату Властелина, вырвавшему ее из огня войны и привезшему на Инару. Он всегда знал, как лучше.

– А ребенок выдержит? – спросила она только.

– Можешь быть совершенно спокойна.

Она кивнула. За себя она не боялась.

– И этому скажи – когда появится, – добавил Миграт.

– Его я уже второй день не вижу.

– Вот как?

– И рыбки его тоже нет. Унес с собой.

Миграт только пожал плечами.

– Ну, дело его, – сказал он равнодушно. – Ждать не станем.

12

Я проснулся мгновенно, словно потревоженный зверь. Все спали – как и в тот миг, когда, бросив тела на произвол судьбы, откликнулись на зов Мастера. И я по-прежнему пребывал в одиночестве. Одиночество оказалось, однако, не таким уж продолжительным.

Минуты, я думаю, через две его нарушили военные башмаки. Они возникли на освещенном пятачке по ту сторону костра. Шагнули и остановились. Не сами по себе, конечно. В башмаках были ноги, поддерживающие крепкий торс, оснащенный головой в шлеме и двумя руками, крепко сжимавшими направленный на меня автомат. Я покосился налево и направо. Солдат было несколько, и они взяли меня в плотное кольцо. Другие точно так же обошлись с Рыцарем и его девчонкой. Я с легкостью опознал мундиры и знаки различия. То были Горные Тарменары – гвардия Жемчужины. Парни из офицерской – Знаменной – роты. Люди, не любящие и не понимающие шуток. А тот, что остановился передо мной, был их капитаном. Мне приходилось встречать его раньше, в бытность мою Советником (и не только) супруги Властелина.

Первой мыслью было: мы вроде бы не докладывали о своем прибытии никому. Но тут же сообразил: сбежавшая девица. Видимо, нас ждали в этих краях. Но кто мог предположить, что, возвращаясь, мы направимся именно сюда? Кто мог нас вычислить?

Ответ был один: Ястра. Жемчужина Власти решила прибрать нас к рукам. Недаром говорится, что старая любовь не ржавеет.

А может быть, она и ни при чем? Просто солдаты резвятся? И вот сейчас один из них нажмет, смеха ради, на спуск – мы ведь, на их взгляд, безоружны…

Но никто не нажимал. Стоявший по ту сторону костра, убедившись в том, что замечен мною, сделал «циклоном» движение – дернул стволами вверх, приказывая встать. Я поднялся; остальные автоматы – во всяком случае, те, что находились в поле бокового зрения, – тоже изменили положение, продолжая метить в мою грудь или спину на уровне лопаток. В следующий миг двое сзади крепко взяли меня за руки. Я не стал протестовать. Пусть держат покрепче.

И вдруг странная мысль мелькнула. Не далее как час или полтора тому назад мне уже подумалось, что пришла пора рассчитаться с планетарным периодом своего бытия и перейти в новое – космическое – качество, чтобы воссоединиться со многими ушедшими. И вот сейчас возникла прекрасная возможность осуществить это как бы и не по своей вине. Все совершенно естественно: на меня нападают, я сопротивляюсь – и со мной поступают соответствующим образом. Полдюжины пуль в грудной клетке. Этого и для меня окажется вполне достаточно. Так что никто не придерется. Даже Мастер. Гибель при выполнении служебного долга – что может быть благороднее и чище?

Двое задних по-прежнему держали меня за руки. Осталось лишь, сильно оттолкнув ногами землю, взлететь, попутно выбив носком автомат из рук стоявшего передо мной, и таким образом выиграть долю секунды, нужную нападавшим для того, чтобы среагировать и вновь поймать меня в прицел. Они поймают – и представление закончится.

Получилось же не совсем так. Потому что остальные, окружавшие меня, оказались вдруг на земле, а их оружие – в руках четырех моих сотоварищей. Те двое, что стерегли Рыцаря, лежали в нокауте. Пришлось признать, что мой замысел осуществлять некому.

– Ну, что сделаем с ними? – спросил Питек. – Может, придушим, чтобы не поднимать лишнего шума? Не то девицы проснутся. А им надо выспаться, им сегодня досталось на месяц вперед.

– Разберемся, – сказал я ему. И обратился к тому, что еще пару минут тому назад стоял передо мною, вооруженный и самоуверенный:

– Чего вы хотели?

Он сперва вхолостую пошевелил челюстью: кажется, я слегка задел его ногой, выполняя прием. Но в его взгляде, не отрывавшемся от моего лица, я не заметил ни обиды, ни упрека; он понимал, что служба есть служба и на ней приходится всяко. И голос прозвучал спокойно, когда тарменар ответил:

– Было приказано вручить Советнику собственноручное послание Жемчужины Власти.

– Только-то?

Капитан уже извлек из объемистого, на длинном ремешке, планшета запечатанный розовым сургучом конверт. От бумаги повеяло знакомым тонким ароматом, мои ноздри с удовольствием втянули его. Офицер четким жестом протянул пакет мне:

– Срочно.

Я взял пакет.

– И для этого направили чуть ли не целый взвод?

– Приказано было доставить с почетом, – проговорил он. – Да и в этом лесу стало беспокойно в последние дни…

– Сейчас уже спокойно, – сказал Рыцарь.

Тарменар кивнул:

– Верю.

Уве-Йорген взглянул на меня:

– Ну что – отпустим их подобру-поздорову?

– Обожди. Прочту.

Плотный конверт распечатался с громким хрустом. Маленький листочек в нем был сложен вдвое. Косой, размашистый почерк:

«Ульдемир! Жизнь твоего сына в смертельной опасности. Моя тоже. Срочно нужна твоя помощь. Жду с нетерпением!!!»

Именно так – с тремя восклицательными знаками в конце. Эти несколько слов занимали весь листок: Жемчужина не любила ограничивать себя ни в чем.

Похоже, я на какое-то время задумался – судя по тому, что Рыцарь позволил себе тронуть меня за локоть:

– У нас не так много времени осталось, капитан. Пора собираться.

Но я уже принял другое решение. Принял с облегчением и только теперь почувствовал, что оно отвечало до сих пор не осознанному желанию: еще раз увидеться с этой женщиной – и добиться каких-то реальных гарантий благополучия для рожденного ею ребенка; ее ребенка, но и моего тоже. А если для таких гарантий ей нужен я сам – тем лучше.

– Я увижусь с Жемчужиной, Рыцарь. Думаю, это задержит нас ненадолго. Мастер ведь не ограничил нас определенными сроками. Значит, можем располагать своим временем.

(«И кстати, – подумал я, – отдам ей то, что забыл вручить вовремя. Лучше поздно… Хотя, кажется, еще и не поздно. Правда, не исключено, что они и сами уже наткнулись на этот мой – тайник не тайник, но, во всяком случае, укрытое от поверхностных взглядов местечко».)

– Хочешь снова увидеться с нею? – Уве-Йорген нахмурился. – Странные у тебя возникают намерения…

– Чего же странного? Там мой сын – хотя и не мой наследник. К тому же формально я все еще ее Советник.

– Я не об этом, Ульдемир. Сын – это понятно, и прекрасно, что она позволяет тебе увидеть его. Но последнее время ты неоправданно рискуешь. Как вот только что.

Он смотрел на меня в упор, и я понял, что такого старого вояку, как Рыцарь, мне не провести. Наверняка ему и самому приходилось переживать подобное.

– Больше не буду, – пообещал я. – Во всяком случае, в обозримом будущем. Слово.

– Верю. Ну а что делать нам?

– Общая задача вам ясна – как и мне. Действуйте по обстановке, так чтобы можно было начать в любое время. И держите связь со мной. Ты, как всегда, за старшего.

Он кивнул, и я сказал предводителю тарменаров:

– Что у вас тут – вездеход?

– Аграплан. В двух шагах.

– В столице произошло что-нибудь… неожиданное?

Он покачал головой:

– Мне об этом ничего не известно.

– Ладно, – сказал я. – Полетели.

13

Маленькая машина стояла метрах в двухстах от нашего лагеря. В ней нас ожидали пилот и еще два тарменара; прочие, видимо, останутся, чтобы караулить мой экипаж; что же – помогай им Рыба! Я имел в виду, понятно, не моих людей.

Я занял указанное мне кресло. Взлетели бесшумно, вершины леса стремительно провалились, потом побежали назад – все быстрее, быстрее. Поднялись над облаками. Звездное небо над нами походило на полусферическое зеркало, хорошо отполированное, отбрасывающее на облака свет неизвестного источника, так что облака сверху казались серебряными. Далеко справа на серебре проступало розовое пятно; то пробивался свет из кратера Священной Горы, которая странным образом уже сотни лет вела себя как хорошо отлаженный мотор на холостом ходу, который не глохнет, но и не увеличивает оборотов. Зрелище было красивым.

Потом еще один источник света возник; маленький, но прыткий, он приближался к нам по плавной кривой. Пилот и капитан обменялись словечком-другим на языке, мне непонятном. Аграплан дал крутую свечу, потом нас слегка тряхнуло. Это означало, видимо, что меры защиты приняты. Прошло несколько секунд, пилот перевел машину в горизонтальный полет и держал площадку с полминуты; потом внизу маленький огонек превратился в букет из огненных цветов – лепестки вспыхнули и опали.

– Это по нам? – спросил я капитана.

– По факту, – ответил он, усмехнувшись.

– Чужие десантники из леса?

– Да кто угодно, – сказал он, пожав плечами. – Чужие, свои, а может быть – просто ребятня. Этого добра на планете валяется невесть сколько. Вот и играют. Мы защищены, не бойтесь.

– И в мыслях не было, – искренне сказал я.

Пилот снова нахмурился.

– Что-то еще? – поинтересовался я. Но тут же увидел и сам.

Неизвестно откуда возникло и теперь летело – справа, параллельным курсом, на расстоянии метров тридцати – несколько (шесть или семь) странных светящихся шаров – размером, как показалось мне, с человеческую голову. Поверхность их, если вглядеться, переливалась.

– Что это? – невольно вырвалось у меня.

Капитан пожал плечами:

– Никто не знает. Но после войны их развелось немало. Они не нападают, но все же приходится остерегаться. Может, они взрываются?

Больше я не спрашивал. Потому что понял: это те самые энобы, о которых предупредил нас Мастер. Энергия и информация. Хорошо, если только это…

Они сопровождали нас почти полчаса. Потом резко отвернули и стали снижаться.

Ничего страшного не произошло.

14

Мы долетели без приключений. Приземлились, однако, не там, где я ожидал: не на крыше правого крыла Жилища Власти, где была оборудована площадка для легких аграпланов и вертушек. И даже не на площади, на которую выходил Главный подъезд. Я не обиделся: через этот вход принимали лишь высоких гостей, я же сейчас был неизвестно кем. Но все же, оказавшись на земле, я удивился: уж слишком далеко мы приземлились, на пятачке среди развалин то ли Первого, то ли Второго городского пояса. Удивительно, как удалось пилоту втиснуть машину меж хребтами изломанных бетонных плит. Хотя – вспомнилось – они же горцы, Ястрины пареньки, так что ничего странного. Мог бы сесть и поближе…

Эту мысль я высказал капитану. Он глянул на меня достаточно хмуро:

– Мы, конечно, пробились бы. Но приказано не подвергать вас риску.

– Жилище Власти что же, захвачено? Кем?

– Властелином, – буркнул он. – Ладно, пошли.

Некоторое время я жалел о том, что не занимался альпинизмом; потом привык, отделавшись парой синяков. Правда, оба солдата подстраховывали меня. Мы одолели «хребет», спустились по противоположному его склону (когда-то здесь проходила улица) и вошли под каким-то чудом уцелевшую арку, что вела раньше, видимо, во двор, теперь же представляла собою тупик, до половины заваленный битым кирпичом. Арка была очень старой, судя по виду кирпичей; потому, наверное, и устояла.

Я подумал было, что здесь мы будем дожидаться чего-то. Но капитан не собирался задерживаться. Почти на границе завала оказался канализационный люк, присыпанный кирпичной крошкой. Я не заметил его сразу, потому что глаза не успели привыкнуть к темноте. Капитан скомандовал по-своему. Один из его солдат остался у входа, изготовив свой автомат к бою, второй стал поднимать крышку люка, сметя с нее мусор.

Потом мы спустились по скобтрапу. Солдат, прикрывавший нас, влез последним и надвинул крышку на место. Колодец был неглубоким. Внизу оказалось сухо. Капитан зажег фонарик. Он шел первым, я – третьим, на всякий случай считая шаги. Ход постепенно расширялся, потолок уходил ввысь. Мы прошли, по моей прикидке, около двух километров, когда капитан сделал знак остановиться и стал шарить лучом фонарика по стенам.

– Наши доски, – пробормотал он. – Куда, к дьяволу, девались доски?

Я тоже стал оглядываться. У меня и раньше были подозрения, что ассариты видят в темноте хуже, чем мы, земляне.

– Вон они, впереди. Они нужны?

И я сделал шаг вперед. Он схватил меня за рукав:

– Стойте на месте.

И отдал приказание. Солдат отложил автомат, лег и стал подползать к доскам по-пластунски, прижимаясь к самой стене. Я не без удивления наблюдал. Потом солдат остановился, вытянул руки перед собой, что-то на своем наречии проговорил. Капитан ответил. Направил свет туда, где солдат уже делал что-то пальцами вытянутых рук. Он копался около пяти минут. Потом стал отползать, уже более уверенно, чем полз туда. Когда он поднялся на колени, я увидел в его руках два детонатора и тонкую проволоку – кусок около метра в длину.

Капитан, похоже, выругался – но скорее с удовлетворением. Передав ему принесенное, солдат снова пополз; на этот раз он ухватился за одну из досок и не без труда потянул на себя, вновь отползая. Я опять дернулся было, чтобы помочь, – и во второй раз был остановлен:

– Я сказал вам – не рисковать!

Доски вытащили по одной. Они были метра по три длиной и сантиметров двадцати в ширину, толщиной же дюйма полтора. «Хорошие доски для занятого постройкой дачи», – подумал я. Солдаты, теперь уже вдвоем, стали укладывать доски в виде настила на полу и потом по одной толкать их вперед так, что конец доски оставался примерно в шаге перед нами. Досок было четыре, настил получился широким и удобным – если только не спотыкаться о пакеты взрывчатки, прочно прибинтованные к каждой доске. Непонятно только было – к чему тут настил и для чего взрывчатка на нем.

Еще команда – и первый солдат, подобрав оружие, двинулся по настилу и перешел на ту сторону. Сделал еще шаг и остановился. Пошел капитан. Потом – я. Доски были как доски. Наконец и последний участник экспедиции оказался рядом с нами. Но на этом дело не закончилось. Настил разобрали, доски по-старому сложили у стены, отсовывая их назад. Потом первый тарменар вернул детонаторы на место и зацепил конец проволоки за едва видимый крючок в полу, у самой стены.

– Можем идти, – сказал капитан.

– К чему была эта церемония? – не утерпел я.

Он усмехнулся:

– Тут – старая ловушка. Еще два шага – и человек проваливается в шахту, можно даже сказать – прямиком к Духам Горы. Пройти можно только по мостику.

– Дальше тоже будут такие сюрпризы?

– Такие – нет. Другие – возможно. Но и к другим мы готовы.

Он скомандовал, солдаты вытащили из сумок глушители и навинтили их. Из ножен были извлечены длинные кинжалы. Даже смотреть на них было страшновато.

– Идемте.

Мы двинулись в прежнем порядке.

Чем дальше мы шли, тем извилистее становился ход. Еще через километр вышли на перекресток. Свернули направо. Минут через десять остановились. Фонарик погас. Трое шепотом заговорили между собой, мне пришлось помалкивать. Я не обижался; мне хотелось лишь поскорее добраться до места, где можно будет по-человечески отдохнуть. Потом нас осталось трое: один солдат – тот, что шел последним, – растаял в темноте, за изгибом хода. Мы ждали. Было тихо. Потом послышался едва уловимый свист. Повторился. Капитан зажег фонарик. Мы двинулись дальше. Ушедший вперед тарменар поджидал нас шагах в двадцати. Капитан предупредил меня:

– Осторожно, не споткнитесь.

Но я успел уже разглядеть два тела, аккуратно уложенные к стене. Капитан провел по ним лучом. То не были тарменары Властелина.

– У них слишком мало людей, чтобы держать все проходы, – негромко сказал мне капитан. – Теперь, думаю, дойдем без задержек.

– Хотелось бы, – сказал я ему в затылок и умерил шаг, чтобы не оттоптать ему каблуки. – Но зачем вы их так – наповал?

– Это не мы, – сказал он, не оборачиваясь.

– Кто же?

Он ответил не сразу.

– Может, тут проходили Незримые. Бывает, некоторые умирают от страха. Сердце не выдерживает.

Я сделал вид, что объяснение меня удовлетворило.

15

Оставшиеся четверо дремали у догоревшего костра. Все было выпито, девицы ускользнули, опасаясь, наверное, солдатского пристрастия. Тарменары несли службу, охватив кострище и всех возле него редкой цепью. Было тихо и скучно.

– Чего ждем? – спросил у старшего Уве-Йорген, не очень рассчитывая на ответ.

– Машин.

– Где же они?

Тарменар немного подумал:

– Где-нибудь. Приедут.

И, еще поразмыслив, добавил:

– Лес густой.

И в самом деле, машинам пробираться сюда, выкручиваясь между деревьями, наверняка было сложно.

– Могли бы и сами дойти до просеки хотя бы. Вот как вы – сюда.

Тарменар сказал:

– Приказ.

Встал и отошел – наверное, чтобы больше не слышать вопросов.

Ждать пришлось еще не менее часа, пока не послышался звук работающего мотора. Звук многократно отражался от деревьев, и трудно было определить, с какой именно стороны приближается транспорт.

– Готовность! – негромко скомандовал старший команды своим солдатам, и они сразу же залегли, укрываясь за деревьями, изготовив оружие к бою.

Старший вернулся к костру:

– Подъем. За деревья. Лежать до команды.

Четверо нехотя поднялись, протирая глаза.

– К чему?– поинтересовался Уве-Йорген. – Есть угроза? Ребята, берем оружие.

– Отставить! – хмуро приказал старший. – Оружие – нельзя.

– А вы почему?..

– Так полагается.

– Приляжем, – сказал Питек. – Хотя я, конечно, предпочел бы более теплую компанию. Разогнали всех красавиц, черти.

– Тише, – остановил его Рыцарь. – Слушать всем. Слышите?

– Тихо, – ответил за троих Гибкая Рука.

– Машины остановились. Наверное, не могут пройти. Если…

Он не закончил – тишину нарушили хлопки. Вроде негромких аплодисментов. Один. Два. Три. Но донеслись они вовсе не оттуда, откуда можно было ждать появления машин. Хлопнуло наверху. Над головами. Ниже лесных макушек.

Рыцарь, как и все остальные, невольно поднял глаза к густозвездному небу над поляной. Но первым увидел опасность не он.

– Облако! – негромко предупредил индеец.

Звезды и в самом деле мутнели, расплывались. Небо меркло.

– Газ! – это был уже Рыцарь. – Принять меры…

Спохватились поздно: уже вдохнули. Голова пошла кругом. Отказался подчиняться язык. Не осталось сил подняться. Сладко-сладко зевнулось…

Последнее, что еще увидели глаза, пока тяжело не упали веки: солдаты на опушке. Черные Тарменары. Много. Приближались неспешно, с оружием в руках, палец – на спуске.

И тут же пришел сон. Глубокий, как в детстве после дня беготни. Мягкий. Светлый.

…Ты отдаешь ручку от себя. Послушная, как палец руки, машина наклоняет острый нос. Бомбардировщик противника в прицеле – медленный, громоздкий, как крылатая баржа. Servus, mein lieber! Большой палец сам вжимает гашетку. Und – auf wiedersehen…

Но два мчатся навстречу. Только что их не было – и вот они. Длинноклювые. Маленькие крылья – где-то в самом хвосте. Нет мерцающего диска, бешено крутящегося винта. И не видно трасс, прочерченных пулями для корректировки прицела. Но краткий взблеск пламени, струя дыма – и сейчас, сейчас ракета…

Даже во сне понимаешь: этого не может быть. Эти перехватчики совсем из другой эпохи. Не из той, военной. Но из неимоверно затянувшегося после нее нового предвоенья.

Ничего, это ведь только сон… Ничего. Das ist garnichts. Der is janischt, как говорят берлинцы.

Или:

Он совсем крохотный, этот мальчик, младенец, лежащий на широких ладонях высокого рыжебородого человека. Наверное, ему страшно. Детям часто бывает страшно: они изначально знают, что мир жесток, но еще не умеют его жестокости противопоставлять свою. Но младенец не плачет, попискивает только. Может быть, инстинктивно ощущает: то, что произойдет с ним сейчас, избавит его от всей злобности мира, от необходимости защищаться от нее и причинять зло другим… А может быть, ему, голенькому, просто приятно сейчас на жарком солнце: ему не холодно…

Рыжебородый с младенцем становится над самым обрывом. И все, стоявшие позади, невольно приближаются короткими шажками, сами того не замечая. Разговоры падают до шепота, потом и вовсе стихают. Всех накрывает тишина, и писк ребенка в ней особенно слышен.

Бессмертные боги, но ведь это я лежу на жестких ладонях, и это меня сейчас – хилого, ненужного стране – меня, меня…

Громкий голос оглушает: бородатый что-то раздельно произносит. Я его не понимаю: еще не научился говорить. Затем – взрыв голосов у него за спиной. И среди них – ни одного, в котором послышалась бы жалость.

И тут же я взлетаю в воздух. Солнце на миг заставляет зажмуриться, исчезает, снова слепит – и снова его нет. Свистит ветер – сперва ласково, потом все резче и резче. Все слышнее голос моря внизу, все ближе. И – …

Нет, это был не я. Не я! Я не родился хилым, я отважный воин, стоял в одном строю с Леонидом, когда нас было лишь триста.

Но это только сон. Я понимаю, что это только сон. Ничего страшного. Ты никогда не боялся, не бойся и сейчас…

Или:

Глубокая расселина. И я лежу в ней. Двинуться не могу. Наверное, переломаны кости. Сырость и холод пробираются под кожу, и я чувствую, как медленно немеет все внутри. Что там внутри? На костях почти ничего уже не осталось. Трудно есть беззубыми деснами, но я привык бы. А что еще я смог бы? Ничего. Только есть, пить и оставлять свои кучки. Такие не нужны роду. Не нужны племени. Все правильно. Только зябко. Но скоро и это пройдет.

А я ведь прекрасный охотник, я – летающий по деревьям, я – обрушивающийся на добычу с вершины, я – без промаха и дальше всех мечущий копье. Хотя – это уже не сейчас. Это – раньше.

Что такое – сейчас? Что – раньше? Когда я оступился и сорвался в расселину, мои сородичи глядели сверху, лица их оставались неподвижными; наши лица оживают, лишь когда мы преследуем дичь или врага, или спорим между собой, или подминаем под себя женщин. Когда бросают старика, все остаются спокойными.

Я ведь не сам оступился: меня подтолкнули, а я не так уж уверенно держался на ногах.

Когда это было?

Что такое – когда?

Да ну, все это сон, я просто крепко сплю. Я охотник, я член лучшего во Вселенной звездного экипажа, я из племени Мастера.

Тьфу, это всего лишь сон…

Или:

Это странный человек: кожа его бледна, глаза круглы. Таких нет среди известных нам племен. И язык его, его слова незнакомы и непонятны.

Мы могли бы принять его в племя. Женщину, которая была с ним, мы уже приняли. Но женщины не проходят испытаний. А мужчине придется – чтобы доказать, что он настоящий мужчина, а не притворяется. Сейчас воины готовят испытание, и в круглых глазах я вижу страх. Мужчина не испытывает страха. А если испытывает, то не показывает его другим.

Неизвестно, откуда он с женщиной взялся. До нас и раньше доходили слухи, что где-то начали появляться такие. Очень далеко. На побережье. Мы же – маленькое племя и живем в лесах. Когда-то мы обитали там, где нет деревьев, но нас оттеснили. Потому что у нас мало воинов. Меньше, чем у других. И еще меньше – женщин. Значит, мало детей и племя останется слабым. Наверное, скоро вымрет. И мы готовы принять к себе чужака, чтобы он стал одним из нас. Но нужно, чтобы он был мужчиной…

А этот? Он кричит, увидев свою кровь, хотя никто не хочет зарезать его насмерть. Кричит, когда выдирают клочья его спутанной бороды. Кричит, когда предлагают встать на горящие уголья…

Он не мужчина и не нужен нам. Мы убьем его. Я. Потому что это я увидел и поймал их. И его женщина теперь – моя. У нее будут от меня дети. И мне достанется его скальп. У меня много скальпов, к ним прибавится еще один.

Я готов. Но почему он начинает вдруг уменьшаться, таять… И вот – как будто бы его и вовсе не было.

Все смотрят на меня. Сейчас, сейчас я пущусь в погоню. Я найду его следы…

Почему не осталось вокруг никого из племени?

Это мне только снится, наверное. А на самом деле…

Сон. Конечно же, сон.

16

Люди в глубоком сне не ощущают, как их переносят и кладут в машину. Тяжелую, просторную военную машину с нарисованной на бортах металлического кузова плавно изогнувшейся рыбой с зубастым клювом. Рыба черная, и тарменары – тоже. Гвардия Властелина Изара образцово выполнила задачу.

Горных Тарменаров, спящих так же крепко, переносить не стали.

– А с этими что? – спросил, поведя рукой, Младшее Острие. – Устранить?

– Такого приказа я не получал, – ответил Острие, старший здесь. – Оставь.

– Оружие разрядить?

Но Горные Тарменары – не враги Черных, хотя и соперники.

– Не надо. Нам с ними еще драться вместе. Пусть спят. Поехали. По машинам!

Когда машина с погруженными в бронированный фургон пленниками тронулась, Уве-Йорген на четверть секунды открыл глаза. То же сделали и остальные трое.

И продолжали мирно спать. Или?..

Глава вторая

1

По правде говоря, у историка Хен Гота не имелось серьезных причин для бегства с Ассарта. Да, он немного растерялся: его повелитель, Властелин Изар, был то ли убит, то ли сам, как болтали, удрал с планеты, видя, что война проиграна. Заниматься историей в те дни никто более и не думал: возникли свои собственные проблемы, куда более насущные, чем приобщение к древнему, но чужому роду и даже чем звучный, как золотая ваза, но не спасающий ни от пули, ни от голода титул. Все расползлись кто куда.

Был только один светлый миг во времени, которое позже представлялось историку сплошным темным пятном. И одна большая забота.

Светом была Леза, в которую он сразу и бесповоротно влюбился, даже не думая о том, ответят ли когда-нибудь ему взаимностью, и уж подавно не рассчитывая на близость. Он даже не мог бы сказать, что, собственно, заставило его так тянуться к этой женщине: ее беззащитность? – а выглядела Леза, в особенности после появления на свет ребенка три месяца тому назад, именно такой, постоянно нуждающейся в чьем-то покровительстве. Или же то, что она, как ни верти, принадлежала к ассартским верхам уже по одному тому, что была близка с самим Властелином и родила ему ребенка? А уж кому, как не историку, было знать, что не единожды и не дважды незаконнорожденные принцы, по воле своих отцов или вопреки ей, приходили к власти и правили при полной поддержке армии и всего населения. Они, как правило, были лучшими правителями, чем их предшественники, потому что понимали, что должны своими действиями не только завоевать поддержку, но и надолго сохранить ее вопреки букве закона.

Не было для Хен Гота секретом также и то, что Леза, пока была рядом с Изаром, являлась, по сути дела, его советником. А кроме того – Властелин ведь не отказался от нее, не прогнал; просто обстоятельства сложились против молодой женщины. И опять-таки знание истории – особенно той, скрытой, в какую Хен Гот сейчас только начал углубляться благодаря вывезенным с Ассарта документам Архива Властелинов, – знание этой истории подсказывало ему, что на жизни и карьере якобы неудачницы нельзя было еще ставить точку: слишком рано. Все еще могло измениться к лучшему – для нее и для тех, кто в эти нелегкие времена окажет ей поддержку. А таких близ нее было только двое: Миграт – и он сам, Хен Гот.

На Миграта историк сперва готов был положиться как на каменную стену: в этом человеке со стальными мускулами легко угадывалась и железная воля. Кроме того, он, похоже, даже в нынешней дальней дали, на глухой Инаре, обладал какими-то немаловажными связями. Во всяком случае, то он сам исчезал где-то, то к нему приходили люди явно воинского облика, хотя и не в мундирах, но под их кафтанами и хламидами нередко угадывалось оружие; ему также передавали какие-то письма, а порой и сам он что-то писал и отсылал с одним из этих гостей – никогда, впрочем, не остававшихся к столу. Миграт, однако, не выказывал никакого желания использовать Хен Гота для своих дел, никогда ничего не объяснял и не просил; относился к историку скорее как к беспомощному приживалу, терпеть которого заставляют обстоятельства. Хотя иногда Композитору Истории начинало казаться, что он занимает какое-то место в замыслах Магистра – но не сегодняшних, а более отдаленных. Будь Хен Гот в этом уверен, он согласился бы терпеть. Уверенности, однако, не было. Оставалось лишь помогать Лезе на кухне и в таких делах, как купание ребенка и стирка; историк делал это от души, она же принимала как должное, как плату за то, что его приютили и кормили. Это было обидно; но Лезе он простил бы все на свете – пока теплилась еще хоть маленькая надежда на то, что она все-таки оценит его любовь и преданность.

От Миграта историка несколько отталкивало еще и то, что Магистр оказался совершенно равнодушным к вопросам веры и тут, на Инаре, даже не попытался завести в доме необходимый для всякого истинного ассарита Дом Рыбы – аквариум с рыбкой, пусть и не священной породы Руф, здесь они не водились, – но хотя бы с простой рыбкой, так называемой Малой Сестрой, через которую возносимые им молитвы передавались бы Великой Рыбе. Хен Готу пришлось заняться этим самому, и он в конце концов сачком выудил в ручье Малую Сестру и поселил ее в тесной стеклянной банке; после этого у него сразу полегчало на душе. Он молился ежедневно, потом и Леза стала следовать его примеру – но лишь от случая к случаю. Миграт же, увидев, ограничился ухмылкой, да еще пробормотал, как бы между прочим: «Инара – не Ассарт, здесь рыб едят».

Именно это заставило Хен Гота увидеть Магистра в новом свете. Да, не было сомнений: энергичный Миграт оказался не слишком умным; и если поначалу Хен Готу казалось, что вояка, если им умело руководить и направлять его энергию в нужное русло, сможет послужить тем штурмовым танком, укрываясь за которым основные силы (то есть Леза и сам историк) смогут беспрепятственно овладеть нужными позициями, то иллюзия эта оказалась непродолжительной, и воздвигнутый Хен Готом на песке замок стал разрушаться сразу с двух сторон.

Обвал начался, когда, внимательно наблюдая за Мигратом, историк очень быстро понял, что, кроме всего прочего, и сам богатырь вовсе не был равнодушен к Лезе, напротив – питал по отношению к ней самые недвусмысленные намерения и выполнение их вовсе не собирался откладывать надолго. Так, во всяком случае, Хен Готу представлялось.

Быть может, он повел бы себя иначе, знай, что событие, которого он опасался, уже произошло, как только позволило состояние Лезы после рождения ребенка, а может быть, и чуть раньше того: уж очень нетерпелив был Миграт. Произошло в первый и последний раз. Хотя Леза вовсе не собиралась противиться: понимала, что от нее этого потребуют, знала, что перед Магистром в долгу, – да и, в конце концов, он ей вовсе не был противен. А долго живший в ней страх перед человеком, однажды чуть было не ставшим насильником, успел выветриться. Не исключено также, что где-то в подсознании насилие было ей даже приятно. Но когда, услав историка из дома по какому-то мелкому делу, Миграт приступил и она отдалась ему – к обоюдному разочарованию оказалось, что друг к другу в этом отношении никак не подходили: она испытала лишь боль, нисколько не наслаждение, у него тоже возникло ощущение неудовлетворенности. Природа не сулила им быть любовной парой. С той поры они не пытались сблизиться. Зато другие интересы заставляли их держаться вместе. Так что внешне все оставалось по-прежнему.

Историк же этого не знал и, обдумав положение, наконец понял, что соперничать с Мигратом в глазах женщины не в силах: тут, в изгнании, брат Изара, как уже сказано, один и содержал всю компанию, и помогал жить без столкновений со здешними властями. Используя своих подозрительных приятелей или же каким-то иным, неведомым Хен Готу способом, он ухитрился получить для всех троих разрешения на проживание – хотя и без права официально заниматься какой-либо деятельностью. Возможно, и сам историк мог бы добиться того же хотя бы для себя, обратись он в научные учреждения и должным образом представившись; но он не решился на такой шаг: подумал, что и до этих отдаленных краев скопления могли докатиться вести о нем, как об авторе Новой Ассартской Истории; это вряд ли послужило бы ему на пользу. А вот Миграт не боялся никаких пересудов и даже обвинений, словно чувствовал за собой некую неодолимую силу. В этом, по-видимому, и заключалось его преимущество.

Источник этой силы и уверенности Миграта в себе стал ясен Хен Готу, когда он принялся, в свободное от кухни и ребенка время, серьезно разбираться с архивом Властелинов, вернее – с той малой его частью, которую он, покидая Жилище Власти в Сомонте, наугад захватил с собою. Теперь он жалел, что оставил там слишком многое; но и среди взятого нашлось немало интересного. Так, например, оказалось, что Миграт и сам был Ублюдком Власти; теперь этот слух нашел документальное, неопровержимое для историка подтверждение. Дальше вступала в действие простая логика: Миграт увез женщину и то, что она тогда уже носила в себе, ради того, чтобы постоянно держать под контролем будущего конкурента, а возможно, если потребуется, уничтожить обоих. Допускал Хен Гот также и другую возможность: претендент мог пользоваться ребенком Изара как заложником, чтобы получить, во-первых, гарантированную безопасность, а во-вторых – быть может, и определенные права, вплоть до совластительства; своих детей у него, как знал историк, не было, так что независимо от того, кто из братьев переживет другого, наследовал бы так или иначе сын Изара.

Теперь становилось куда яснее, зачем понадобился Миграту и сам Хен Гот. Историк решил, что претендент намерен использовать его не просто для документального обоснования своих прав на какой-нибудь из самых значительных донкалатов Ассарта и соответствующий титул в Новой Истории. Сейчас, выяснив происхождение Миграта, историк понял, что этот корабль готовится к куда большему плаванию. Скорее всего, Хен Готу придется обосновывать уже права на самое Власть – отыскивая в подлинной истории подобные прецеденты и опираясь именно на них. Наверное, еще в детстве незаконнорожденному принцу приходилось слышать такого рода слухи: наверняка его мать интересовалась такими проблемами. Хен Гот знал, что, как только Миграт прикажет ему заняться этим вопросом, он и начнет делать нужную претенденту работу – хотя бы потому, что побоится отказаться: здесь он находился целиком во власти Миграта, тот мог даже убить его – и местные власти вовсе не стали бы вести розыск: ассариты оставались на Инаре всего лишь нежеланными пришельцами.

Обосновывать же права Миграта на Власть Хен Гот не хотел. Изару он был обязан не только своим положением в обществе. Он был благодарен Властелину – и это главное – за возможность по-настоящему заняться наукой, позволяя себе даже не думать о ее политических приложениях. Поэтому мысль – оказаться предателем своего покровителя и чуть ли не друга – была для Хен Гота глубоко противна. Второй причиной было то, что в Миграте историк видел соперника в отношениях с Лезой, с которой он, Хен Гот, был ведь уже близок, пусть и один-единственный раз; не было дня, чтобы он не помнил об этом. Миграт же, по убеждению мечтателя, намерен был завоевать Лезу, чтобы воспользоваться ею в своих политических целях: владеть ею означало владеть ее сыном, а это обладание позволило бы Миграту разговаривать с Изаром с позиции силы.

Хен Готу, естественно, ничего не было известно о планах Жемчужины Власти на сей счет; да если бы и было – от таких предположений он отмахнулся бы: в конце концов, наследование в Ассарте шло по мужской линии и не ребенку какого-то бродяги было претендовать на великую Власть. Так что этих обстоятельств он в расчет не принимал. Ему смутно помнилось, правда, что в оставленной на Ассарте части архива были какие-то документы, позволявшие поставить это правило под сомнение. Однако бумаги, вероятнее всего, уже не существовали более: положение на планете в дни, когда Хен Гот покидал ее, говорило о том, что там вообще мало что и мало кто уцелеет.

Впрочем, историк, которого события последних месяцев сделали достаточно осторожным, возможно, еще очень долго не решился бы на поступок, если бы не последний разговор с Магистром, окончательно расставивший все точки над i.

Миграт, похоже, вернулся домой несколько навеселе. Иначе он вряд ли обратился бы к историку с такими словами:

– Ну как – не надоело тебе бездельничать? Так можно и совсем отвыкнуть от настоящей работы, а?

– Я готов, – поспешил заявить Хен Гот.

– Это славно. Ты там все копаешься в бумажках…

Хен Гот лишь пожал плечами, да и что тут можно было возразить. В этом ведь и заключалась главная его работа.

– Может, в этом и есть смысл, – признал Миграт. – Ты ведь многое знаешь о других мирах? Ну, об их прошлых делах, о традициях и всем прочем, верно?

Историк почувствовал себя уверенным, каким давно уже не ощущал.

– Это моя профессия.

– Тогда скажи: ты ведь привез на Ассарт, кроме прочего, чужие традиции. А пригодные среди них есть?

– Н-ну… Что значит – пригодные?

– Например, такие: у нас на Ассарте никогда еще народ не свергал Властелинов. Не отправлял, так сказать, в отставку. И потому нет такой традиции. А у других миров?

Хен Гот ответил уклончиво:

– Наверное, есть… Не помню. Конечно, если поискать…

– Вот и поищи, – сказал Миграт повелительно. – И вспомни как следует. Наверняка хоть где-то такие примеры есть. Вот они мне и нужны. Со всеми обоснованиями.

– А… зачем? – не смог удержаться от вопроса историк.

– Затем! – ответил Миграт кратко. Встал, потянулся. – Устал. Пойду спать…

Вот, значит, как. Многое стало понятным для Хен Гота после этого краткого разговора. И побудило действовать.

Составив свою достаточно логичную картину происходящих событий и расстановки сил, Хен Гот понял: если он не хочет стать предателем и содействовать Миграту в осуществлении его замыслов, остается только одно – бежать, пока претендент его ни в чем не заподозрил. Собраться самому ему было недолго; но он хотел не только совершить побег, но и забрать с собой самое дорогое: Лезу и архивные документы. Оказавшись на Ассарте и доставив Изару и то и другое, он смело мог рассчитывать на самое высокое вознаграждение; он имел в виду, конечно же, не деньги.

С бумагами было проще: беспрепятственно работая с ними, он сумел отобрать все то, что представляло в этой обстановке подлинную ценность, – по тому, что ими при случае мог бы воспользоваться Изар, а еще более по той причине, что ими больше не смог бы воспользоваться Миграт. Бумаги эти, бережно им уложенные и упакованные, легко умещались в небольшом чемоданчике. Куда сложнее оказалось с женщиной. Он опасался в разговоре с нею называть вещи своими именами; а все попытки возбудить в ней какие-то подозрения или сомнения в целях и замыслах Миграта пресекались Лезой в самом начале: походило на то, что Магистру каким-то образом удалось очаровать неопытную женщину и она теперь доверяла ему безгранично – хотя никакой любовной подоплеки этого вроде бы не существовало; да, женщина была полностью на стороне Миграта, что же касается того, что произошло между нею и Хен Готом той ночью в архивной комнатке, – историк продолжал уверять себя в том, что Леза то ли на самом деле не помнила об этом, то ли усилием воли приказала себе забыть навсегда – а может быть, вообще не придавала случаю никакого значения; женская психика оставалась для историка тайной за семью печатями, опыта в любовных делах у него не было совершенно никакого, даже теоретического, поскольку события, происходившие в этой области в истории, как правило, не документировались и найти их в архивных описях было просто невозможно. Сам же он с ранней молодости почему-то опасался похождений, в которых могли оказаться замешанными женщины.

И тем не менее он не мог и не желал просто так взять и отказаться от своей мечты о ней, от своей любви. Он вовсе не замечал – или, следуя ее примеру, запретил себе замечать, что разрешение от бремени, хотя и происшедшее вполне благополучно, не пошло Лезе на пользу: она, казалось, совсем перестала следить за своей внешностью, все силы и внимание отдавая ребенку; одевалась кое-как и по сравнению с той, какой была на Ассарте, утратила большую часть привлекательности, которая, как известно, у женщин зависит не только и не столько от природных данных, сколько от ухода за собой. Но историк не видел этого; что неудивительно: он смотрел на нее глазами влюбленного. Интересно, однако, что и Миграт как бы не видел изменений в ней – или не придавал им никакого значения.

Так или иначе, историк хотел, чтобы Леза была с ним. И не сразу, но все же решился на крайние, по его представлениям, меры.

2

Хен Гот дождался случая, когда Миграт в очередной раз предупредил, что вернется только завтра; такое повторялось достаточно часто, и остающиеся дома уже привыкли к тому, что возвращается он живым и здоровым и, похоже, в неплохом настроении. Историк подозревал, что Магистр навещал доступных женщин, не осмеливаясь требовать подобных услуг от Лезы; но то были одни подозрения. Вечер без Миграта прошел как обычно: ребенок, домашние дела, снова ребенок, небогатый ужин, любование спящим ребенком (по мнению Хен Гота, он был обычным младенцем, похожим на любого другого, но он старался не выказывать своего впечатления) и, наконец, отход ко сну и тушение огней. Одним словом, как всегда.

После того как все затихло, Хен Гот выждал еще с полчаса. За это время он дважды принимал решение: не пытаться – и дважды отменял его. Наконец поднялся и, стараясь ступать бесшумно, вошел в ту комнатку, где спали ребенок и Леза. Постоял, прислушиваясь. Она ровно дышала. Он, все еще колеблясь, подошел к постели. Осторожно присел. Кровать скрипнула. Леза не проснулась; она вскакивала только на плач ребенка, высыпалась плохо, и посторонние шумы ее не беспокоили. Историк глубоко вздохнул, решился и лег рядом с женщиной, поверх одеяла. Она не пошевелилась. Лежала спиной к нему, на левом боку. Он положил руку ей на грудь. Медленно сжал пальцы. Она не могла не почувствовать этого. И почувствовала. Повернулась на спину. Безумея, Хен Гот рванул одеяло и навалился на женщину. Теперь уже ничто не могло бы остановить его, никакие понятия о приличии, никакая мораль. Леза пыталась сопротивляться; но все-таки он был сильнее. Чувствовал, что она уступает. Сейчас! Ну! Ну же!

Леза схватила его за горло и начала душить. Пальцы ее оказались неожиданно сильными. Ему пришлось удерживать ее руки. Хен Гот хотел прошептать что-то ласковое, но воздуха не хватало, он ощутил, что начинает задыхаться. Голова затуманилась. Он испугался. Кажется, Леза и в самом деле не желала его. Он уже не думал об обладании, но хотел лишь оторвать ее пальцы от горла. Чувствовал, что слабеет. Захрипел. Сознание почти отключилось.

Кажется, и она пришла в себя. Пальцы разжались. От сильного толчка ногой он упал с кровати. Странно: при этом он испугался, что может пробудиться ребенок. Так и получилось: младенец захныкал сквозь сон. Хен Гот поднялся и, придерживаясь за стены, выбрался из комнаты.

Оставаться тут было более нельзя; он понял это, как только в голове восстановилась ясность. Надо было уходить. Из дома. Из города. С этой проклятой планеты.

Все, что он мог взять с собой, было в два счета собрано, и Хен Гот, не прощаясь, выскользнул из дома. Теперь у него была одна дорога: в космопорт и оттуда – домой, на Ассарт. А там – будь что будет.

3

Начав реализовывать свой план, историк сразу же понял, что отсутствие рядом с ним женщины было к великому благу: даже одному ему, отягощенному лишь тощим мешком с одеждой и чемоданчиком, заключавшим в себе бесценные документы, да еще баночкой, в которой плескалась золотистая Малая Сестра, придется изрядно помыкаться, прежде чем удастся наконец покинуть не очень-то гостеприимную Инару.

Уже сам путь к космопорту оказался достаточно трудным: хотя Хен Готу удалось негласно позаимствовать у Миграта немного наров, здешних денег, он не рискнул потратить хоть малую толику их, чтобы нанять машину и без забот доехать до космогородка, где были расположены единственные на этой окраинной планете посадочные комплексы: обширный торговый и куда более скромные военный и пассажирский.

Так что большую часть пути пришлось проделать пешком, идя не по дороге, а опушкой леса, параллельно магистрали: Хен Гот боялся, что, обнаружив его отсутствие, Миграт кинется в погоню и схватит его еще на дороге. (На самом деле Магистр, занятый своими делами и заботами о Лезе, лишь на третий день рассеянно спросил у молодой женщины: «А где наш дармоед? Что-то я его не вижу». И, услыхав в ответ неопределенное: «По-моему, он сбежал», выразил свое мнение единственным, хотя и емким словом: «Придурок», и больше к этой теме не возвращался.)

Правда, на второй день своего анабазиса Хен Гот осмелел настолько, что добрую половину пути проделал на пригородном поезде – без билета, разумеется.

Но то были лишь цветочки.

Проникнув в конце концов на пассажирский вокзал, историк без труда установил, что, к сожалению, прямого сообщения с Ассартом у Инары сейчас не было – да и никогда не бывало. Слишком уж далеки были эти миры – и территориально, и по уровню и интересам. Инара по сравнению с любой планетой скопления Нагор отставала едва ли не на целую эпоху, на ней паровозы еще топили дровами, космогородок – единственный – был построен на средства других миров, заинтересованных в вывозе отсюда трипротина, чья добыча и производство были до такой степени вредны, что развитые соседи предпочитали и заводы здесь строить за свой счет, и сообщение поддерживать – только бы не разрушать вконец собственное жизненное пространство. Ассарт же к числу этих миров не относился, поскольку от использования трипротина отказался еще при старом Властелине, когда выяснилось, что применение его может дорого обойтись последующим поколениям.

Итак, прямого сообщения с Ассартом не было вообще никакого, а с теми четырьмя мирами, что таким сообщением пользовались, связь осуществляли только транспортные корабли, на каждом из которых имелись где две, где три или даже четыре тесные каютки. В них на Инару прибывали, в случае необходимости, инженеры или ревизоры, короче – представители компаний, владевших здешними рудниками, заводами и самими кораблями, разумеется. Однако эти корабли садились на торговом комплексе, а эта территория, в отличие от пассажирской, охранялась частной полицией, мордастой, вооруженной и несговорчивой, – во всяком случае, не Хен Готу с его мизерными ресурсами было их уговаривать. Так что громкое слово «космопорт», с которым у историка связывалось представление о сверкающих – титан и стекло – многоэтажных корпусах с кассами, гостиницами, барами, ресторанами, видеозалами и даже театром, с множеством кораблей самого разного облика, стартующих и прибывающих, с широко раскинувшимися стоянками наземного транспорта, с аграпланами, бесшумно взвивающимися с крыш, и прежде всего с великим множеством людей – прибывающих, улетающих, встречающих и провожающих – и, конечно же, обслуживающих, – здесь оказалось совершенно неприменимым.

Слово это в его инарианском пассажирском толковании означало, как Хен Готу пришлось убедиться, длинный, приземистый каменный сарай без окон, зато со множеством торчавших из крыши вентиляционных труб и единственными въездными воротами из тонких досок, некогда окрашенных, – в отличие от въезда в торговый комплекс, прегражденного створками, на которые не пожалели железа; впрочем, может, то была и броневая сталь. Хозяева торгового комплекса и его содержимого, видимо, понимали, что уровень воровства не находится в прямой зависимости от уровня цивилизации, поскольку последняя существует лишь местами, воруют же везде.

Из увиденного историку сразу же стало ясно, что якобы пассажирское строение никак не годилось для людей, но было просто кладовой, где, видимо, хранились механизмы, предназначенные для обслуживания пассажирских кораблей, – когда они бывали. Здание охранялось, хотя далеко не так серьезно, как каменные и железные пакгаузы торговой части: тут Хен Гот насчитал всего лишь троих вооруженных стражей в униформе, напоминавшей донельзя выношенную военную.

Люди же, не носившие ни формы, ни оружия, были заметны в малом числе совсем в другом месте, у дачного типа двухэтажного домика, коего первый этаж был сложен из кирпича, второй же оказался бревенчатым. Там, как выяснилось, размещалась контора пассажирского транспортного предприятия с очень немногочисленным персоналом, двумя телефонами, украденными, наверное, из антикварной лавки, зато с наглухо заколоченной билетной кассой, – похоже, о билетах здесь давно забыли, точно так же, как и о самих пассажирах. Все люди, по местным убеждениям, делились на прилетающее и улетающее изредка цивильное начальство (военное пользовалось своей частью городка) – и на всех прочих, кому летать было некуда и незачем.

И, что самое плохое, подобное отношение к пассажирам было, видимо, совершенно обоснованным: на небольшом стартовом пятачке, рассчитанном на один-единственный корабль, сейчас не было не только этого единственного, но и вообще никаких признаков, какие указывали бы, что этим устройством пользовались в исторически достоверном прошлом.

Все это было тем более обидно, что на старт-финише торгового комплекса жизнь била ключом: на глазах историка на протяжении менее чем часа один транспорт среднего тоннажа стартовал, другой, того же класса, сел, а еще три находились под погрузкой, и в их открытых грузовых люках один за другим исчезали круглые контейнеры с пресловутым трипротином. Но проникнуть на торговую территорию не представлялось возможным: проволочный, в несколько рядов, забор был прозрачным для взгляда – никак не для плоти.

Хен Гот все же попытался. Нет, не лезть на проволоку, разумеется. Все-таки он был цивилизованным человеком. Он вновь вышел на дорогу, приблизился к броневым воротам, перед которыми стояли двое с оружием на изготовку, прошел мимо, стараясь даже не смотреть в ту сторону, и в некотором отдалении залег в канаву. Расчет оказался правильным: примерно каждые полчаса по дороге проезжали тяжело нагруженные грузовики, на диво современные, явно не на Инаре сделанные; это подвозили товар, тот же трипротин скорее всего. Перед воротами машины проверялись достаточно тщательно. И все же следовало, по-видимому, рискнуть: иного пути он не видел.

Намерений, однако, бывает недостаточно, нужно еще и умение. А его-то у историка и не было. Он попытался было забраться сзади под брезент, которым был накрыт груз очередной машины, когда она остановилась для досмотра. Но не смог сделать даже и этого: его заметили, вытащили за шиворот. Он подумал, что сейчас его убьют. Или, быть может, арестуют и начнут допрашивать с пристрастием. Но оказалось, что даже такого уважения он не достоин: ему просто поддали ногой, и он растянулся на пыльной дороге, встал и захромал прочь, не сдерживая слез обиды.

И не только боль и унижение заставили его плакать, но явная несправедливость судьбы. А именно то, что как раз в то время, когда стражи ворот столь пренебрежительно обошлись с ним, мимо них прошла какая-то женщина – и беспрепятственно, никем не остановленная и не досмотренная, оказалась на территории торгового комплекса. Красивая женщина в полетном комбинезоне, с непокрытой головой просто прошла, ни на кого не глядя, – и все. Обычная, да; только, может быть, странным образом просвечивавшая насквозь? Хен Гот помотал головой: вероятно, у него уже начинались галлюцинации. Отряхиваясь от пыли, он еще с полминуты глядел ей вслед, пока не сообразил наконец, что ворота ведь еще не успели открыться, – выходит, она прошла сквозь них? Нет, то была, разумеется, чистой воды галлюцинация, не более.

Пришлось вернуться на пассажирскую территорию – открытую для всех по причине полной ее бесполезности.

У Хен Гота просто опустились руки. Вблизи дощатого ларька, в котором продавалась немудреная снедь и мерзкое пиво, почему-то пахнувшее мылом, – ларьком этим и заканчивался перечень строений инарианского космопорта – историк не то чтобы понял, скорее догадался, мучительно вслушиваясь в разговор двух пивных бурдюков (именно так он определил для себя клиентов ларька), что прибытие ближайшего по времени корабля из мира Шорк ожидается где-то через неделю. Впрочем, он не был уверен, что понял правильно, язык был все-таки очень далек от ассартского, хотя некоторые корни явно имели то же происхождение. Поедая купленную в ларьке булку из муки грубого помола с куском колбасы, о происхождении которой он постарался не думать, Хен Гот решал дилемму: пуститься ли в обратный путь и просить прощения у ненавистного ублюдка (это обещало продолжение какой-никакой, но все же жизни) – или просто умереть. Совершенно неприемлемой была мысль, что его покаяние будет происходить на глазах у Лезы; нет, он не мог пойти на столь крайнее унижение, после которого и вовсе перестанет значить хоть что-то в ее глазах.

Лучше уж умереть; тогда она хоть изредка станет вспоминать о нем, как о гордо ушедшем после того, как она отвергла его любовь, – и погибшем в неравном сражении с грубым бытием.

Умереть, кстати, можно было и здесь, для этого не требовалось заново переживать все трудности обратного пути.

Как именно умереть? Это показалось ему очень простым: стоит только, когда решение окончательно дозреет, гордо и открыто двинуться на охранников торгового комплекса – и они, без сомнения, на этот раз откроют огонь и убьют его, а он, умирая, в последний раз выговорит немеющими губами ее имя.

Был и другой способ: просто умереть с голоду. И, откровенно говоря, историк вначале остановился именно на нем, ему подумалось, что такой образ действий будет и менее болезненным, и более верным: охранники ведь могут и не убить, а просто ранят, а что потом? Может быть, установят его личность – и это приведет к неприятностям для Лезы? Нет, риск был слишком большим.

Значит, смерть от голода, решил он. И после булки с колбасой не стал покупать уже ничего.

Он нашел местечко в пыльном кустарнике близ пивного ларька и залег там, подложив под голову чемоданчик с архивом и пристроив банку с Малой Сестрой. Вечером уснул, но перед рассветом проснулся оттого, что очень хотелось есть. Чтобы отвлечься, он начал думать об истории – о том, как он стал бы убеждать Властелина отказаться от идеи Новой Истории и обратиться к истории Подлинной, которая – Хен Гот все более в этом убеждался – была ничем не хуже, хотя, может быть, по свойственной ассаритам лености и отсутствию любознательности не была столь изукрашена всяческими арабесками и прочими прибамбасами, как это сделали со своим тощим прошлым иные, часто куда как более молодые миры. Думалось хорошо, голова была свежей. Две булки с колбасой назад… Да нет, одернул он сам себя, две эпохи назад, я имел в виду, именно эпохи! Булки с колбасой – надо же! Фу! Итак, две бутылки пива тому назад…

Как-то незаметно он задремал. Снилась ему еда. А когда проснулся, то с ужасом обнаружил, что Малая Сестра исчезла из банки. Только трогательный хвостик ее и длинные плавники валялись рядом с ним в траве. Не было сомнений: он съел ее во сне, даже не сознавая, какое страшное деяние совершает…

Он подумал, что воистину больше не заслуживает жизни.

Но смерть от голода оказалась, как он понял, вовсе не простой. Может быть, для того чтобы достойно окончить свою жизнь, нужно было сперва как следует поесть? Идея заслуживала внимания. Он с трудом дождался минуты, когда ларек открылся. Булка оказалась вчерашней, колбаса обрела еще какой-то дополнительный оттенок запаха, но историк сызмальства знал, что наука требует жертв, и съел все без остатка.

Это помогло ему спокойно дожить почти до вечера второго дня на космопорте. Однако чем дальше, тем больше одолевали мысли о невозможности такой жизни. Может быть, он и в самом деле пошел бы на сей раз в прямую атаку на склад; но внезапно сообразил, что если своей жизнью волен распоряжаться как угодно, то вот драгоценный архив никоим образом не должен был пропасть. Долг ученого требовал, чтобы историческое достояние Ассарта вернулось на родину; там раньше или позже с ним разберутся. Жаль, что он не подумал об этом своевременно: тогда он оставил бы бумаги Лезе и ушел без них. Но теперь о возвращении речи не могло быть. Умереть и оставить чемоданчик тут? Неприемлемо: в лучшем случае в древние документы станут завертывать все ту же колбасу. Что предпринять?

Наконец он нашел единственный выход. Любой ценой надо дождаться корабля. И если не удастся пробраться на борт самому, то хоть передать документы – капитану или кому-нибудь еще из тех, кто имеет доступ в открытый мир. Заверить, что на Ассарте бумаги эти стоят огромных денег, надо только их туда доставить. Вот тогда уже можно будет и спокойно расстаться с жизнью.

Так он решил; и судьба, похоже, в ответ сжалилась над ним: неожиданно не только для него, но и для большинства обитателей космопорта на поля опустился корабль.

Он не походил на торговый или транспортный; даже Хен Готу, с его скудными познаниями в этой области, стало ясно, что машина относится к классу частных, хотя и далеко не самых мощных. И прилетела она сюда вовсе не за тем грузом, что через каждые полчаса привозили в склад отчаянно дымившие и лязгавшие грузовики. За проволочным забором вооруженные охранники все так же размеренно расхаживали по своим дорожкам.

Когда открылся люк и вывесили сходной трап, по нему спустились двое. Сумерки помешали историку различить, какую они носили форму, а также – чьи же опознавательные знаки носил сам корабль. Однако это сейчас не было главным: корабль наверняка принадлежал какой-то из высокоцивилизованных держав, вот что являлось важным.

Двое прилетевших уверенно проследовали в контору. Хен Гот приблизился к домику, сжимая в пальцах ручку чемоданчика. Как только они выйдут оттуда, он попытается – нет, он обязательно вручит документы одному из них и попробует объяснить, как ими нужно распорядиться. Историк заготовил уже по паре фраз на тех нескольких языках, какими в той или иной степени владел. Двое вышли; они приближались к нему в наступившей темноте, и он набрал уже в грудь воздух, чтобы заговорить, – и не сказал ни слова: два человека перебрасывались отрывистыми фразами – и язык, на котором они говорили, был ассартским!

– Сколько ему нужно времени? – спросил один.

– Сказал, что прибудет завтра утром.

– Ему нужна помощь?

– Просит прислать машину – для экономии времени.

– Пошлем?

– Конечно. Элот съездит…

Они прошли мимо, даже не заметив историка. Он выдохнул воздух. Дав им отойти десятка на полтора метров, последовал за ними, стараясь не шуметь. Он лихорадочно думал. Что предпринять? Ассартский корабль – невероятная удача, но… Подойти и попроситься, чтобы отвезли на родину? Они бы наверняка согласились, сумей он удостоверить свою личность, но сейчас он – оборванец без личных документов, а что у него с собой Архив Властелинов – ну что понимают в этом солдаты, да даже и высшие офицеры, найдись они здесь? Кто из них сможет разобраться в тексте на староассартском? Никто. Новая мысль возникла. Ассартский военный корабль, ассартский экипаж – но сейчас это вовсе не означает, что команда его – сторонники Властелина: слишком много непонятного творилось в великом Мире, вот и между Бриллиантом и Жемчужиной не было дружбы – а что успело там произойти за то время, что Хен Гот без толку терял здесь? И если он откроется перед прилетевшими – не приведет ли его поступок к плачевному результату?

Зачем прилетел корабль, историку казалось ясным: он знал, что не было в скоплении Нагор такого мира, в каком Ассарт не имел бы своей разведывательной сети, достаточно разветвленной. Руководители этих сетей, резиденты, время от времени вызывались на Ассарт – для участия в разработке нового этапа разведывательной тактики и стратегии или для дополнительной подготовки. Если резидент не имел возможности добраться до Ассарта самостоятельно – например, находился в подполье, – то за ним высылали корабль: на разведку ни один Властелин денег не жалел. Вероятно, была своя сеть – или сеточка хотя бы – и на Инаре, и за ее главой и прилетели эти люди. Но кто сейчас контролировал разведку – Изар, Ястра или еще кто-нибудь, – историку было неведомо.

Нет, открываться было бы неразумно.

Но корабль простоит здесь всю ночь. Ночи здесь – он уже успел испытать это на себе – достаточно длинны. И если корабль будет охраняться не слишком тщательно…

Великая Рыба, пусть он охраняется кое-как – или вообще не охраняется: ну кого им тут бояться!

И снова его просьба оказалась, похоже, услышанной. Залегший в двух десятках метров от корабля, Хен Гот видел и слышал, как на борту постепенно все стихло, люк остался открытым, оттуда к трапу была вынесена тусклая переносная лампочка, а на нижней ступеньке уселся один из членов экипажа. Он курил, сплевывал, зевал, раз-другой вставал и обходил корабль – чтобы не уснуть, вероятно. Потом задремал. Наверное, можно было попытаться проскользнуть по трапу мимо вахтенного; но историк не решился. Он хотел действовать наверняка. И дождался третьего обхода. Он уже знал, что обход широко раскинувшего амортизаторы корабля занимает у медленно ступающего вахтенного почти четыре минуты. Хен Готу хватило и полутора, чтобы бесшумно подняться по трапу и, не касаясь лючины, протиснуться внутрь.

Там было тихо; все, наверное, спали. Только время от времени какие-то приборы или механизмы издавали негромкие жужжащие или щелкающие звуки. Вполнакала горели редкие плафоны. Историк поднимался все выше, потом остановился: вспомнил, что основные служебные помещения в кораблях располагаются обычно в верхней, носовой части, главные механизмы – в середине, а вспомогательные – внизу, ниже даже, чем сходный люк, всякие кладовушки, в общем, гадюшники. Там и следовало ему затаиться – во всяком случае, до поры, когда станет ясно, на чьей же стороне корабль. А может быть – и до самого Ассарта. Он не сомневался, что они полетят именно туда. Но оказаться в любом из развитых миров тоже было бы куда лучше, чем гнить на Инаре…

Хен Гот разыскал наконец нужное место. Для этого пришлось спуститься мимо люка вниз (он выглянул осторожно; вахтенный снова сидел внизу трапа и курил) и обнаружить узкое, вроде пенала, помещение, где хранились крупногабаритные детали: насколько он мог понять – запасные трубы к амортизаторам. Они-то в полете уж никак не понадобятся, такой ремонт, если он нужен, проводится на стоянках. Пачкаясь в консервационной смазке там, где предохранительный пластик был прорван, Хен Гот забился в самую глубину. Там оказалось возможным улечься, даже вытянуть ноги. Слабый свет, который удалось зажечь, щелкнув выключателем, историк погасил. Пожалел, что вовремя не закупил на все остававшиеся деньги булок и колбасы; но теперь он был готов и поголодать. Знал, что полет – через сопространство – продлится не так уж долго. Согреваясь, закрыл глаза и, перед тем как уснуть, мысленно, с немалой иронией, попрощался и пожелал спокойной ночи Миграту, от которого удалось все-таки освободиться и которому предстояло еще неизвестно сколько времени догнивать на Инаре. И уже без всякой насмешки пожелал добрых снов милой Лезе и рожденному ею ребенку, надеясь, что с ними все будет в порядке.

4

Проснулся он уже утром. Разбудили его громкие голоса, раздававшиеся внутри корабля, на трапе:

– А они уверены, что это именно он? Не могли обознаться?

И в ответ:

– Они прекрасно знают его, Рубин Власти!

– Тогда надо торопиться!..

Историку стало не по себе.

Он узнал этот второй голос: то был один из ходивших звонить по телефону. А первый из голосов, казалось, звучал в его ушах всю жизнь: то был ненавистный голос Миграта.

Вот за кем, значит, прилетел корабль.

Магистр возвращался на Ассарт. Видимо, ему привезли важные сведения.

Разговор между тем продолжался:

– Даме нужна отдельная каюта?

– Нет. Мы с нею и ребенком поместимся вместе.

И голос Лезы:

– Да, только вместе.

Отвергнув историка, она тут же уступила разбойнику?

Тут же послышалось и мяуканье младенца.

Потом по трапу затопало множество ног. Похоже, что Миграт вез с собою целое войско. Наверное, тех, кто навещал его в домике на Инаре?

Все получалось не так…

Может быть, все-таки стоило умереть с голоду?

5

Он не умер, хотя отощал изрядно и был голоден, как стая зимних волков.

Куда мучительнее голода был страх, который ему пришлось пережить сразу после того, как амортизаторы корабля коснулись ассартской земли.

Вместо если не приветствий (которых Хен Гот и не ожидал) или хотя бы нормальной тишины за бортом корабля послышались крики, похожие на команды, а затем и выстрелы.

Всем пришлось покинуть корабль через нижний, грузовой люк. Благодаря темноте пассажирам удалось скрыться, пока экипаж и, видимо, сопровождавшие Миграта люди завязали бой с неизвестными, атаковавшими корабль.

Невзирая на охвативший историка ужас, у него достало терпения обождать, пока и Миграт, и Леза (за время полета он дважды слышал ее голос), и большинство членов команды покинули корабль, и только тогда историк рискнул выбраться из своего убежища.

И вовремя: не успел он отбежать и на сотню метров, как корабль взорвался. Воздушной волной историка швырнуло на землю. К счастью, серьезных повреждений он не получил.

Даже после этого он не стал рисковать и дождался, пока пространство вокруг обломков корабля не опустело. Показываться в таком виде на людях было бы слишком рискованно. Его задержал бы первый же заботник.

Наконец ему удалось выбраться за пределы посадочного поля. Корабль сел на одном из трех военных космопортов, располагавшихся треугольником вокруг Сомонта и являвшихся частью противодесантной системы столицы. Разрушения здесь были небольшими. До города можно было добраться пешком, учитывая, насколько он устал и ослабел от голода, дня за три, не раньше, а то и за четыре. Машин вокруг не было видно; да и будь они – он в таком виде не решился бы просить, чтобы его подвезли. Что же: придется идти, питаясь тем немногим, что ему удалось, перед тем как покинуть корабль, найти и украсть на опустевшей корабельной кухне. Главное – дойти до города, сохранив документы. А там… Может быть, что-нибудь еще уцелело в его, композиторских, покоях? А если не там, то хотя бы на старой квартире, где он обитал, будучи еще простым учителем.

Глава третья

1

Время было беспокойным. И покидать самое надежное место в Сомонте и на всем Ассарте было для Властелина по меньшей мере неосторожным. Когда капитан Черных Тарменаров осмелился намекнуть на это обстоятельство, Изар ответил лишь:

– Мир должен видеть Властелина, Властелин должен видеть мир собственными глазами.

Капитан не осмелился возразить.

На самом деле причины, побудившие Властелина покинуть надежные стены своего Жилища и подвергнуть себя возможным неприятностям ночного путешествия, были намного сложнее. Безопасность поездки, пусть и совершавшейся под надежной охраной Черных Тарменаров (чья преданность Изару и прекрасная выучка не вызывали ни малейших сомнений), была вовсе не гарантированной. Поэтому Изар вряд ли пустился бы в путь лишь ради желания увидеть своими глазами, как обстоят дела в стране, только что пережившей никем не предусмотренные неприятности войны, когда ей неожиданно пришлось выступить в роли обороняющегося, а не атакующего. Изар и так достаточно хорошо представлял себе положение вещей. И хотя именно так он изложил повод для своего неожиданного отъезда Ястре, остававшейся на время его отсутствия, пусть и чисто формально, законной распорядительницей Власти, – подлинные мотивы срочной поездки ничего общего с государственным любопытством не имели.

– А кроме того, – добавил Изар, – не вы ли докладывали мне, что Службой наблюдения замечено прибытие на планету самое малое шести кораблей?

– Семи, Бриллиант Власти, – осторожно поправил офицер.

– Из которых вы смогли захватить только один – и то от него остались лишь обломки, не так ли?

– Они взорвали его сами, Властелин, – когда поняли, что не могут скрыться. Но этот корабль сел близ Сомонта, прочие же приземлились где-то далеко – на северо-востоке.

– Кто же были эти «они»?

Капитан не сразу ответил:

– Как я уже докладывал, мы захватили только трупы. Большинству удалось скрыться.

– Вот именно. Это – корабль, совершивший посадку на пригородном космодроме.

– Так точно. Из-за этого взрыва посадочный комплекс пришел в негодность…

– Это небольшая беда: у нас-то кораблей все равно нет. А вот второй, насколько я помню, опустился неподалеку от нашей Летней Обители?

– Уже высланы патрули для обнаружения и выяснения обстоятельств.

– Надеюсь, что у них что-то получится. А прочие, вы говорите, снижаются на северо-востоке?

– Они садятся далеко – в лесах.

– Точнее – на территории донкалата Самор, я прав?

– Мы так и докладывали Бриллианту…

– Не беспокойтесь, капитан, я помню. А вы не забыли, что именно там донк Яшира увел в леса людей? Десант так и не смог проникнуть на их территорию. Стыдно сказать, капитан, но то была едва ли не единственная удачная военная операция с нашей стороны.

Капитан предпочел промолчать.

– И вот теперь он даже принимает чьи-то корабли. А о чем это говорит?

– Значит, их космокомплекс в порядке, – произнес капитан.

– Это – деталь… Это говорит о том, капитан, что донк Яшира в Саморе располагает единственными серьезными силами, какие мы смогли бы использовать против… против любой угрозы Власти. Ваши тарменары – прекрасные бойцы, но их, согласитесь, слишком мало.

Капитан опустил голову. Мало, конечно; но их никогда и не было много, а у Ассарта прежде была армия, теперь же от нее, по сути, ничего не осталось.

– Вот поэтому нам и надо побывать у донка Яширы. Теперь поняли?

– Так точно, Бриллиант. Значит, мы едем туда?

– Я направился бы морем – но у нас не осталось ни единого корабля, сколько-нибудь пригодного для такого перехода. И кстати, по дороге мы заглянем еще в одно место…

Властелин умолк. Если капитан тарменаров и ожидал, что получит еще какие-то разъяснения, то напрасно. Властелин замолчал надолго.

2

Замолчал потому, что хотелось еще раз без помех подумать о многом. Как бы Властелин ни бодрился, положение на самом деле можно было назвать критическим.

Начинали шататься самые основы Верховной Власти. Собственно, этого следовало ожидать давно. Всепланетная империя, веками складывавшаяся из некогда независимых Великих донкалатов и просто донкалатов, в первые послевоенные месяцы, лишившись нормальной связи и средств сообщения, продолжала существовать как бы по инерции: имперские традиции оказались достаточно сильными. Но движение по инерции – если только оно не происходит в пустоте и не подвергается воздействию сторонних сил – неизбежно затухает. И на Ассарте это затухание, видимо, стало наконец проявляться достаточно ощутимо.

Ничем иным нельзя было объяснить полученные Властелином в последние несколько дней с нарочными письма от многих (пусть и не всех) донков: главы великих родов высказывали одну и ту же мысль о необходимости собраться вместе, обсудить положение и сделать выводы. Изар отлично понимал, какие выводы будут предложены. Великие донки хотят раздела власти. Изар ослабел, его во многом можно было обвинить, и владетельные вельможи не хотели более терпеть над собою его верховную Власть. Они ему предложат ограничиться донельзя истощенным наследственным Великим донкалатом Мармик – и ничего сверх того не дадут. Единственным не приславшим подобной депеши оказался все тот же донк Яшира – и это стало еще одной причиной, побудившей Властелина пуститься в неблизкий путь.

Однако, кроме семерых великих, чьи владения, вместе взятые, составляли примерно половину ассартских земель, в состав государства входило еще без малого сорок просто донкалатов, побольше и поменьше. И возглавляющим их родам, пожалуй, разбегание в стороны было куда менее по сердцу, чем великим. Малые донкалаты понимали, что о подлинной независимости им все равно мечтать не придется, как бы красиво и привлекательно это ни звучало. Каждый из них достаточно быстро приберут к рукам ближайшие из Великих. Кому-то подчиняться (и, следовательно, платить) все равно придется. Но подчиняться было удобнее далекой высшей Власти, чем куда более близкому Великому, который будет непрерывно смотреть тебе за пазуху и от которого так легко не укроешься.

Следовательно, полагал Изар, полного единомыслия среди донков существовать не могло. Возможными казались какие-то общие соглашения. Тем более что один-два из сильнейших Великих донков тоже, пожалуй, не отказались бы от мысли сохранить империю, но возглавить ее самому. Сменить династию, которая (от самого себя Изар не скрывал той оценки, какой заслуживало его правление с этой идиотски затеянной, плохо задуманной и еще хуже осуществленной войной) в его лице показала неспособность править величаво и с выгодой для всех.

Значит, тут была возможность нарушить единство донков, вколотить между ними как можно больше клиньев, делать вид, что идешь на их условия, – а на деле выкручиваться и, с Яширой в качестве союзника, проталкивать свои предложения через тех донков (поменьше и послабее), кого можно будет одних – напугать, других – купить… Тут пошла бы в ход старая, не раз проверенная технология.

Но для этого требовались – самое малое – две вещи.

Необходима была хитроумная дипломатия на высочайшем уровне. И поскольку всякая дипломатия хороша лишь тогда, когда опирается на силу, – непременно нужна была сила.

Что касается последней, то Властелин уже поделился с капитаном тарменаров своими соображениями: силу можно было искать только у донка Яширы, в его небольшом, но богатом донкалате. Донк Яшира, кстати, не только никаких писем Властелину не присылал, но и не предупреждал о намерении участвовать в собрании Высокой Мысли. Следовательно, самое малое, соблюдал осторожный нейтралитет.

Ну а для дипломатической игры необходим был человек, который будет этой дипломатией заниматься, прекрасно зная все ее методы, приемы и уловки. Изар отлично понимал, что самому ему это не под силу; слишком малый срок он провел во Власти, очень уж не хватало ему опыта. А кроме того, далеко не всё и не всегда может говорить, намекая, обещая или угрожая, сам Властелин: такие речи гораздо выгоднее вести кому-то – от его августейшего имени. Чтобы в результате добиться двух вещей: сохранения Ассартской державы на всем ее пространстве и продолжения правящей династии во Власти.

Что он мог противопоставить единому мнению донков?

Допустим – расширить права Высокой Мысли или, более современно, Палаты донков. Вот уже сотни две малых циклов она существовала только на бумаге, никто ее не собирал, ни один Властелин не выражал желания посоветоваться с нею ни по какому поводу, в дворцовом обиходе именуя Великим Болталищем. И то, что сейчас предстояло, было, по сути дела, первым собранием Высокой Мысли за столь долгий срок. Малых донков это могло привлечь, если мягко, ненавязчиво и весьма конфиденциально пообещать одному – то, другому – иное, исходя из того, что у кого болит. Наверное, можно придумать еще много чего…

Одним словом, нужен был человек надежный и многоопытный.

В Сомонте такого не было.

Но вне столицы, в донкалате Мармик – был.

Вот такими были причины предпринятого Властелином путешествия, в котором предстояло пересечь не только опасный, стреляющий пояс развалин в самом Сомонте, но и Мертвое кольцо, в котором вообще неизвестно что происходило; быть может, и вовсе ничего. Но и в этом крылась своя опасность.

Решившись (пусть и не сразу) на такую поездку, граничившую с авантюрой, иными словами – поняв, что только он, собственной персоной, сможет добиться согласия и донка Яширы, и того человека, которого Изар хотел сделать главным своим уговорщиком и соблазнителем донков… Итак, решившись на путешествие, Изар попросил Ястру, свою официальную Соправительницу, встретить донков и каким угодно способом удержать их в столице до его возвращения.

Эта женщина была последней, кому он доверил бы представлять Власть во время его отсутствия, – будь у него возможность выбора. Но выбирать было не из кого. А кроме того, в этом была и своя выгода: донки не станут обсуждать с женщиной вопросы всегосударственного масштаба, даже при всех ее высоких титулах и званиях.

Так решил Изар и отправился в путь. В нынешней, чреватой опасностями обстановке он решил рисковать, коль скоро во весь рост встали куда более серьезные задачи, чем сохранение собственной жизни.

Потому что, прежде чем пускаться в переговоры с донками, нужно было, кроме всего прочего, укрепить свой авторитет даже не у глав местных властей, но в средних ее слоях, а еще лучше, в самом нижнем – у населения. Или, говоря более выспренне, у народа. То есть удержать, а то и увеличить кредит всеобщего доверия, – пусть впоследствии по нему придется платить куда более высокие проценты, чем это делалось до сих пор.

Это означало, что Изар, даже не угрожай ему донки, не мог более отсиживаться в Жилище, но должен быть на людях – убеждать, поднимать, вести: против чужеземной солдатни, своих собственных бандитов и мародеров, на обработку земли и возобновление производства необходимых товаров.

И лишь провозгласив эти достойные цели непосредственно населению, можно было вернуться в столицу и разговаривать с Высокой Мыслью самое малое – на равных. Опять-таки, обладая военной силой, затевать, так сказать, фронтальную психическую атаку – в то время, как Дипломат будет разваливать тылы противника.

Донкам же противопоставить и такой еще аргумент: положение заставляет общаться с правителями других миров, заново налаживая более или менее нормальные взаимоотношения, без которых достаточно скоро так или иначе разгорится новая война. Но властители других миров будут разговаривать лишь с тем, кого принято считать законным правителем Ассарта, иными словами – с ним, Изаром. Другие миры это вполне устроит: всегда приятнее вести дела с тем, кого считаешь побежденным. И поэтому провозглашение новой династии всеми планетами Нагора будет воспринято с неудовольствием. Это значит – задержится обмен тех ассаритов, что в ходе войны попали в плен на чужих мирах, на ту инопланетную солдатню, которая до сих пор, лишенная кораблей, околачивается на Ассарте. Вести же переговоры на эту тему с сорока шестью маленькими властями вместо одной большой правители иных планет не станут: слишком много чести.

Надо было показаться в широком мире; но это означало, кроме прочего, и подставлять себя под пули и ракеты, от которых далеко не всегда может уберечь даже лучшая охрана. Означало – рисковать жизнью.

Изар знал (недаром же его сызмальства готовили к правлению миром), что жизнь Властелина никогда не подвергается столь серьезным угрозам, как в пору, когда государство, разочарованное неудачной войной, озлобленное наступившей разрухой и нищетой, о каких раньше если и знали, то лишь из школьных учебников, когда население планеты теряет веру в тех, кто им управляет. И тогда оно должно либо заново поверить в своего Властелина, вновь признать его – не только потому, что он, обладай Властью по закону и всем традициям, но и по той причине, что этой Власти достоин, – либо свергнуть его. Уничтожить. И с ним, скорее всего, династию. В определенных условиях – таких, как сейчас, например, – игра своей жизнью входит в обязанности Властелина. Вступая во Власть, человек одновременно пересекает и границу повышенного риска. Изар боялся смерти не больше, чем любой другой, то есть в случае необходимости готов был и пожертвовать собой. Но при одном необходимом условии. А именно: что линия династии не нарушится, что после него Ассартом будет править тот, кто имеет на это право, – а не тот, кому повезет, кто окажется более хитрым и более жестоким, чем все остальные. Завершить собою династию – страшный сон для каждого наследственного правителя, страшный и постыдный. Вывод был один: нормально выполнять свои нынешние обязанности Властелин сможет лишь при условии, что в центре Власти – в ее Жилище – будет находиться его будущий преемник. Законный наследник.

Такой наследник был. Но одновременно его и не было. Самым точным было сказать – он должен был быть по логике вещей. Но еще не стал реальным фактом ни для народа, ни для двора, ни даже для самого Изара.

Зато могли существовать претенденты, у которых не имелось права на Власть, но, не исключено, были силы, нужные для ее захвата.

Наследником, законным и желанным, был тот мальчик, который – если верить календарю – должен был уже родиться у Лезы. У женщины, которую Изар любил в дни, казавшиеся ему сейчас временем мира и покоя. Теперь ему было не до любви, но Леза, конечно, будет находиться при своем ребенке – до той поры, пока не перестанет быть ему нужной.

Претендентом же был – явным – незаконный братец, все тот же Миграт. И немалая часть сегодняшних забот была связана с необходимостью защиты столь недавно унаследованной им Власти от притязаний не только брата-ублюдка, но и каких-то других сил, несомненно стоявших за ним.

Изар предполагал, что у самого Миграта не хватило бы ни ума, ни связей для того, чтобы – пусть и на краткий срок – объединить усилия если не всех семнадцати, то во всяком случае пятнадцати планет Нагора, очень не схожих и по национальным характерам, и по политическим системам, и по уровню развития. Какими были эти неведомые силы, он не знал, и даже сколько-нибудь правдоподобных предположений на этот счет у него не возникало. Изар нуждался в разумных и обоснованных советах, чтобы определить линию своего поведения и на ближайшее, и на более отдаленное будущее, тактику и стратегию своего предстоящего правления.

Миграт, правда, в конце войны пропал. Сбежал. На Ассарте его с тех пор не видели. Поступавшая, хотя и с немалыми перебоями, с других планет информация тоже не приносила никаких сведений о нем. Так что были основания рассчитывать, что он погиб. Хвала Великой Рыбе и нижайшее преклонение.

Однако существовал еще и другой претендент.

И уж он-то находился здесь, в Жилище Власти, под неусыпным надзором матери, законной супруги и соправительницы Изара. Еще один ублюдок. Отродье даже не простолюдина, но – и это было ужасно – неассартида. И ублюдок обретался там, где должен был бы пребывать подлинный Наследник.

3

Со дня, когда было получено первое же послание от соседа – Намира, Великого донка Плонтского, Изар принялся делать все возможное, чтобы найти сына. Нажал на все рычаги. Но, к сожалению, рычагов этих оставалось очень немного, да и сохранившиеся работали не лучшим образом.

В исправной прежде сети заботников зияли огромные дыры. Такой сетью трудно было бы поймать даже Гору-рыбу – не говоря уже о маленькой женщине, с ребенком или без него.

Служба безопасности не могла всерьез отвлекаться от своих основных дел: она занималась ликвидацией и разведкой солдатских банд и разбойничьих шаек по всему миру, а прежде всего – по удельному донкалату Мармик. А ведь и Служба понесла за войну ощутимые потери.

Однако существовал еще и тайный Орден Незримых, о котором вообще и знали-то немногие. Возможно, он не был столь обескровлен и мог бы оказать немалую услугу в добывании нужных Властелину сведений. Однако – это могло показаться смешным, но на самом деле было весьма печально – у Властелина сейчас не было с Орденом никакой связи.

Организация, пронизывавшая, как считалось, весь мир, была настолько законспирированной, что Властелин, которому она формально подчинялась, знал лишь одного представителя Ордена: его главу, Командора. И в час нелепой гибели этого человека, в последний день военных действий в Сомонте, когда шальная пуля влетела сквозь приотворенное окно в кабинет главы Ордена и поразила его насмерть, Властелин лишился как информации, поступавшей от Незримых, так и возможности ставить перед Орденом какие-то задачи.

Именно эти люди – или кем они там были? – могли оказать Изару наибольшую помощь в обнаружении лишь недавно родившегося Наследника, в его поисках. Провести и завершить их необходимо было как можно скорее. Если Наследник существует и жив – найти его, обезопасить и доставить в Жилище Власти, где он займет соответствующее ему по праву рождения место. Если же он, до или после рождения, погиб – убедиться в этом, ибо тогда придется принять другие меры.

Другой мерой, как понимал Изар, могло быть лишь одно. Возобновить фактические – а не чисто формальные – супружеские отношения с Ястрой. И пусть у нее родится второй ребенок, на сей раз – от него, Властелина. Пусть дама потешит свое честолюбие: Наследником и Властелином станет именно ее сын, только не первый, а второй. Зато – законный продолжатель династии. Таким мог быть выход в случае, если сын Изара не обнаружится среди живых.

Может быть, Властелин сразу избрал бы такой вариант. Но, во-первых, сама мысль лечь в постель с этой шлюхой была ему противна. Она унизила и себя, и Власть так, как на протяжении сотен циклов никто не делал. Не то чтобы никто из Правительниц не имел любовников; имели, и порой даже не по одному. Но напоказ своей сучьей сущности не выставляли! Соблюдали приличия! Дорожили репутацией Власти!

А эта – этой на все было наплевать.

Поэтому, вслух признавая законным ее соправительство, Изар ни в малой мере не собирался делить с нею реальную власть и начал уже предпринимать действия по ее безболезненному отстранению от государственных дел. Он уже добился того, что ни один человек не мог проникнуть в Жилище Власти и встретиться с Ястрой без его, Изара, разрешения. Все апартаменты Жемчужины прослушивались круглые сутки. Старый верный Эфат, личный камердинер, днями и ночами не отрывался от сосредоточенных в его жилье экранов и акустических приборов. Ему был известен – а значит, и самому Изару – каждый шаг владетельной потаскухи. Так что она не могла покинуть Жилище ни под каким видом ни днем ни ночью. Пока, правда, не удалось лишить ее личной охраны – Горных Тарменаров. Они были родом из того же донкалата Тамир, что и сама Соправительница, из тех краев, где родовые, племенные и «нефтяные» связи по сей день почитались куда более важными, чем долг повиновения Власти. Однако люди Изара не спускали глаз с этих головорезов, чья дикость была предметом множества анекдотов, что рассказывались при дворе.

Изар еще не думал всерьез о физическом устранении Соправительницы вместе с ее ублюдком, хотя это наверняка стало бы делом возможным. Не потому, что жалел ее, – женщина, способная изменить ему как мужчине, позволившая себе понести плод от безродного чужака и откровенно приблизить его к себе, – такая женщина, по его убеждению, заслужила смерть. Доверять ей было более невозможно, а иметь Соправителя, которому не доверяешь, который способен по каким-то своим низменным мотивам предать тебя, – хуже, чем не иметь рядом вообще никого. Изар понимал, что мотивы для предательства у нее были: сын (Изар даже не знал и не хотел знать, каким именем назвали ребенка), которого она собиралась сделать в будущем новым Властелином – а следовательно, его, Изара, убийцей, традиционно безнаказанным, каким был и он сам.

Трудность же заключалась в том, что в истории Ассарта не было прецедентов, какие сейчас очень пригодились бы: Правительниц тут никогда не убивали. И трудно было сказать, как отнеслись бы и высшие круги, владетели донкалатов, да и все население страны, к такому событию, случись оно. Изар понимал: если бы даже сейчас Ястра умерла от какой-нибудь подлинной болезни или по причине несчастного случая, ему все равно приписали бы убийство. А в нынешней шаткой ситуации это могло бы привести к плачевным результатам: стоило ему оступиться прежде времени, то есть не успев утвердиться во Власти заново, как народ – руководитель наверняка нашелся бы – мог выступить против него.

Правда, население в массе своей воевать не умело, хотя сейчас на руках имело множество оружия, выданного резервистам – войску Охраны Поверхности – перед началом войны и до сих пор у них не отобранного. Но когда найдется единый вождь – вынырнет, допустим, из безвестности тот же Миграт, – сопротивление вооруженным толпам окажется под силу разве что солдатам донка Яширы, которых, по слухам, было достаточно много: тысячи и тысячи.

Можно было, конечно, успокаивать себя тем, что народ Ассарта почитал традиции не менее, чем сам Властелин, а традиции насильственного свержения законного Властелина, как и убийства Соправительницы, в стране не существовало. На это он в первые дни и рассчитывал. Но сейчас и тут не было полной гарантии.

Наверное, думая об этом, можно было упрекнуть себя в том, что с реформой истории он поспешил. Не понял вовремя, и никто не подсказал, что с новыми, пусть блестящими эпизодами истории приходят неизбежно и новые прецеденты, новые традиции, заимствованные у других планет; а в истории других миров бывало всякое, в том числе и устранение вполне законных правителей: от бескровной отставки – до убийства из-за угла или минирования и взрыва всего дворца. В народном сознании – понимал Изар – все это успело уже перепутаться, и чужая традиция могла, чего доброго, сработать ничуть не хуже, чем своя, многовековая.

Еще хуже было то, что Главный Композитор Истории, Хен Гот, им, Изаром, поднятый из ничтожества, исчез – может быть, затаился в подполье или вообще бежал с планеты. Недаром в первые два-три дня после прекращения огня на Ассарте царила такая неразбериха, что убежать мог кто угодно и куда угодно, поскольку у власти была Ястра, а сам он, Властелин, все еще оправлялся от раны и никак не мог вмешаться в действия по наведению порядка. Если кто-то, замышляющий против Изара, догадается отыскать и использовать в своих целях историка, то нужная традиция будет в два счета найдена и применена. И это может оказаться началом конца его правления – и его самого.

А в случае если в Жилище Власти останется законный Наследник, не будет особого смысла и в устранении самого Изара.

Так что сколь бы ни была ему противна Ястра…

Да, в конце концов он бы преодолел самого себя и сделал все, что нужно для рождения Наследника. Даже если бы пришлось вторично применить силу, чтобы размазать свою супругу по полу. Если бы – если бы это действие давало немедленный результат.

Беда же заключалась в том, что даже после такого преодоления своих антипатий и даже при полном согласии Ястры, вовсе не гарантированном, пришлось бы ждать девять месяцев: ускорять ход беременности наука еще не умела. Но этих девяти месяцев у Изара не было; даже одного месяца не было, счет шел на дни: или Властелин овладеет положением, или…

Ничего, придет день, когда можно будет посчитаться с Ястрой за все. Поквитаться основательно. Ей нравятся мужчины низкого происхождения? Что же, сделайте одолжение – ее на прогулке может подкараулить и схватить дюжина здоровых молодцов, поиграть в кошки-мышки. Найти их потом, разумеется, не удастся – в столь смутные времена…

«Мечты, – усмехнувшись, подумал он, плавно покачиваясь на пружинящем сиденье. – Все мечты. А на деле?..»

Он очнулся – звонил телефон. Властелин взял трубку.

С минуту он внимательно слушал. Лишь однажды переспросил:

– Пятеро? Ну что же: повелеваю взять их и выяснить – кто они и зачем прибыли, от кого, с какой целью. И не церемоньтесь с ними…

Некоторое время слушал молча. Но снова перебил, не сдержавшись:

– Горные? Откуда они могли там взяться? Да? А вы почему опоздали?

После паузы:

– Хорошо. Агента? Ну, передайте ей мою благодарность… вознаградите соответственно, как там полагается.

Ему продолжали что-то говорить. Послушав, Изар сказал:

– Четыре больше, чем один, не так ли? Вот и сделайте вывод. Тем более если первого увезли воздухом. Только учтите: мне нужны живые. Нет, не горцы, а эти люди. Живые, ясно? И доложите, как только они будут у вас.

Разговор закончился, и он продолжал раздумывать, теперь уже не хмурясь, напротив – даже слегка улыбаясь.

4

Потому что, к счастью, не все еще было потеряно.

Изар, мечась в поисках выхода из запутанной ситуации, продолжал помнить о некоторых важных вещах.

Прежде всего ему пришло в голову, что раньше – до погибшего Командора – столь нужный ему сейчас Орден Незримых возглавлял другой человек. Анадонк, потомок знатного, но давно безземельного рода, добровольно ушел от дел и доживал на покое далеко от столицы. Многолетний Советник отца, надежный, как сама планета, почему-то не пожелал сохранить свой пост после наступления поры Изара, хотя оставался неизменно доброжелательным, всячески подчеркивая свои симпатии к политике нового Властелина. Он оставил пост Командора ордена Незримых еще при жизни отца Изара, сославшись на то, что возраст не позволял ему заниматься двумя столь ответственными делами. Но был в курсе всех орденских интересов и событий.

Этот старик оказался теперь единственным, кто мог не только начать, вести и выигрышно завершить разговор с всегда уважавшими его донками, выступая от имени Властелина (что им тоже было привычно еще по былым временам), но и восстановить связь Властелина с Орденом, умело запустить эту машину в нужном направлении. Иными словами – помочь Изару разыскать Наследника и водворить его в Жилище Власти.

5

– Высокочтимый донк…

Советник поморщился. Он не любил, когда его называли так собственные слуги. Куда более по вкусу ему было простое «хозяин». Однако они – люди, немногим уступающие ему в возрасте и, следовательно, в упрямстве, – продолжали поступать по-своему.

– Ну что там?

– Доставлено письмо.

Советник поднял брови. Писем он ни от кого не ждал. Да и почта давно уже не работала.

Он повертел шелковистый конверт в пальцах. Поднес к носу. Пахло почему-то духами. Как на дворцовых празднествах, что устраивались при покойном Властелине. Давным-давно…

Пришлось вскрыть. Он пробежал глазами несколько строк, написанных, как в милую старину, мелким, округлым почерком. От руки! Гм…

Не менее удивительным оказалось и содержание. Выяснилось, что поблизости – в ранее пришедшем в упадок и опустевшем доме небогатых донков – поселилась благородная, молодая и одинокая дама, желающая завязать знакомства с соседями и потому приглашающая благородного донка и Советника Власти посетить ее – если это не нарушит его планов – завтра, после обеда. Попросту говоря – приехать на чашечку кофе.

– Бред какой-то, – пробормотал он. – Девица она или вдовушка, но уж коли ей известно, что я был Советником, то следовало бы и знать, сколько мне лет. Кто это привез?

– Шофер.

– Шофер? Чем же он управлял, этот представитель вымершей специальности?

– Лимузином, благородный…

Слуга не закончил – таким гневным был взгляд донка.

– Приведи его!

– Он исчез.

– То есть как?

– Ну, как исчезают: был – и нет его…

– А машина? Тоже исчезла, может быть?

– Стоит у крыльца.

Советник нахмурился. Исчезнуть мог рыцарь Ордена Незримых, кто же еще? Во всяком случае, в этом что-то было.

Он встал. Слуга кинулся помочь, Советник оттолкнул его. Хотя и на самом деле последнее время чувствовал себя очень, очень старым и немощным. Но не в возрасте было дело. Гибло человечество. Что же говорить об одном человеке…

Он вышел на крыльцо. Машина и в самом деле была. Непривычных линий. Ключ в замке.

– Где наш шофер? – спросил он, не оборачиваясь.

– Колет дрова. Прикажете позвать?

– Не надо, – буркнул Советник.

В конце концов, он и сам хорошо водит машину…

6

Все упиралось, следовательно, в старого Советника. Хотя казалось унизительным – уже будучи полноправным Властелином, просить не просто поучить уму-разуму, но и выручить, принять на себя всю неимоверную тяжесть хитроумной борьбы с донками, – Изар понял все-таки, что без этого не обойтись.

Правда, мысль о поездке к старику созрела далеко не сразу.

Началось с того, что половину доли цикла тому назад Властелин отправил старику (с надежным боемобилем) приглашение, по сути же – повеление: прибыть по возможности скорее ко двору. Изар надеялся, что сможет доверить Власть старому вельможе и уже тогда со спокойной совестью пуститься в народ, – а Советник, облеченный всеми полномочиями, встретит гостей и начнет затяжные переговоры…

Ответ последовал столь же быстро; получив его, Изар понял, что именно этого и боялся: старик, употребляя давно вышедшие из моды витиеватые обороты, благодарил за высокую честь и сетовал на возраст с присущей ему слабостью, а также на здоровье, оставляющее желать много лучшего. Это, как писал старец, к глубочайшему его прискорбию, делало невозможным появление его в Сомонте – «ибо если я и совершу такую попытку, то с середины пути придется поворачивать назад, чтобы доставить мое тело туда, где я хочу и должен быть похоронен».

Аргумент был, что называется, убойным, потому что являлся совершенно логичным. Опровергнуть его могла бы лишь врачебная комиссия; но Изару нужен был благожелательный, спокойный и настроенный на долгую политическую борьбу наместник и советник, а не рассерженный и брюзжащий старик. Так что силовые методы тут отпадали.

И он поехал, стараясь, чтобы никто из приближенных, а прежде всего Ястра, не догадался о его слабости – слабости в качестве Властелина планеты. Пусть кратковременной, как он надеялся, но все же несомненной слабости.

Сперва Изар собирался полететь к старику, и дальше от него к Яшире, на аграплане. Хотелось самому посидеть за штурвалом; но стоило, зажмурившись, представить себе, как он усаживается в кабину и готовится ко взлету, как Изар почувствовал легкую дурноту, закружилась голова. Видимо, после того, последнего полета, когда его спасли чужаки, подсознание отвергало этот способ передвижения. А кроме того – генерал Си Лен, Начальник службы неприкосновенности царственных особ, доложил Властелину, что те места донкалата Мармик, пролетать над которыми Изару пришлось бы, просто-таки кишат солдатами противника, вооруженными, кроме всего прочего, и зенитными ракетами. Так что всякий полет становился делом чрезмерно рискованным. Кроме того, никто не знал, что таится под кронами лесов Самора: что, если аграплан сочтут вражеским и дадут залп? А если кто-то, как предполагал генерал Си Лен (а он просто не имел права размышлять по-иному), всерьез наблюдал за всеми действиями Властелина, в том числе и за его передвижениями, то вылет его личной машины (а других просто не было) с аэродрома Власти – пятачка, уместившегося в стенах Жилища, – никак не остался бы незамеченным. И если от злоумышленников на дороге всегда есть шанс отбиться, а при ночной езде опасность взорваться на заранее заложенном заряде тоже намного уменьшается, поскольку в темноте трудно даже из недалекого укрытия определить мгновение, когда нужная машина оказывается над фугасом, – то в воздухе никто не сможет спастись из взорванного аграплана. Охрана советовала воспользоваться Каретой Власти, боемобилями и ночной темнотой. Поразмыслив, Изар так и поступил.

Первая удача настигла его в пути: остатки наблюдательной агентуры все-таки сработали – по сути дела, случайно, однако без везения не бывает удачи, – и людей, прилетевших на втором из замеченных кораблей, обнаружили. Правда, Ястрины горцы сумели схватить их первыми и сразу же увезти одного, но для начала Изару хватит и четырех. Удача была хорошим предзнаменованием и сулила обогатить его новой информацией, которой ему так не хватало. Скорее всего, это люди Миграта; станет наконец ясно, где он укрылся и что замышляет.

И вот сейчас Властелин полудремал в раскрытом кресле машины, уносившей его все дальше от Жилища Власти, и даже не старался увидеть что-то через бронированное стекло, потому что ночь надежно укрывала от взгляда все разрушения, которые сюда принесла так хорошо задуманная и так скверно осуществленная им война.

– Не проскочите поворот направо, – на всякий случай предупредил он сидевшего впереди генерала. – Там у нас первая встреча с народом, если помните. В округе Ситан.

Это было на самой границе Пригородного кольца. Сразу за местечком Ситан начиналось Мертвое кольцо.

– До него еще далеко, Бриллиант.

Изар закрыл глаза, чувствуя, как сон овладевает им. Странно – сейчас, в дороге, он испытал неожиданное облегчение: как будто сделал что-то нужное и удачное. Может быть, потому, что пока ему ничем другим не надо было заниматься: связью в пути они решили не пользоваться из-за опасности перехвата (хотя и постыдно было принимать такие меры предосторожности в своей собственной стране). Так что оставалось только спать – хотя бы впрок, потому что не известно еще, что придется делать следующей ночью.

7

Встреча в Ситане прошла благополучно – в том смысле, что охране не пришлось вмешиваться, люди – человек около тридцати, заранее предупрежденных гонцом и несколько часов дремавших в ожидании, – вели себя спокойно, хотя особого восторга по поводу явления Властелина не проявляли. Привыкли уже к послевоенной скудости – потому, наверное, что и до войны жили не очень-то. Совершили полагающееся преклонение, потом слушали не прерывая. Под конец, в знак одобрения, помахали поднятыми над головой ладонями, прокричали, как и полагалось: «Уу! Уу! Уу!» – и спокойно стали расходиться, ни на что даже не пожаловавшись. Быть может, их предупредили, чтобы не очень-то досаждали Властелину. После чего можно стало двигаться дальше.

Изару снова впал в дрему; за окошками медленно текла густая ночь. Потом водитель стал притормаживать. Властелин встрепенулся, охрана еще раньше изготовила весь свой арсенал. Но ничего опасного не случилось: просто подъехали к границе населенной земли; дальше начиналось Мертвое кольцо.

Въехали в него как-то незаметно: дорога более или менее сохранилась, и по ней и до Властелина ездили, так что один ряд оказался расчищенным для движения, а время от времени попадались и места отдыха, освобожденные от неизбежного в уничтоженной стране мусора; на этих площадках пережидали, если приходилось, встречного – но то ли ночами тут никто не рисковал ездить, то ли – и это было вернее – ездить стало не на чем, а может, и некому. Так что можно было спокойно двигаться на небольшой скорости, огибая кучи обломков, возникавшие то справа, то слева. В общем, оказалось не столь страшно, как все ожидали.

Потом что-то все же засветилось впереди. Похоже было на фары встречных машин. Всего возникло их шесть – вынырнули одна за другой из ложбины, в которую впереди уходила дорога. Три встречных? Нет, вряд ли их было три: светились они не попарно, а вереницей – одна за одной. Мотоциклы? Или машины, у которых горела у каждой только одна фара? Водитель Властелина ударил сразу всеми прожекторами, чтобы заставить тех хотя бы уменьшить скорость, прижаться к валу мусора на обочине, пропустить караван Властелина – три огня на крыше Кареты Власти, непрерывно менявшие цвета, и над ними – голубая, ярко светящаяся Рыба были известны каждому на Ассарте, хоть как-то связанному с дорогой. Встречные не отозвались никак, но продолжали быстро приближаться, светясь по-прежнему не ярко, спокойно. Капитан тарменаров скомандовал по рации остальным машинам открыть огонь. Шутить он не собирался. Протянулись лазерные трассы. В первый, самый ближний огонь было попадание, все видели. Он не погас; наоборот, засветился ярче, налетая с прежней скоростью. Водитель пробормотал громко:

– Да они даже не по трассе идут. В стороне…

И в самом деле: и остальные увидели сквозь броневой пластик окон, что дорога впереди была свободна – огни неслись прямо по бездорожью, по целине, вернее – по слою пепла, покрывавшему ее, но без малейшего ветерка, пепел не шевелился даже – а ведь от нормальной машины поднялось бы черное облако, сквозь которое никакой, лазерный даже, луч не пробился бы.

– Отставить огонь! – скомандовал капитан. – Прибавить скорости!

Машины пошли быстрее. Все яснее становилось, что огни скользят в стороне, хотя и параллельно дороге. Еще несколько секунд – и они промчались мимо. Все невольно повернули голову к заднему стеклу. Огни улетали. Просто огни. Ни машин при них не было, ничего. И при взгляде вслед им светились так же точно, как и спереди.

– Похоже на шаровые молнии… – сказал Властелин, ни к кому, в частности, не обращаясь. – С чего бы? Грозы нет…

– После войны их стали замечать тут и там, – поспешил доложить капитан. – Они, похоже, вреда не приносят.

– Сколько они в диаметре, как думаете? – поинтересовался Властелин.

Ответы были разными, потому что расстояние до них каждый оценил по-своему, а значит, и величину: блюдце, игровой мяч, умывальный таз и тому подобное. Все сходились лишь в том, что все шесть были одного размера. Как по стандарту изготовлены.

Оставалось только пожать плечами и продолжать движение.

Только сон почему-то больше не шел.

Глава четвертая

1

Смириться с новым положением оказалось для Охранителя нелегко.

Ничто так не укореняется в душе, как привычка к власти. Словно корни хрена в почву, она проникает глубоко-глубоко, и сколько потом ни вырывай ее, ни выдергивай, ни выкапывай, ни трави – все равно какие-то корешки в глубине уцелеют и сразу же или через небольшое время примутся пробиваться наружу.

Охранитель же и не пытался хоть как-то бороться с этой привычкой – быть может, потому, что даже не привычка то была, но потребность. Тот гормон, без которого его организм нормально действовать не мог, а способен был только на быстрое умирание.

Он сознавал, что потеряно очень многое. Из существа, причастного Силам, владевшего Пространством и в какой-то мере даже Временем, он превратился в рядового человека на заурядной планете. Но уверен был, что в недалеком будущем сможет вернуть все и обрести еще большее. Уверенность его основывалась на простой мысли: те, кто покарал его, после этого о нем сразу или почти сразу же забыли. Он перестал существовать для них как реальный противник. У них всегда имелось множество других, более важных для них дел. Сам же он забыть о себе никак не мог, и чего-либо другого, более значительного, чем восстановление утраченного, для него не существовало.

Можно было только радоваться тому, что его недооценили как противника и ограничились лишь тем, что отняли у него статус Человека Сил. Правда, те, кто судил его, на большее и не были способны, включая и Эмиссара Высших Сил – того, кто и вынес ему приговор, когда война на Ассарте была уже, по сути, проиграна. Но ведь они могли поступить куда хуже: обратиться к самим Высшим Силам, для которых возможным было перевести его в пассивное космическое состояние и там уже обратить в кванты, в кварки, распылить, сделать лишенной всякой индивидуальности частицей Величайшей Силы. Они этого не сделали. Хвала Другому.

Он знал, что пока не потеряна личность – не потеряно ничто. И не собирался тратить время на восстановление душевных и телесных сил. Сейчас главным было не медлить, действовать, пока о нем не начали вспоминать. И действовать именно здесь, на Ассарте, где у всех хватало своих забот и не до него было, – а не пытаться каким-то способом перебраться в любой другой мир. Он понимал, что в каком угодно месте его встретят не просто недоброжелательно; его сделают ответственным за безрезультатную и стоившую многих трат войну и поступят с ним наижесточайшим образом – чтобы отвести всеобщий гнев от себя. Охранитель предпочитал не думать, что он и на самом деле был если не единственным виновным (все-таки независимо от него и Ассарт готовился к агрессии), то во всяком случае одним из них. Ему было свойственно никогда не считать себя виноватым. Способность, необходимая людям, жаждущим власти.

Поэтому он не стал пытаться покинуть не только планету, но и тот самый Сомонт, где потерпел столь жестокое поражение. Изрядная часть столицы была разрушена, и он без труда нашел себе пристанище в углу обширного подвала под разваленным домом во Втором городском поясе. Прежде в этом строении существовал завод, производивший пиво.

Подвал был населен крысами, навещали его также бродячие собаки. Они – главным образом грызуны – и послужили ему пищей до тех пор, пока он не почувствовал, что способен выйти на свет и активно действовать.

Но до того Охранитель больше месяца пролежал там в одиночестве, залечивая раны от вонзившихся в него стрел способом, давно ему известным: у него отняли силы, но знания сохранились, и своей планетарной плотью он по-прежнему владел и управлял в совершенстве. Лишь почувствовав себя совершенно здоровым, он вышел, чтобы запастись более нормальной едой и питьем: краны в подвале были, но городской водопровод не действовал, и первые несколько дней пить ему приходилось крысиную и собачью кровь, однако она плохо утоляла жажду.

Потом же случилось то, на что он не переставал надеяться: пришла помощь. Именно с той стороны, с которой он только и мог ее ожидать.

Его нимало не удивило, что то не были люди, но существа – или, может быть, скорее сгустки энергии. Их можно было назвать шаровыми молниями, пользуясь понятиями, известными в человеческой практике; среди Сил же они носили имя энобов. Ему не раз приходилось общаться с ними еще на Заставе, и он полагал, что они являются посланцами Другого, о котором у Охранителя было лишь весьма смутное представление, но в которого он истово верил. Энобы, естественно, не могли принести ему ни еды, ни питья. Но сделали больше: снабдили его энергией, и благодаря этому запасу он смог более двух недель существовать, не нуждаясь ни в какой вещественной пище. Когда он снова начал слабеть, его навестили вновь.

Кроме энергии, они снабдили его самым, может быть, главным: уверенностью в том, что на него еще надеются. И следовательно, поддержат.

Позже, когда раны не только затянулись, но даже и следы их исчезли, Охранитель стал заботиться о себе сам.

Создать запасы оказалось делом не сложным. По всему городу в эти первые послевоенные дни, недели и месяцы (или доли малого цикла, как принято было считать время на Ассарте) фактического безвластия шло постепенное разграбление уцелевших складов и магазинов. Правда, в этом промысле ему сразу же пришлось столкнуться с конкуренцией. На Охранителя напали в первый же день, когда он, наполнив объемистый заплечный мешок наиболее пригодными для него продуктами, возвращался в свое убежище.

Нападавших было четверо. Они были вооружены тем самым оружием, что еще так недавно держали в руках воины, предводительствуемые им, Охранителем: многоствольными пистолетами-пулеметами типа «циклон». То были современные, длинные, обладавшие большой дальнобойностью автоматы с лазерным телеприцелом и термочувствительным искателем цели.

От него потребовали положить мешок наземь и убраться без оглядки; иначе, сказали ему, его убьют тут же на месте. Охранителю показалось смешным то, что обращались к нему на языке мира Вигул, а не по-ассартски; грабители, следовательно, являлись солдатами разбитого войска – его войска: Десанта Пятнадцати.

Это было, пожалуй, сразу же сообразил он, хорошо для него: здесь, в чужом, враждебном для них мире, они должны были чувствовать себя еще более неприкаянными, чем лишившиеся крова граждане Сомонта и всего Ассарта; те могли надеяться хоть на что-то в будущем, эти же не могли не понимать: пройдет не так уж много времени, как здешний люд начнет приходить в себя, и тогда их, чужаков, начнут усердно отлавливать, чтобы запереть в лагеря для военнопленных и гонять на самые изнурительные работы или просто отстреливать на месте.

Охранитель попытался прикинуть, сколько же в городе и его окрестностях могло обретаться таких солдат. Получалось много. Счет шел на тысячи. Внешне же его поведение выглядело как нерешительность: он словно сомневался, нужно ли выполнять команду.

– Ну шевелись, ты! – крикнул один из грабителей и угрожающе вскинул «циклон».

Охранитель медленно выпростал руки из лямок рюкзака и бережно опустил его на битые кирпичи перед собой. Так же неспешно разогнулся. И, мгновенно приведя в действие вновь прекрасно повиновавшееся ему тело, взвился в воздух.

Он не взлетел, как птица, конечно: летать он не мог, этого умения его лишили. Но он прыгнул выше человеческого роста – и на какие-то мгновения завис в воздухе, одновременно взмахом рук заставив себя вращаться вокруг оси, проходившей через позвоночник. Один из солдат невольно помог ему: палец капрала плотно лежал на спусковом крючке, и при неожиданном рывке задержанного стрелок непроизвольно нажал – и пули поразили стоявшего напротив товарища по разбою. В следующее мгновение и стрелок, и уцелевшие двое его соратников оказались на земле, сбитые мощными ударами ног начавшего опускаться Охранителя. И не сразу пришли в себя. Победитель же не терял времени даром.

– Капрал, встать! Смирно! К но-ге! – рявкнул он во весь голос на том же понятном им языке. – Постройте группу!

Его расчет оправдался: сработал безусловный, годами вырабатывавшийся рефлекс. Может быть, будь они резервистами, все не обошлось бы столь благополучно; но это были кадровые солдаты, профессионалы, и это Охранитель определил уже по тому оружию, какое они носили: запасников вооружали куда хуже. И три таких автомата единозвучно ударили затыльниками прикладов в кирпичную щебенку.

Теперь нельзя было терять ни мгновения: через долю секунды солдаты придут в себя, и трудно сказать, чем ответят на выпад неведомого оборванца, хотя и обладавшего командным голосом. Решат, вернее всего, что над ними издеваются: Охранитель прекрасно знал, что на солдата он совершенно не походит. И продолжил, пока двое, поднявшись, отряхивались и подравнивались:

– Оказать помощь раненому!

Четвертый был не ранен; это опытному глазу было видно сразу. И склонившийся было к телу солдат тут же выпрямился.

Доложит он, как полагается, или нет? То есть подчинится или…

Но солдат выбрал средний путь: доложил капралу:

– Готов, Луч.

Охранитель не дал им времени на раздумья:

– Его оружие! Ты!

И требовательно протянул руку. Он не должен был нагибаться сам. Им следовало это понять. И таким властным был окрик, что капрал поднял «циклон» и вручил его требовавшему. Охранитель умело вскинул оружие, смахнул рукавом кирпичную пыль с затвора.

– Шляетесь по городу! – прорычал он еще более грозно. – Почему не в расположении полка? Нарушаете приказ генерала Ги Ора?

Он, не раздумывая, назвал именно это имя – потому что генерал из мира Агур был известен всему десанту и прозвищем его, заслуженным во многих локальных войнах, было Победоносный.

– Капрал, ваше имя, часть, корабль? – напористо продолжил Охранитель.

Вот так и дальше надо было: не дав опомниться, заставить их оправдываться. Солдат всегда должен чувствовать себя в чем-то виноватым.

– Старший капрал Ур Сют, Второй Знаменный полк, штурм-крейсер «Одержимый»!..

Он запнулся, похоже не зная, как закончить.

– Предводитель Армад, – подсказал Охранитель. Таким и в самом деле было его звание в военной иерархии Вигула, как и всего Десанта Пятнадцати.

– …Предводитель Армад!

– Объясните ваше поведение!

– Виноват! Но нам не было объявлено о сборном пункте…

– Р-разгильдяи! – Так, чтобы не поняли, о ком это: о них – или о тех, кто вовремя не довел приказ до исполнителей.

– Так точно, Предводитель Армад!

Солдатский ответ, означающий все что угодно, а прежде всего – нежелание вступать в пререкания с начальством.

– Я разберусь, – грозно пообещал Охранитель. – А сейчас – шагом марш за мной! Если вам еще не известно, сообщаю: наши объединенные войска, потерпевшие временную неудачу, скрытно приводятся в должный порядок, чтобы, неожиданно ударив на ничего не подозревающего врага, овладеть городом и кораблями и с победой возвратиться на Вигул и все другие союзные миры. Вам и вашим солдатам это ясно, старший капрал?

– Так точно, Предводитель Армад!

– На сборный шагом марш!

– Виноват…

– Кстати, может быть, вам известно, где находится кто-либо из офицеров и генералов – я имею в виду еще не явившихся на места сбора?

– Так точно, Предводитель Армад! Тень-капитан Он Макт и флаг-рейтар Он Сим. Из нашего же полка. Они нас и послали…

– Как только я укажу вам место, отправите одного из солдат, чтобы вызвать их. Другой тем временем займется обедом. Сам же ты отправишься на дальнейшие розыски личного состава и будешь попутно присматривать места для новых пунктов, а также источники питания. Тут, в развалинах, найдете, я полагаю, все, что потребуется, чтобы оборудовать места сбора.

Капрал, уже бесповоротно признавший в Охранителе высокого начальника, почтительно доложил:

– Тут есть еще местные жители, Предводитель Армад. Они иногда сопротивляются…

– С местными жителями, если попадутся, поступайте, как полагается на войне. – Он усмехнулся. – Впрочем, женщин можете щадить… до поры до времени. Воин нуждается в нежности, не так ли?

Солдатские ухмылки показали, что цель поражена в самый центр. Охранитель знал, в чем нуждается солдат. Хотя сам он никогда в жизни не понимал и не испытывал такого рода влечений к кому бы то ни было. И потому, кстати говоря, считал себя существом особым, более высоким, чем остальные.

– Но главное, – заключил он, – готовиться к предстоящим боям. Война не кончена, солдаты, и мы не побеждены. Мы будем драться – и одержим победу. Флаг Вигула будет развеваться над этим городом и над всей планетой! Уу, солдаты!

– Уу! Уу! Уу!

– Подними мешок! За мной шагом марш!

Он чуть было не скомандовал: «Песню!», но вовремя сдержался. Лишний шум был пока еще ни к чему.

Когда Охранитель выходил из своего укрытия несколько часов тому назад, у него еще не было определенного плана действий, не обрела четкого облика цель. Но обстоятельства сложились как бы сами собой, и – думал он – это наверняка была помощь с высоких уровней. Быть может, даже по воле Другого. Как-то без всяких усилий с его стороны стало ясно: единственный способ вернуть утерянное – овладеть Сомонтским подземным лабиринтом и требовать всего, угрожая в противном случае…

Он не знал в точности, в чем заключалось значение того странного, что было в подземелье, но не сомневался, что оно представляло собою большую ценность для Сил, и простая угроза вывести это из строя, а если понадобится, то и уничтожить, сделает Силы куда более сговорчивыми. Охранитель догадывался, что, уничтожая подземелье, может быть, погибнет и он сам, и все, кто будет вместе с ним, а возможно – и весь город, планета, все звездное скопление. Погибнуть в одиночку он вряд ли захотел бы; но вместе со всем миром – о, это стало бы великим поступком, ради такой гибели стоило постараться…

Но даже для того, чтобы всего лишь величаво умереть, нужно сперва деятельно пожить; а ведь все-таки не смерти он жаждал, напротив…

Охранитель прикинул, какими силами располагал Десант на Ассарте в самом конце войны. Память с готовностью извлекала, как нужные карты из колоды, забытые, казалось, имена и цифры. Хорошо. Допустим, в последние часы битвы и первые дни так называемого мира Ассарту удалось уничтожить или обезвредить половину тех, кто был на его поверхности. Но даже в таком случае число получалось внушительное.

Если так, то необходимо сразу же подумать о создании командования: сам Охранитель не собирался заниматься мелкими делами, его коньком всегда была стратегия. Нужно найти людей, на которых он сразу же сможет опереться, кому сумеет доверить всю работу по организации боеспособной армии буквально на глазах у властей. Лучше всего – разыскать генерала Ги Ора. Хотя бы потому, что ему всегда сопутствовала удача.

Но еще прежде нужна информация, море информации: все то, чего Охранитель сейчас не знал. Кто жив и кто – нет. Из живых – кто где находится, чем занят, какая сила – за ним и какая – против. Изар. Миграт. Девка Изара. Ее ублюдок – ведь родился уже, наверное? Супруга Изара. Она ведь тоже, помнится, была в тягостях? Значит, и ее потомок. И все другие, кто хоть что-то значил в государственном механизме Ассарта. Нельзя же начинать партию, пока на доске не расставлены фигуры. Можно только готовиться: собирать и организовывать солдат, назначать офицеров на должности, запасать в удобных местах провиант. Не только для прокорма своего воинства, но и для того, чтобы этими продуктами не смог воспользоваться противник. Забирать все вообще. Все, что найдется. Кто раздает продовольствие, тот и правит людьми, независимо от того, носит он титул или нет. Но это еще не игра. Это – разминка.

А дальше?

Наилучшим выходом из положения было бы разыскать Магистра Миграта. Ублюдка Власти. Он был, пожалуй, единственным, способным взять на себя главные заботы: цель, которой он добивался, могла заставить человека отдать все силы и умение. Неизвестным оставалось, пребывал ли Магистр еще на Ассарте или же ухитрился бежать. Но если и бежал, то – представлялось Охранителю – ненадолго: Магистру нужен был Ассарт, и получить власть над ним можно было, только находясь здесь. Если он на планете – обязательно попадется кому-нибудь на глаза: он может обитать здесь только нелегально, а значит – на том же уровне, что и все остальные люди, которых Охранитель намеревался использовать: в развалинах строений, в брошенных домах, в храмах Великой Рыбы, где уже высыхали Благословенные Пруды и задыхались Малые Сестры. Кроме того, он точно так же, как и сам Охранитель, должен собирать вокруг себя людей. А это значит, что Магистр – если он жив – неизбежно попадет в поле зрения Охранителя уже в самом ближайшем будущем.

Следовало также организовать пристальное наблюдение за тем, что на Ассарте называлось Жилищем Власти. Кто там сейчас? Кто нынешний Властелин: все еще Изар? Или он не выжил в дни войны? Соправительница? Кто-то третий? Но кто бы там сейчас ни был – только наблюдение. Предпринимать что-то большее в настоящий момент было бы преждевременным: это значило бы оказать возможному претенденту – тому же Магистру – большую услугу, не договорившись предварительно об ответных любезностях с его стороны. Нет, пусть притязатель сперва появится в поле зрения, даст нужные обещания – тогда, может быть…

Но в общем все складывалось благоприятным образом.

2

Едва ощутив под ногами твердь Ассарта, Миграт принялся за дела, ради которых и вернулся сюда – в места, для него куда более опасные, чем окраинный мирок Инара.

Тратить время на обустройство ему не пришлось: друзья и сторонники, каких у него, как у всякого сильного человека, всегда было много и даже после поражения осталось не так уж мало, – люди эти подготовили для него достаточно надежное убежище.

То была – в минувшей давности – пригородная усадьба донка, игравшего в те поры немалую роль в политике. Времена прошли, и вместе с ними угас и род, усадьбу поглотил неудержимо разраставшийся город, однако она осталась чем-то вроде зеленого острова в окружении кирпично-бетонно-асфальтового моря. Принадлежало это хозяйство казне, постоянных жителей не имело – им пользовались в мирные дни как гостиницей для провинциальной знати, периодически, согласно традиции, прибывавшей в столицу, чтобы совершить Преклонение перед Властью. В дни войны и парк, и строения уцелели, хотя грабители не раз навещали его и вынудили постоянную прислугу расползтись по своим норам. Место было удобным, и, возможно, Охранитель не преминул бы использовать его для своей базы – если бы вовремя получил нужные сведения. Но он об усадьбе просто не знал, а когда ему доложили – там уже обосновались люди Миграта, не объявлявшие, впрочем, о своей принадлежности. После кратких размышлений Охранитель решил не вступать по этому поводу в вооруженный конфликт: считал, что еще не пришло время показывать свою силу. После этого здесь стало и вовсе спокойно.

Но поселиться тут Миграт отказался: сказал, что он с семьей поместится отдельно. Основной причиной было то, что в глазах всех сторонников – а их должно было становиться все больше – Миграт с Лезой и ребенком должны были действительно выглядеть семьей: он знал, что гораздо больше людей придет к нему, полагая, что выступают за интересы маленького Властелина, и они должны были верить, что Миграт действует и на самом деле в интересах Наследника и как бы от его имени. Если бы они втроем жили среди людей – почти сразу всем стало бы ясно, что на самом деле семьи нет, есть лишь спокойно-нейтральные взаимоотношения, и это ударило бы по его авторитету. Миграт не сомневался, что выкажи он вновь желание сблизиться – отказа с ее стороны, как и в тот раз, не последует. И тогда все будет зависеть от его умения и осторожности. В тот раз он об этом просто не успел подумать, тогда все представлялось ему более простым, чем оказалось на деле. Он хотел близости с нею еще сильнее, чем раньше, – но не сейчас, а в будущем, по его представлениям – достаточно недалеком. Тогда, когда все станет на свои места и каждый из них – маленький Наследник, Леза и он сам – займет подобающее место в этом мире: младенец – Властелина, он, Миграт, – по праву кровного родства – Правителя при малолетнем государе, Леза же, естественно – как мать первого и супруга второго, – станет объединяющим членом триады.

Замысел повернуть дело именно так возник у него почти сразу после того, как Леза, еще до родов, беспрекословно позволила ему увезти ее с Ассарта и с той поры ни разу не показала, что не верит ему или боится. Он со своей стороны постоянно давал понять, что заботится прежде всего о благе ее самой и будущего, а потом и уже родившегося ребенка. И не раз упоминал о том, что видит Властелином именно Растина – таково было имя младенца, – и никого другого. Что же касается Изара – не желая прямой лжи, Магистр не утверждал, что нынешний Властелин и отец ее ребенка погиб. Миграт говорил лишь то, что соответствовало истине: в день и час, когда они покидали Ассарт, Властелин находился при смерти – и надежды на его выздоровление не оставалось. «Если бы с ним все было в порядке, – добавлял он, – Изар непременно разыскал бы вас, но ведь об этом ничего не слышно, правда?» Само собой подразумевалось, что у власти находится «эта женщина», как только они и называли Ястру в разговорах. И когда Миграт сказал, что пора возвращаться домой, Леза не попросила объяснений – зачем, лишь кивнула и стала собираться. Благодарный, он обнял ее, на миг прижал к себе. Женщина восприняла это спокойно и так же безмолвно отстранилась, как только он разжал объятия.

Тут, на Ассарте, для них нашли домик, удобный тем, что он помещался отдельно, на окраине. Его не окружали развалины, и подобраться к нему незамеченным вряд ли смог бы даже умелый разведчик. Миграт рассчитывал, как только людей прибавится, выделить несколько человек для охраны; пока же все разошлись в разные стороны, чтобы извещать о возвращении Магистра и призывать сторонников под его знамена.

Другой же причиной, по которой Миграт отказался жить среди своих, было желание не афишировать принадлежность отряда. Этих людей тут не знали, но его-то помнили прекрасно, и случайный – а может быть, и не случайный – наблюдатель, едва увидев его, сразу же сделал бы необходимые выводы. Пришлось бы обороняться. Миграт же пока не был готов к серьезным операциям, да и не хотел доводить дело до большой драки. Если бы в его распоряжении еще оставался корабль, доставивший его с Инары, он, скорее всего, поступал бы иначе: понемногу вывозил бы ассартских солдат из тех миров, в которых они застряли, и формировал бы сильное и профессиональное войско. Но корабля, увы, уже не было. Он попытался бы, конечно, захватить какой-нибудь другой, но на Ассарте больше не осталось кораблей, такой оказалась печальная действительность. Поражение в войне научило Миграта многому; он не хотел больше рисковать ничем.

Информацию о положении вещей на планете ему сообщили еще на Инаре прилетевшие туда люди. Изар был жив и находился у власти; однако практически до сих пор бездействовал – и это заставляло думать, что на самом деле со здоровьем у него не все в порядке, – но могло означать еще и то, что у Властелина просто не хватало людей: придворные хороши в дни процветания, в пору бедствий они расползаются по щелям, стремясь сохранить то, что успели обрести. Но это были предположения. Чтобы действовать с уверенностью, нужно было самому увидеть, услышать и, что называется, потрогать руками все то, что он привык называть одним емким словом: Власть.

3

Все предыдущие дни после возвращения на Ассарт он осваивал подступы к Жилищу Власти. Миграту понадобилось немного времени, чтобы детально разведать обстановку и найти возможные пути проникновения в резиденцию Властелина и его супруги. В городе – в любом его уголке – он ориентировался прекрасно, вся его сознательная жизнь прошла на этих улицах. Не были для него тайной и многие выходы из подземного лабиринта Жилища Власти. К сожалению, большинство их – те, что находились в городской черте, – оказались под развалинами домов; лишь на третий день он обнаружил два уцелевших.

Сразу же Магистр предпринял попытку воспользоваться одним из них. Ведь если Изар был жив, то нужно было найти возможность для скрытого проникновения в Жилище и нейтрализации и Властелина, и Соправительницы, чтобы сразу же объявить о Растине и готовить его официальное, согласное с традициями, воцарение. Штурмом Жилище не взять было, даже располагай Миграт вдесятеро большими силами; оно всегда, даже в дни совершенного спокойствия, было готово к обороне – так повелось издавна, когда Жилище Власти было еще просто крепостью. Для дворцового же переворота его людей хватило бы – окажись они внутри. Оставалось только найти способ попасть туда. И вот сегодня он наконец решился на серьезную попытку.

Район вокруг Жилища почти не пострадал, дома и другие строения сохранились, хотя людей на улицах виднелось немного.

Своим наблюдательным пунктом Миграт избрал удобное местечко на верхнем ярусе башни, что уцелела от некогда проходившей тут внешней – перед ныне засыпанным рвом – крепостной стены и находилась на расстоянии полутора полетов арбалетной стрелы от восточного фасада Жилища Власти. Именовалось древнее сооружение Тонгпра-Алум, в просторечии же ее называли просто Тонг; другого подобного памятника старины в Сомонте – вне Жилища Власти – не было. Обзор с нее был очень хорош. Он был бы еще лучше, разумеется, с телевизионной иглы – если бы она не рухнула в самом начале штурма Сомонта. С Тонга хорошо обозревалось и Жилище, и находившаяся вблизи Спортивная площадь (так именовался крупнейший на планете спортивный комплекс с огромным игровым полем). По другую сторону Тонга, примерно в таком же отдалении, что и Жилище, уцелевшие дома уступали место развалинам, напоминавшим при взгляде сверху горную страну Тамир с ее пиками, хребтами и долинами, разве что в предгорьях не было нефтяных вышек. Вершины поднимались невысоко: центр Сомонта оставался традиционно малоэтажным, высотки строили начиная с Четвертого пояса. Долины правильнее было бы назвать ущельями, и лишь неподалеку от башни виднелось чистое местечко, этакий пятачок, словно крохотная танцплощадка, примыкавший к арке, тоже достаточно древней. Там Миграт еще не успел побывать, но намеревался сделать это в ближайшем будущем.

В самой башне в довоенные времена располагалось одно из отделений Музея Памяти, посвященное Средним Временам – эпохе мелких донкалатов, панцирей и мечей, кафтанов с торчащими вверх плечами и виселиц. В краткую пору Великой Истории Музей, по личному указанию Главного Композитора Хен Гота, был закрыт в связи с пополнением экспозиции. Сюда и в самом деле было свезено немало того, что успели купить или отобрать в других мирах: одежда, вооружение, знамена, портреты великих предков, макеты знаменитых крепостей и замков, гербы и, наконец, документы в современных герметичных коробах из пластика. Все это обилие так и осталось неразобранным: началась война, и уже не до них стало. К счастью для науки, башня уцелела, и История, хотя и густо припорошенная пылью, продолжала существовать для будущих поколений.

С начала войны в Тонг никто не заглядывал, массивные кованые ворота были закрыты и заперты на замки, возрастом не уступавшие самому сооружению. Кроме них, вход защищался, естественно, и современной сигнализацией; однако теперь в обесточенном городе и она, конечно, не работала. Замки поддались бы разве что солидному заряду, но такой способ казался слишком рискованным. Миграт, после непродолжительных поисков, несколько дней тому назад обнаружил все-таки подвальную отдушину, тоже снабженную бесполезными теперь датчиками, и через нее, хотя и не без труда, пролез внутрь. Он опасался, что лестницы, уводившие на верхние этажи и смотровую площадку на крыше, пришли в негодность: по его воспоминаниям, они так и оставались деревянными. К своему удовольствию, Магистр обнаружил, что старые балки, идеально сухие и звеневшие при ударе как металл, не уступили времени. Даже во время ливней вода не проникала внутрь, потому что как-то ухитрилась сохраниться свинцовая крыша, дерево же для строительных дел в старину умели и выбрать, и выдержать, и обработать. Так что лестницы были в порядке – за исключением одного места, пролета между третьим и четвертым этажом, где несколько ступенек достаточно сильно обгорели, – видно, когда-то тут начинался пожар, но был вовремя потушен, – и теперь ступать на них было опасно: любая могла провалиться, не выдержав его веса. Но, ухватившись за кем-то поставленные именно в этом месте перила (которыми, вообще-то, лестницу не снабдили), можно было через опасный участок и перемахнуть.

Оказавшись внутри и основательно осмотревшись, Миграт прежде всего расширил отдушину и подтащил к ней стремянку – одну из тех, что имеются в любом музее. Потом – не за один раз, конечно, – перенес в Тонг и разместил в одном из старинных резных, черного дуба, шкафов все, что, по его мнению, могло пригодиться: кое-какое оружие, хороший бинокль, сохранившийся у него еще с войны, и даже постельные принадлежности; он не собирался тут ночевать, но надо было приготовиться к любому обороту событий.

И вот сейчас, в очередной раз оказавшись в Тонге, Миграт вынул из шкафа бинокль, чуть подумав, присоединил к нему прибор ночного видения, в армейском обиходе именовавшийся просто «филин», захватил плотный коврик – чтобы удобнее было, если придется наблюдать лежа. После этого поднялся по лестнице.

Заняв нужную позицию на теплой свинцовой кровле, в бинокль Миграт мог отлично видеть при взгляде вправо окна фасада и, главное, центральные ворота, напротив которых сейчас расположился тяжелый штурмовой танк «Меч Суана» и никак не менее взвода Черных Тарменаров; глядя же левее, можно было просматривать глухой внутренний двор и задние ворота, а в середине двора – небольшое строение, как бы беседку, чье назначение всегда оставалось для Магистра неясным.

Он провел на крыше, укрытый от взглядов каменным зубчатым парапетом, около двух часов. Вокруг Жилища и во внутреннем дворе все было спокойно. Танк и солдаты перед входом дежурили и вчера, и позавчера, их присутствие само по себе ничего не значило. Итак, можно было рисковать и пуститься на поиски подземного прохода.

Но когда он уже собирался закончить наблюдение и отправиться домой к Лезе, чтобы не опоздать к обеду, ему удалось заметить, как внешние, декоративные ворота, служившие как бы маской для настоящих центральных, распахнулись (все знали, что настоящие находились за декорацией, в глубине арки, – из толстой броневой стали). Ворота эти раскрывались нечасто, и Магистр насторожился. Он снова занял оставленное было место и навел бинокль.

И не зря: тут же из ворот выкатился скоростной тарменарский боемобиль, за ним – второй, потом – бронированная Карета Власти, мощное трехосное средство передвижения, пуленепробиваемые стекла которого могли закрываться изнутри еще и металлическими шторками; то был экипаж Властелинов. За ним выехала еще одна военная машина – и весь кортеж на хорошей скорости пересек площадь и помчался мимо стадиона по Морскому проспекту.

Они не подавали звуковых сигналов, но солдаты, регулировавшие движение на проспекте, были, видимо, предупреждены, и машины Власти беспрепятственно промчались по прямой улице и через минуту уже скрылись из виду, свернув на Оранжевую эстакаду – направо. Значит, целью их был не морской порт и не воздушный. Возможно, Властелин отправился в поездку по стране, по ее пострадавшим от войны краям.

Было бы странно и недостойно, если бы он не сделал этого в первые же дни наступившего мира, решил Миграт. Разумный правитель никогда не полагается на то, что ему доносят, но стремится хоть что-то увидеть своими глазами и услышать ушами – чтобы потом, сравнивая увиденное с доложенным, внести необходимый коэффициент лжи и во все остальные сообщения. Что же: поступок весьма разумный. Однако это означало, кроме всего прочего, что Властелин находился в достаточно хорошей форме: полумертвые не совершают путешествий, это удел лишь живых или мертвых.

Однако во всем можно найти и хорошую сторону. Для Миграта временное отсутствие Властелина в его Жилище означало прежде всего то, что охрана неизбежно в какой-то степени расслабится – тем более что самая надежная часть ее отправилась, надо полагать, вместе с Изаром. А значит – проникнуть в обитель Власти будет проще, чем еще час тому назад.

На всякий случай он решил еще задержаться на башне: надо было подождать, чтобы успокоились солдаты и заботники, которых сейчас на улицах – в связи с выездом – наверняка было гораздо больше, чем обычно. На обед он уже опоздал и, привычно представляя, как будет возвращаться, проскальзывать знакомым путем, дворами и тропинками, еще до него кем-то протоптанными в развалинах, искал слова, какими будет извиняться перед Лезой, и тот способ, при помощи которого сможет искупить свою несомненную вину.

Прошло еще около часа, прежде чем он решил наконец покинуть свой наблюдательный пункт и вернуться домой. Однако, не успев еще спуститься на нижний уровень башни, Миграт понял, что этот выход для него сейчас закрыт.

Собственно, подумай он вовремя как следует – наверняка сообразил бы, что столь удобное место обязательно должно использоваться для одного из постов режима усиленной охраны. Вероятно, солдаты обосновались здесь незадолго до выезда Властелина, когда Миграт был увлечен наблюдением. И пока вроде бы не собирались уходить.

Миграт не понимал, какая была необходимость в сохранении усиленной охраны сейчас, когда Властелин покинул свое жилище. Однако, вглядевшись попристальнее, едва не присвистнул: это были другие Тарменары, не Черные – Изара, но Горные, охрана и опора Ястры. И вряд ли они охраняли Изара. А значит, сегодня – наступающей ночью – тут произойдет еще что-то интересное, и, пожалуй, не стоит обижаться на то, что придется еще посидеть на башне. «Конечно, – думал он, – Леза будет очень обижена. Но ведь, в конце концов, все, что он делает, должно будет пойти на пользу не только ему самому, но и ей, и ее ребенку. Будущему Властелину».

Время, как ему казалось, замедлило свой ход. Ночь наступала как-то очень медленно. Наконец включили уличные фонари, их было меньше, чем раньше, и были они снова газовыми – но почти сразу же вспыхнули армейские прожекторы, заблаговременно доставленные сюда и питавшиеся от собственных источников, и на площади перед Жилищем Власти наступил как бы солнечный день. Любой человек – или любые люди, решившие воспользоваться ночным временем для силового или скрытного проникновения в Жилище Власти со стороны площади, были бы обнаружены и уничтожены уже после первых шагов.

Но при чем тут воины Ястры?

Наступившая темнота и облачное небо позволили Миграту, просунувшись между зубцами парапета, при помощи «филина» более внимательно оглядеть расположившихся внизу солдат. Странно: позиция, занятая ими, указывала, что целью их была вовсе не защита Жилища от кого-то, кто мог бы напасть извне, но напротив – они должны были охранять от возможной угрозы со стороны людей Изара что-то или кого-то, находящегося в уцелевших домах или, в крайнем случае, в ближних развалинах; иначе пост у башни оказался бы совершенно бессмысленным.

Поняв это, Миграт повернулся и при помощи того же «филина» и бинокля стал вглядываться в развалины.

Там все казалось безжизненным. Уцелевшие жители с наступлением темноты запирались в домах, бродяги и бандиты не рисковали даже ночью приближаться к Жилищу Власти: тут стреляли без предупреждения. Но, видимо, что-то все-таки должно было случиться…

И случилось. Миграту удалось вовремя заметить, как, словно сгусток плотной темноты, на тот самый пятачок подле старой арки, что был обнаружен им еще раньше, сверху опустился без огней и аккуратно сел маленький аграплан.

Миграт застыл, как восковая фигура, наблюдая. Из аграплана выбрались два тарменара. Вслед за ними, после краткой паузы, вылез еще один человек, а за ним – снова солдат. Дверца закрылась, и машина поднялась в воздух столь же бесшумно и незаметно, как и села. Несколько секунд Миграт провожал ее взглядом. А когда снова опустил бинокль и посмотрел на площадку, людей на ней больше не было. Они исчезли, и он не мог сказать: скрылись ли в развалинах или вошли за угол недалекого от них уцелевшего дома. А может быть, просто укрылись под той самой аркой.

Тем не менее яркий свет и двенадцатикратное увеличение бинокля позволили наблюдателю и за тот краткий миг, каким он располагал, безошибочно опознать приехавшего под охраной – или под конвоем – Горных Тарменаров человека.

То был его недавний противник, эмиссар Высших Сил по имени Ульдемир.

Миграт полагал, что после окончания военных действий и капитан, и сопровождавшие его люди покинули планету. Оказалось, что нет. А если и уезжали, то не промедлили с возвращением. Это было интересно.

И тут же в голове Магистра начал возникать план – хотя и рискованный, но в случае успеха обещавший хорошие результаты.

Видимо, сохранение усиленного режима охраны было связано именно с доставкой этого человека: наверное, опасались, что кто-либо из противников Власти – кого-то из Власти – попробует помешать капитану достигнуть Жилища. Но если он здесь, то и его соратники все еще находятся на Ассарте. Таких людей было бы, пожалуй, приятно иметь в союзниках.

Так рассуждал Миграт, когда – примерно через полчаса после этого события – располагавшийся внизу пост был снят; Миграт сверху наблюдал за тем, как уходили шестеро горцев, составлявших патруль.

На всякий случай он выждал еще с четверть часа. Все было спокойно. Никто не помешал ему спуститься, хотя в темноте преодолевать обгоревшую часть лестницы было очень не просто.

Выбравшись из отдушины и убедившись, что вокруг безлюдно, Миграт задумался.

Возвращаться сейчас домой было рискованно. Магистр успел уже убедиться в том, что ночами в разрушенных частях города – да и не только в них – хозяйничает беглая и вражеская солдатня или просто бандиты. Ему было бы трудно уклониться даже не от засады, а просто от кирпича, брошенного ему в затылок с расстояния три-четыре метра. Идти сейчас не следовало.

Но до рассвета оставалось еще не менее четырех часов. Можно было, конечно, вернуться в Тонг и подремать до света. Но ему не хотелось терять время. И он чувствовал, что не уснет.

Он, разумеется, беспокоился за Лезу и ребенка. Но до сих пор в тех местах, где располагался их домик, все было спокойно. Почему же именно сегодня, в его отсутствие, должно что-то случиться?

И он решил использовать время и темноту, чтобы исследовать те два хода, что вели в лабиринт под Жилищем Власти, входы в которые не только были ему известны – таких было не менее десятка, – но и уцелели.

Тем более что оба этих входа находились достаточно близко от Тонга.

4

Миграт пробирался почти вслепую: привезенный с Инары фонарь у него был, но приходилось беречь батареи, их было мало, а в развалинах пока не удалось найти новых. Кое-где в подземелье попадались лужи, одну из них пришлось преодолевать по колено в воде. Он решил было зажечь заранее заготовленный факел, но, подумав, отказался от этой мысли: узкий, извилистый ход был известен, разумеется, не ему одному, дальше, где было несколько расширений, могли находиться люди. Всякие: от бандитов и дезертиров до Стражей Жилища. Он осторожно миновал, одно за другим, два ответвления. У каждого, притаившись, прислушивался. Здесь никогда не могло быть совершенно тихо – по туннелю, как по волноводу, доносились звуки, неизбежные для города, пусть и полуразрушенного: смешанные до уровня белого шума голоса людей, разбиравших развалины или отправившихся на поиски съестного, скрип шагов по щебенке, в какую превратилось множество стен, крики – кого-то грабили или насиловали… Но угрожающих звуков он не услышал и двинулся дальше.

Миграт уже поверил было, что проход чист, когда привыкшим ко мгле глазам почудился впереди, на повороте, слабый отблеск света.

Он остановился; потом двинулся дальше – настолько бесшумно, насколько позволяли его вес и умение. Подойдя к повороту, опустился на каменный пол и выглянул. Впереди, близко, был еще один изгиб хода, и свет за ним усиливался. Не поднимаясь с колен, Миграт миновал и это колено коридора. И услышал негромкие, спокойные голоса. Прислушался. Язык был родным, ассартским. Бандиты? Или охрана? Поколебавшись, он решился и, растянувшись на полу, выглянул.

В округлом расширении, в какое переходил коридор, сидели на полу трое. Тарменары, сразу же опознал он. Черные. Три десантных «циклона». И готовый к бою, направленный, показалось, прямо на него крупнокалиберный «ураган». Пулемет с автоматическим искателем цели. Миграт смотрел не более полуминуты, но ствол пулемета уже шевельнулся, клонясь в сторону Магистра. Одновременно прогудел негромкий зуммер тревоги. Голоса смолкли. Миграт уже торопливо отползал, спеша к первому повороту. Снова послышался голос – на этот раз, судя по тону, то была команда, слов Миграт не разобрал – не до того было. Он миновал поворот, поднялся на ноги и заторопился, стараясь шуметь как можно меньше, то и дело оглядываясь. Но света за спиной не возникло: видимо, его решили не преследовать; целью ведь могла оказаться и просто бродячая собака.

Нет, здесь было не пройти. Во всяком случае, бесшумно. А ему только так и нужно было: без звучка, без сучка без задоринки.

Он двигался назад, к выходу, погасив фонарик: однажды пройденный путь Миграт, как правило, запоминал надолго, если не навсегда. И когда он вновь поравнялся с ответвлениями, ему почудилось в полной темноте, что в правом из пересекающихся ходов на миг чуть посветлело. Только на миг. Но и это значило очень многое. В подземелье не может быть случайной игры света: его там просто нет. А если уж он промелькнул, то причина могла быть лишь одной: там прошли люди. Прошли тихо, иначе он услышал бы. Да и свет был слабым. Те, кто охраняет ходы от проникновения извне, ведут себя иначе. Они – если только не выслеживают кого-то – шагают уверенно и переговариваются громко, быть может, для того, чтобы подавить собственную неуверенность. Нет, кто-то явно искал здесь того же, что требовалось и ему: возможности скрытно проникнуть в самое сердце Власти.

Недолго думая, он свернул в этот ход и пошел, по-прежнему не зажигая света, лишь вытянув руки перед собой и слегка в стороны – чтобы не налететь на стену. При этом пальцами правой руки он легко касался стены. Это позволило ему определить место, где этот ход пересекся с тем, в котором и мелькнул блик.

К сожалению, он теперь уже не мог установить, в каком направлении двигались прошедшие здесь люди: направо, то есть в Жилище, – или в противоположном направлении, к выходу. Миграт постоял, прислушиваясь. Ничего не было слышно. Следовательно, препятствий к движению не существовало, ход никем не контролировался.

Похоже, это была удача. Если люди шли к выходу – значит и он мог использовать его. Если шли в Жилище, то и он может беспрепятственно проникнуть туда. А ему сегодня только и нужно было убедиться в возможности такого проникновения. Ничего другого. Он даже не был вооружен как следует.

Он свернул направо и пошел – все так же обходясь без света и ведя пальцами по стене.

Миграт старался идти по возможности тихо, хотя при его весе это было не так-то просто. Но, видимо, он все-таки нашумел. Потому что за очередным поворотом кто-то схватил его за щиколотку и рванул.

Не успев сгруппироваться, он во весь рост рухнул на пол, при падении задел головой о стену и потерял сознание.

5

Миграт не знал, сколько прошло времени до того, как он пришел в себя. К счастью, левая рука его продолжала сжимать фонарик. Магистр нажал на кнопку, боясь, что маленький светильник от удара вышел из строя. Свет зажегся, и можно было осмотреться. Миграт сел на полу. Голова болела и кружилась.

То, что он увидел, его никак не обрадовало.

Рядом с ним, ближе к стене, лежали двое в солдатской форме. Миграт быстро убедился в том, что оба мертвы. Но рука одного из них все еще сжимала лодыжку Магистра. Видимо, человек этот умер не сразу и последним в своей жизни усилием, уже ничего, очевидно, не соображая, схватил Миграта за ногу, когда она оказалась рядом. Вряд ли это было осознанным движением.

Была неясна причина их смерти: они не были убиты ножом или кинжалом. Рты обоих были широко разинуты, в мертвых глазах застыл ужас. Умерли от страха? Но солдаты мало чего пугаются до такой степени, чтобы умереть на месте, даже не пытаясь защититься.

Впрочем, сейчас это вряд ли было самым важным.

Миграт осветил свои часы. Прикинул. Он пролежал здесь никак не менее сорока минут. Убитые были солдатами, оружие осталось при них. Вряд ли это были те, кто пробирался по ходу: тогда на полу в полуметре от них не стоял бы термос. Значит – пост. И в любую минуту здесь могут появиться те, кто должен прийти им на смену. Если они наткнутся на Миграта, то без разговоров убьют на месте.

Нет, этот ход следовало считать закрытым.

Он повернулся и – сначала неуверенными шагами, но чем дальше, тем спокойнее, – пошел в направлении выхода. На этот раз он шел со светом: в темноте головокружение сразу охватывало его, и он боялся упасть.

Дойдя до перекрестка, Миграт на мгновение задержался: идти по тому ходу, по какому, вероятно, пришли люди, уничтожившие пост, – или возвращаться той дорогой, какой пришел?

Будь он в нормальном состоянии – наверное, не упустил бы возможности исследовать еще один проход. Но сейчас ему было не до этого, и он пустился уже знакомым путем. Даже не подозревая, что этим спасает свою жизнь.

Добравшись до выхода, на воздухе он на какое-то время почувствовал себя лучше и решил, несмотря ни на что, проверить и второй из заранее намеченных ходов.

Во втором из уцелевших ходов ему повезло еще меньше: там пост охраны был расположен намного ближе к устью. Пришлось возвращаться сразу же.

Уже оказавшись на поверхности, Миграт подумал, что вторая из развилок, которую он миновал в первом ходе, – левая, – судя по углу, под которым она отходила от главного хода, могла или даже должна была пересечься со вторым ходом, подобно тому как правая пересекла тот, в котором были убиты солдаты. Но пересечься достаточно далеко от улицы, иными словами – за спинами поста.

Следовательно, есть возможность напасть на пост с тыла – оттуда, откуда они не ждут. Если, конечно, поперечный ход не обвален и не охраняется дополнительно.

Но это уже не в одиночку. Надо будет взять с собой людей. А перед тем – отдохнуть и окончательно привести себя в норму.

Придя к такому решению, Миграт облегченно вздохнул и зашагал туда, где должен был ждать его обед, который теперь станет скорее завтраком, – и женщина, вину перед которой, хотя и невольную, ему предстояло как-то загладить.

Пробираясь среди развалин, он, сам того не сознавая, улыбался при мысли о предстоящей встрече. Если подумать, все в последнее время складывалось не самым плохим образом.

Глава пятая

1

Я следовал за посланцем Ястры покорно, как овечка.

Больше никаких препятствий в подземном лабиринте не оказалось. Тревога если и возникла, то где-то далеко за нашими спинами. Мы же в конце концов, попетляв еще минут пятнадцать по темным ходам, поднялись по узкой и крутой лестнице, прошли подвальным этажом и оказались в одном из дальних закоулков Жилища Власти, именно того его крыла, которое принадлежало Ястре и в котором обитал и я, когда занимал пост при Жемчужине. Вскоре я уже начал узнавать коридоры и повороты. Здесь тоже были посты, но службу несли уже горцы, которые лишь салютовали нам – вернее, своему капитану, – когда мы проходили мимо. Наконец, остановившись перед давно знакомой мне дверью, капитан постучал, потому что то не был официальный визит, когда о прибывших торжественно докладывают, – изнутри послышалось нетерпеливое «Да!», капитан распахнул дверь и пропустил меня вперед.

Может быть, в тот миг мне следовало вести себя достойнее, показать свою независимость. Но вечеринка, похоже, все-таки расслабила меня, и я смотрел на Ястру, боясь оторвать взгляд. И не потому, что хотелось освежить в памяти ее облик после моего продолжительного отсутствия; настолько сентиментальным я не был. Наверное, не потому. Нет, просто смотрел, как смотрят на картину. Любовался, наверное. Без всяких посторонних мыслей.

Она же глядела на меня спокойно, как если бы мы с нею виделись в последний раз – ну с полчаса тому назад, не более того. Глядела – и молчала, ожидая, наверное, что говорить начну я, как и полагается подчиненному. Для меня это было уже всего лишь игрой, но почему бы и не поиграть, если ей так хочется?

Мне пришлось обождать немного – пока доставивший меня (без малейшей попытки к сопротивлению с моей стороны) тарменарский капитан что-то докладывал ей, а она внимательно слушала, едва заметно хмуря брови. Когда он умолк – тоном приказания сказала ему несколько слов. Я не понял ни единого: общались они на том же горном диалекте, на каком капитан объяснялся с солдатами и с расшифровкой которого, я уверен, не справился бы и компьютер, не то что простой смертный: не язык, а смесь свиста с подвыванием. Получив распоряжение, капитан коротко поклонился и скрылся за портьерой, прикрывавшей дверь. Только после этого я получил возможность сказать:

– Жемчужина повелела явиться. И вот я здесь и преклоняю колено.

Я в самом деле так и сделал. Ее губы слегка изогнулись в улыбке.

– Встань, Советник.

Я распрямился.

– Разве я не лишен еще этого звания?

– Не помню, чтобы я принимала такое решение. И потому спрашиваю: что это была за выходка – сбежать неизвестно куда на столь долгий срок? И почему даже теперь, когда ты вернулся, мне приходится посылать за тобой солдат, разыскивать по всей округе, хотя в эти дни, самые сложные дни моей жизни, ты обязан находиться при мне неотлучно!

– Жемчужина гневается?

– Ты полагаешь, меня должно радовать, когда тебя находят пьяного, в компании каких-то дешевых баб – тебя, не просто Советника Жемчужины, но и удостоенного высочайшей близости…

Похоже было, что в ее голосе прозвучала неподдельная ревность. Этого я, откровенно говоря, не ожидал. Думал, что чувство Власти успело вытеснить все остальные эмоции. А еще более – чувство материнства: она как-никак успела родить вполне благополучно – и, судя по внешности, это пошло ей на пользу: никогда еще не приходилось видеть ее такой цветущей. Я недооценил ее? Наверное, каждая женщина и в самом деле – неповторимый мир. Хотя, может быть, в ней говорит сейчас лишь чувство оскорбленной собственницы? Или мне предстоит услышать лекцию на тему «Ребенку необходим отец»?

Что же, в какой-то мере это может пойти мне на пользу. Мне – да и тому мальчишке, которого я ни разу еще не видал, тоже. Поэтому не стоит чрезмерно злить ее.

– Я бесконечно огорчен тем, что невинные забавы смогли так сильно взволновать Повелительницу. Что же касается моего поведения, то…

– Я совершенно не взволнована. Просто требую хотя бы соблюдения приличий – если уж ничто иное нас не соединяет.

Честное слово, на глазах Ястры появились слезы. Неужели в самом деле она испытывает что-то подобное? Или умело играет? Впрочем, вряд ли она и сама может уловить разницу.

– Приношу все извинения. Но полагаю, что Жемчужина Власти понимает, какие чувства двигали мною: я ощутил себя лишенным той близости, о которой только что было упомянуто, отстраненным – не от государственной деятельности, о ней я нимало не тоскую, – но от сознания своей нужности Правительнице… Я был в отчаянии, мне хотелось забыться…

Черт знает, зачем мне понадобилось это притворство. Но может быть, это на самом деле и не было притворством? Иногда нелегко бывает разобраться и в самом себе, не то что в другом человеке. Меня так и тянуло приблизиться к ней, подойти вплотную, нарушая правила этикета, обнять, прижать к себе, просто как женщину, с которой не раз захлебывался в потном блаженстве. Может быть, выпитое этой ночью все-таки сказывалось?

Я сделал шаг и другой. Наверное, это выглядело убедительно. Ястра предупреждающе подняла руку:

– Нет. Здесь все открыто. И я обещала…

Она произнесла это одними губами. Видимо, ее приемная была хорошо оснащена скрытой аппаратурой. Властелин явно не верил ей. Я на его месте поступал бы точно так же.

– Прости. Я забылся. Конечно, в любой миг сюда по праву может ворваться разгневанный супруг, и…

– Ты не сделал ничего, за что следовало бы извиняться. Супруг и Властелин недавно покинул свое жилище – судя по сборам, самое малое на неделю, а то и больше. И, к твоему сведению, Советник: во время его отсутствия государство возглавляю я – его волей и желанием. Теперь здесь мое слово – закон. И вот я пожелала, чтобы ты оказался рядом со мной – как можно скорее! Мне нужна надежная охрана… и опора. Мне требуются твои услуги.

– Деловые только? – не утерпел я, хотя этого, пожалуй, говорить не следовало. Она же пропустила сказанное мимо ушей; предпочла не услышать.

– Твоя настоящая работа сейчас только начнется.

– Был бы рад понять, но моих способностей недостает на это.

– Я объясню. Не сию минуту. Но будь готов к серьезным делам. В Сомонт съезжаются донки со всей планеты – и не с самыми добрыми намерениями, насколько можно судить. Они настроены, похоже, весьма решительно.

Она сделала паузу. И закончила:

– А моя благосклонность по-прежнему остается с тобой.

Пока это были только слова. Но лучше, чем ничего. Я кивнул:

– С нетерпением ожидаю твоих приказаний. Но прежде хотел бы услышать: что станется теперь с моими друзьями?

Ястра очаровательно, как она умела, улыбнулась:

– Вскоре все они будут здесь… поблизости. Я так и предполагала, что тебе понадобится их помощь. Не беспокойся, их доставят в целости и сохранности.

Теперь я понял, в чем заключалось отданное ею офицеру приказание. И внутренне улыбнулся. На самом деле это ее воины вернутся в целости и сохранности, если я попрошу экипаж мирно последовать за ними. Так я и сделаю: нам лучше побыть вместе, прежде чем окончательно распределить роли и заняться тем, что поручил и доверил нам Мастер, каждому на своем месте. Вслух же я сказал иное:

– Итак, я жду приказаний, ослепительная Жемчужина!

Она помолчала. Похоже, хотела – и не могла решиться на что-то.

– Знаешь, Уль… я ведь не сплю с ним. Один только раз, когда я только что вернулась. И все.

Может быть, Ястра ожидала, что я как-то отзовусь на эти слова. Я предпочел промолчать: не хотел лишних обязательств – да и пустых надежд тоже. Выждав, она продолжила уже другим тоном: почти совершенно деловым:

– Итак, у меня сейчас все права Властелина. Но только в официальных делах. Мне предстоит, например, достойно встречать и приветствовать прибывающих донков; собственно, я этим уже и занимаюсь. А их как-никак будет сорок пять – пока только донк Яшира не предупредил о своем желании участвовать в сборище. Да еще у каждого – свита, охрана… И каждого надо разместить так, чтобы никому не было обидно. Конечно, Жилище Власти весьма обширно, но все же… Я чувствую себя сейчас кем-то вроде главной горничной. Представляешь?

– Искренне сочувствую, – сказал я от души.

– И в то же время здесь, в Жилище Власти, мне все это время очень неуютно – даже в моих покоях. По сути дела, я тут под арестом – да ты сам это, наверное, понял, пока пробирался сюда. И, кроме того, невозможно в двух словах объяснить тебе, чего я хочу и что придется сделать…

Она явно тянула время, желая – и в то же время не решаясь сказать мне что-то важное.

– Это все, Повелительница? В таком случае мне полезно было бы отдохнуть с дороги, принять ванну и прочее…

И я изобразил движение в сторону выхода.

– Постой. Дело очень серьезное. – Она все еще говорила едва слышно. – Не могу объяснить тебе сию минуту. Все, что говорится здесь, завтра же будет знать Изар – у него сохранилась неплохая служба гонцов, а еще сегодня – все его подхалимы в Жилище. А я вовсе не считаю, что им следует знать о твоем возвращении ко мне.

– Я располагаю временем, и все оно принадлежит тебе.

– Но у меня его сейчас как раз нет. Изар уехал, и мне предстоят все эти хлопоты: вот-вот уже начнутся официальные процедуры, и я чувствую себя, словно начинающая… – она проглотила слово. – Сейчас это важно, как никогда: они же едут сюда, чтобы свергнуть нас. Династию. Ненавижу дурака Изара за то, что он довел страну до такого унижения! Тем не менее я должна не только участвовать, но и направлять все это цирковое представление.

– У вас еще продолжается эта тягомотина? А я думал, что донки уже не играют никакой роли.

– Традиции, Ульдемир, – едва ли не единственное, что помогает не рассыпаться зданию Власти, да и всему государству. Поэтому приходится терпеть – и не только это…

– Хочешь, чтобы я помог тебе? Мажордом или камергер из меня никудышный, но я могу, скажем, разносить простыни по номерам…

– Нет. Наоборот: мне не нужно, чтобы кто-нибудь знал о том, что ты здесь, – и о твоих людях тоже, когда приедут. – Она невольно поморщилась. – А вообще – здесь не бывает уединения, даже когда кажется, что никого нет и дом вымер. Все слышно и почти все видно.

– Разве?

Я ожидал, что она хоть чуточку смутится. Но она и глазом не моргнула, тем самым доказывая, что стала неплохим политиком.

– Прикажи – и как только приедут мои ребята, мы вычистим все, до последнего жучка.

– Нет, ни в коем случае. Все должно остаться так, как есть. Ну а что касается уединения… (она ведь отлично знала, что многие секреты Жилища Власти мне давно уже известны), то место, где мы сможем спокойно поговорить, существует. И мы там встретимся… попозже. А сейчас… Великая Рыба, да неужели у тебя так и не возникнет желания посмотреть на своего сына? Хоть раз увидеть его – будущего Властелина? Это ведь твоя кровь! Там, у вас, все так же тупы и бесчувственны? Я устала ждать, когда ты наконец попросишь об этом…

Я улыбнулся:

– Я униженно прошу о разрешении лицезреть…

– Я уж и не верила, что ты скажешь это. У него чудесное, выразительное личико. Особенно когда ревет. А уж попка!.. Идем.

2

Мы вышли в коридор, миновали две двери. Третья показалась мне знакомой; она была пошире тех двух, с вычурной ручкой – почти такая же, как та дверь, что вела в рабочую комнату Соправительницы. В эту дверь Ястра и постучала. Словно бы наносила визит кому-то, кто выше ее. Я только пожал плечами. Из-за двери отозвались:

– Кто стучит?

– Мать Властелина! Время кормления.

Створки приотворились – сначала чуть-чуть, потом достаточно, чтобы можно было пройти по одному. Я пропустил Ястру вперед. За дверью оказалась узкая прихожая, и в ней, загораживая путь, стоял тарменар; ствол его оружия был направлен прямо в мою грудь. Он наверняка узнал меня, но и бровью не повел.

– Советник со мной, – сказала Ястра. – Ветра нет.

Последние слова означали, видимо, что она свободна и действует без принуждения. Когда они были произнесены, часовой отступил, прижавшись спиной к стене и подняв ствол, словно шлагбаум:

– Можно войти.

Только после этого мы вошли в детскую, – наверное, другого названия этой комнате было не придумать.

На пороге я остановился, пытаясь вспомнить, что же здесь находилось раньше, когда я еще жил в этом доме. И тут же усмехнулся: я входил сейчас в собственный кабинет – рабочее место Советника Жемчужины. Правда, тамбура тогда не было – его выгородили уже после. Ну что же: разумное использование освободившейся площади. Можно было только надеяться, что хоть жилые апартаменты мне сохранили.

Здесь находился еще один солдат, вернее – Острие стрелы. Ястра кивнула ему:

– Разрешаю выйти. Позову, когда понадобится.

Унтер отсалютовал и вышел. Слышно было, как в коридоре щелкнула зажигалка, и я подумал, что передышка лишь обрадовала охранника. Ястра затворила дверь, что вела в прихожую. И только после этого кивнула мне, как-то непривычно для меня улыбаясь:

– Ну, иди. Да смотри же!..

И откинула кружевной полог.

Младенец безмятежно спал. Я на его месте вел бы себя точно так же – при такой-то охране. Ястра оказалась заботливой матерью. Минуту-другую мы постояли молча, любуясь. Я, во всяком случае, изо всех сил делал вид, что любуюсь. Меня и на самом деле охватило давным-давно уже не испытываемое чувство; я затруднился бы точно охарактеризовать его, но это было нечто, подобное медленному растворению в сахарном сиропе, обладающем, однако, крепостью матросского рома. Что же касается зрительных ощущений, то младенец был как младенец, все у него, по-моему, было на месте – во всяком случае, то, что я мог увидеть. Упитанный младенец и, я бы сказал, миловидный. Мой сын. Чертовски трогательно это было, ей-богу.

Я нагнулся пониже, стал протягивать руки, чтобы извлечь его из гнездышка. И был немедленно отвергнут – не мальчиком, конечно, его мамашей, – с такой силой, что чуть не впечатался в противоположную стену.

– Ты с ума сошел! Весь в заразе!..

Господи! Да, я основательно успел забыть, как это бывает.

– Не спросил даже, как его зовут, и лезешь!

Правильно, не успел. Как-то не подумал.

– Извини, ты права, конечно. Как всегда. Как же его зовут?

– Ну спасибо, что поинтересовался наконец. Запомни: Яс Тамир. По традициям Династии и моего рода в имени должны быть элементы имени матери, отца и рода. Тамир Третий, кстати, был великим завоевателем. Он семьдесят лет возглавлял наш род – великий род горных Тамиров. Запомни это навсегда!

Прочтя эту нотацию, Ястра сама, с великой осторожностью, извлекла младенца из его уютной норки. Он открыл глаза. Я испугался, что сейчас заревет, – я этого не люблю, – но он, похоже, понял меня и промолчал. Видимо, родственная связь между нами и в самом деле была достаточно крепкой. Ястра же, держа ребенка на руках, уселась на мягкий табурет…

– Ты что… ты что?!

– Собираюсь кормить, естественно; я не признаю кормилиц: потом властелинам приходится разбираться с молочными братьями. И вот обхожусь своими силами, – заявила Правительница безмятежно, не выказывая ни малейшего смущения. – Ты забыл, как это делается? Или тут есть что-то такое, чего ты раньше не видал?

Она явно имела в виду свою грудь – ту, что извлекла сейчас из соответственно сконструированной одежды. Ребенок разинул рот, не дожидаясь команды, и принялся за работу. Ястра глядела то на него – с прямо-таки рекламной улыбкой (при помощи таких вам стараются всучить зубную пасту или жевательную резинку), то на меня – взором победительницы.

Я и в самом деле чувствовал, что позиции мои слабеют. Я успел основательно забыть ее, да и дела не способствовали размышлениям о любви. Но сейчас она была перед моими глазами, и…

– Убери руку! – Это было озвучено голосом разгневанной кобры.

Пришлось отдернуть пальцы.

– Я только хотел убедиться, что это не мираж…

Она усмехнулась – совсем как раньше:

– Ты, кажется, не против?..

– Полностью – за.

Черт, у меня даже голос сел.

Она же из змеи превратилась в горлинку – или какие там еще бывают воркующие птички:

– Я тоже…

Я уже стал оглядываться в поисках удобного приспособления; честное слово, я охмелел, не найду другого слова. Она вовремя вернула меня к реальности:

– То, чего тебе хочется, милый, ты получишь в соответствующей обстановке, а не на глазах у всех подсматривающих. Но может быть, ты хочешь идти по стопам Изара? Тебе нужны зрители?

– Да я вовсе не имел в виду…

– Помолчи, помолчи. Итак – даю тебе семь часов, чтобы ты привел себя в порядок. Не слишком много, по-твоему?

– Меня это устраивает. Смогу хоть немного отдохнуть. Только – где?

– Кабинет твой я, как видишь, заняла. Но личные апартаменты Советника по-прежнему в твоем распоряжении.

Это и в самом деле было очень кстати.

– А теперь, – сказала она, – официальная часть. Не исключено, что кому-то все же удалось заметить твой приход. Пусть все наушники Изара знают, для чего ты прибыл, и делают вывод, что ты немедленно и убыл. – Она усмехнулась.

– Я готов.

– Советник! – произнесла она громко и четко, так что слова ее, пожалуй, можно было бы услышать едва ли не во всем Жилище Власти даже и без подслушивающих устройств. – Я сердечно благодарю вас за все услуги, оказанные вами Власти в дни вашего пребывания на посту. С искренним сожалением должна сказать вам, что изменившиеся условия делают вашу дальнейшую деятельность в этом качестве излишней. Вам будет выплачено установленное вознаграждение, мне же остается лишь пожелать вам всяческих успехов в делах, которыми вы станете заниматься в дальнейшем.

И она протянула мне руку для поцелуя. Я снова опустился на колено.

– Сердечно благодарю Жемчужину Власти и мою повелительницу за все благодеяния, оказанные за время моего пребывания на посту Советника, и за ту высокую оценку, какую ей угодно было дать моим скромным усилиям. Желаю править без забот многие циклы и десятки циклов. Дни службы Жемчужине останутся счастливейшими в моей жизни. Низко преклоняюсь.

Теперь все формальности можно было считать совершенными. Те, кого это интересовало, получили возможность с облегчением перевести дыхание: моя отставка прошла без всяких неприятных неожиданностей.

Так, во всяком случае, они должны были думать.

Что же касается меня, то мне и в самом деле не мешало поспать если и не в свое удовольствие, то хоть несколько часов.

3

Распрощавшись с Жемчужиной Власти согласно всем требованиям этикета, так что даже самый строгий блюститель ритуалов не нашел бы, к чему придраться, я покинул ее приемную и безмятежно направился по длинному и, как всегда, полутемному коридору по направлению к моим комнатам.

Все шло нормально. Даже до удивления. Дверь, что вела в мои покои, оказалась незапертой. Внутри все было, похоже, в том же состоянии, в каком осталось, когда я в последний раз – кажется, уже очень давно – выходил отсюда. Я раздвинул створки шкафа. Мой гардероб не понес никакого ущерба, так что можно было выбрать наряд по своему вкусу. Я достал халат и направился в ванную.

Теплый душ помог расслабиться. Предвкушая несколько часов полного ничегонеделания – блаженное, давно уже не испытываемое состояние, – я переместился в спальню, разобрал постель, с удовольствием отметив, что белье оказалось свежим, и сразу же провалился в радужную неразбериху сновидений.

Сперва я подумал, что это очередной сон, которых я успел увидеть уже не знаю какое количество. Снова был лес, в котором мы только что праздновали новую встречу друзей на Ассарте, передо мною стоял Риттер фон Экк. Он говорил:

– Капитан, эти парни засунули нас в машину и везут куда-то. Мы не сопротивлялись, хотя они, конечно, для нас не противники. Если у тебя все в порядке – откликнись, и решим, что нам сейчас предпринять для пользы дела. Мы нужны тебе сейчас – рядом с тобою? Или, может быть, сразу уточним, кому куда направиться и в какой роли? Чтобы не терять времени.

Он вопросительно смотрел на меня. Я с интересом ждал, в какую сторону сон повернется дальше. Но сон не поворачивался. А Уве-Йорген, обождав, снова начал:

– Капитан, вызывает Рыцарь. Слышишь меня? Нас тут подхватили эти парни…

Слово в слово он повторил уже сказанное. И только тут я сообразил, что это вовсе не сон. Хотя я по-прежнему лежал в мягкой постели, на свежих простынях. Это был вызов по нашей местной связи, которая не нуждается в приборах и устройствах, не боится никакого глушения, а передача идет из головы в голову. Сколько я успел проспать? Три часа. Бедные тарменары. Они не понимали, как легко любой из нас мог бы стряхнуть их с себя – не труднее, чем заползшего на сапог жучка.

– Рыцарь, здесь капитан. Слышу, все понял. Приказ: пока что сопротивления не оказывать. Потому что они везут вас сюда, в Сомонт. А я тем временем подумаю – кому что. На «Алис» никто не наткнулся?

В его голосе прозвучало удивление:

– Хотел бы я знать, как это может случиться.

– Да нет, это я так… спросонья. Хорошо. Вызовешь меня, как только прибудете на место.

– Понял, капитан. А если в дороге станет опасно?

– Разберетесь сами. И найдете меня. Нахожусь в моем официальном месте. Если будут изменения – сообщу этим же способом.

– Принято к исполнению. Конец связи.

– Успеха.

Я снова расслабился. Прекрасно: можно было доспать никак не менее трех часов. Если, конечно, еще кому-нибудь не придет в голову помешать человеку с толком использовать заслуженный отдых.

Глава шестая

1

В тесной кухоньке уединенного домика на окраине Сомонта на полпути от плиты к столу Леза остановилась: в комнате маленький Растин снова заплакал в своей постельке; кормить его было еще не время – просто он не терпел одиночества. «Он не очень здоров, – тоскливо подумала она, – да и что удивительного при такой жизни: у нас слишком мало витаминов, одни консервы, хотя Миграт и старается. А потребности у маленького Растина, похоже, уже соответствуют его происхождению. Такой же властный, как его отец. О котором он никогда ничего не узнает». Это Леза решила твердо.

Ценой этого незнания будет спокойная, мирная и долгая, как она надеялась, жизнь; ничего другого для своего сына – он ей принадлежал, только ей! – Леза не желала. И верила, что и Миграт с нею согласится. Она как-то привыкла к мысли, что Миграт всегда будет рядом с нею и ребенком. Они, правда, не были семьей. Тело ее отвергало этого мужчину. Магистр же, явно неравнодушный к ней, не требовал близости; но ведь это – искренне полагала Леза – не главное, духовно же, ей казалось, они едины. Он никогда не говорил о своем отношении к ней, но слова тут и не были нужны, она чувствовала это всем своим существом. Она была благодарна ему за то, что он, после единственной и неудачной попытки, до сих пор не требовал от нее ничего как от женщины, хотя – казалось ей – временами снова был очень близок к этому. Отсутствие физической близости не тяготило ее: в глубине души она понимала, что Изара ей никто не заменит, только к нему она, как ей казалось, до сих пор испытывала подлинное влечение. Случайный эпизод с историком – ночью в архивной каморке Жилища Власти – только убедил ее в этом. Но оказалось, что теперь, когда в жизнь пришел Растин, она отлично обходится без постельных отношений. Может быть, и Миграт стал таким же?

В остальном же он вел себя безупречно. С той поры как она, не рассуждая, позволила брату Изара увезти себя с родной планеты, те несколько месяцев, что они находились на Инаре, и вот теперь, когда он, точно так же ничего не объясняя, велел ей собираться и привез назад, он не пытался с нею спорить! Быть может, потому, что она и не пробовала ему противоречить, понимая, что он куда опытнее и лучше знает, что нужно делать для ее благополучия. В ответ она вела хозяйство – и там, и здесь, на Ассарте, в этом окраинном, удаленном от другого жилья домике.

Странно, но в часы одиночества, когда Миграт в очередной раз уходил надолго по своим делам, она почти не думала об Изаре, об их прошлом. Не то чтобы старалась прогнать подобные мысли; они просто не приходили. Однажды, подумав об этом, она сама удивилась: она ведь любила Изара, сильно, по-настоящему, насколько она могла об этом судить. Тогда любила. Наверное, думала она, то была просто другая жизнь, совсем другая. Леза прожила ее с начала до конца – и жизнь кончилась, началась новая, а всякому свойственно жить интересами именно теперешнего своего существования – даже если в памяти и сохраняется что-то от предыдущего: в том, минувшем бытии жил совсем другой человек, и все, что происходило с ним, не имело к нынешней Лезе никакого отношения, не должно было волновать ее – и на самом деле не волновало. Именно поэтому даже ребенка она теперь воспринимала только как своего сына, как если бы в его зарождении никто больше не участвовал.

Наверное, такое восприятие выработалось подсознательно – чтобы не позволить никому влиять на судьбу сына с момента его рождения. Это она будет решать сама. Тут никто ей не указ. В остальном же она готова была жить так, как ей скажут. Кто? Сегодня – Миграт, а завтра? Но о завтрашнем дне она и не думала. Люди, – предполагала молодая женщина, – все, скорее всего, одинаковы, а то, что кто-то из них обладает Властью, а кто-то другой подметает улицы, никакой роли, по ее мнению, не играло. Долг всякого мужчины был обеспечивать женщине и ребенку пищу и безопасность, вот и все.

…Обед был готов, но сегодня Миграт почему-то задержался; обычно он поспевал к обеду вовремя, с удовольствием ел дома, когда она сидела за столом напротив него и с легкой улыбкой смотрела, с каким наслаждением он поглощал немудреные яства, приготовленные ею. Она еще раз окинула взглядом кухонный стол, на котором уже были расставлены тарелки – не такие, конечно, из которых она угощала Властелина, но сейчас выбирать не приходилось. Кажется, действительно все готово…

Но тут она нахмурилась. Приготовлено было действительно почти все. Но именно – почти. Не хватало свежей зелени; а Миграт говорил, что привык к ней с детства. Как же она ухитрилась забыть, что последние веточки сельдерея и укропа были съедены еще вчера? Обычно зелень, как и все съестное, приносил в дом сам Миграт. Доставал где-то в городе. Подробностями Леза не интересовалась, принимала это как должное. Но сегодня что-то задержало его, и вряд ли у него останется время, чтобы разыскивать травки.

Раньше все решилось бы просто: она успела бы добежать до ближайшей овощной лавки, где наверняка нашла бы все нужное. Теперь дела обстояли иначе. Лавки лежали в развалинах, но и в те, что уцелели, давно уже никто ничего не подвозил. Конечно, без сельдерея Миграт тоже не умрет. Но ей так хотелось – из чистой благодарности, – чтобы ему нравилось все до самой последней мелочи…

Маленький Растин все еще выражал недовольство. Леза вошла в комнату, взяла ребенка на руки, стала баюкать, размышляя при этом, как все-таки выйти из положения: не могла же она показать себя невнимательной хозяйкой. Она задумалась на несколько секунд.

И вдруг сообразила. Еще неделю тому назад, когда Миграт привел ее сюда, где-то совсем рядом она заметила – просто так, мельком – приятное для глаза зеленое пятно среди обломков и пепла и бессознательно отметила для себя, что это, вероятнее всего, огородик, уцелевший при разгроме. Может быть, Миграт там и запасался укропом и прочим? Так или иначе, добежать до этого местечка и вернуться было делом нескольких минут; если даже Миграт появится в это время, она сможет его заметить раньше, чем он приблизится к дому. Это ведь совсем рядом, в двух шагах, не более…

Растин задремал наконец. Леза бережно уложила его, укутала одеяльцем и выбежала, как была, в одном платье.

Там и на самом деле оказался огородик. Кое-что уже привяло, но сельдерей нашелся, а кроме того, и редиска. Капуста была почти целиком поеденной гусеницами, но один красивый кочанчик уцелел, и Леза прихватила его тоже.

Нагибаться было трудно, распрямляться – тоже: мешал живот, все еще не вернувшийся в свои прежние, небольшие размеры, хотя со стороны это и незаметно было. И когда кто-то сзади помог ей, ухватив за плечи, она в первое мгновение не удивилась: это было так естественно! Испугалась и закричала она, только когда обернулась и вместо Миграта увидела незнакомые неприятные лица и грязную, местами порванную, чужую военную форму.

Когда Леза закричала, ей тут же зажали рот пахнувшей потом и чем-то еще очень неприятным ладонью. Их было двое, и они переговаривались на каком-то тарабарском языке, никогда до сей поры не слышанном. Один провел рукой по ее животу, потом по заду и проговорил что-то; другой громко засмеялся, как заржал, и сквозь этот смех ответил что-то, столь же непонятное. Первый солдат отнял ладонь от ее губ, чтобы вытереть у себя под носом. Она снова крикнула; на этот раз ей заткнули рот грязной тряпкой, отчего ее стошнило. Но солдаты, не обращая ни на что внимания, грубо потащили ее за собой, и она с тоской подумала, что Миграту не следовало так опаздывать к обеду, если бы даже ему пришлось обойтись без сельдерея.

Они втащили ее в дом. Готовый горячий обед обрадовал солдат. Они недолго посовещались на том же непонятном языке. Потом устроились за столом и жестами приказали ей подавать. Входную дверь они заперли за собой и заложили даже засов, оружие поставили рядом так, что в любой миг могли схватить его и открыть огонь. Подавая еду, приготовленную вовсе не для них, она беззвучно плакала, не вытирая слез. Солдаты съели все. Потом один из них подошел к ней, то ли улыбаясь, то ли просто скаля зубы. Леза машинально отметила, что двух передних не хватало. Она уже знала, что сейчас произойдет, отвернулась, потому что у солдата изо рта дурно пахло. Он обнял ее за талию; Леза быстро и резко ударила его ногой в самое уязвимое место, рванулась, влетела в комнату и задвинула засов.

Растин, к счастью, не проснулся. Леза огляделась в поисках выхода. В комнате было единственное окошко, маленькое и до сих пор не открывавшееся, чтобы не налетели комары. Леза попыталась поднять задвижку. В дверь толкались, потом сильно ударили. Она бросила взгляд на ребенка. Он беспокойно зашевелился. Ударили снова. Оконная задвижка не поддавалась. Еще удар. Сейчас Растин проснется… Они все равно ворвутся. Пусть хоть он не видит.

Дальше она действовала как во сне. Подошла к двери и отодвинула задвижку. Остановилась, опустив руки. Тот солдат, которого она ударила, – было видно в распахнувшуюся дверь, – скорчившись, сидел на табурете, раскачивался вперед-назад, закусив губу. Издали увидев Лезу, потянулся к оружию. Второй – тот, что стучал, – что-то крикнул первому, вошел и приблизился к Лезе. Она не стала сопротивляться. Вытянутой рукой удержав его, сама стянула через голову платье и отступила к кровати, стараясь глядеть ему прямо в глаза. Поймав взгляд – приложила палец к губам, указала на ребенка в кроватке. Солдат понял. Кивнул и даже улыбнулся. Леза тоже постаралась улыбнуться как можно искреннее и села на кровать. Солдат быстро-быстро принялся раздеваться. Она спокойно смотрела; он не был мужчиной для нее, просто – бедой, какую нужно было перетерпеть ради сына. Потом, спохватившись, разделась догола и легла, не дожидаясь, пока он ее повалит. Закрыла глаза, ожидая грубости.

Нет, все получилось не так. Солдат не спешил. Он прикоснулся к ней нежно и осторожно, кончиками пальцев провел по груди, животу и, не дойдя до низа, стал так же легко гладить по бедрам, не ложась рядом с нею, но стоя над нею на коленях. Она вздрогнула: настолько неожиданно это было, не похоже на насилие. Он стал легко прикасаться к ней губами. К ее губам, лицу, грудям и ниже – по всему телу… И если до сих пор ей было все равно, то сейчас Леза вдруг покосилась, чтобы узнать – смотрит ли на них тот, другой солдат: ей стало почему-то стыдно, как если бы тут начиналось что-то другое, нечто тайное, интимное, глубокое… И даже – подумалось ей – не начиналось, а повторялось. Этот парень был до странного похож на Изара – не обликом, конечно, но тем, как обращался с нею. Но он был еще лучше! И если на него не смотреть, то можно было очень легко представить, что прошлое вернулось и это он, он, он, но не совсем тот, каким был, а понявший наконец ее до предела, все постигший и всему научившийся… И можно было с нежностью прикоснуться к нему, и ответить на его движения, и желать, чтобы он вошел наконец… и чтобы это продолжалось дольше, дольше… и стонать, и шептать что-то… и в конце концов испытать то, что, казалось, никогда не окажется доступным ей, что бывает только в сказках, чему она давно уже, живя с Изаром, перестала верить…

Потом, когда он дал ей перевести дух, она подумала о Миграте, который мог ведь прийти в любую минуту – и убить их. Или они могли убить его. Она хотела вскочить, но этот – как теперь было называть его – не позволил: снова пальцы его заскользили по ее телу, и мысли исчезли.

– Ты бы не трогал ее, а? – сказал старший капрал Ур Сют рядовому Ар Гону. – Все равно ведь тебе от баб никакой радости, это всем известно.

Ар Гон, здоровый бугай, усмехнулся одной стороной рта:

– Она мне напрочь не нужна. Я и не подумал бы, если бы она не поддала мне по яйцам. А такого я не прощаю. Хоть бы она была полковником.

– Да какое тебе удовольствие?..

– Никакого, это верно. Я их всех ненавижу с тех пор, как моя жена, сука проклятая… Но когда я на нее залезу, ей придется куда хуже моего. Пусть пострадает за все их поганое племя.

– Рядовой Ар Гон!

– А иди ты. Я в своем праве. Или ты собрался солдата обидеть? Не надо, старший капрал, не надо, нам еще воевать и воевать…

…Когда Леза снова пришла в себя, оба солдата стояли у ее кровати; по-видимому, выведенный ею из строя пришел в себя и теперь хотел получить свою долю удовольствия. Она жалобно взглянула на своего, близкого, заранее понимая, что бесполезно. Другой, все еще морщась, уже расстегивался. Ласковый взглянул на нее и едва заметно развел руками. Она закрыла глаза. Дурно пахнущий навалился на нее. Она терпела, сколько могла, потом ощущение реальности стало уходить – но вовсе не от наслаждения, а от боли, обиды и усталости.

Потом ребенок все-таки проснулся и заплакал, и от этих звуков Леза сразу пришла в себя. Ощутила легкость: грубый солдат уже отошел от кровати и теперь шагнул было в сторону колыбели, но ласковый, похоже, отговорил его, и тот нехотя позволил Лезе встать. Они недолго поспорили о чем-то, один даже тряхнул своим ружьем. (Не зная их языка, она не могла, конечно, понять, что здоровенный предлагал старшему капралу оставить ее с ребенком здесь: никуда не денется, захочешь – навестишь, а там она к чему? Ур Сют отвечал, что женщины в расположении нужны – хотя бы белье стирать. «Затрут ее там наши ребята, – сказал Ар Гон, – тебе ничего не останется». – «Пусть попробуют», – ответил Ур Сют и потряс «циклоном».) Но в конце концов оба договорились, видимо, и отперли дверь. Леза надеялась, что они позволят ей остаться, но солдаты, дав ей время одеться, знаками показали, что нужно взять ребенка, – ласковый солдат все улыбался ей с виноватым видом, она же смотрела, не веря, что это именно он сделал ей так хорошо, и с удивлением чувствуя, что не может до конца обидеться на него за то, что он позволил другому ее изнасиловать; да, этот второй насиловал, тут другого слова не было. Потом ей показали, что надо уходить. Она хотела повиноваться, но подогнулись ноги, и она почувствовала, что идти не в состоянии. Ребенка понес, забрав у нее, хороший солдат, а бугай-насильник без ощутимого усилия поднял на руки ее и потащил. Они пошли куда-то, часто оглядываясь и стараясь ступать потише. А Миграта все не было, и Леза чувствовала, как в душе ее начинает расти гнев на него: какое он имел право вот так оставлять ее на произвол судьбы, не обеспечив безопасности? Зачем он вообще привез ее сюда с Инары, где было хотя бы тихо и не было видно никаких солдат – ни своих, ни чужих?

Ей и в голову не пришло упрекнуть самое себя за то, что поехала с Мигратом. Она всегда чувствовала себя зависимой от других, и сопротивление не было ее стихией. Вот и сейчас она, смирившись, покорно позволяла мародеру нести себя.

Вскоре они вошли в городские развалины и углубились в них. Леза опять забылась, через какое-то время снова пришла в себя; теперь ей хотелось лишь как можно скорее оказаться где-то, где можно будет отдохнуть. И еще в глубине души она надеялась, что солдат, что нес ее ребенка, сына Властелина, будет там, куда ее несут. И может быть, они еще смогут бывать вместе – хотя бы изредка…

Все-таки это было настолько же хорошо, насколько неожиданно. Миграт же – да какое дело ей было сейчас до Миграта! И даже память об Изаре, некогда рыцаре ее мечты, стала отступать вдруг куда-то в неразличимые сумерки былого.

2

Мобиль не катился, а прямо-таки летел по дороге – еще недавно обычному проселку, без жесткого покрытия, зато со множеством выбоин и ухабов, теперь же прямому, как натянутая струна. Колеса едва касались матовой, гладкой, как девичья кожа, поверхности – и все же ни разу так и не попытались вильнуть. Советник любил ездить, но тут в первые минуты боялся поддать газу: машина тоже была новой, незнакомой. Потом боязнь ушла: видимо, все было сделано очень надежно. Убедив себя в этом, старый донк принялся думать о предстоящей встрече с женщиной, которая последнее время занимала главное место в его размышлениях, – но вовсе не по тем причинам, по которым мужчины обычно думают о женщинах. Тут дело было совсем в другом.

Дорога заняла меньше времени, чем он ожидал. Мягкое торможение, остановка, негромкое шипение откатывающейся двери. Кресло как бы само подтолкнуло его к выходу – правда, достаточно деликатно. Он выбрался из машины на широкую, гладкую, ярко освещенную площадку. Свет был с зеленым оттенком, не резал глаз, хотя все видно было очень хорошо. Советника никто не встречал. Он и не ждал церемоний. Коротко вздохнув, направился к единственному входу – двустворчатой двери под старомодной колоннадой. При его приближении створки распахнулись. Он вошел в прихожее зальце.

Женщина ожидала его там. Она приветливо улыбалась. Советник медленно, по-старинному, поклонился. Она кивнула в ответ, приглашающе повела рукой, повернулась и пошла. Советник шел за нею, стараясь не очень обращать внимания на мягко круглящиеся под длинным платьем формы. А также и на то, что в какой-то миг женщина стала вдруг прозрачной, так что сквозь нее оказался виден весь коридор. Впрочем, в следующее же мгновение она вновь обрела непроницаемость плоти. Советник смолоду знал, что ничему в этом мире не следует удивляться, потому что в нем не бывает невозможного. А подобное ему приходилось видеть не раз. Орден Незримых. Вот только женщина эта к нему не принадлежала. Иначе он знал бы ее.

Вслед за нею он вошел в комнату – просторную, он бы даже сказал – обширную, меблированную старомодно и богато – так, как донку было привычно. В камине горели дрова. Повинуясь жесту хозяйки, Советник опустился в глубокое кресло. Подумал, что и в его доме такое не помешало бы и напрасно он не заказал подобной обстановки, когда возвратился сюда из столицы, как думалось, навсегда.

Хозяйка уселась напротив, и кресло, как он и ожидал, слегка подалось под ней. Советник не сомневался, что это было сделано специально для него – чтобы он чувствовал себя как можно более естественно. Чтобы относился к ней как к любой другой женщине.

Хотя на самом деле она (он понял уже, такой опыт у него был благодаря Ордену Незримых) к обычным людям не принадлежала.

Но это его не пугало.

– Итак, донк, – сказала она на хорошем ассартском, на столичном его диалекте, – вы поступили совершенно правильно, решив принять мое предложение именно сейчас – когда Властелин едет к вам.

– Вы каким-то образом узнали об этом? Да, он должен приехать.

– Я стараюсь быть в курсе событий.

Он понял. Но все равно ему это было неприятно. Хотя к таким вещам за время своей долгой придворной карьеры он привык.

– В таком случае мне не нужно ничего вам пересказывать, э-э…

Женщина поняла его затруднение:

– Зовите меня просто – Эла. – И, улыбаясь, добавила: – Это мое настоящее имя.

Привстав, он поклонился.

– Да, – продолжила она сразу же, – пересказывать ничего не нужно. Однако следует кое-что объяснить.

– Я готов, – молвил он, испытывая некоторое напряжение.

– Вы представляете, почему Властелину именно сейчас захотелось – или понадобилось – навестить вас?

Советник позволил себе улыбнуться.

– Догадаться нетрудно. Как сообщают мне старые друзья, в столицу съезжаются владетельные донки. Можно легко понять, чего они захотят: того, чего он отдать не захочет. Нужно плести дипломатические кружева. Он этого не умеет. И никто рядом с ним – тоже.

– И вы были готовы ему помочь.

– Речь идет о сохранении династии, я всю жизнь служил именно ей. И я не стал бы дожидаться приезда Властелина: устремился бы к нему сам. Но вы убедили меня не делать этого. – Старый донк развел руками. – Даже не знаю, как это вам удалось.

– Вы просто почувствовали, что мои доводы более весомы.

– Почувствовал – возможно; но судить об этом не могу, поскольку я их так и не услышал.

– Вы их услышите, донк. Но не сразу. Прежде скажите: вас навестили сегодня гонцы Ордена Незримых. Чего они хотели?

– Известили, что в ближайшее время я не должен обращаться к ним с просьбами.

– Ага. Вероятно, вы хотели использовать Орден Незримых для того, чтобы помочь вашему Властелину в розысках его Наследника? Он просил вас об этом?

Советник медленно покачал головой:

– Нет. Но я уверен, что попросит. Вернее, прикажет: Властелину не пристало просить своего подданного.

– И вы хотели опередить его?

Советник вздохнул:

– Желал бы. Но они более не в силах помочь – ни ему, ни мне, и вообще ни единому человеку. Орден проигрывает в борьбе с… Не знаю, имеете ли вы представление о таких существах – это энергетические шары…

– Мы называем их энобами. Концентрированная энергия и информация. Для нас – таких, как я или рыцари вашего ордена, – они очень опасны, потому что способны просто рассеять нас, превратить в хаотическое излучение. К сожалению, ваши рыцари правы.

– Скажите… Эла, – старик на миг запнулся, – но ведь они не являются самостоятельным, разумным племенем? Они действуют, я полагаю, осуществляя чью-то волю. Может быть, можно как-то встретиться и договориться с их – ну, скажем, хозяевами?

Говоря это, Советник следил за выражением лица собеседницы. Оно не изменилось. Ах да, вспомнил он. Это же на самом деле одна только видимость. Как и они…

– Думаю, – ответила она, – что это слишком высокий уровень. И никто из нас не будет признан достойным переговоров.

– Даже Властелин?

– Он, пожалуй, еще меньше, чем кто-либо другой во Власти.

– Почему?

– Потому, что с ними можно договариваться, лишь идя на уступки. Что-то отдавая. Любой другой – я имею в виду людей, стремящихся к Верховной Власти тут у вас, на Ассарте, – с большей или меньшей легкостью поступится частью этой власти – чтобы получить остальное. Властелин же может только отдавать: у них нет ничего такого, чем он мог бы прельститься.

– Отчего же? Если они помогут ему найти Наследника…

– Наследника, которому он сможет оставить гораздо меньше, чем получил от своего отца сам? На такие условия он не пойдет. Но, вступив в переговоры с ними, даст им понять, что он сейчас слабее, чем они предполагают. И они постараются использовать это.

Советник помолчал.

– Но может быть, – осторожно сказал он затем, – вы и появились здесь, чтобы вступить в переговоры с ними? Лицо, так сказать, незаинтересованное… Напрасно: я уже убедился в том, что они вообще не хотят вести переговоры с людьми. Я надеялся лишь, что для Властелина может быть сделано исключение.

– Но вы ведь знаете, что я не человек – в обычном понимании.

Советник медленно усмехнулся:

– Не сочтите за комплимент – глядя на вас и беседуя с вами, я забываю об этом.

– Приятно слышать. Итак – вы убедились. Значит, пытались общаться с ними? Такой способ есть? Что это: действие? Слово?

– М-да… да. И то и другое. Нужно оказаться в определенном месте и совершить моление Богу Глубины. Это наш старинный обряд, но они почему-то решили использовать именно его в качестве как бы пароля. Просто я должен в общепринятый текст добавить несколько даже не слов, но звуков. Вскоре они вступают в связь – через этих самых – как вы их назвали? – да, энобов.

– Скажите, донк… Определенное место – это каменная дверь в Лабиринте, за которой начинается Глубина?

– Значит, вы там были, – проговорил Советник, нахмурясь.

– Да.

Советник покачал головой:

– Больше никогда не делайте этого – если хотите уцелеть. Поверьте мне: для обычных людей это менее опасно, чем для… таких, как вы. Хорошо, что на сей раз обошлось благополучно. Побывали – и выбрались… Значит, вы знаете, что находится за дверью?

– Я видела и это. Но только видела. Я не могла углубиться в то, что мне открылось: там слишком много энобов, и вам уже известно, насколько они опасны для таких, как я.

– Знаете, – повторил он. – В таком случае вам известно больше, чем мне. К чему тогда этот разговор? К чему вам я вообще? Хотел бы услышать ваш ответ.

– Да, – сказала она. – Я знаю действительно больше, чем вы, – хотя и не намного. Но способ общения с теми, кто находится за дверью, пока неизвестен ни мне, ни моим друзьям. И вам придется открыть его мне.

– Я не имею права передавать людям…

– Вы снова забываете, что я не человек.

– Да, простите. Это и есть то, ради чего вы захотели говорить со мной?

– Нет. Вам предстоит еще сделать кое-что для блага, для спасения Ассарта. Но об этом я смогу рассказать вам несколько позже.

– А пока?..

– Пока могу лишь объяснить, в каком положении вы оказались – помимо вашего желания, наверное. Вы внимательно следили за развитием войны – начиная с ассартских десантов на планеты и кончая сражениями здесь, в вашем мире, когда на головы ассаритов был сброшен ответный десант?

– Я не принимал в этом непосредственного участия. Не получал специальной информации: я был ведь уже в отставке. Следил – пока действовали СМИ, и знаю, в общем, столько же, сколько любой гражданин, не имеющий доступа к секретам.

– Допускаю. Но умение анализировать и делать выводы даже из скудных фактов свойственно вам в значительно большей степени, чем обывателю. Не может быть, чтобы вы не задумывались…

– Я пытался хоть что-то понять, разумеется.

– Что же вы поняли?

– Я видел доску и фигуры. Но не видел игроков. Хотя многое указывало на то, что они сидят по обе стороны доски.

– Вы правы: игроки были. Они есть и сегодня. А это значит, что игра продолжается.

– Пешечный эндшпиль? Слишком много фигур, я полагаю, потеряно с обеих сторон.

– Да. Но пешки обоих цветов стремительно продвигаются к последним горизонталям, чтобы превратиться в ферзей. А поскольку фигур мало – перехватить их практически некому. Но самое главное – не в этом. Главное – то, что играют не двое. Играет на самом деле один. По обе стороны доски.

– Я… не понимаю. Что это значит?

– То, что играющему безразлично, кто именно выиграет. Какой цвет.

– Тогда зачем же…

– Это безразлично ему. Но не фигурам на доске – поскольку они наделены жизнью и разумом. И фигурам не все равно, кто пройдет на последнюю горизонталь.

– Ну а я? – на этот раз Советник спросил прямо. – Если я правильно понимаю, то хочу предупредить: в ферзи я не пройду. Мне не пробежать этой дистанции.

– Да, вы не пройдете. Но ваша задача – не в этом. Ваше дело – защита короля.

– Вы подразумеваете Властелина Изара? Но…

– Король в данном случае – не обязательно Изар. Советник, в этой игре ставка – весь Мир. Не Ассарт, большой мир. Вселенная целиком. И игра эта ведется не по классическим правилам. Разница в том, что место выбывших пешек – и даже, быть может, фигур – занимают другие. И одной из задач является выставлять новые фигуры и пешки на поля. Вы будете одним из главных исполнителей этой задачи.

– На чьей стороне?

– Естественно, на стороне тех, кто защищает этот Мир.

– Это все – иносказания. Метафоры. Может быть, вы назовете вещи их именами – чтобы я мог понять, о чем идет речь в действительности?

Эла, казалось, поколебалась. Но недолго.

– Хорошо. Расскажу вам то, что знаю сама. Но…

– Если бы я был болтуном, – сказал Советник, – меня давно не было бы среди живых.

– Это не самое страшное из всего, что может быть, – проговорила она, мимолетно улыбнувшись. – Но я вам верю. Итак…

– Если это действительно так, как вы говорите, – пробормотал Советник, – то все обстоит воистину ужасно. И сила оружия, вы сказали, неприменима?

– Она лишь усилит их – никак не нас. Если бы применение оружия могло помочь – мы обратились бы не к вам.

– Но я? Что я, по-вашему, еще способен сделать?

– То, что вы умеете лучше всего и лучше всех. Вести переговоры.

–С кем?

– Со всеми, с кем может понадобиться. С Властелином. С донками. С претендентами – они наверняка существуют и готовятся к решительным действиям. Но с ними будут разговаривать и другие: те, кто уже оказал Ассарту немалую помощь в войне. А вот с главами других миров, с президентами фирм на иных планетах, с капитанами космических кораблей, которые неизбежно понадобятся, – кроме вас, не сможет вести переговоры никто.

Советник кивнул. И несколько секунд сосредоточенно молчал, приопустив веки. Несмотря на возраст, он не утратил еще способности думать ясно и четко. Потом поднял глаза на Элу:

– Я согласен. Но… что я скажу Властелину? Он может приехать в любую минуту. Он попросит меня о помощи. И я вынужден буду отказать нынешнему главе той династии, которой служил всю жизнь?

– Постарайтесь объяснить ему главное: сейчас любая серьезная схватка может привести к гибели мира. Нужны уступки, если без них обойтись нельзя. Поймите: планета должна отдохнуть – тогда угроза всеобщего уничтожения во всяком случае отодвинется. В дальнейшем вообще всякая политика должна будет исходить из главной предпосылки: сохранения планеты. Пришла пора заключить соглашение с нею, а не с донками или соседними мирами. Иначе…

– Если бы я мог объяснить Властелину… Но он не поймет. Люди высшей Власти думают не так, как мы. Их взгляд пронзителен, но кругозор узок. Как луч лазера. Нет, не поймет. Да я и не должен, наверное?

– Ни в коем случае. Только то, что я уже сказала: ни при каких условиях не обнажать оружия.

Советник только вздохнул. И поднялся с кресла.

– Итак, вы готовы? – спросила Эла, хотя прозвучало это скорее как утверждение. – Сидите, Советник. И внимательно, очень внимательно слушайте все, что я буду говорить, слово за словом. Усваивайте. Спрашивайте, если возникнут вопросы…

– Я готов, – ответил Советник Властелинов.

Глава седьмая

1

Когда Миграт добрался наконец до отдаленного домика (все-таки не маленьким городом был Сомонт), уже светало. Окна были темны. Ничего удивительного, Леза давно уже должна была уснуть. Плохо только, что уснула она в гневе на него, позволившего себе не вернуться домой вовремя впервые после возвращения на Ассарт. Магистр был уверен, что Леза считает это место своим домом – точно так же, как считал он, за свою жизнь сменивший, вольно и невольно, не одну крышу над головой. Но, видимо, если она и сердилась, то не очень: гневаясь – наверняка заперлась бы изнутри на засов и заставила бы его стучать и объясняться через дверь; так, по мнению Миграта, поступила бы любая нормальная женщина. Однако входная дверь оказалась незапертой, и это означало…

Что именно это означало, он понял уже через минуту-другую – как только оказался на кухне и зажег свечу. Вместо заботливо накрытого стола он увидел грязные тарелки, опустошенную кастрюлю, поваленные табуретки – явные следы чьего-то нежеланного посещения. Прикрывая ладонью огонек, бесшумно прошел в спальню Лезы, заранее боясь картины, какую мог увидеть там. Все было еще хуже. Постель оказалась измятой, одеяло сброшено на пол; кроватью явно пользовались – и вовсе не для спокойного сна… Он стиснул кулаки. Пол был истоптан – между дверью и кроватью виднелись грязные отпечатки солдатских башмаков, такие следы были ему хорошо знакомы. В большой комнате, где жил он сам, подушки лежали на ложе – проваленном диване – так же, как он их оставил, уходя. Но самое страшное все же случилось: нигде не было ни Лезы, ни ребенка.

Со всем на свете Миграт, пожалуй, смирился бы, гори оно синим огнем: даже если бы ему сейчас сказали, что никогда он не получит власти, не добьется успеха. На дом он плевать хотел: в любом случае это пристанище являлось кратковременным, настоящую жизнь Миграт намеревался создать для себя – и не только для себя – совсем в другом месте. Но надругательство над Лезой – а в том, что оно произошло, нельзя было сомневаться, – и самое главное – исчезновение Лезы и ребенка сразу отодвинуло все остальное на задний план. И не только потому, что его расчеты строились на этих двух людях. В эти мгновения он не был властолюбивым политиком, он был просто мужчиной, защитником и добытчиком, у которого неправедно отняли тех, кого он защищал и ради кого рисковал собою. Сам он не сознавал этого и очень удивился бы, если бы кто-то попытался рассказать ему об этой перемене. Но на деле в эти несколько секунд Миграт перестал чувствовать себя политиком; он превратился в того, кем был большую часть своей жизни: в уверенного в себе, ни от кого не зависящего бойца, знающего, что его правота – в его силе.

Он не стал долго раздумывать над предстоящими действиями. Оценка положения возникла сразу: дела были плохи, но не безнадежны. Лезу и Наследника похитили. Но, совершив насилие, не убили. А значит, за них можно и нужно было бороться.

Кто был исполнителем и кто – зачинщиком? Случайностью ли явилось происшедшее или результатом целенаправленной охоты? Если охоты – то за кем: за бывшей женщиной Властелина, за Наследником – или за самим Мигратом? И в любом случае – кто был в этом заинтересован?

Миграт размышлял недолго. Охотиться за самой Лезой как за женщиной мог только один человек: историк Хен Гот. Его отношение к ней никогда не было для Магистра секретом. О попытке историка овладеть ею Леза рассказала Миграту еще там, на Инаре; как и многие женщины, она не могла долго таить такое про себя. Магистр тогда только сплюнул: Хен Гот, по его мнению, был как мужчина, способный настоять на своем, просто пустым местом. Выходит, Миграт ошибался? Но если историк даже ухитрился каким-то способом добраться до Ассарта и достаточно быстро разыскать Лезу, то, пусть он даже вновь отважился пойти на насилие (Миграт знал, что вожделение порой может довести человека до самых сумасшедших поступков), силой умыкнуть женщину с ребенком он уж никак не сумел бы. Ему помогали? Где он мог бы найти таких дураков? Кстати, отпечатки на полу никак не могли принадлежать историку: в таких бутсах он просто утонул бы.

Что касается Наследника, то организовать его похищение могли двое: Изар и Ястра. С разными целями, конечно. Ястра – Миграт в этом не сомневался – без колебаний уничтожила бы ребенка, который мог претендовать на Власть, – а заодно с ним и мать. Миграт отлично знал, хотя бы по самому себе, как стремление к Власти и еще более – уверенность в своем праве на нее быстро приучает претендента к мысли о дозволенности всего возможного. Цель Изара должна была быть противоположной: вернуть себе женщину, которая была предана ему, и сохранить ребенка, который хотя бы не был заинтересован в его, Изара, скорейшем устранении. Однако у обоих предположений были свои слабые места. Для Ястры было бы куда проще уничтожить Лезу здесь же, на месте: все можно было свалить на бродячих солдат или местных бандитов, она бы осталась в стороне, и никому не доказать было ее причастности. Тем более что нанимала бы людей она не сама, а через третьих лиц, обычно в подобных случаях вскоре бесследно исчезающих. Что же касается Изара, то прежде всего тут не могло быть и речи о насилии над нею. И, кроме того, вряд ли он, получив сведения о Лезе и Наследнике и приказав похитить их, сразу после этого сел в машину и укатил неизвестно куда. Если только… если он не направился туда, куда велел ее доставить: подальше от Жилища Власти. Но машина его с сопровождавшими уехала не в сторону этой окраины, а в противоположную; вряд ли Властелин стал бы поступать так: он постарался бы как можно скорее забрать Лезу в свою машину, чтобы обезопасить ее от всяких случайностей. Так или иначе, машина с Изаром сейчас была далеко и все, связанное с нею, приходилось отложить до других времен.

Значит, вероятнее всего – Ястра.

Да, здесь наверняка побывала ее гвардия: Горные Тарменары. Люди дикие и не отягощенные совестью.

Однако то были лишь умозаключения. И чтобы подтвердить их или опровергнуть, оставалось только одно: идти по свежим следам – пока они еще сохранялись.

Миграт так и поступил в самом прямом смысле.

Отпечатки грязных солдатских башмаков остались не только в Лезиной комнате, но и на кухонном полу, всегда содержавшемся Лезой в чистоте, а еще ярче отпечатались на войлочной дорожке, лежавшей между входной дверью и кухней. Без затруднений удалось установить, что за Лезой приходили двое: размер башмаков свидетельствовал, что люди были рослыми и достаточно тяжелыми. Они вполне могли быть профессиональными солдатами.

Но еще одну важную деталь открыли следы: рисунок подошв на них не соответствовал принятому в ассартских войсках. И уж никак не был похож на шипастые отпечатки ботинок Горных Тарменаров. Судя по узору, обувь принадлежала солдатам с другой планеты. С какой именно? Просто так, по памяти, Миграт не мог ответить точно, хотя о частях Десанта Пятнадцати знал достаточно много. Напрягшись, он стал вспоминать – и в конце концов решил, что солдаты эти могли принадлежать к армиям Нельты, Вигула или Цизона.

Он думал об этом, вовсе не стоя на месте, но медленно идя туда, куда уводили следы. И уже на первых шагах обнаружил новые отпечатки – то были следы маленьких ножек в туфлях почти без каблука; этот низенький каблучок впечатался в мягкую землю – там, где она сохранилась свободной от мусора, – и это лишний раз доказывало, что именно Леза проходила тут. Шаги были ровными, не указывали на то, что она спешила – к чему-то или от чего-то. Куда же собралась она?

Следы привели к огороду. Здесь Миграт без труда разобрался в происшедшем. Ясно читалось: подкрались (отпечатки тупых носков вместо полного следа), схватили, топтались на месте, пошли к дому. В дом Миграт возвращаться не стал: все, что можно было там увидеть, он нашел и запомнил. Он дошел лишь до крыльца и, поискав немного, в ясном утреннем свете без труда определил, куда они двинулись отсюда. Дальше следить было не так удобно, порой отпечатки терялись, когда люди шагали по обломкам; но там, где он их снова обнаруживал, следы отпечатывались достаточно глубоко, женских же более не было; это могло означать, во-первых, то, что Лезу им пришлось нести на руках, и во-вторых – что место, куда они тащили ее, находилось неподалеку: далеко тащить не стали бы, не такое уж сокровище для них – женщина, от которой они уже получили то, что было нужно им самим. Поэтому он и сам пошел осторожнее, готовый к неожиданностям.

Их не приключилось: он первым услышал чужие голоса. И сразу определил: говорили по-вигульски, на приморском диалекте. Миграт мысленно возблагодарил Рыбу за то, что в детстве получил все-таки неплохое образование.

Привычка вести разведку и наблюдение помогла Миграту выбрать среди окружающих развалин удобное местечко совсем недалеко от руин, из которых и доносились голоса. Судя по ним, там, внутри, собралось немало народу: вероятно, тут было убежище бродячих солдат Вигула. Интересно, кто руководит ими? Гор Ас? Уган Темер? А может быть, и сам Ги Ор? Проследим, прежде чем предпринимать какие-то действия…

Бинокль пригодился ему, и место он выбрал такое, что солнце оказалось за спиной, так что не надо было опасаться бликов в линзах. Прежде всего Магистр установил, что солдаты здесь не просто собрались вместе, но несли службу: в том месте, где они входили в развалины, стоял часовой, через несколько минут его сменили, при этом разводящим оказался капрал; значит, была дисциплина, а в таких условиях это предполагало наличие твердой руки.

Прошло более получаса, и он увидел наконец не только эту самую руку, но и человека, которому она принадлежала. И даже слегка присвистнул от неожиданности.

То был не Гор Ас, не Уган Темер и вообще никто из десантировавшихся на Ассарт генералов. Пришедший из города, перед которым сразу же вытянулись все, находившиеся снаружи, оказался человеком, которого Миграт мысленно успел уже похоронить. Охранитель. Живой и, похоже, здоровый, а кроме того – по-прежнему признанный руководитель уцелевших тут сил!

Это совершенно меняло – или могло изменить – те планы, которые Миграт успел уже обдумать и для реализации которых собирал информацию и готовил своих людей. Охранитель в роли нового претендента на Власть на Ассарте – это было по меньшей мере странно. Если только…

Нет, сразу утверждать нельзя было ничего. И Миграт, в первое мгновение едва не кинувшийся к хорошо известному человеку с радостным возгласом, вовремя удержался и остался там, где лежал.

Да, с Охранителем пока не все ясно. И лучше сначала…

Его мысли прервались: кто-то сзади невежливо ткнул его носком тяжелого башмака.

2

Историк не добрался ни до первого, ни до второго пристанища, на какие рассчитывал, выскользнув из горевшего корабля на поверхность Ассарта.

Хен Гот, разумеется, вовсе не для того бежал от Миграта на Инаре, чтобы в конце концов оказаться в Сомонте не в безопасности, но в подвале, где полным-полно было дурно пахнущих и весьма грубо разговаривавших солдат, которыми повелевал очень странный человек; но в человеке этом чувствовалась сила, а силе Хен Гот привык подчиняться, хотя именно по этой причине всегда старался от всякой силы укрыться. Исключением явился разве что тот небольшой срок, когда он сам стал немалой величиной, когда показалось возможным выполнить то, о чем он раньше думал разве что как о сказке. Лишь потом, на чужой планете, он понял, что в сказке главное – вовремя поставить точку, потому что за концом любой побасенки события продолжаются вовсе не так, как хотелось бы: намного хуже. Сказка – всего лишь короткий мостик между двумя былями, но жить на мосту неудобно. Его сказка в конце концов повернула в другую сторону. И надо было собраться с духом и закончить ее.

Дело было так: на четвертый день после его возвращения на Ассарт, на рассвете, уже в столице, близ Спортивной площади, в двух шагах от старого жилья, его схватили солдаты. Их было трое – в чужой форме. Похоже было, что тут война все еще продолжалась…

Историк пытался деликатно сопротивляться и уверял, что у него с собой имеются жизненно важные для Ассарта документы, которые он просто обязан как можно скорее доставить в Жилище Власти.

Солдаты потащили его с собой, лишь ухмыляясь и невежливо подталкивая.

Таким образом он оказался в подвале, на базе Охранителя. Теперь уже – главной из нескольких баз.

Его отвели в тот угол, где за кое-как сколоченным из старых половиц барьером стояло, сидело и лежало прямо на полу десятка полтора задержанных горожан; пространство это было разграничено такими же досками пополам, и в правой половине находились мужчины. В левой же части отгороженного угла – женщины.

И первой, кого он увидел среди них, была Леза.

Владетельные донки, великие и малые, передвигаясь с большой осторожностью, собрались вместе с сопровождавшими их людьми в городе Плонте, столице Великого донкалата Плонтского. Отсюда они намеревались двинуться в Сомонт единым караваном: по слухам, на дорогах донкалата Мармик было беспокойно.

Не было только одного: донка Яширы, владетельствующего в донкалате Самор.

– Ждать не будем, – решил Намир, Великий донк Плонтский. – Он наверняка заблудился у себя дома, в непроходимом лесу.

– Или среди нефтяных вышек, – добавил Великий донк Тамирский, тоже промышлявший нефть – до войны.

Длинный караван тронулся. И не успела последняя машина пересечь границу Мармика, как принятые предосторожности начали оправдываться: караван обстреляли и пытались остановить – скорее всего, какие-то разбойники.

Но это оказалось им не под силу: хорошо вооруженная охрана открыла ураганный огонь, а машины увеличили скорость.

Так что караван благополучно продолжил движение к столице единого Ассартского государства.

Пока еще единого.

3

Она сидела на табуретке, отвернувшись, насколько было возможно, от остальных, и кормила ребенка, кое-как прикрывая грудь несвежим платком. Глаза ее были устремлены на младенца, и Хен Гота она не заметила. Но он – он-то узнал бы ее, если бы она даже располагалась спиной к нему.

– Леза! – не удержался он от крика. Оттолкнув солдата, кинулся к женщине. Ему в этот миг и в голову не пришло, что женщина могла до сих пор хранить обиду на него – незадачливого насильника. Она же, повернувшись всем телом вместе с сыном и увидев новоприбывшего, не только не улыбнулась ему, но даже нахмурилась, и в ее взгляде промелькнуло выражение неприязни.

Правда, в следующий же миг глаза ее изменились. Взгляд ее потеплел – так показалось историку. Но смотрела она при этом более не на него. Отвернулась, как от пустого места. Он невольно повернул голову. В этой части подвала не было никого, кроме солдата, все еще крепко державшего Хен Гота за плечо. И улыбка эта, вероятно, именно солдату и предназначалась.

Это было совершенно непонятно. Даже – как бы сказать – противоестественно. Как и то, что солдат точно так же улыбнулся ей.

Но рассуждать было некогда. Тот же солдат дал ему понять, что следует войти к остальным мужчинам. Он больше не улыбался. На сей раз обошлось, правда, без битья. Введя Хен Гота за барьер, сам охранник остался по ту сторону загородки. Вероятно, он состоял при задержанных часовым или кем-то в этом роде.

Странно: оказавшись в углу, историк вдруг почувствовал себя куда увереннее, чем еще за минуту до этого. Наверное, потому, что Леза была здесь, а Миграта не было и он теперь оставался единственным ее защитником – и обязан был проявить при этом все необходимые качества. Что касается ее заигрывания с солдатом – Хен Гот, как ему показалось, понял, в чем дело: она боялась за ребенка – и потому готова была улыбаться всем и каждому. Думать о том, что она могла бы и не только улыбаться, историк себе категорически запретил.

Правда, и сейчас, когда солдат отошел от загородки, Леза даже не попыталась найти Хен Гота взглядом – чтобы хоть получить ободряющий кивок с его стороны. Но ведь и это можно было объяснить простой предосторожностью. Тем более необходимым казалось дать ей понять, что он, историк, чувствует себя сильным и готов к самым серьезным поступкам…

Размышляя так, он невидящим взглядом смотрел на нескольких вошедших в подвал офицеров. Они остановились неподалеку от выхода, переговариваясь. Один из них обратил внимание на задержанных горожан. Увидев Хен Гота, нахмурился и подозвал к себе охранявшего горожан солдата.

– …Ну, чего хватаешь, тупое рыло!

Никогда бы историк не подумал, что осмелится сказать такое солдату, который почему-то вновь приблизился к нему.

К счастью, воин не понимал ни слова по-ассартски. Так что обошлось. Он знаком показал Хен Готу, что тому следует выйти из загона и подойти к офицерам.

Пожав плечами, историк повиновался.

Леза так и не посмотрела на него.

4

Охранитель, погруженный, как все последние дни, в свои планы, встрепенулся: прибыли еще офицеры. Слухи о новом командовании распространялись среди рассыпавшегося по чужой планете воинства со скоростью, превышавшей, пожалуй, даже скорость звука, и ничего удивительного: солдатский телеграф всегда являлся самым быстрым, хотя официально никогда не признававшимся, средством связи в подразделениях Десанта Пятнадцати. Войско росло, порядок в нем устанавливался. И поскольку большинство людей всегда тяготеет к определенности правил жизни, в ряды армии Охранителя стали вступать и те военачальники – старшие офицеры и генералы, кто успел уже создать какие-то свои, пусть и не очень крупные, формирования, чтобы было чем командовать. Так что Охранитель – или Предводитель Армад, как он звался в войсках, – имел все основания быть довольным и повернулся к вновь пришедшим, доброжелательно и вместе с тем требовательно, по-начальственному улыбаясь.

И тут же едва не выказал удивления, что было бы недостойно Предводителя Армад: среди десантных комбинезонов мелькнула неожиданная в этой обстановке фигура штатского, облаченного в какие-то отрепья, но тем не менее и выражением лица, и какими-то еще уцелевшими признаками привычки к независимому поведению никак не походившего на обычного горожанина. Хотя во взгляде его и был заметен страх.

Видимо, и сами явившиеся поняли, что нужно объяснение. И один из офицеров, с вышитыми на погонах листьями полковника войск Лезара, вытолкнул чужеродно облаченного вперед:

– Вот, Предводитель Армад, доставили. Наши разведчики обнаружили неподалеку, в развалинах. Возможно, он лжет, однако упорно утверждает, что был тут большим начальником во власти Ассарта. Подумали – может быть, он представит интерес…

Приведенный переступил с ноги на ногу, проглотил комок. Но заговорил бойко, хотя голос – чувствовалось – вот-вот сорвется по-петушиному:

– Я – Главный Композитор Новой Истории Великого Ассарта. И я требую…

Было ли так на самом деле или офицерам почудилось – в глазах Предводителя Армад искрой проскочил подлинный интерес.

И возможно, он немедленно приступил бы к допросу. Если бы на пороге не появился вдруг и срывающимся от волнения голосом не попросил разрешения для срочного доклада старший капрал Ур Сют.

– Ну что там еще? – спросил Предводитель Армад строго.

– Найден генерал Ги Ор, Предводитель Армад!

Это было прекрасным известием.

– Он жив?

– Был ранен, и все это время уцелевшие врачи его лечили. Но уже готов стать в строй и приказал передать, что с разрешения Предводителя присоединится к армии вместе со своим корпусом.

Что называлось в этих условиях корпусом, можно было только догадываться. Быть может, и совершенно ничего: остатки штаба и полсотни солдат. Но сам генерал Ги Ор, вернее – его имя, – это было куда важнее!

– Благодарю вас, господа офицеры. Я выслушаю ваши доклады и отдам необходимые приказания несколько позже. И тогда начну с вас, Ведущий Знамя. А с ним, – Охранитель кивнул на историка, – поговорю, когда найдется время. Вы ведь слышали: прибывает генерал Ги Ор! Вы же, тень-капитан, передайте задержанного охране – там, в караульном помещении, и ожидайте, пока я вас не вызову. Быть может, и генерал захочет, чтобы вы были представлены ему. Что же до вас… – Он резко повернулся к историку, которого офицер уже вел к выходу. – Предупреждаю: если ты тот, за кого себя выдаешь, я потребую от тебя очень много разнообразной информации. Правдивой! Подумай об этом и постарайся вспомнить побольше.

Хен Гот лишь судорожным кивком дал понять, что услышал сказанное и принял к сведению. Тень-капитан без лишней деликатности толкнул его к дверному проему.

5

– Я очень рад, генерал, что мне вновь представилась возможность использовать ваши обширные знания и богатый опыт в военном деле. Как вы понимаете, война не закончена и единственным возможным ее завершением может быть только наша полная победа!

В знак согласия генерал Ги Ор наклонил голову и, помедлив немного, промолвил:

– Буду рад служить под вашим командованием.

– Много ли людей удалось вам собрать, генерал?

– К сожалению, нет. Некоторое время я был не у дел. Но те, кто в строю, достаточно надежны. Уже по пути сюда мы пытались задержать большой караван машин; увы, нас оказалось слишком мало.

– Вооруженный караван?

– Он двигался в том же направлении, что и мы: сюда. И, надо полагать, уже прибыл. По свидетельству местных жителей, которых мы допросили, опознавательные знаки машин свидетельствуют, что они принадлежат разным донкалатам. Какая-то сборная колонна.

Охранитель кивнул:

– Благодарю вас за очень интересную информацию, генерал. Видимо, здешняя власть получает подкрепления. Есть ли еще что-то, представляющее для нас интерес?

– Только неподтвержденные донесения. Мои люди занимались ведь главным образом разведкой. И вот, ими был замечен еще один караван, на этот раз – небольшой. Всего три машины.

– Он тоже двигался сюда?

– Напротив: к границам донкалата.

– Вы, разумеется, постарались навести справки?

Генерал едва заметно усмехнулся:

– Можно сказать и так. И получили сведения, что одна из замеченных машин является личным транспортом самого Властелина Изара. Возможно, в ней находился именно он.

– А вот это еще более интересно… Властелин уехал? Думаю, мы найдем способ проверить это…

Охранитель помолчал немного. И заговорил на другую тему:

– Я вижу вас в качестве моего заместителя и начальника штаба объединенных сил Десанта Пятнадцати.

– Да, Предводитель.

– Если вы принимаете назначение, то одной из главных задач будет обнаружить этот малый караван. Контролировать все дороги…

– Мои люди остались на местах.

– Прекрасно. Теперь, может быть, введем в обстановку и вновь прибывших к нам офицеров?

– Считаю это целесообразным.

Предводитель Армад – в который уже раз – повторил приглашенным то, что не раз уже говорил приходившим к нему офицерам, истосковавшимся по разумной команде:

– Итак, слушайте. Война продолжается, и для этого мы здесь и находимся. Это ясно?

Утвердительные ответы прозвучали одновременно.

– Каждый из вас возглавит одну из частей. Но у меня нет для вас ни готовых солдат, ни вооружения. Ваша первая задача – собрать и то и другое. Назначить средних и младших командиров. Найти и оборудовать место расположения. Это не составит труда: в развалинах сохранилось много подвалов, есть и уцелевшие дома. И в этих же развалинах – множество солдат, еще не вернувшихся к несению службы, плохо понимающих обстановку. Они, если их не возглавить, выродятся в мародеров и бандитов. Их нужно искать и возвращать в строй. – Он перевел дыхание. – Вам надлежит также при помощи этих найденных вами солдат организовать поиск оружия, боеприпасов, продовольствия, обмундирования – или того, из чего можно будет его пошить. Замечание: примкнуть к нам могут захотеть и бывшие солдаты ассартской армии; их следует зачислять, они хорошо знают местность, язык, обычаи и тому подобное. Но ни в коем случае не создавать из них отдельных подразделений. Их должно быть не более четверти в каждой боевой единице. – Он нахмурился. – Предупреждаю: никаких недоразумений и столкновений! Территория города уже разделена на полковые участки. Показываю обстановку.

Охранитель расстелил на столе составленный уже по глазомерной съемке грубый, но в общем верный план Сомонта. Показал карандашом:

– Вот это – ваш участок, тень-капитан. А вот здесь, Ведущий Знамя, – ваш. Вы получите такие планы, когда мы закончим разговор. Итак: никаких поисков, никакой вербовки, вообще никаких действий за границами ваших участков. Никаких столкновений с нашими же людьми из других частей. Город большой, хватит всего на всех. Название вашей части, Ведущий: Восьмое знамя. Ваше: Отдельный квадрат. Названия присваиваются до завершения войны независимо от того, к армии какой планеты принадлежите вы и ваши солдаты. Сейчас это не играет никакой роли.

Он вновь внимательно оглядел обоих офицеров.

– Вопросы?

– Сроки? – спросил Ведущий Знамя.

– Через неделю часть должна быть готовой к вручению Воинского Знамени. Ваши части будут, надо полагать, последними. Когда закончите их формирование, я созову Военный совет. Остальное – там.

Он помолчал, все еще не отпуская их.

– Попутно прошу учесть: меня, как и генерала Ги Ора, будет интересовать не только расположение и число ваших солдат и их вооружение, но и состояние разведки, взаимоотношение с местным населением. Нам требуются специалисты по приведению в порядок жилых помещений для личного состава. Это могут быть солдаты или пленные. Но прежде всего – мне нужна информация, господа, как можно больше всяческой информации о том, что происходит вокруг нас. Требую, чтобы вы исходили из того, что великая десантная операция продолжается! Выполняйте. И скажите там: пусть приведут этого штатского.

Оба четко повернулись и вышли.

6

– Прекрасно, – сказал Охранитель. – Теперь мне ясно, кто ты такой. И я очень рад, что ты счел нужным присоединиться ко мне.

Хен Гот хотел было сказать, что у него и мысли такой не возникало, однако счел за благо промолчать; это можно было принять за согласие, но всегда оставалась возможность оспорить такое заключение.

– Мой следующий вопрос: кто эта женщина, увидеть которую ты был столь рад?

Историк колебался недолго. Его наука свидетельствовала о том, что даже и побежденным, даже и в плену врага куда лучше быть генералом, чем рядовым. И Лезе, разумеется, куда выгоднее будет, если к ней станут относиться как к первой даме государства, пусть даже неофициальной, как к матери будущего Властелина!

Он говорил, тщательно подбирая не только слова, но и интонации, изредка позволяя себе сдержанные жесты. Такую манеру он перенял у ассартских министров за недолгое время своего возвышения. Охранитель внимательно слушал. Сам он не счел нужным представиться новому пленнику, но тот и сам сразу же понял, что общается с лицом весьма высоким – хотя и оставалось не вполне понятным, на чьей стороне это лицо выступает: Властелина, Ястры, еще на чьей-нибудь? Так или иначе, на рядового вожака бандитов и дезертиров человек этот никак не походил.

Когда историк закончил, Охранитель еще несколько секунд смотрел на него молча, как бы ожидая, не захочет ли собеседник добавить еще что-то. Потом заговорил сам – медленно, тщательно отделяя слово от слова; чувствовалось, что ассартский не был родным языком этого человека, но владел им Охранитель уже совершенно свободно.

– Итак, ты утверждаешь, что ребенок, которого родила и кормит эта женщина, является сыном повелителя этого мира?

– Я готов повторить: это действительно сын Властелина Изара.

– Ты сказал также, что лично знаешь этого… Властелина и имеешь доступ к его персоне?

– Я достаточно долгое время работал под его непосредственным руководством.

– Очень хорошо. Судя по тому, что мне доложили, ты, так сказать, принимаешь живое участие в этой женщине, то есть относишься к ней не просто как к высокопоставленной даме. Это так?

– Мм… Ну, я бы сказал…

– Достаточно. Теперь слушай меня внимательно и запоминай. Сейчас ты отправишься во дворец…

– Вы подразумеваете Жилище Власти?

– Не перебивать! Ты явишься к Властелину. И передашь ему следующее: верховный Предводитель Армад Союза пятнадцати миров, по-прежнему находящийся во главе своих войск в пределах Ассарта и готовый в любой момент возобновить военные действия и одержать победу, тем не менее, не желая напрасных жертв с обеих сторон, предлагает заключить договор вот на каких условиях: так называемому Властелину возвращается его сын вместе с матерью ребенка и предоставляется гарантия беспрепятственного выезда из Ассарта в любой из достижимых миров. При этом ему будет разрешено вывезти средства, достаточные для поддержания приличествующего ему образа жизни. С ним будет выпущено некоторое количество нужных ему людей, среди которых, однако, не должно быть профессиональных военных в звании выше капрала. Точное число этих людей будет определено в ходе переговоров. Куда и когда Властелину следует явиться для ведения переговоров, ты сообщишь ему сразу же: завтра в полдень, сюда, со свитой не более двенадцати лиц, невооруженных. В случае его отказа завтра после полудня мать его ребенка вместе с сыном будут преданы смерти, после чего начнутся военные действия. При этом солдатам будет отдан приказ уничтожить все живое, что найдется во дворце, – и самого Властелина в том числе. Далее: для того чтобы он поверил, что твои слова не являются простым бахвальством, передашь ему фотоснимок этой женщины с ребенком – тут, в нашем расположении. Постарайся дать ему понять, что я не привык бросать слов на ветер. Вернувшись, сразу же доложишь мне все в мельчайших подробностях. Но это, разумеется, не самое важное. – Предводитель Армад многозначительно откашлялся. – В каждое мгновение, пока ты будешь находиться в этом доме, ты не устанешь смотреть – и твердо запоминать! – все ходы и выходы, все посты охраны, количество солдат, которых увидишь, их вооружение – одним словом, все, что может понадобиться нам в дальнейшем. Надеюсь, ты хорошо понял меня?

Историк понял. Его собирались использовать как обыкновенного разведчика. Но, если подумать… что он мог противопоставить воле и силе Предводителя Армад? И он ответил лишь:

– Да, но… если он не захочет отпустить меня? Что я…

Охранитель жестом заставил историка умолкнуть.

– Если же ты решишь предать меня и переметнуться на сторону бывшего повелителя, то эта женщина будет уничтожена сразу же, а ты – как только окажешься в наших руках. Можешь не сомневаться: мы возьмем этот дворец и всех, кто будет находиться в нем, потому что все их подземные выходы – под развалинами и мои солдаты никому не позволят расчистить их. Поверь: система ходов под Жилищем Власти известна мне не хуже, чем любому из них.

В последнем Хен Гот не был уверен, но промолчал ради собственной безопасности.

– Итак, ты все понял?

Надо было и тут промолчать – в крайнем случае, отрапортовать что-нибудь вроде «Так точно!», командующие любят такие рапорты. Но любознательность ученого подвела. К этому времени он успел уже сообразить кое-что и вот сейчас не удержался от вопроса:

– Значит, править будет ублюдок Миграт? То есть я хотел сказать – Магистр?

Охранитель ответил небрежно:

– Это вчерашний день… – И тут же спохватился. – А ты знаешь, где он?

– Ну, собственно…

– Отвечать! Или…

Хен Гот струсил в очередной раз.

– Он на Ассарте…

– Откуда тебе известно? Ты встречался с ним? Где он находится?

– Ну, в общем… мы прилетели на одном корабле – он, я и Жемчужина Леза с ребенком. Правда, где он сейчас – я не знаю. Но, возможно…

Он вовсе не хотел говорить этого. И последние слова проглотил. Однако Охранитель успел понять.

– Возможно, о его местопребывании известно этой женщине, не так ли?

– Ну, я не уверен…

– Достаточно. Иди и выполняй мое приказание.

7

Хен Гот приблизился к Главному подъезду, стараясь ступать уверенно, хотя внутри его все содрогалось от страха – и, может быть, какой-то доли стыда.

Переговоры, однако, не состоялись. Вызванный охраной дежурный офицер сообщил: Бриллиант Власти отсутствует, нет его и в городе и связь с ним в настоящее время невозможна. Послания в письменном виде может принять он, дежурный. Вообще же аудиенции Властелин дает по третьим дням недели, преклоненные просьбы по этому поводу принимаются за две недели.

– Вы что, меня не узнали? Я – Главный Композитор Истории…

– Не получал никаких распоряжений относительно вас. Действуйте на общих основаниях.

– Скажите хотя бы: когда вернется Бриллиант Власти?

– Об этом известно лишь ему самому. Теперь слушайте: если вы не уберетесь немедленно, я отдам приказ снайперам на крышах стрелять на поражение. Мне даны такие указания. Вам ясно?

Хену Готу все было ясно. Он повернулся и пошел, стараясь ступать как можно более независимо. Хотя получалось это не очень достоверно.

Вернувшись, он был выслушан Охранителем тут же, перед входом в подвал. Дослушав до конца, тот кивнул:

– Да, мне уже доложили – была замечена группа машин… Жаль, что донесли с запозданием: я мог бы перехватить его на дороге. Ну хорошо. Теперь ты сделаешь вот что…

– Не могу ли я повидаться с дамой, Верховный Командующий?

– Меня называют – Предводитель Армад. Запомни. А что касается дамы – я уже поговорил с нею. Она находилась в одном доме с Магистром. Там ее и нашли мои солдаты. Сейчас ты отправишься вместе с ними туда, дождешься Магистра, если там его не окажется, и передашь ему, что я приглашаю его немедленно явиться ко мне. Не скрывай, что женщина находится здесь. Это поможет ему поторопиться. Ты понял?

Историк понял, что становится кем-то вроде посла по особым поручениям.

– Мне передать, что его приглашает Предводитель Армад…

– Скажи просто: его вызывает Охранитель.

– Охранитель?

– Он поймет.

– Но все же я хотел бы еще раз увидеть…

– Ты еще здесь?!

После такой отповеди историку осталось лишь присоединиться к ожидавшим его солдатам и отправиться в путь.

Одного из своих защитников Хен Гот узнал сразу. То был солдат – а может быть, не буквально солдат, но какой-то малый чин, – на которого там, в подвале, смотрела Леза так, как на него, историка, – никогда. Вторым был здоровый, мрачный, быкообразный тип. При одном взгляде на него по спине начинали бегать мурашки.

Однако же конвой себе не выбирают. Эти хоть выглядели надежно. Но Хен Гот никак не мог понять, хотя и не раз поглядывал на первого солдата: что Леза нашла в нем такого, чтобы так глядеть?

Такие вот мысли его занимали. Настолько, что он даже запнулся о какую-то, словно специально брошенную под ноги бетонную булыгу и чуть не упал. Шедший сзади бугай удержал его за плечо и – в наказание, что ли? – хлопнул пятерней по заду. Как маленького.

– Да ты что! – возмутился Хен Гот.

– Хорошая задница, – одобрительно сказал солдат. – Шагай, не спи.

Историку и не до сна было.

8

Получив неожиданный пинок, Миграт стремительно откатился в сторону и вскочил.

Перед ним стоял вигульский солдат с автоматом на изготовку. Его лицо не выражало угрозы; видимо, он не впервые общался с местным жителем и не ожидал от встречи никаких неприятностей. На ломаном ассартском солдат пригласил:

– Идти давай.

И слегка повел «циклоном», как бы указывая дорогу.

Миграт колебался долю секунды. Встреча с Охранителем была, безусловно, желательной, а может быть, и необходимой. Но для того чтобы разговаривать на равных, никак не следовало представать перед бывшим начальником под конвоем одного из его солдат. Вряд ли их планы будут совпадать не только в подробностях, но и в главных чертах: для Охранителя Ассарт, да и все скопление, всегда будет оставаться лишь фигурой в игре, для Миграта же он был главным и, пожалуй, единственным, ради чего стоило бороться. Нет, к Охранителю он придет, только имея за спиной реальную силу. Большую силу…

– Ты пойти хорошо?

На этот раз в голосе уже прозвучала угроза.

– Пойти хорошо, – согласился Магистр.

Он и в самом деле сделал шаг в указанном направлении, таким образом приблизившись к солдату на нужную дистанцию. Тот хотел отступить на всякий случай и уже оторвал ногу от земли, чтобы шагнуть назад. Но не успел. Миграт взвился в воздух, ударил ногой в лицо. Солдат, падая, лишь приглушенно ахнул, давясь болью. Миграт успел подхватить оружие, чтобы металл не лязгнул о камни. Нанес еще один удар, выключая солдата надолго. Опустился на четвереньки, снял у лежавшего с ремня сумку с магазинами, рассовал их по карманам. Сейчас в городе вооружиться не составляло проблемы, среди развалин можно было, поискав, найти множество всякого оружия, а коли лень искать – легко было купить, оружие продавал каждый третий бездомный, и недорого. Но все же совсем иное было взять оружие у поверженного противника, ухоженное, готовое к бою. Никак нельзя было упустить такой случай.

Еще раз покосившись на солдата – тот разве что дышал, других признаков жизни не замечалось, – Миграт снова улегся на своем наблюдательном пункте. Немногим более минуты заняла вся операция, теперь можно было наблюдать дальше, следя еще и за тем, не двинется ли кто-нибудь в сторону того бывшего дома, на развалинах которого Миграт устроился. Впрочем, вряд ли солдата так скоро спохватятся: по всей вероятности, он шел не по какому-то приказанию, а просто – на добычу, может быть. Ну а что там Охранитель?

Он стоял уже около самого входа – задержался, разговаривая с кем-то, кто стоял к Миграту спиной, – с человеком в штатской одежде, вернее – в том, что от нее осталось: какой-то грязный и местами продранный кафтан свободно болтался на плечах человечка. Охранитель что-то внушал собеседнику, наставительно помахивая указательным пальцем, тот часто-часто кивал, словно канарейка клевала зернышки. Наконец Охранитель закончил свои наставления и скрылся – как удалось разглядеть Миграту, там сразу же начиналась лестница, уводившая вниз – в подвал, вернее всего. Второй же человек, со всем соглашающийся собеседник, подошел к одному из солдат, потянул его за рукав – тот нехотя повернулся и кивнул: видимо, ему было приказано сопровождать местного жителя. К ним тут же присоединился другой, и все они двинулись – человечка не то конвоировали, не то охраняли – в сторону, в которой укрывался Миграт. И тут наконец он узнал человека, в чьей фигуре ему уже ранее почудилось нечто знакомое: то был Хен Гот.

«Да, извилисто течет время», – подумал Миграт, сбегая со своей каменной кучи в противоположном направлении и заранее прикидывая, в каком же месте ему удобнее всего будет встретиться с этими тремя – но вовсе не для того, чтобы стать четвертым: четвертый, как Магистр всегда был уверен, – обязательно лишний…

Хен Готу не пришлось идти до самого дома, чтобы встретить Миграта. Он и сопровождавшие его солдаты не прошли и одного полета стрелы, как с очередной кучи битого кирпича на них обрушилось что-то, а вернее – кто-то. Через мгновение солдаты валялись на земле, а перед Хен Готом стоял разгневанный, все еще сжимающий кулаки Миграт.

– Пошли! – сказал он кратко.

И привыкший подчиняться силе историк послушно повернулся и зашагал туда, куда было указано.

Глава восьмая

1

– Хвала Рыбе! – пробормотал Изар, когда его караван вкатился на обширную лужайку перед домом старого Советника и приехавших с почтением встретили немногочисленные слуги патриарха ассартской политики. – Кажется, здесь не произошло ничего непоправимого…

Властелин боялся прежде всего не засад. Опасения его были иного свойства: по представлениям Изара, вполне совпадавшим с жалобой старого донка на плохое самочувствие, Советник был существом настолько древним, что каждую секунду мог испустить дух. Было бы крайне досадным, направляясь на важную встречу, прибыть лишь к последнему прощанию. В первое мгновение он так и подумал, не увидев на широком крыльце хозяина: по любому протоколу Властелина полагалось встречать самому главе дома, а вовсе не его челядинцам. Однако улыбчивое спокойствие персонала позволило приехавшему понять, что дела тут обстоят вполне благополучно.

И не только это. Со времени последнего, еще довоенного приезда Изара тут изменилось многое, и к лучшему. Даже в неверном ночном свете дом блистал свежей краской, похоже, кое-где претерпел перестройку: двух башенок, возвышавшихся сейчас над крышей, раньше вроде бы не было, да и целый флигель, кажется, пристроили. Старый Советник, видимо, не испытывал недостатка в средствах. Ведущая к дому подъездная дорога стала шире, вдоль нее, вместо нескольких торчавших пеньков в прежнем, возникли густые полосы аккуратно подстриженного кустарника. На высокой мачте технологическим цветком распустилась антенна универсального приема, теперь, впрочем, совершенно бесполезная; возможно, хозяин рассчитывал на скорое и благополучное будущее? Казалось, старый вельможа отнюдь не доживал, но стремился жить полной жизнью.

Сделав такое заключение, Изар вышел наконец из Кареты Власти; состоялось малое преклонение, после чего мажордом, возрастом превосходивший, казалось, и самого хозяина, почтительно проговорил:

– Бриллиант Власти, Советник приносит почтительнейшие извинения по поводу того, что лишен возможности встретить вас лично…

– Давно ли он слег? – отрывисто спросил Изар. – В каком он сейчас состоянии?

– Смею надеяться, что в превосходном, Бриллиант Власти. Советник сообщил буквально только что: будет дома с минуты на минуту. Вы прибыли несколько раньше, чем предполагалось.

– Вы хотите сказать, что его нет дома?

– Он в гостях у нашей, с недавних времен, соседки – ее поместье в семидесяти стрелах отсюда, и он обещал выехать сразу же после того, как отправил курьера.

– У соседки? Вижу, у вас тут и в самом деле масса перемен. Он что…

Изар не закончил, но и так нетрудно было понять, что он хотел сказать. Мажордом ответил совершенно серьезно, только в выцветших глазах его затеплилась улыбка:

– Мой хозяин принимает живейшее участие в этой молодой даме с той самой поры, как она появилась здесь и пригласила его нанести ей добрососедский визит; с того времени она, смею сказать, весьма привязалась к нему. Так что все свое свободное время он проводит у нее – особенно в последние недели, когда выяснилось, что она…

Не закончив, старец скромно опустил глаза. Через мгновение добавил лишь:

– Полагаю, что Советник сам поведает Бриллианту Власти все, что Властелину будет интересно услышать. Почтительно прошу не гневаться на ничтожного и преданного вам слугу.

На роман с девчонкой время у него находится, а прибыть к своему Властелину он, видите ли, не может, – такая мысль заворочалась в мозгу Властелина, пока мажордом приносил свои извинения. Но рассердиться по-настоящему Изар не смог: может быть, утомила дорога, а скорее всего – государственные заботы и надежда получить разумные советы не оставляли места другим чувствам и мыслям. Поэтому он проговорил как можно спокойнее:

– Ведите в дом.

И кивнул своим, чтобы следовали за ним.

Уже переступив порог, он оглянулся, привлеченный звуком. Приземистая спортивная машина на большой скорости пересекла лужайку, с визгом затормозила рядом с крайним боемобилем.

– У Советника лихой водитель, вам не кажется? – не удержался Изар, не обращаясь ни к кому в частности.

Дверца водителя распахнулась, из-за руля вылез Советник. Быстрыми шагами направился к Властелину.

Тому оставалось только покачать головой. Сказать тут и на самом деле было нечего. Так что Изар ограничился улыбкой – которая, впрочем, ничего особенного не выражала.

2

Оставшись вдвоем в просторной гостиной, хозяин и гость несколько мгновений молча смотрели друг на друга, как бы заново знакомясь. Не так уж долго они не виделись, но событий за это время произошло столько, что хватило бы на целую заурядную жизнь; однако и тому и другому такой не было суждено. Оба изменились; но, похоже, превращения их шли в противоположных направлениях.

Пережитые волнения и усилия не прошли даром для Властелина: он заметно похудел, во взгляде появилось выражение угрюмости, какого прежде не было, временами легкий тик заставлял дергаться левый уголок губ – словно государь все порывался улыбнуться, но никак не удавалось. И блестевшие раньше волосы как-то потускнели, хотя в них еще не было заметно седины. Одним словом, перемены не пошли ему ко благу.

Советник же – бывший Советник, если быть точным, – казалось, решил не только остановиться на своем возрастном рубеже, но и сделать шаг-другой назад, к молодости. Кожа его лица, давно уже поблекшая, словно переродилась, стала гладкой и матовой, морщины на лбу и по бокам рта если и не исчезли совершенно, то во всяком случае заметно разгладились, а мелкие и вовсе пропали. Но главным был его взгляд: из равнодушно-спокойного, каким он был, когда Изар разговаривал с Советником в последний раз, стал заинтересованным, где-то в глубине – слегка насмешливым, глаза как бы ожили, вернувшись из летаргии к деятельной жизни. И движения его, как Властелин заметил сразу, стали более быстрыми, точными, уверенными.

«Женщина, – подумал Изар. – Конечно, женщина…»

– Еще раз выражаю глубокую и почтительную радость видеть вас в моем скромном жилище… – наконец заговорил Советник.

Изар повел рукой, как бы отстраняя что-то.

– Отложим церемониал до лучших времен, Советник. Я рад, найдя вас в добром здравии… и, возможно, даже в преддверии неких перемен? Кажется, грядут изменения в вашей семейной жизни?

Старик удивился – или очень искусно сыграл удивление:

– Не представляю, что Бриллиант имеет в виду…

– От меня у вас не должно быть секретов, Советник. Эта дама, что поселилась неподалеку от вас, – кто она? Вы часто видитесь с нею? Она в положении? Это будет ваш ребенок? Да отвечайте же!

Советник усмехнулся – ровно настолько, насколько допускал протокол:

– Я полагал, Бриллиант Власти, что вы лучше знаете меня. Всю свою жизнь я был убежденным одиночкой, таким и останусь. Что касается молодой дамы, то мы действительно обмениваемся визитами; вы не представляете, как уныло и скучно бывает здесь, в провинции, несмотря на все богатство природы… от которой, правда, мало что сохранилось. Никакой связи, случайные, всегда запаздывающие новости, изредка видишь, как снижается корабль – неизвестно чей, неведомо куда летящий… А что касается этой дамы, то она тоже осталась в одиночестве, причинами я не позволил себе интересоваться, но могу заверить вас, что она – весьма порядочная женщина хорошего происхождения, хотя и не древнего рода, надежно обеспеченная материально, на удивление умна и еще более – скромна. Что же касается ее беременности – я не думаю, чтобы дело обстояло так. Во всяком случае, ее навещает тот же врач, что и меня, и у него не бывает от меня секретов, поскольку он мне кое-чем обязан.

– Ну ладно, ладно, – буркнул Изар. Ему стало даже стыдно за свое неуместное любопытство, но ведь не от нечего делать приехал он сюда; старик понадобился ему, и во всем, что его касалось, нужна была полнейшая ясность.

Советник между тем продолжал:

– Возьму на себя смелость заметить: вы все еще называете меня Советником, Бриллиант, хотя я достаточно давно в отставке. Как мне понять это?

Изар усмехнулся. Поднял глаза к потолку. Там была новая роспись, выдержанная в стиле эпохи Амоз. Снова взглянул в упор и проговорил резко, на грани грубости:

– Называю потому, что приехал за советом. Даже больше: за помощью. Сейчас нет времени наносить визиты вежливости, как бы часто мне ни хотелось навестить вас. Я – да и весь Ассарт – в трудном положении. И я не вижу однозначного выхода из него. Возможно, вы не имеете полного представления…

Советник прервал Властелина единственным допустимым способом: едва заметной улыбкой.

– Полагаю, что, невзирая на скудость информации, знаю о положении вещей все, что следует о нем знать.

– В таком случае вам известно больше, чем мне.

Советник кивнул:

– Так оно и есть.

– В самом деле? – нахмурился Властелин. – Что же такое вам ведомо, чего не знал бы я?

– Мне, как и вам, известно, что все – или почти все – донки Ассарта собираются в Сомонте, чтобы, возможно, объявить Единое государство Ассарт несуществующим, низложить вас, Властелин, вашу династию…

– Все это мне известно, Советник. Но…

Снова та же улыбка проскользнула по губам старика.

– Минуту терпения, государь. Далее: мне не хуже, чем вам, известно о сложных отношениях между вами и Жемчужиной Ассарта и о возможных неурядицах в наследовании власти после вас – поскольку уже существуют два Наследника и за каждым из них серьезные силы.

На лице Властелина возникла неприязненная гримаса: Советник, похоже, начал позволять себе слишком много.

– А вы еще сетуете на скудость информации! Но допускаете ошибку: на самом деле двух претендентов не будет!

Советник, казалось, не удивился.

– Вы, разумеется, не могли не прийти к такому замыслу. Но, поверьте мне, сейчас не время для дробления сил. Если же вы ощутимо затронете Ястру или ее интересы, раскол неизбежен.

Властелин пренебрежительно поднял брови:

– Вы хотите сказать, Советник, что найдутся слабоумные, кто решится поддержать эту женщину в ее претензиях на Власть?

– Они уже существуют, Бриллиант.

– Кто же это такие? Донки? Сомневаюсь…

– Донки, как обычно, пойдут за сильнейшим. Но я имею в виду не их. За нею встанет сейчас та сила, которая позволила нам хотя бы не проиграть вчистую последней войны. Сила, что, кстати, спасла и вашу жизнь…

Изар нахмурился:

– Почему же они, если верить вам, отвернулись от меня, если прежде держали мою сторону?

– Не потому, что имели что-то против вас лично. Однако вы ведь не признаете иного развития событий, чем вооруженная борьба?

– Иного и не существует.

– Это вы так полагаете. А названные силы пытаются найти другой выход.

– Что же, если вы имеете какую-то возможность общаться с ними – передайте: когда они найдут такой способ, я, пожалуй, выслушаю их. Но до тех пор буду действовать так, как мне подсказывает обстановка.

– Так или иначе – я предупредил вас о возможном расколе, Властелин. Он пройдет по Ассарту сверху донизу. А этого сейчас допускать невозможно. Лучшим выходом, конечно, было бы примирение…

Изар невольно скривился. Советник лишь пожал плечами:

– Я понимаю вас, Властелин, такой маневр вам не по вкусу. Тем не менее… Кстати, государь: кто из принцев родился раньше?

Снова Изару захотелось поморщиться, когда Советник титулом «принц» обозначил и Ястрина ублюдка. Но пришлось сдержаться – потому что на заданный вопрос у него не было ответа.

– Я не поинтересовался…

– А между тем это важно.

– Для того чтобы знать это, – сказал Изар, – нужно, самое малое, найти моего сына.

– Да, – согласился старик. – Это и в самом деле одна из насущных задач, если вы хотите сохранить династию. Но не единственная…

– Для меня сейчас – первая и главная. Но я исчерпал свои возможности. И понял, что меня могут выручить только Незримые. Я приехал, чтобы вы помогли мне: ведь нити управления Орденом – в ваших руках!

– Вы так полагаете? – спросил Советник, сохраняя на лице выражение полного спокойствия.

3

Рыцари Ордена Незримых, сохраняющие в своей бестелесности тот облик, каким обладали при жизни, медленно плыли по извилистому подземному ходу – одному из уцелевших под Жилищем Власти. Достигнув нужного места, возглавлявший немногочисленный отряд рыцарь остановился.

– Вы чувствуете? – передал он тем, кто следовал за ним, на привычном для них языке частот, не улавливаемых никакими приборами, имевшимися в распоряжении обычных людей. – Вот здесь они выходят. И я ощущаю их приближение.

– Да, они совсем рядом, – ответил один из спутников рыцаря, тот, что принял облик купца – каким и был когда-то.

– Приготовьтесь, – скомандовал тем же способом рыцарь. – Надо отбить у них охоту пользоваться этими ходами. Чем меньше сообщений будет поступать от них в Глубину – тем лучше для существующей на Ассарте жизни.

– Мы готовы, – ответили ему. Хотя никто не обнажал оружия. Всем было известно, что схватка будет вестись иными средствами.

– На этот раз, по моим ощущениям, они несут немногим больше энергии, чем та, какой обладаем мы, – сообщил рыцарь. – Так что у нас есть надежда выиграть бой. И кто-то из нас, возможно, уцелеет.

– Мы знаем свой долг и выполним его. Этот мир всегда был миром людей, и таким он должен остаться.

– Вот они! – сообщил один из замыкавших колонну.

И в самом деле: в глубине хода чуть посветлело, и один за другим выплыли, примерно на уровне человеческой груди, шесть голубоватых шаров. Знающий назвал бы их информационными энобами.

– Вперед! – скомандовал рыцарь.

И Орден Незримых – то немногое, что от него оставалось, – бросился в атаку.

Засверкали разряды. Будь вблизи нормальный человек, он наверняка пришел бы в ужас от странного буйства природных сил – какими, скорее всего, и назвал бы увиденные сгустки энергии.

Но, словно летняя гроза, схватка продолжалась недолго. Рыцари и энобы, обмениваясь разрядами, уничтожали друг друга, и все это сопровождалось лишь негромким треском, не слышным даже у выхода из подземного хода.

Когда сражавшиеся стороны разошлись, оказалось, что уцелел один шар и трое Незримых. Шар поспешил ускользнуть – может быть, в поисках других таких же, как он. Незримые еще несколько секунд оставались на месте боя.

– Нас всего трое, – подвел итог единственный оставшийся из рыцарей.

– Но мы – все еще Орден. И нас хватит на новую схватку, – ответил ему купец.

– Сообщим Командору о результате, – сказал третий, носивший длинную хламиду ученого. – И будем искать дальше.

И они заскользили к выходу.

– Да, – сказал Властелин Советнику. – Я надеюсь, что Орден мне поможет.

– К сожалению, я не уверен в этом, – сказал в ответ Советник.

Властелин словно не услышал его. Он продолжал:

– Но поиски Наследника – не главная проблема: прежде всего мне нужно, чтобы вы успокоили донков, чтобы доказали им, что сейчас распад государства приведет лишь к повторному нападению на Ассарт всех, кто только захочет урвать свой кусок умирающей державы. Убедить их не сможет никто, кроме вас. Кстати – и в том, что единственная законная власть – моя. Если Ястре удастся провозгласить своего щенка…

– Сын Соправительницы не может не быть принцем, Бриллиант… Но вы недостаточно углубились в суть дела.

Сказанное можно было воспринять как прямое обвинение. Изар хотел было прервать говорившего, но старик предупредил его:

– Но все это, Властелин, хотя и сложности, но из малых. Со всем этим можно справиться, не прибегая к каким-то необычайным мерам.

– Вы хотите сказать, что…

– Хочу сказать и говорю, что есть иная опасность, куда более страшная. И вот о ней вы, государь, пока не знаете еще совершенно ничего…

4

Привычный страх, вызванный неожиданной встречей с Мигратом в нескольких шагах от места, которое можно было смело назвать резиденцией и главным штабом Охранителя, постепенно проходил: все более ясным становилось, что Магистр не намерен убить Хен Гота – во всяком случае, не сию минуту. И когда историк переступил порог дома, куда привел его Миграт, он был уже готов в очередной раз подчиниться и делать то, что ему прикажут.

Миграт усадил его в кухне на трехногий табурет и сказал:

– Рассказывай. Всю правду. Только правду. Начиная с Инары.

Это было трудно: давно уже в привычку историка вошло, не зная подробностей, самому их додумывать: таково было требование его науки. Так что начал он медленно, нередко запинаясь, ловя в памяти какие-то ускользавшие частицы происшедшего; их оказалось больше, чем можно было предполагать. Миграт не перебивал его, слушал внимательно. Лицо его почти все время оставалось неподвижным. Лишь когда историк рассказывал, как удалось ему покинуть Инару на одном корабле с Магистром и Лезой, он едва уловимо усмехнулся. Второй раз губы его на миг растянулись в гримасе, когда он услышал о неудавшейся миссии Композитора Истории в Жилище Власти. Магистр даже пробормотал под нос:

– Жаль, не узнал тебя тогда…

А услыхав, что Леза находится у Охранителя и ему известно, кто она такая, нахмурился и окинул историка взглядом, который никто не рискнул бы назвать добрым.

Когда – примерно через полчаса после прихода в этот дом – Хен Гот закончил изложение последних событий своей жизни, Магистр проговорил – голос его при этом не выражал ни гнева, ни сочувствия:

– Теперь вопросы. Значит, архив у тебя? В том числе и все, что касается меня?

Историк покачал головой:

– Все осталось у Охранителя. Я ведь не думал…

– Понятно. Лезу захватили специально? Как к ней относятся?

– Захватили ее случайно. Приказ Охранителя – тащить всех, чтобы никто не смог сообщить властям о его делах и о нем самом. Да многие и сами к нему присоединяются, городских властей не видно, не слышно…

– Ты – тоже добровольно? Можешь не отвечать, я тебя и так знаю. Почему же ты выболтал, кто такая Леза?

Хен Гот пожал плечами:

– Для ее же блага. Иначе с ней обращались, как с последней… Как не знаю с кем. А сейчас – вполне пристойно.

(Он вовсе не был в этом уверен. Но уж очень хотелось, чтобы дело обстояло именно так.)

– Ясно. Теперь сиди и молчи. Буду думать – что с тобой сделать: сейчас съесть или оставить на ужин…

Хотя сказано это было как бы шутливо, Хен Гот, достаточно знавший Миграта, воспринял все всерьез и послушно притих. Миграт молчал, не глядя на него.

На самом деле размышлял он, конечно, не о судьбе историка, а о себе самом. Значит, сложилось так, что все, нужное ему в первую очередь, находилось у Охранителя. Простая логика требовала присоединиться к бывшему своему пусть не хозяину, но командиру, может быть, даже вождю. И на прежних условиях продолжить борьбу против Изара – за власть на Ассарте и за все, что было с нею связано.

Однако немало изменилось с той поры, когда Миграт верил представителю Других Сил безоговорочно. Если даже тогда не удалось справиться с Ассартом, то причиной могло быть лишь одно: за Изаром стояли силы, не менее, а более могущественные, чем те, что поддерживали Охранителя. Далее: то, что сам Охранитель сейчас постоянно находился здесь, могло означать лишь одно: своей прежней, неуязвимой, казалось бы, базы – Заставы – он лишился. И следовательно, был сейчас не более сильным, чем сам Магистр; разве что на сегодня людей у Охранителя было больше.

Но относительно людей у Миграта были свои планы и надежды.

Он рассчитывал не только на то, что когда он объявит публично о своем возвращении и начале борьбы за права сына Изара и Лезы, а его люди начнут собирать войско, то многие придут к нему, во всяком случае ассариты, которые знают его куда лучше, чем чужака. Другое дело – что силы их в конечном итоге могли оказаться равными. А неопределенность надоела. Миграт хотел твердой уверенности в победе.

Вывод сам собой напрашивался один – привлечь на свою сторону те силы, какие только и могли обеспечить победу: те, что в недавнем прошлом объединил в своем донкалате Самор донк Яшира. Тогда ему удалось отразить нападение войск Десанта Пятнадцати; сейчас о его делах никаких определенных сведений не доходило: донкалат Самор лежал не близко, добираться до него сушей было сейчас сложно, морем же – короче, но не было подходящих судов. И все же без Яширы будет не обойтись. Тем более что изредка замечалось, что в сторону Самора снижались корабли. Что везли они из других миров? Миграт полагал, что оружие и солдат. Те самые лучшие ассартские силы, что, лишившись своих кораблей, так и застряли на чужих планетах. Черт бы побрал придурковатого Изара: вот уж воистину великий стратег!..

Но Яширу надо будет поднимать не против Изара, нет, вряд ли эти люди захотят совершить измену. Против Охранителя: вот такой призыв может найти отклик. С ним они сражались прежде; пусть теперь поверят, что с Мигратом окончательно одолеть этого противника будет куда легче, чем без него. Ну и предварительно оговорить, разумеется, кое-какие свои условия.

Значит, сейчас первая задача – вступить в переговоры с донком Яширой.

И прийти к согласию нужно быстро, пока Властелина нет в Сомонте. Изар ведь, как бы ни был он (по мнению Миграта) глуп, и сам догадывается о том, что реальная сила сейчас – у донка Яширы; только его можно противопоставить и Охранителю, и всем другим донкам, за которыми такого войска не стоит. Скорее всего, именно к Яшире и направился Властелин сейчас, покинув столицу. Из этого следовало: ему нужно воспрепятствовать – не пропустить к Яшире; и во всяком случае – не позволить Изару оказаться в Саморе первым. Потому что в противном случае Властелин, вернувшись, наверняка постарается сделать посторонний доступ к этому человеку невозможным.

Это означало, что, во-первых, следовало начать охоту на Изара. Но для этого необходимо точно узнать его маршрут. Он не уехал морем; а по суше туда вели самое малое два наезженных пути: берегом – но там, как доносили Миграту, Охранитель успел уже выставить свои посты для наблюдения и оповещения, – или с отклонением на северо-запад, чтобы пересечь донкалат Калюс и потом уже приближаться к цели. Где можно было выяснить, каков был план Властелина? Похоже, что только там, откуда Изар выехал: в Жилище Власти.

Откладывать новую попытку нанести визит к источнику информации не следовало. У Миграта возникло ощущение, что кто-то незримый только что начал отсчет времени.

Решено.

Миграт сильно потянулся, устав сидеть на одном месте.

Для верности – продумаем еще раз…

5

Полчаса прошло в молчании. Час. За час неподвижности и молчания человек, в зависимости от своего характера, либо приходит в себя, успокаивается и начинает мыслить здраво, оценивая положение и ища выход из него, либо же, напротив, взвинчивается до последней степени, когда нервы до того натягиваются, что едва коснись их – и лопнут, и человек начнет вытворять такое, что потом сам не поверит, что способен на подобные дела. Хен Готу, по его натуре, второе было ближе. И когда почувствовал – сейчас сорвется в сумасшедшую истерику, решился нарушить раздумья Магистра:

– Мне бы выйти по надобности… Можно?

Миграт не отвечал – казалось, и не услышал даже. Тогда Хен Гот встал. Сделал шаг к выходу. За спиной его Миграт проговорил негромко:

– Куда же ты? Это там, в доме…

И ткнул рукой за спину, указал на противоположную дверь.

Историк послушно пошел, куда указали. В узком полутемном коридорчике виднелись дверцы – две, почти рядом. Он отворил одну. Тесная кладовка, одна стена вся в полках, в углу – дрова, с десяток поленьев. Для камина, – понял он. Отворил соседнюю дверь. Там и в самом деле был туалет. Историк воспользовался им, но вернуться к Миграту не поспешил. Какая-то мысль мелькнула. Он напрягся. Мысль вернулась. Нервы затрепетали; он раз и другой глубоко вздохнул, стараясь успокоиться. Снова вошел в кладовку. Нет, ему не почудилось тогда; рядом с дровами к стене прислонился топор на длинном топорище; видно, дрова для камина Миграт колол сам, при его силе – не работа, одно удовольствие… Хен Гот ухватился за топорище, поднял орудие. Топор был как раз по руке и не такой увесистый, как было подумалось. Судьба послала историку шанс. Будь благословенна судьба. Миграт сидит там спиной к двери. Если даже начнет оборачиваться, когда дверь отворится, – не успеет. Хен Гот стиснул зубы, кровь застучала в виски. Ну что же, Магистр, поговорим на твоем языке, ты сам довел до этого… От двери до Миграта – три шага. Быстро. На первом шаге – занести топор в широком размахе. На втором – бить. Не жалея. Не смущаясь. О своей ведь жизни речь, о будущем…

Он вырвался из коридора стремительно, как ветер из ущелья. Воздел топор. Стул был пуст – жертвы не оказалось на месте. Но уже не удержать было удар. Стул простонал, разваливаясь. Следующий стон пришлось издать самому историку: сзади схватили за горло сгибом сильной руки, сразу пресеклось дыхание; топор выпал из перехваченной руки, стукнул об пол. В следующий миг Хен Гота швырнули на пол, ударили – больно – ногой по ребрам. Невольный крик вырвался:

– Не надо! Не буду…

– Дурак! – только и услышал он в ответ. – Не своим делом захотел заняться? Ладно. Вставай. Я сказал – вставай! (Хен Гот, кряхтя от боли, повиновался.) Сядь, где сидел. Такой стул сломал, придурок, музейный…

Историк сел. Он проиграл, оставалось только беспрекословно повиноваться.

Миграт нагнулся, поднял топор, тряхнул им, провел ладонью по обуху, большим пальцем тронул острие. Взглянул на Хен Гота:

– Значит, так. Ну, что же мне с тобою делать?

Историк глядел на него, словно кролик на удава, не моргая и, похоже, даже не дыша: понимал, что сейчас решается его судьба – Миграт ведь не остановится и перед убийством, не побоится окунуть руки в теплую человеческую кровь… Язык словно присох к нёбу. Но Магистр, казалось, всерьез интересовался его мнением. И Хен Гот с усилием выговорил:

– Магистр, отпустили бы вы меня, а? Я бы вернулся в Жилище Власти и больше не стал выходить оттуда…

Миграт, словно колеблясь, покачал головой:

– Я сперва тоже так подумал: отпустить. На что ты мне – такой… трусоватый? Мне нужны бойцы, не крысы. Но до Жилища тебе не добраться, это пустые предположения. Люди Охранителя тебя перехватят, не успеешь и десяти шагов сделать. И вернут к нему.

– Магистр, да я тенью проскользну…

– Не получится. У тебя от страха так зубы стучать будут, что любой издали услышит.

– Миграт, он же убил бы меня на месте…

– И вся история рухнула бы, да? – Магистр ухмыльнулся. – Ничего. Потеря для мира небольшая.

В глазах Хен Гота сверкнул мгновенный огонек – он опустил веки и слушал дальше, нахохлившись, с каждой минутой заметно становясь все печальнее. Всем своим видом показывал, что возражать не собирается, готов делать что угодно, только бы не рассердить.

Он не стал заканчивать, историку и так все было ясно.

– Я все выполню, Магистр. Все, что скажете.

Сейчас главным казалось историку уцелеть, остаться в живых.

– Понятно, выполнишь. Куда тебе теперь деваться? Ну, вставай. Пошли.

– Куда? – непроизвольно вырвалось у Хен Гота.

– Куда поведу. Спать пойдем. Не здесь же оставаться: придут твои дружки от Охранителя – не дадут спокойно отдохнуть…

Он обвел взглядом комнатку, прощаясь. Из тайничка вынул запасное оружие, рассовал по карманам. Забрал остатки съестного: жизнь научила все свое носить с собой, по возможности. Все это – не выпуская из виду переминавшегося с ноги на ногу историка.

– Иди вперед.

Выйдя на крыльцо и внимательно осмотревшись, Миграт тихо затворил за собою дверь, и через несколько секунд оба скрылись за недалекими кустами. Даже будь поблизости соглядатай, он никак не уследил бы за ними.

6

Ночлег Миграт нашел неподалеку, он и в самом деле прекрасно знал город и все его пригороды. То был старый винный погреб, на первый взгляд – уже дотла разграбленный, зато – теплый и без сквозняков, без окон, только с отдушинами под самым потолком, с единственным входом, обезопасить который не составило бы труда. Впрочем, Миграт даже не стал этим заниматься: найти ночью вход и спуститься по крутой лестнице без шума мог только опытный человек. Магистр ограничился тем, что подкатил к двери одну из пустых бочек, что поменьше.

– Кто сунется в темноте – обязательно налетит…

Из своей сумки вытащил обрывок бельевой веревки.

– Уж прости, но руки я тебе свяжу. Вдруг тебе опять взбредет в голову чем-нибудь благословить меня, спящего…

Веревку, однако, наложил не очень туго: чтобы не нарушить кровообращение. Сам же и объяснил историку:

– Это я не в наказание, а для моей же безопасности. Да и твоей тоже: во второй раз попытаешься – не пощажу.

– Поверьте, я ни за что…

– Что же ты такого сделал, чтобы я тебе верил? Нет уж, уволь…

Магистр выключил фонарь после того, как они устроились на каких-то тряпках под соседними козлами, на которых покоились бочки объемом без малого в цистерну. Перед тем как убрать свет, сунул, покосившись на историка, пистолет под тряпки – так, чтобы одним движением достать, если понадобится. Стало темно, хоть глаз выколи. Миграт уснул быстро. Густо храпел. Храп этот мешал историку успокоиться, хотя, наверное, и мысли не позволяли забыться.

Сегодня он выжил. А как повернутся дела завтра? Миграт не простит ему покушения, никогда больше не станет доверять ему – но и не отпустит от себя. Наверное, все еще лелеет в мыслях надежду добраться до нужных архивных бумаг. И Лезу, конечно, захочет вернуть, вместе с ребенком; и для этого непременно постарается использовать самого Хен Гота – против Охранителя. Даже и не скажешь, кто из них опаснее, страшнее. Оба несут гибель. Но даже если не так – надолго ли хватит Миграту терпения, да и позволят ли обстоятельства постоянно таскать за собой пленника, каким Хен Гот, по сути дела, стал?

Нет, вернее всего, сегодня Миграт пощадил его потому лишь, что не хотел оставлять следы там, в доме, а возиться с телом у него не оставалось времени. Убить же его Магистр обязательно убьет. Когда? Очень скоро…

И вдруг совершенно ясно стало: именно затем Миграт и привел его сюда, в глухой подвал, чтобы убить. Тут можно будет и оставить его, мертвого: вряд ли в скором времени сюда кто-нибудь заглянет. Кругом – пустые развалины, звать на помощь бесполезно…

Да, именно этой ночью, когда историк забудется наконец тяжелым сном…

Бежать. Только бежать.

Конечно, если поймает – убьет. Но ведь это он все равно сделает, даже если никакой попытки к бегству не будет. И даже если когда-нибудь потом пересекутся их пути – все равно не пощадит. Хотя бы потому, что оба добиваются одной и той же женщины. Значит, выход один: предупредить его. Ударить первым.

Очень не хотелось рисковать. Но иного пути не было.

Только вот руки связаны. Хен Гот попробовал пошевелить кистями рук. Это удалось. Жалость Миграта на этот раз обернется против него. Только не спешить, не волноваться. Попробовать освободиться от веревки…

На это ушло, пожалуй, не менее получаса. Все это время историк не переставал прислушиваться к дыханию Миграта под соседними козлами. К очень громкому дыханию. С ним просто невозможно спать в одном помещении…

Освободив руки и потерев кисти, чтобы совершенно восстановить кровообращение, Хен Гот решился окончательно. Он выполз из-под козел. Подниматься не стал, медленно пополз, прижимаясь к полу, к соседним козлам, откуда доносился храп. Если Миграт вдруг проснется, осветит его ложе и увидит, что историка там нет, он наверняка схватится за оружие. Но вряд ли станет искать беглеца на полу… Перед каждым движением историк рукой обшаривал пространство перед собой и, лишь убедившись в том, что препятствия нет, продвигался еще на полметра. Такая тактика помогла ему без шума подобраться вплотную к спящему. Столь же медленным движением Хен Гот вытянул руку, коснувшись тряпок, – позволил пальцам углубиться под них. Коснулся рукоятки пистолета. Двумя пальцами ухватил. И потянул – по миллиметру, не быстрее. Сердце так грохотало в груди, что удивительно было – как это Магистр не проснулся от его стука. Наконец извлек. Снял с предохранителя. Хотел было нащупать рукой Миграта, но побоялся. Стрелять решил на звук. Храп рокотал, как морской прибой. Историк медлил, успокаивая дыхание. Потом поднялся на колени. Оружие придавало смелости. Навел, держа обеими руками. Еще секунду-другую обождал. Убивать оказалось страшно. Но все же он нажал.

Ему показалось, что бочки разлетятся от выстрелов – такой резонанс возник, когда пистолет, не останавливаясь, один за другим изверг девять узких факелов пламени, каждый раз на долю секунды освещая взметнувшиеся тряпки, скорчившееся тело под ними… Наконец все умолкло. Хен Гот обождал. Больше не было храпа. Тонко прохрипело – и наступила полная тишина. Оставалось только достать фонарик. Но историк не смог заставить себя засунуть руку в тряпье: не хотел пачкаться кровью. К тому же ноздри уловили запах гари: наверное, тряпье где-то затлело от выстрелов в упор. Да ведь можно было обойтись и без фонаря…

Теперь бояться было нечего. Но Хен Гот и к выходу почему-то направился ползком – так же, как приближался и к постели Миграта. Осторожность позволила бесшумно обогнуть бочку перед дверью. С трудом подсунув под дверь ладонь, Хен Гот потянул ее на себя. Безрезультатно. Подумав – вспомнил, что дверь отворялась наружу. Попробовал, медленно усиливая нажим, готовый каждое мгновение прервать действие – если скрипнет хоть самую малость. Миллиметр за миллиметром дверь отворялась, не производя никакого шума. Наконец стало можно выбраться. Хен Гот не замедлил воспользоваться открывшимся просветом.

По лестнице он поднимался тоже с великой осторожностью, но уже быстрее. Когда выбрался на поверхность – сам не поверил себе. Впервые вздохнул полной грудью. И кинулся бежать: в свете великого множества звезд, украшавших ассартское небо, можно было двигаться быстро, вовремя замечая препятствия.

Он чувствовал себя заново родившимся.

7

Миграт обождал немного. Фонариком осветил место, куда Хен Гот выпустил все заряды. Холостые, разумеется. Дураки все вымерли – кроме историка, надо думать. Ладонями погасил затлевшую тряпку. Усмехнулся. «Теперь ты – покойник, – подумал он. – Для всех: историк никак не удержит такую новость. Для Охранителя, для Изара – скончался…» Выполз из-под козел, стараясь не удариться головой о бочку. Проверил карманы – не выпало ли что-нибудь. Все было при нем.

На всякий случай выждал еще несколько минут. Потом покинул подвал. И уверенным шагом направился знакомым ему кратчайшим путем к тому месту, где обязательно должен был пройти историк, спеша к ближайшему из выходов из лабиринта, которые были известны ему, но не известны Миграту. Магистр знал, что Хен Гот в этой части города ориентируется плохо и, чтобы определиться, должен обязательно добраться до ближайшего известного ему приметного места. Таким наверняка окажется сохранившаяся коробка многоэтажного гаража – на одноэтажном фоне она была заметна даже отсюда.

Миграт оказался прав. До гаража он добрался первым и лишь минуты через три услышал хруст битого бетона и громкое сопение пробиравшегося по бывшей улице историка. Обождав, пока Хен Гот не прошел мимо, отпустив его метров на пятнадцать, Магистр двинулся за ним, не очень таясь, понимая, что за шумом своего дыхания и собственных шагов историк не услышит преследователя, даже если Миграт будет топать изо всех сил, как делают, когда танцуют северный танец ара-га.

Глава девятая

1

Мне все-таки не удалось безмятежно проспать те немногие часы, что были отпущены обстоятельствами. Снова что-то застучало в виски – настойчиво, в тревожном ритме. Кто-то требовательно звал:

– Капитан Ульдемир! Капитан… Уль!

Еще не проснувшись как следует, я уже понял, кто это. И постарался ответить как можно более бодро, хотя в горле пересохло, как это бывает после сна, крепкого, как спирт. Так что, несмотря на усилия, я все же похрипывал:

– Это ты? Ты? Где ты? Я рад тебя слышать, Эла!

– Я вблизи. На Ассарте. И тоже рада. У тебя все в порядке?

– Более или менее. Почему ты сейчас не здесь? Тебе ведь так легко…

Она ответила не сразу. Но если бы я мог сейчас слышать ее голос, он наверняка звучал бы решительно. При прямом обмене мыслями о выражении голоса можно только догадываться, но я был уверен, что не ошибся.

– Думаю, Уль, это не нужно. К тому же у меня другое задание.

– Зачем же ты вызвала меня? Тебе нужна помощь?

Я произносил все это вслух, хотя она воспринимала, конечно, только мои мысли. И на слух голос мой сделался еще более хриплым.

– Нет. Хотела лишь предупредить тебя. Наши друзья…

Я не вмиг понял, что она имела в виду экипаж: ту четверку, что осталась с людьми Ястры, когда меня, как говорится, полетели сюда.

– Мои ребята в порядке. Совсем недавно мы разговаривали.

– Очень хорошо. Нужно, чтобы все вы как можно быстрее заняли свои позиции. События развиваются стремительнее, чем ожидалось. Постарайся повторить их. Обстановка на планете сейчас в главных чертах такова…

Несколько минут она вводила меня в курс дела: что, где и как.

– Исходя из этого, и размести экипаж.

– Понял. Послушай…

– Желаю удачи. Всего.

И она исчезла из мысленного пространства. Я еще минуты три пытался молча докричаться до нее; она не слышала, а скорее – просто не пожелала больше разговаривать.

Нет, не дают человеку отдохнуть как следует. Да и вообще…

Я сидел на постели, свесив ноги на пол, и в голову лезли всякие не относящиеся к делу мысли – вроде того, что все проходит и нельзя дважды утопиться в одной и той же ложке воды.

А впрочем, что я, планетарное существо, знаю о людях космической стадии – пока сам еще не стал таким?

И снова вкралась пронзительная мысль: а не пора ли? Что, в самом деле, осталось мне в этом мире? Человека удерживают в этой жизни два чувства: любопытство относительно того, что еще не было пережито, и желание продлить или повторить то хорошее, что уже было. Но любопытство мое иссякает, его осталось уже на самом донышке, а хорошее почему-то имеет свойство не повторяться. Продлевать же то, что происходило со мной в последнее время, совершенно не хотелось. Так что я вроде бы мог уйти хоть сейчас. И что мне за дело до того, кто будет править на Ассарте и каким путем пойдут все семнадцать планет скопления Нагор? Все тем же самым пойдут – по прежним расчисленным орбитам…

Однако, кроме двух уже названных чувств, существует и еще одно: ощущение долга перед другими. Кто-то и в чем-то полагается на тебя и надеется, что ты выполнишь то, чего от тебя ждут.

Мои товарищи.

И – Ястра.

Я ведь месяцами приучал – и в конце концов приучил себя к мысли, что с нею – все, инцидент закрыт, все унес ветер.

Но выходит, даже самого себя никогда не познаешь до конца. Есть в тебе такие уголки, куда тебе вход воспрещен. Во всяком случае, до поры до времени.

Может быть, там, в космической жизни, нас и ждет бесстрастие вечного наблюдателя. Но пока я здесь…

Ну что же, пусть ребята выходят на свои стартовые рубежи.

2

Докричаться до Рыцаря мне удалось не сразу. Да и когда он откликнулся, восприятие оставалось нечетким, кое-что приходилось просто угадывать.

– Рыцарь, я капитан. Срочно.

Ответа не было, и пришлось собрать все силы, чтобы усилить сигнал.

– Рыцарь, я капитан…

Мне в ответ пробормотали что-то неясное.

– Где вы сейчас?

– …Пути. Миновали…

Что они миновали, понять не удалось.

– Как скоро сможете прибыть? Срочное дело.

В ответ до меня донеслись звуки, в которых я скорее угадал по интонации, чем разобрал доброе немецкое ругательство. И еще несколько слов:

– …докла …мение …сли будет …зволено …дировать конвой, сможем быс…

Над ответом я раздумывал недолго:

– Нет. Нам пока не нужно терять законное положение. А если вы окажете сопротивление… обойдитесь без крови, иначе…

Уве-Йорген не стал дожидаться окончания фразы:

– …нятно …колько часов …монте …чнее не могу …место.

Я уже хотел бросить бесполезные попытки, когда связь вдруг установилась, как если бы включился дополнительный канал. Вероятно, все четверо объединили свои усилия и дали Уве-Йоргену возможность передавать и принимать сообщения, не слишком напрягаясь. А может быть, они, находясь в движении, вышли из теневой зоны, какую могло создать какое-то большое сооружение или источник поля.

– Капитан, я Рыцарь. Слышу хорошо. Прости за промедление: был очень приятный сон. Теперь внимательно слушаю.

– Какова обстановка? Объясни членораздельно.

– Я уже докладывал: мы усыплены и нас везут на тяжелой машине – видимо, в столицу.

Да, судя по четкости, расстояние между нами было небольшим.

– Ты все еще спишь?

– Для конвоя – сладко грежу. Чувствую себя как после месяца на курорте.

– У вас есть шансы стряхнуть конвой без большого шума, как я уже говорил?

– Думаю, это не потребует труда. Скоро?

– Сразу же, как только я договорю. Программа действий такова…

И я изложил ему ту часть плана, которая касалась их непосредственно и которая успела за эти минуты у меня сложиться. Впрочем, в ней не было ничего сложного. Дело техники.

– Ясно, – услышал я в ответ. – Сделаем на эф-эф.

Он иногда ввертывал такие вот словечки времен своей молодости.

3

Не открывая глаз, мерно дыша, Уве-Йорген слушал и запоминал, стараясь не выругаться вслух при каждом новом толчке. Только один раз он переспросил – по той же безмолвной связи, разумеется:

– А это-то зачем?

– Есть предположение, что…

Капитанский монолог продолжался еще несколько минут. В заключение было передано:

– Я, видимо, буду оставаться в этих же местах. Как только все займут новые посты – докладывать независимо друг от друга.

– Все понял.

Я пожелал друзьям доброго пути и успехов, на этом разговор иссяк.

– Вопросы?

– Не имею.

– Конец связи.

– Конец.

4

Миграт с удовольствием убедился в том, что в расчетах своих был прав: Хен Готу известны были и такие входы-выходы, о которых сам Магистр представления не имел. Что тут удивительного, парень был хотя и непродолжительное время, но весьма и весьма доверенным лицом Властелина: они вместе мечтали, а это почти всегда ведет к взаимной откровенности.

Вот и сейчас, когда историк вдруг исчез из виду, даже тени не осталось, Миграт не смутился: просто понял, что еще один тайный вход где-то совсем рядом и Хен Гот успел скрыться в нем.

Остановившись, Магистр внимательно осмотрелся. Пока он крался, стараясь не упустить историка, он не пытался точно сориентироваться в пространстве, откладывал на потом, лучшим ориентиром являлся сам Хен Гот. Сейчас пришла пора привязаться, как говорят военные, к местности.

Первым заметным строением, на которое наткнулся в темноте его взгляд, оказалась старая знакомая: древняя и потому неизносимая башня Тонг. Та самая, с вершины которой он днем наблюдал за подходами к Жилищу Власти – и не только за ними.

А впереди – там, где минуту назад исчез Хен Гот, – тоже маячило что-то, своей упорядоченной структурой отличавшееся от окружавших Миграта развалин. Дальше возвышались уже дома уцелевшего Первого пояса.

Мысленно Миграт вернулся на Тонг, на свой наблюдательный пункт. Место, где он сейчас находился, днем располагалось в поле его зрения. Сейчас надо было как бы увидеть его сверху.

Он и увидел. И даже более того: понял, что в нескольких шагах перед ним находится тот самый пятачок, на который днем сел маленький частный аграплан, высадивший в числе прочих и пресловутого Советника Жемчужины, Ульдемира. А маячившее впереди сооружение было не чем иным, как старинной аркой, под которой и скрылись днем прилетевшие люди.

Получалось, что ход, использованный сейчас Хен Готом, не был таким уж неизвестным Магистру; но оставался, однако, неисследованным.

Что же: всему свое время. Сейчас это время – решил он – наступило.

Все это – и процесс привязки, и сопутствующие ему размышления – заняло едва ли больше минуты. Историк за это время не мог уйти далеко: Миграт успел уже убедиться в том, что в темноте Хен Гот ориентируется плохо. К тому же шаги в таком ходе, если их не скрадывать, слышны на немалом расстоянии.

Было у Магистра и еще одно преимущество: с вечера до утра он не расставался с «филином» и сейчас мог видеть происходящее в туннеле лишь немногим хуже, чем при дневном свете.

Благодаря полезному прибору он быстро разыскал вход. Тот самый, куда несколькими часами раньше проскользнул Ульдемир вместе с его скромной свитой и только что – Хен Гот.

Не колеблясь, Миграт двинулся тем же путем.

Он рассчитал правильно: историк не успел уйти далеко. Шаги его отчетливо звучали, отражаясь от стен, потолка, пола длинного, узкого хода. «Филин» позволял Миграту продвигаться куда быстрее, не натыкаясь на стены на изгибах туннеля, и расстояние между выслеживаемым и догоняющим быстро сокращалось. Магистр шел, не поднимая шума, потому что тот же прибор давал ему возможность обходить то и дело попадавшиеся на пути камни, полуистлевшие куски дерева и прочий мусор, накопившийся тут за кто знает какие времена. Это получалось у Миграта само собой, внимание же оставалось сосредоточенным сперва лишь на звуке шагов, а потом уже и на достаточно четких очертаниях фигуры шагавшего историка. Хен Гот часто оглядывался, но заметить державшегося в отдалении преследователя он не мог.

Миграт же вовремя заметил, как Хен Гот вдруг остановился. Казалось, он сделал это без всякой причины: тут не было ни ответвлений, ни лестницы, уводившей бы куда-то вверх, ни даже простой ниши. Туннель оставался по-прежнему гладким, лишь впереди справа, у самой стены, виднелось несколько аккуратно сложенных длинных досок, неизвестно как и зачем тут оказавшихся.

Остановившись, Магистр продолжал наблюдать.

Сперва он подумал было, что именно доски и были тем, что заставило историка остановиться. Ничуть не бывало: Хен Гот не обратил на них никакого внимания. Он остановился, не дойдя до них пары шагов, повернулся лицом к левой стене и, вытянув перед собой руки на уровне плеч, принялся шарить ладонями по камням.

Не сразу, но через минуту-другую он нашел, похоже, то, что ему требовалось. Кажется, то был камень, внешне ничем не отличавшийся от всех, окружавших его.

Хен Гот положил на камень левую ладонь, поверх нее – правую и, судя по движению, изо всех сил нажал.

Почти секунду все оставалось неизменным.

Потом Миграт услышал шорох и легкое поскрипывание. Звуки эти донеслись, однако, не из стены, на которую нажимал историк; скорее, источник их находился чуть в стороне – где-то под полом.

А еще через несколько секунд часть пола пришла в движение: ближняя сторона этой ясно обозначившейся части – там, где кончались доски, – начала быстро опускаться, противоположная – метрах в четырех – подниматься, перегораживая проход и одновременно открывая путь куда-то в глубину.

Если бы на этой части пола находился человек, он никак не мог бы удержаться на ногах и отпрыгнуть назад, но непременно заскользил бы вниз – неизвестно куда.

Открывшийся провал был совсем рядом с Хен Готом. И Миграт ясно видел, как историк опустился на колени, нашарил руками край, сел на пол, спустив ноги в провал, лег на спину, перевернулся на живот и начал медленно сползать туда, вниз.

Миграт сделал несколько шагов вперед, намереваясь, как говорится, на плечах отступающего противника проникнуть в секретный лаз, служивший, видимо, одновременно и ловушкой.

В следующий миг он остановился. Лишь в последнее мгновение он, зажав себе рот ладонью, удержался от невольного возгласа.

Он увидел: в то время как Хен Гот сползал вниз, пытаясь, видимо, нашарить ногами ступени внутренней лестницы или же просто сокращая расстояние, какое надо было бы пролететь, спрыгнув, – одновременно с этими его движениями оттуда, снизу, одна за другой начали подниматься странные фигуры.

Странным в них было прежде всего то, что это были не современные люди. Они – их было трое – нарядились, словно для маскарада, в какие-то средневековые костюмы. Это сразу бросалось в глаза. Но тут же Миграт понял и другое, куда более странное и даже страшное. В общем, они напоминали людей, конечно. Но контуры их были несколько размыты, словно бы каждая фигура была покрыта слоем тумана. А кроме того, они, похоже, были прозрачны или полупрозрачны: сквозь них виднелась все та же, ставшая вертикально плита. И наконец, поднимались они хотя и медленно, но ни на что не опираясь. Как бы всплывали в воздухе.

Хен Гот, конечно, заметил их раньше, чем это удалось Миграту. И теперь видно было, как голова его, еще видневшаяся над открывшимся провалом, медленно поворачивалась, следя за фигурами, и Миграту было отчетливо видно, как историк даже глаза прикрыл пальцами одной руки (другой, наверное, за что-то удерживался там, внизу), а рот его распахнулся в беззвучном вопле ужаса. Значит, то не иллюзия была, не привиделось это все Магистру, но существовало и на самом деле, необъяснимое и оттого страшное.

Но вот голова историка скрылась внизу. Фигуры неподвижно висели над провалом, они слегка колебались, словно состояли из нагретого воздуха. Затем плита вновь пришла в движение, и ближний ее край начал подниматься, дальний – опускаться.

Когда – менее чем через минуту – она заняла свое обычное место и ни следа не осталось на монолитном, казалось, полу – фигуры тоже пришли в движение. Перебирая ногами – но не опираясь ими об пол! – они направились в ту сторону, где, прижавшись к стене, затаился Миграт.

Не рассуждая, он бросился бежать к выходу. Сейчас в нем жил только инстинкт самосохранения. Он испытал страх – редкое для него чувство, возникавшее лишь тогда, когда он совершенно не понимал происходящего. Сейчас был как раз такой случай.

Если бы в эти секунды он был способен анализировать происходящее, то сказал бы себе, что фигуры, увиденные им, больше всего напоминали привидения. Ему, как и большинству живущих, не приходилось сталкиваться с привидениями. И тем не менее он – опять-таки как и большинство живущих – представлял себе, как они должны выглядеть.

Но сейчас ему было не до размышлений.

Промчавшись со скоростью, какую только мог развить, два поворота, он замедлил бег и оглянулся. Его не преследовали, коридор был чист. Возможно, фигуры даже не восприняли его, как вряд ли восприняли и Хен Гота, хотя едва не задевали его, поднимаясь из провала. Или же – что было еще вероятнее – люди просто не интересовали их.

Магистр перешел с бега на широкий шаг. Но о том, чтобы вернуться и хотя бы тщательно исследовать ту часть стены, где помещался управлявший плитой камень, он сейчас не хотел и думать. Ему показалось, что он задыхается, хотя воздух в туннеле – как и во всех других частях лабиринта, в которых Миграт когда-либо бывал, – был достаточно свежим, без всякой затхлости. В лабиринте наверняка работала какая-то система вентиляции, такая же древняя, как и сами эти подземелья.

Если бы он все же преодолел себя и вернулся – или хоть выглянул из-за угла на первом же повороте, – то напугавших его фигур больше не увидел бы. Они скрылись. Зато он заметил бы другое: женщину, которая точно так же просвечивала и могла передвигаться, не опираясь на пол, но, в отличие от тех, принадлежала, безусловно, к людям. Мало того: Миграт, быть может, вспомнил бы даже, что в конце битвы за Сомонт – или примерно в то время – он где-то видел ее, а еще больше о ней слышал от офицеров с некоторых кораблей Десанта Пятнадцати.

И еще увидел бы, как она без усилия уходит в стену, нимало не нарушив ее целостности.

Но Миграту было не до возвращений сейчас. Только появившись на поверхности – под аркой, а потом и в развалинах, где можно было укрыться от всей и всяческой чертовщины, он, почувствовав, что силы совершенно оставляют его, уселся на обломок бетонного перекрытия, чтобы отдохнуть и как следует поразмыслить.

Информации за последнее время накопилось немало, и надо было пропустить ее сквозь частое сито.

Изар и Охранитель – вот о ком нужно было думать.

Если бы, предположим, удалось столкнуть эти две силы между собой и обождать, пока они не ослабят, а еще лучше – вовсе обескровят друг друга, можно было рассчитывать на то, чтобы в решающий миг появиться в качестве третьей силы, свежей, – и решить спор в свою пользу.

Охранитель формировал свою силу сам: было из чего. Изар мог стать сильным, только склонив донка Яширу выступить на его стороне. И с этой точки зрения, быть может, вовсе не следовало мешать Изару в его поездке: пусть доберется до Самора, пусть договорится с Яширой – и на равных вступит в борьбу с Десантом Пятнадцати. А сам Миграт будет, стоя в стороне, наблюдать за событиями, – чтобы в нужную минуту провести кулаком по доске, сметая с нее и те и другие фигуры.

Такой образ действий был бы, разумеется, самым выгодным. Вот только…

Одна малость мешала: откуда же возьмется тот кулак, которым Магистр сметет фигуры?

Кулака не было. И – совершенно ясно – просто не было времени, чтобы собрать его, разыскивая людей в лесах и деревнях пусть даже и соседних донкалатов.

Вывод возникал сам собой: отдавать донка Яширу Изару никак не следовало. Донка надо было уговорить самому. Чтобы воспользоваться и его людьми, и – если понадобится – теми кораблями, что, судя по донесениям, время от времени снижались где-то в Саморе.

Тогда Изар как сила отпадает, и тягаться с Охранителем придется Миграту самому.

Ну что же, союзник всегда рано или поздно становится противником. Ничего нового в этом нет. И сложного – тоже. И преимущество будет на стороне Миграта: Охранитель и его люди здесь – чужаки, а он, Миграт, какую бы ни занимал позицию, – свой, и люди донка Яширы тоже коренные ассариты.

Значит – все правильно…

Миграт почувствовал, что отдохнул достаточно. И, соблюдая нужные меры предосторожности, зашагал в старую усадьбу – туда, где находился отряд.

И с каждым шагом в нем крепла уверенность в том, что он хорошо разобрался в игре с противостоящими ему сторонами.

При этой мысли Миграт невольно ускорил шаги.

5

Прошло не менее двух часов, пока он добрался наконец до расположения отряда.

Подойдя к калитке, связанной из затейливо изогнутых стальных прутьев, он остановился и внимательно осмотрелся. Никого не было видно. В том числе и охраны, но ее здесь и не было: людям незачем было маячить около дороги, вход же на территорию усадьбы был и так уже – после визита людей Охранителя – надежно прикрыт. Миграт не сомневался в том, что сейчас находится на прицеле «урагана», расположенного в мезонине третьего, верхнего этажа, и что у этой установки дежурит, как и полагалось, один из лучших его стрелков. Любой чужак, попытавшийся бы войти без позволения, был бы уничтожен. И не обязательно пулеметным огнем.

Миграт ступил за калитку. И тут же сошел с замощенной дорожки, что вела, описывая полукруг, к портику и колоннаде главного подъезда. Он двинулся параллельно дорожке, на расстоянии трех шагов от нее. Не сделай он так – уже на втором шаге подорвался бы на первой же из заложенных и на дорожке, и под газоном по сторонам ее мин. Мины нажимного и натяжного действия не делят людей на своих и чужих, для них чужие – все. И даже идя на безопасном расстоянии, Миграт внимательно поглядывал под ноги. Вообще, его люди этим путем не пользовались, это была дорога для незваных. И сейчас Миграт избрал такой вариант лишь потому, что устал и спешил и ему вовсе не хотелось тратить чуть ли не полчаса на обход парка по периметру до тылового выхода.

Он благополучно достиг подъезда и вошел.

Дежурный стрелок находился на месте и приветствовал Магистра. То был Кармол – один из лучших профессионалов отряда, чья верность была испытана.

Кивнув в ответ, Миграт спросил:

– Вернулись?

Стрелок отрицательно покачал головой.

– Что сообщали? – Миграт перевел взгляд на карманную рацию, лежавшую перед дежурным на столике. Достаточное количество такой техники Магистр вывез с Инары, куда эти аппараты были завезены с Цизона. Миграт был заранее предупрежден о том, что из-за глушащих спутников обычная связь на Ассарте не работала, эти же коробочки со встроенными компьютерами позволяли отсеять текст от помех.

– Кстати, замени мою. Не повезло.

Он вытащил и бросил на стол пострадавшее при нападении историка устройство связи.

– Ага, – сказал Кармол. – А мы уже беспокоились. От вас ни слова.

В отряде Миграта порядки внешне не соответствовали воинским; обращение было свободным. Пока не доходило до дела.

Из старинного шкафа с треснувшей сверху донизу дверцей Кармол достал новую рацию в фирменной упаковке.

Миграт тут же воспользовался рацией, чтобы вызвать отряд. Откликнулись незамедлительно.

– Что у вас?

Они говорили открытым текстом: слишком мала была вероятность, что их услышит посторонний.

В первую очередь он обычно слушал донесения, приходившие от той части его людей, что была заранее выслана на дороги для контроля и разведки и успела уже установить посты достаточно далеко от Сомонта. Но только сейчас с удовольствием узнал, что караван Изара – три машины – был не только замечен, но и прослежен вплоть до усадьбы, куда Властелин приехал и до сих пор оттуда еще не выезжал; даже приготовлений к отъезду не было заметно.

Миграт без особого напряжения вспомнил, кому принадлежала усадьба, и кивнул: Изар явно хотел воспользоваться помощью всеми уважаемого старого Советника – скорее всего, в переговорах с тем же донком Яширой. Но таким образом Властелин терял время, и возникла реальная возможность обогнать его.

Он подтвердил свое приказание – контролировать дорогу, по которой, выехав из усадьбы Советника, направится Властелин: свернет ли он к побережью или изберет путь через Калюск. Но в любом случае, если это произойдет до прибытия самого Миграта с остальными силами, попытаться задержать и перехватить. Зная, каким транспортом и охраной располагал Изар (а Миграт видел их своими глазами), нетрудно было разработать план задержания, а затем и реализовать его. Время выполнения задания зависело от поведения самого Властелина: он мог пробыть и у Советника, и у Яширы день, два – но (полагал Миграт) никак не более трех; не такой уверенной чувствовала себя Власть, чтобы глава ее мог отлучаться из столицы слишком уж надолго.

Первые сутки уже истекли. И как знать – может быть, Изар уже вот-вот снова появится на дороге?

Он передал на посты, чтобы были внимательны. Предупредил, что вскорости прибудет и сам. Ему ответили:

– Ждем. Остальное в порядке.

Он выключил рацию. И напрасно.

Не сделай он этого, уже через несколько минут он услышал бы из динамика звуки ожесточенной перестрелки и обрывистые команды. Но он выключил; а радист группы на дороге не смог передать сообщение, потому что старший группы решил доложить Магистру о случившемся, когда все будет кончено: он не сомневался в успехе. Но в самом начале боя радист был убит, а остальным стало не до разговоров.

Миграт спросил у Кармола:

– Смена где?

Сейчас только четверо стрелков несли караул в усадьбе: вторая пара менялась наверху, у пулемета.

– Спит.

– Вот и я пойду. – Миграт сладко потянулся. – Приустал немного…

– Как семья, шеф? В порядке?

– В полном, – сказал Миграт, не желая ничего объяснять. Начальник не должен терпеть поражений. Даже временных.

Он уверен был, что это все – ненадолго. Чувствовал в себе силу. Сперва возьмем Изара, а потом настанет очередь и крутого разговора с Охранителем. И Леза с ребенком будет выкупом его, Охранителя, жизни.

6

С четырьмя захваченными в плен, вернее – перехваченными у Горных Тарменаров Ястры почти что в самый разгар вечеринки на лоне природы, обходились строго, но без обид. Повезли их в длинном, как товарный вагон, бронированном вездеходе, где, кроме них, находилось еще с дюжину Черных Тарменаров – хорошо тренированных ребят с холодными глазами, в непроницаемых для пули, осколка или кинжала комбинезонах, оснащенные всякими, попроще и похитрее, средствами для захвата или уничтожения любого противника, включая ловчие сети и лазерные излучатели; ранцы-ракеты для индивидуального полета и внезапной атаки с воздуха занимали левый передний угол фургона и надежно охранялись тремя воинами, чьи «циклоны» были недвусмысленно направлены на задержанных.

Это, впрочем, было даже лишним: когда нимало не сопротивлявшихся людей укладывали в машину, в лицо каждому из них еще дополнительно брызнули усыпляющим газом. Так что теперь – всю дорогу – четверо безмятежно спали, никак не отзываясь на нередкие толчки: дорога была не из лучших, да и тяжелый транспортер слишком уж отличался от правительственного лимузина, но спящим было хоть бы что. И тем не менее тарменары оставались начеку: слишком уж убедительно показали себя эти четверо совсем еще недавно в рукопашной схватке, так что были все основания ожидать от них каких-то неприятностей.

Однако расстояние до столицы все сокращалось, а никаких попыток освободиться схваченные не предпринимали. Они продолжали мирно спать.

Да, собственно, то, что они при задержании сложили оружие, даже не пытаясь сопротивляться, говорило о том, что они признали превосходство ассартских гвардейцев над собой.

Итак, все развивалось наилучшим образом.

После окончания сеанса с капитаном, выждав еще с полминуты, Уве-Йорген просигналил мощно, – благо все трое адресатов находились тут же рядом:

– Тревога. Немедленная готовность. Пятиминутная задержка дыхания. Всем отвечать: как поняли?

Ни один не шевельнулся, не издал ни звука. Но три ответа возникли в сознании Рыцаря почти одновременно.

– Начинаю, – предупредил он. – Стоп дышать. Каждый – по одной дозе. Дальше по обстановке. Я первый, через три секунды.

И, мысленно отсчитывая, языком передвинул во рту первую крохотную, с водяную капельку размером, ампулу. Сжал зубами, раздавил, резко выдохнул и задержал дыхание.

Каким бы слабым ни был звук лопнувшего шарика, но он был непривычным – и ближайший тарменар настороженно повел взглядом. Но все оставалось спокойным. Пленники спали. Тарменар тоже зевнул. Голова словно налилась свинцом. Шея отказывалась держать ее. Оружие выпало из разучившихся сжиматься пальцев. Он попытался перевести взгляд на ближайшего из товарищей, глаза не повиновались. Уже не чувствуя этого, он съехал на тряский пол, задышал редко и глубоко.

То же самое произошло и с остальными.

Те четверо, что только что сладко спали, через мгновение оказались уже на ногах и были готовы к действию.

– Берем машину? – спросил Питек деловито.

Рыцарь покачал головой:

– Ни к чему. Нам сейчас – в разные стороны. Выходим. Вот разве что ранцы захватим – для скорости могут понадобиться.

Ранцы-ракеты разобрали без суеты, но надевать пока не стали. Задние двери отворили без труда. Снаружи светало. Серая полоса дороги убегала назад. Скорость была не очень большой; наверное, водитель приустал за ночь и не хотел рисковать.

Питек выглянул из задней двери, чтобы лучше осмотреть окрестности. И едва слышно присвистнул.

– Что там? – немедленно спросил Рыцарь.

– Боюсь, – проговорил Питек, – что мы немного поторопились с этими ребятами.

И он кивнул в сторону обездвиженных тарменаров.

– Пожалуй, они могли бы еще пригодиться.

– Короче!

– Дорога впереди перегорожена. Груда валунов.

Уве-Йорген выглянул и сам.

– Умело, – оценил он. – Дорога как раз идет в выемке. На кривой не объехать.

– Водитель что – тоже уснул? – пробормотал Георгий. – Пора бы и…

Он не закончил: словно услышав его, водитель нажал на тормоза. Одновременно его голос прозвучал из динамика:

– Парни, засада! Если нет других мнений, я разворачиваюсь, пока по нам еще не стреляют.

– Бесполезно, шофер! – громко ответил ему Рыцарь. – Позади уже городят баррикаду. Останови. Мы выйдем.

– Кто там? Кто говорит?

– Свои, парень, – ответил уже индеец. – Не бойся, тут все в порядке. Виляй по дороге и стреляй – когда увидишь куда. Только не останавливайся, сразу станешь целью.

Водитель выругался. Но послушался: машина завиляла из стороны в сторону.

– Оружие проверили? – спросил Рыцарь. – Рожки, гранаты? Тогда – пошли. В воздух, и огонь сверху, кто бы там ни был.

Прыгнули, Рыцарь – последним. Встали, отряхиваясь. Сразу же включили ранцы-ракеты. Взвились.

– Видите их?

– Видим и слышим, – усмехнулся Питек.

И в самом деле: внизу уже заиграли огоньки автоматных очередей. Прерывистые звуки проникали сквозь свистевший в ушах ветерок.

– Разошлись! – скомандовал Рыцарь. – Огонь со всех румбов!

И, легкими движениями строп, управлявших рулями, изменив направление, первым зашел для атаки.

7

Засевшие в глубоком кювете вели огонь по машине и никак не ожидали нападения сверху. Пока они сориентировались, семеро из двадцати засевших тут уже выбыли из строя. С опытом поражения летящих целей у людей Миграта было не совсем благополучно. Но, конечно, главная ошибка их заключалась в том, что этот боемобиль они приняли за машину Изара. Правда, и та и другая были одного типа, различались только в деталях, но издали разглядеть это никто и не смог бы.

Две разорвавшиеся на их позициях – по обе стороны полотна – гранаты завершили разгром. Четверо или пятеро уцелевших бросились кто куда, бежали зигзагами, падая, вскакивая и продолжая убегать.

Может быть, если бы они укрывались там, где еще уцелел лес, им повезло бы больше. Однако там – как без труда установила их разведка – уже расположились люди Охранителя. Для отряда Миграта они были просто неизвестными конкурентами. Вступать с ними в бой ради более выигрышной позиции было бессмысленно: противник явно превосходил численностью. Но перехватить Властелина люди Миграта должны были первыми. Они привыкли точно выполнять приказы. Вот и пришлось подстерегать Властелина не в самых удобных условиях.

Будь сам Миграт среди них, он бы такой ошибки, конечно, не допустил. Но его-то с ними и не было.

– Добьем? – спросил Питек, когда все четверо вновь сблизились на расстояние нескольких метров.

– Они не вернутся, – ответил Рыцарь. – Пусть бегут. А мы спокойно приземлимся – посидим на камушках…

Они плавно снизились. Скинули с плеч ранцы не без облегчения: тяжеловаты все же были аппараты, куда проще было летать без них. Однако преждевременно засвечиваться не было нужды.

– Продолжаем так, – сказал Уве-Йорген. – На всякий случай ты, Рука, проводи их сверху, этих партизан, – только не очень маячь. Выпусти облачко. Установи – кто, чьи, где, сколько, – ну, не мне тебя учить. Остальным: слушайте задачу. Сразу предупреждаю: каждый додумывает все для себя, выбирает маску, я даю только ожидаемый результат. Первым – Георгий…

Все слушали внимательно, уяснив задачу, каждый кивал. Все заняло не более пяти минут. Под конец Рыцарь сказал:

– Капитан – на своем прежнем месте. В случае чего – связь через него. Как только определитесь – дайте ему свои координаты.

– А потом? – не утерпел Питек.

– Разговоры, – сказал Рыцарь строго. Но, подумав, добавил: – Об остальном знаю не больше вашего. Надо полагать, обстановка покажет. Значит, так. Сейчас мы все скрытно – по местам. Там сориентируемся: что мы – в первый раз, что ли, с трубкой на крыше?

– А с этим что? – спросил Питек, протянув руку в сторону машины. Боемобиль стоял в полусотне метров, едва не уткнувшись бампером в валуны.

– Пусть постоит, – сказал Рыцарь. – Команда скоро проснется, сами и поработают. Нам недосуг. Вперед – марш.

Лишь через час на дороге появились прибежавшие из города, из Жилища Власти, на помощь тарменары. Но поиски бежавших ни к чему не привели. Четверо словно сквозь землю провалились. Успевшие прийти в себя Черные Тарменары в разговоры особо не вступали, прятали глаза: подоспевшие на помощь были горцы, войско Жемчужины, и оказаться перед ними в таком положении было по меньшей мере унизительно.

Только позже выслали следопытов, но ничего полезного обнаружить не удалось. Капитан Горных Тарменаров с тяжелым сердцем шел докладывать Жемчужине Власти о том, что распоряжение ее осталось не выполненным.

Трудно сказать, что услыхал бы он в ответ; но, к его счастью, Властительницы ни в жилых ее покоях, ни в трапезной (где уже вовсю шла подготовка к предстоящему приему донков) не оказалось, и никто не смог (или не захотел) сказать, где же сейчас ее найти.

Впрочем, тарменар не очень-то и старался.

Глава десятая

1

Хен Гот едва не закричал в голос, когда – как бы в ответ на попытку углубиться во второй нижний уровень лабиринта – оттуда поднялось и полетело прямо на него несколько слабо светящихся и к тому же еще почти совершенно прозрачных фигур примерно в человеческий рост. Он сжался в комок на самом краешке провала, ожидая немедленной гибели, потому что решил, что наткнулся на какое-то новое, ему неизвестное средство охраны нижних ярусов (он не столько знал, сколько догадывался, что существовало их там не два и не три), и сейчас он, не приняв мер предосторожности (да он и не знал их), будет уничтожен – сожжен, размазан по полу или разорван в клочья. Голова вдруг стала – почудилось ему – совершенно пустой, просторной, ни одной мысли не осталось в ней – только страх, да и то не в голове он был, а где-то под желудком. Только и мог он, что смотреть на приближающиеся привидения и что-то непонятное, содержания не имеющее вышептывать вмиг посиневшими губами.

Обошлось, однако. Как воздушные пузыри, поднимающиеся с илистого дна, фигуры проскользнули мимо него со странным шорохом, походившим на легкое потрескивание, – пролетели без последствий. Один только из них – последним двигавшийся, – проплывая вверх, чуть замедлился, поравнявшись с его головой, и (показалось на одно лишь мгновение) вдруг заполнил ее, так что застучало в висках, – но тут же ощущение прошло, фантом же, пахнув на историка холодом, пустился догонять своих; они поднялись примерно на метр над уровнем пола, на миг замерли – и плавно двинулись по коридору в сторону, откуда пришел сам Хен Гот: к выходу, значит. Почти сразу же оттуда послышался сдавленный возглас и торопливые, убегающие шаги. Но это историка уже не волновало: раз уж сейчас с ним ничего не стряслось, то чего еще оставалось бояться? Тем более что механизм, приведенный им в действие, продолжал исправно работать.

Хен Гот терпеливо обождал, пока плита над его головой не опустится на место, восстанавливая непрерывность пола. Как он и ожидал, здесь не было полной темноты; существовал свет, хотя и очень слабый, однако его было достаточно для постепенно адаптировавшихся глаз. То не было, разумеется, электричество; но в этой части хода, как было известно историку, с древних времен жили, размножались (хотя и ограниченно) светящиеся бактерии. В верхних, открытых для сухого воздуха ходах они давно уже вымерли: для жизни этому штамму требовалась влага. А тут, в первом нижнем ярусе, ее было достаточно: невдалеке протекал подземный ручеек. Правда, дышать в чересчур влажном и теплом воздухе было труднее, чем на верхнем, пусть и подземном, но хорошо вентилировавшемся ярусе, откуда он только что спустился. Но зато не приходилось брести совсем уж вслепую.

Прежде он бывал здесь только один раз: за неделю, пока незадолго до Десанта Композиторы Истории приводили в порядок привезенные с других планет родословные чужих вельмож, перетягивая их на Ассартскую колодку, Хен Гот, получив разрешение самого Властелина, успел если не разобраться в планах Лабиринта (просто потому, что таковых не существовало), то во всяком случае исследовать несколько ходов из числа тех, которыми совсем или почти не пользовались. Тогда в числе прочего он наткнулся и на этот скрытый переход и при первом знакомстве чуть не погиб: он шел по верхнему туннелю – и вдруг пол под ногами начал быстро опускаться, и историк заскользил вниз, в открывающуюся пустоту. К счастью, в последнее мгновение он увидел, что, кроме колодца, в который он вот-вот упадет, внизу существует окружающая жерло провала кольцевидная площадка, почти в метр шириной, и на ней-то возможно было удержаться. Уже падая, он перевернулся в воздухе, грудью и животом упал на плоскость и, судорожно дергаясь, на нее вылез. Несколько придя в себя, стал оглядываться – и обнаружил, кроме прочего, систему рычагов, при помощи которой – как он, хотя и не сразу, сообразил – можно было ловушку использовать и в качестве входа в нижние ярусы. Потом, наверху, ему пришлось повозиться, пока он не обнаружил свободно лежавший в кладке камень, который и приводил в действие систему рычагов и противовесов. Правда, в тот раз ему довелось поблуждать, пока он не нашел нормального выхода в верхний ярус и оттуда – в само Жилище Власти; зато сейчас Хен Гот мог действовать вполне уверенно.

Он хотел лишь одного: предупредить Изара о тех опасностях, что грозили Властелину и со стороны Охранителя, и из лагеря Миграта; хотя Магистр и погиб (неприятно было вспоминать, что погиб именно от его, историка, руки, но уж такой, видно, была их общая судьба), люди его остались, а раз есть люди, то найдется и кто-то, кто их возглавит – из той же среды, скорее всего. И разумеется, сообщить о том, где находится его любимая женщина и – самое важное – его сын и Наследник. А за все это Хен Гот собирался просить очень немногого: возможности спокойно жить, не думая о куске хлеба и об ударе из-за угла, и по-прежнему заниматься историей; пусть даже не Новой (Хен Гот почти совершенно охладел к ней, увидев, к каким страшным результатам приводит борьба за новую науку), но той, истинной, какую можно было – он успел ясно увидеть эту возможность – построить на основании документов никем не изучавшегося Архива Властелинов. Ту малую его часть, что он смог, убегая, забрать с собой, он разобрал уже довольно основательно. Но – помнилось ему – в тесных комнатках оставалось еще очень много важнейших подлинных бумаг, от которых и сегодня немалое могло зависеть в жизни Ассарта и его правителей. Еще массу услуг смог бы историк оказать Властелину – и не ему одному; только бы согласились выслушать его, дав время высказаться спокойно и обстоятельно…

Пока что ему вроде бы везло. Наверное, такой нынче выдался день, хотя скорее – ночь. Узкая, с низким потолком крутая лестница, заключенная в каменную трубу, вывела его прямо на третий этаж. Судя по толстому слою пыли, ею давно не пользовались; Хен Гота это не удивляло: всяких ходов-переходов в самом Жилище и под ним накопилось за века столько, что на каждого обитателя, если сосчитать, их приходилось по два, а то и по три – что же удивительного в том, что многие давно уже выпали из обихода? О них забыли – оттого и постов никаких не стояло. К счастью.

На третьем этаже их и не должно было быть. Власть охраняют, но так, чтобы не очень-то наступать ей на пятки: Власть чувствительна и обидчива до крайности. Поэтому Хен Гот решил в первую очередь добраться до бывших своих апартаментов. Ему очень хотелось по-человечески отдохнуть. Места в Жилище Власти всегда было куда больше, чем людей, его населявших, даже считая со всею челядью: некогда ведь в этих стенах квартировало и все войско, не такое уж, кстати сказать, малочисленное. Так что вряд ли можно было ожидать, что в отсутствие историка кто-то польстился на его две комнаты – далеко не самые удобные или престижные.

Однако где-то в коридоре благосклонная судьба потеряла, видимо, его след, и везение кончилось.

Начать с того, что в прежде безлюдных переходах оказалось неожиданно много вооруженных людей. Не штатной охраны и не тарменаров. Они стояли у дверей, за которыми прежде пустовавшие комнаты были сейчас – судя по доносившимся оттуда голосам, звуку шагов и звяканью металла – плотно заселены. Завидев их, Хен Гот в первое мгновение хотел юркнуть в люк, из которого только что вылез. Но большим усилием воли заставил себя двинуться, порой даже отодвигая людей с пути, с таким видом, словно делом его жизни и было шататься по Жилищу Власти с утра до ночи и с ночи до утра. Но на него никто и не обращал особого внимания – быть может, потому, что он не носил оружия ни поверх платья, ни под ним (проталкиваясь, он чувствовал ненавязчивые прикосновения; нащупай кто-нибудь на нем хотя бы маленький пистолетик – вряд ли его пропустили бы без объяснений).

Таким образом – без препятствий, но полный недоумения, что это за люди и почему их оказалось тут вдруг так много (судя по многим диалектам, на которых они объяснялись, народ этот собрался здесь со всех краев Ассарта), Хен Гот добрался наконец до своего дворцового жилья.

Но от былого уюта в недавно – при нем – отремонтированной и обставленной комнате не осталось ничего. Здесь валялись старые матрасы и одеяла, сумки и кожаные заплечные мешки, солдатские куртки и штаны, – какая-то казарма учинилась там, где ему так хорошо думалось и отдыхалось. Это было прежде всего обидно. Стоило ему ненадолго исчезнуть – и все, начиная с Властелина, о нем забыли. Словно и не было у него никаких заслуг перед Властью и перед всем Ассартом…

Увиденное настолько испортило историку настроение, что он и думать перестал о каком-то везении. Вслед за обидой пришел гнев. И Хен Гот, выпрямившись и выпятив грудь, двинулся дальше – чтобы не кому-нибудь, а самому Властелину высказать свои чувства.

Но вместе с тем, конечно, все же предложить свои услуги. В глубине души историк всем прочим силам предпочитал законную власть – раз уж она уцелела в таких передрягах, пусть правит и дальше, а за ним-то дело не станет.

Таким образом Хен Гот быстро и однозначно разобрался в том вопросе, для решения которого собралось сюда множество людей со всей планеты. Не те, конечно, кого он видел в коридорах, но другие – кого эти, коридорные, сопровождали и охраняли.

Нахмурившись, чувствуя себя оскорбленным в лучших чувствах, историк даже не стал заходить в бывшую свою комнату и двинулся дальше, мысленно еще и еще раз произнося те слова, с которыми собирался обратиться к Властелину, чтобы сразу заинтересовать его. Нет, не с жалобами, конечно; это было бы самой большой ошибкой. «Бриллиант, в знак своей преданности Власти я принес вам самые точные сведения о том, где находится Жемчужина Леза и ваш милый сын и Наследник…»

Однако везение, видимо, покинуло его окончательно. Вместе с хорошим настроением.

В зале, служившем приемной, рядом с которым располагался кабинет самого Изара, солдаты дежурили всегда. Вот и сейчас он завидел их еще издали. И даже обрадовался. Но, приближаясь и вглядываясь, тут же разочаровался.

И было отчего. Оба охранника вели себя так, как ни за что не осмелились бы, будь Властелин тут, за стеной. Один развалился на диване, другой – в кресле, задрав ноги в грубых башмаках на бесценный столик эпохи Амоз. Оба курили корешки, и дым в приемной стоял столбом. А кроме солдат, в помещении не было ни души – ни даже какого-нибудь мелкого секретаришки, каким положено днем и ночью ожидать в приемной высочайших поручений. Например, вызвать кого-то из вельмож или просто принести чашку кофе…

Нет, Властелина тут не было.

Хотя, собственно, – опомнился Хен Гот – а что ему тут делать, когда до конца ночи осталось еще изрядно? Это только так говорится, что Власть бдит днем и ночью. На самом деле ночами она спит – если только не развлекается.

Решимость не исчезала. Как добраться отсюда до личных апартаментов Властелина, историк помнил. Пришлось только переходами обойти приемную – коридор, закуток, снова коридор, – и он оказался в нужном месте.

Здесь охраны вообще не оказалось. Вокруг была тишина. Лишь из-под одной двери пробивался свет. Но то не были покои Властелина. Свет горел в комнатах, которые занимал Эфат, бессменный камердинер. Едва ли не бессмертный.

Историк помедлил. Потом решительно нажал на ручку двери. Потянул ее на себя. Вошел, заранее улыбаясь. Эфат всегда относился к историку хорошо.

Старый камердинер сидел в кресле перед холодным камином, откинув голову на мягкую спинку. Спал.

Историк неслышно приблизился.

Глаза спящего были открыты. И в них застыло выражение ужаса.

То был не сон, понял Хен Гот.

Он испугался.

Он вообще не любил мертвых. Тем более – умерших по неизвестной причине. И еще более – находящихся близ него.

С теми, кого застали около тела, обычно – он знал – не очень-то церемонятся.

Так же беззвучно ступая, историк направился к выходу.

Дверь распахнулась, когда он еще не успел коснуться ручки. За нею стояли двое. Он помнил их: люди эти были из специальной Службы Неприкосновенности Царственных особ, головорезы генерала Си Лена. Люди, не нуждавшиеся в огласке.

Оба одновременно шагнули вперед. Хен Готу пришлось отступить. Больше всего ему хотелось в этот миг исчезнуть, оказаться где угодно – только как можно дальше от этой комнаты, от Жилища Власти вообще. У Охранителя. У Миграта даже…

Ах да, Миграт убит.

«Это я, я сам убил его, – почему-то вспомнил Хен Гот. – Зачем я это сделал? Правда ли, что убийц всегда находят?»

Двое, медленно наступая, уже оттеснили историка почти к самому креслу, к все еще сидящему в нем Эфату. Одновременно – словно глаза их управлялись единым механизмом – посмотрели на мертвеца. Разом уперлись взглядом друг в друга.

– Готово дело, а? – сказал один.

– Чистая работа, – согласился другой.

И четыре глаза вмиг перепрыгнули на Хен Гота. Каждая пара их, казалось, притягивала историка к себе. Они стояли по разные стороны – и ему вдруг почудилось, что взгляды эти сейчас разорвут его пополам. Или совершат что-то другое, столь же страшное…

Хуже всего было то, что он не мог смотреть на обоих одновременно. Обращаться приходилось к кому-то одному. Хен Гот повернулся к правому. Собрал все силы, чтобы улыбнуться. Улыбка получилась (он сам чувствовал) неестественной, как бутерброд с песком. Он все же проговорил – даже с претензией на безмятежность:

– Проходил по коридору, вижу – свет, дай, думаю, зайду к камердинеру Эфату…

Тот, к кому он обращался, сказал напарнику:

– Ты слушай внимательно. Он, видишь ли, дай, думает, зайдет на огонек к старику Эфату…

– Дай, думает, – продолжил второй, – замочу старика. Старичок ведь не бедный был, верно?

– Столько лет при Властях, да чтобы бедный, – сказал другой. – Да я и сам помню… Значит, замочу, думает, и пошарю по шкафам да шкатулкам. Как-никак старик всеми регалиями власти ведал – не подделками, для улицы, а подлинными, что больших-больших денег стоят… Теми, что называют Сокровищами Ассарта.

– Что вы говорите! – изо всей силы крикнул Хен Гот. – Как вы смеете!..

Тот, что стоял справа, как-то неуловимо-легко ткнул историка щепотью под дых. Не очень больно даже, но дыхание пресеклось, и не до речей стало.

– Но не успел, мы вспугнули, – сказал правый, не обращая на скорчившегося историка ни малейшего внимания. – Убить успел, а вещички взять мы не дали.

– Придушил старика, – дополнил левый. – Глаза выкачены, как только не выпали, и лицо вон какое – нездорового, прямо сказать, цвета.

– Как говорится, краше в гроб кладут, – согласился правый. Посопел носом. – Воздух тут какой-то… не тот. Тебе не кажется?

– А этот обосрался, – сказал левый, кивнув в сторону историка. – Не утерпел. Сфинктер слабый. – Неожиданно он круто повернулся, схватил Хен Гота за рубашку под самым горлом, скрутил, мешая дыханию полностью восстановиться. – Или ты, может, скажешь, что вообще никого не убивал, а?

Хен Готу впору заплакать было – от совершенно идиотского положения, в какое он попал. Отвечать он не стал: нечего было.

– Вот так-то, – сказал правый. – Ладно. Побудь ты тут. Я его сдам страже, потом станем здесь разбираться. Ну-ка, ты! Руки за спину! – Сноровисто наложил наручники. – Шагай! Да не туда, вправо. Нынче Жемчужина правит – ее ребята станут с тобою разбираться. Вдвойне не повезло тебе, парень. Горцы – народ крутой, они из тебя понавьют веревочек… Ты сам кто такой, а?

Ответил – с хрупкой надеждой, что слышали, что поймут: не мог он, никак не мог:

– Хен Гот, Главный Композитор Истории при Властелине Изаре.

На это никакого отклика он не дождался. Словно в яму сказал.

2

Его запихнули в какую-то каморку. Единственно, что хорошо оказалось, – что при ней был и туалет. Не совсем, но пользоваться можно было. На душе сразу хоть немного, но полегчало. Тем более что наручники сняли.

Вволю же погоревать о своей кривой судьбе он даже не успел: пришли и снова выволокли в коридор. Не очень вежливо, но и без битья. И заковывать не стали.

Последнее обстоятельство его несколько воодушевило, так что он осмелился даже спросить:

– Это куда же меня сейчас?

Сейчас историк удовлетворился бы любым ответом, кроме одного лишь: «Казнить ведем». Ему же было сказано:

– Куда велено.

И шли, пока сам он не стал узнавать: ба, да они уже на половине Жемчужины!

Вокруг и правда были только Горные Тарменары. Хмуро поглядывали на него, но не задевали. Он же был подведен к самой большой тут, двустворчатой двери, в которую постучали весьма бережно. На откликнувшийся оттуда голос старший из конвойных не доложил даже, но проворковал:

– По приказанию Жемчужины Власти задержанный доставлен.

Изнутри послышалось повелительное:

– Сюда его!

Створки двери распахнулись. И его чуть ли не внесли под локотки.

Ястра смотрела на него взглядом, не выражавшим любезности.

Хен Гот попытался в ответ глядеть независимо. Но трудно сказать, что из этого намерения получилось. Слишком многое мешало.

Во-первых, то, что перед ним была женщина. И не просто, но красивая женщина. По его представлениям, даже очень красивая. Он мог бы сказать – прекрасная. Трудно сказать, где здесь для него кончалось впечатление от собственно женщины и начиналось другое – от ее туалета; но вряд ли вообще он мог провести грань между одним и другим – как и большинство мужчин. Хен Гот боялся женщин, хотя и любил их – но издали, вблизи он терялся, переставал быть самим собой. Будь это не так – может быть, и добился бы успеха у Лезы; этого, как известно, не произошло.

Вторым обстоятельством, мешавшим историку чувствовать себя нормально, было то, что не просто женщина оказалась перед ним, но как бы само олицетворение Власти. То есть – силы. Перед силой, как опять-таки уже известно, он пасовал сразу.

Третье же заключалось в том, что он, ни сном ни духом никогда не желавший ни малейшего зла камердинеру Эфату, невольно чувствовал себя не только обвиненным, но и действительно виновным в смерти старика – потому что не видел способа тут же, на месте доказать свою невиновность. Таков был его характер.

Ему, конечно, и в голову не могло прийти, что будь он и на самом деле убийцей Эфата, Жемчужина Власти была бы ему только благодарна; знать бы ему, что у нее самой давно уже созрело намерение нейтрализовать – как принято говорить – камердинера, который, кроме услуг, связанных с гардеробом, выполнял и другую службу: именно к нему сходились, как известно, данные наблюдений и прослушиваний всех «жучков» и «клопов», которыми Изар позаботился населить все отведенное Ястре крыло Жилища Власти. Смерть, от чего бы она ни приключилась, вряд ли опередила людей, которым нейтрализация старика была поручена. Горцы, как он уже слышал, – народ при необходимости жестокий.

Но он не знал этого и уже чувствовал себя обвиненным, осужденным и даже казненным. И все, на что он сейчас был способен, было – не сводить глаз с Жемчужины Власти, ожидая решения своей судьбы. Может быть, историк пытался взглядом передать Жемчужине свое отчаяние, а возможно – уверить в своей непричастности к убийству. Но похоже, что ничего из этих стремлений не получилось. Впрочем, и не могло получиться: Ястра уже через несколько секунд отвела от него глаза и сказала конвоирам:

– Выйдите. Ждите за дверью.

И лишь когда они вышли – ему:

– Кто ты?

Во рту у него было сухо, и он ответил не сразу:

– С позволения Жемчужины… Я – Хен Гот, Главный Композитор Новой Истории при Властелине, Бриллианте Власти Изаре. То есть был…

Теперь в ее глазах мелькнула искорка интереса: не исключено, что она его узнала.

– Ах вот как! – проговорила она протяжно и недобро. – Главный виновник войны прибыл собственной персоной. Угрызения совести замучили? Или просто захотелось уничтожить одного из тех, кто очень много знал о твоем преступлении перед Ассартом?

– Клянусь, Жемчужина, я самый мирный человек, я не имею отношения к войне!..

– Вздор! Если бы ты не затуманил мозг Властелина своими сказками, он бы еще сто раз подумал, прежде чем пуститься на авантюру, что привела цветущую страну к полному краху. Да ты наглец, любезный историк! Смеешь оправдываться?

– Но я ведь не думал… не ожидал такого результата!

– Сядь! (Кивком указав – куда сесть.) Рассказывай все. С самого начала. Только не об истории: это не ко времени. О вине твоей в том, что Властелин пошел на такую войну, тоже известно достаточно. Начинай со времен послевоенных. Где был, с кем, что видел, что слышал, что знаешь, а что предполагаешь. Зачем явился сюда во время сбора всех донков (он невольно поднял брови, но вымолвить хоть слово не решился)? Словом – если хочешь голову сохранить на плечах – кайся пооткровеннее, чем самой Рыбе. Уяснил?

Историк дернулся было припасть к ногам. Она вовремя предупредила:

– Говорить можешь все: здесь больше не слушают. Но резко двигаться не советую: тебя хорошо видно в прицел.

При этом подняла глаза куда-то вверх, словно видя нечто за его спиной. Историк, напуганный, не стал оглядываться.

– Прекраснейшая Жемчужина Власти, сестра-на-тверди Великой Рыбы, затмевающая своим ликом…

Она поморщилась:

– Если останется время – в конце исполнишь весь ритуал. И не заставляй торопить себя: это будет больно.

– Итак, в последние дни войны…

Ястра выслушала все до последнего слова. Правда, Хен Гот – надо отдать должное – умел, когда нужно, излагать сжато и емко. Так и было рассказано им – о Миграте (правда, об убийстве его, спящего, как-то было историком упущено), об Охранителе с его войском, что собирается в скором будущем взять Жилище Власти приступом, и, наконец, о Лезе с ребенком… Может быть, докладывая о Лезе, историк руководствовался принципом: не мне – значит никому; не мог же он не понимать, что вовсе не пирогами встретит Жемчужина мать конкурента на престол – не говоря уже о чисто женских эмоциях, в которых историк никогда не разбирался: не хватало опыта. Ястра вопросов не задавала, только слушала с неподвижным лицом. Хен Гот уверен был, что где-то крутится машинка, сказанное записывается; в этом он прав был, конечно.

И вот пришло ему время заключить свое повествование словами:

– Я рассказал все, что знаю. Без утайки.

– Если это так – хорошо для тебя, – уронила Жемчужина холодно. – Однако не все мне ясно в твоей повести.

Хен Гот внутренне сжался. «Повесть» – это что же значит: что все, им чистосердечно изложенное, на деле – всего лишь сочинение, вымысел? Это просто обидно было бы, не говоря уже о том, что – опасно.

– Жемчужина Власти, клянусь Великой Рыбой!

Она поморщилась:

– Теперь только слушай – и отвечай, кратко и точно.

– Я всегда… со всей преданностью!

– Зачем ты пришел сюда? Не ко мне же! Ты искал Изара? Или, скорее всего, просто ведешь разведку в пользу Охранителя, высматриваешь слабые места в защите Жилища Власти? И наконец: зачем ты убил Эфата? Чем угрожал тебе старик? Хотел тебя выдать? Отвечай!

Ничего, наверное, и не было бы страшного, признайся он: да, именно к Властелину я шел, ваша высокая политика – не для меня, я – всего лишь его служащий и стремился уверить его в своем желании служить и дальше верой и правдой… Но ему хотелось именно ее убедить в том, что он ей нужен и что появление его здесь – большая удача для нее. Уж очень хотелось сохранить не только жизнь, но и положение при Власти: однажды отведанная, пища эта потом всю жизнь будет тянуть к себе почти каждого – за исключением разве что немногих философов. Историк боялся, конечно; но страх – чувство двуличное: у одних он связывает всякую волю к сопротивлению, у других же, напротив, мобилизует все способности. У Хен Гота на сей раз – мобилизовало: он сообразил вдруг, что должен сказать, чтобы не только сохранить жизнь, но и укрепиться в ней. Надоело ведь, в конце концов, скакать с планеты на планету, шарахаться от одного атамана к другому, поминутно оглядываться – не целят ли тебе в спину… Порядок и определенность нужны ему; может быть, именно сейчас он оказался на пути к их обретению? Ястра не Ястра – какая, в конце концов, разница?

– Великая Жемчужина…

Но она не дала историку продолжить:

– Помолчи. Я думаю…

А думать и в самом деле было о чем. Если Охранитель действительно пойдет на приступ, Жилище Власти продержится недолго. Или все же выстоит?

– Ты сказал – у Охранителя крупные силы. Какие именно? Сколько у него людей? – На его нерешительный жест тут же возразила: – Я понимаю, что ты их не считал. Но должен иметь хоть общее представление!

Ну, круглым-то дураком Хен Гот никогда не был. Конечно, представление у него было.

– Если судить по числу офицеров – а он принимал каждого из пришедших к нему лично, – то может быть до восьми тысяч солдат.

Ястра чуть вскинула голову – словно ее ударили снизу в подбородок, не сильно, но достаточно ощутимо. Однако тут же совладала с собой. Лишь медленно, негромко повторила, стараясь, чтобы волнение не прозвучало в голосе:

– Восемь тысяч…

Она не ожидала, что их будет так много. Было известно, что есть солдатские банды, что кто-то их объединяет. Но чтобы дело зашло так далеко…

– Они хорошо организованы?

– Насколько я могу судить – там все, как в армии. Есть даже склады – оружия, продовольствия… На стадионе, то есть на бывшем стадионе, занимаются – шагают, бегают, схватываются друг с другом врукопашную…

– Вот как.

Она снова задумалась.

Сейчас в Жилище Власти – считая всех прибывших донков с их челядью и охраной – до четырехсот пятидесяти человек. Запасы есть. Стены достаточно крепки. Какое-то время сопротивляться, наверное, можно, хотя она (пришлось признаться себе) в этих делах понимает мало, тут нужен профессионал. Но сопротивляться хорошо, когда ждешь откуда-то помощи. Откуда может она прийти? Изар, вероятно, надеется собрать еще имеющихся на планете солдат, что расползлись по своим норам, лишившись командования. Но авторитет его среди военных сейчас на нуле. После такой войны это естественно. Так что если ему и удастся собрать хоть кого-нибудь – это произойдет очень не скоро. А кроме того…

А кроме того – не хочет она помощи от Изара. Наоборот. Ему не место во Власти. И чем хуже у него пойдут дела – тем лучше.

Сильным человеком был Миграт. Не очень-то дружественным, конечно, однако в качестве временного союзника пригодился бы. Жаль, что в тот раз, когда он предлагал союз, она, не подумав как следует, отказалась.

Еще одно осложнение: эти четыре с половиной сотни людей здесь, в ее доме, – ненадолго. Ну три дня, ну – четыре. А когда они разъедутся по своим донкалатам, у нее останется всего сотня ее тарменаров. Есть еще челядь, но из них не более тридцати способны носить оружие…

Что же делать?

Внезапно она почувствовала – как-то странно, всем своим существом: ей необходимо остаться одной. Хоть на несколько минут. И не только одной в четырех стенах; сделать так, чтобы никто, ни одна душа ее не видела. Почему, зачем? Ей самой это было непонятно. Однако, словно выполняя чей-то приказ, она позвонила, вызывая конвой:

– Выведите его. Пусть обождет в приемной. Не спускайте с него глаз. Он еще понадобится.

3

Ястра сидела, опустив глаза. Слышала, как затворилась дверь за историком и сопровождавшим его конвоем. Пыталась понять: что же с нею происходит? Но не успела. Снова пришел беззвучный приказ:

– Смотри на меня!

Ястра взглянула, чуть повернув голову, как бы уже зная, куда нужно смотреть и кого именно она увидит.

Женщина сидела у противоположной стены, удобно устроившись на широком диване, вольно раскинув руки. Непривычный для глаза наряд как бы переливался, скрывая тело и ноги, – и в то же время вроде просвечивал: спинка дивана неясно виднелась сквозь него. Правда, это длилось менее секунды; потом гостья как бы овеществилась и стала нормальной женщиной – может, Ястриного возраста, но, пожалуй, все-таки постарше. «Что же это за ткань? – мелькнуло у Жемчужины в голове. – Шелк? Непохоже. Синтетика? Нет, вряд ли станет такая носить химию… У нас такого не делают, это точно. Да и фасон…»

Женщина прервала ее размышления:

– Здравствуй, Ястра.

– Мы знакомы? – спросила Жемчужина, чтобы выиграть время. И тут же поняла: да. Встречались. В последние дни, даже часы войны. Тогда женщина эта возникла так же неожиданно и сидела у постели раненого, умиравшего Изара.

– Вспомнила?

– Да.

И тут же не удержалась от упрека:

– Лучше бы ты тогда его не вылечила!

Женщина не осудила ее за искренность. Сказала лишь:

– Тогда сегодня тут был бы Миграт. А ты?

Ястра покачала головой. Пробормотала:

– Не знаю… Но и сейчас плохо.

– Я знаю. Потому и решила навестить тебя.

Ястра ощутила вдруг приступ гнева: эта женщина – она же…

– Пришла полюбоваться на мою гибель? Ты все еще ревнуешь?

Женщина покачала головой:

– Нет. Хочу, чтобы ему было хорошо – пока он среди вас. И лишь прошу тебя: береги его.

Ястра в упор смотрела на гостью: верить ли ей?

– Верь мне, – кивнула та. – И еще пойми: обстоятельства сложились так, что мы должны сейчас защитить тебя.

– Вы?

– Те, кто в силах сделать это.

Ястра усмехнулась – скорее горько, чем весело:

– Тогда дайте мне армию. Или хотя бы несколько полков. Мне нужны солдаты, офицеры, генералы. А у меня – только вздорные донки. Вокруг же – враждебное войско…

– Знаю. Но у нас нет солдат. Сейчас нет. Они будут.

– Тогда – хоть денег. Чтобы я могла перекупить часть вражеского войска. Казна Ассарта опустела, все, что у меня есть, – это еда, которую можно растянуть на месяц, запас топлива в подземных резервуарах – чтобы в крайнем случае спастись на моем аграплане, и боеприпасы – не так уж много. Что ты можешь дать мне? Конечно, есть еще Сокровища Ассарта, хотя их и мало, – но кому их можно доверить с пользой? Украдут, и дело с концом…

– Я смогу помочь тебе. Но не сию минуту. Помощь придет. Но до того тебе необходимо продержаться.

– Сколько я могу держаться, если они пойдут на приступ? День, два…

– Нет, этого мало. Самое малое – две недели. Да, никак не меньше. Раньше нам не успеть… И не просто продержаться, но сделать это без выстрела. Если начнется стрельба – проиграешь не только ты. Рухнет весь мир.

Ястра сочла это всего лишь метафорой. Но что сама она падет – было совершенно реальной угрозой. И смогла лишь беспомощно сказать:

– Посоветуй это им. Охранителю. Не я ведь начну…

Гостья покачала головой:

– С ним разговаривать я не стану. Он питается другим разумом и не поймет меня. Его гибель мира не пугает, она ему – как он считает – скорее на руку. Нет, продержаться – это твоя работа. Ты слабее, но ты ведь женщина – значит, умней и хитрей. Используй того человека, с кем только что разговаривала. Перехитри донков – заставь помочь тебе, если даже они этого не хотят. И попроси Ульдемира и его людей. Они не смогут одолеть в бою тысячи вражеских солдат, тем более – не применяя оружия; но сделать так, чтобы солдаты оказались телом без головы, – это, думаю, в их силах. А главное – верь в свои силы и не теряй надежды. Нельзя сдаваться заранее, нужно заранее побеждать. Прощай.

Ястра хотела было спросить еще что-то; возможно – о том, собирается ли женщина встретиться сейчас с Улем и что ему скажет. Но не промолвила ни слова – потому что обращаться было более не к кому: диван опустел, женщина исчезла без движения, без звука, ветерком не повеяло…

Жемчужина Власти глубоко вздохнула, на несколько секунд закрыла глаза, расслабилась, чтобы прийти в себя. Продержаться две недели. То есть сделать что-то, чтобы Охранитель не пошел на приступ еще полтора десятка дней. Как? Как? Легко сказать, но непросто выполнить…

И вдруг она рассердилась. Нет, не на себя. На эту женщину. Это всякая дура сумеет: порхать и давать советы, самой не подвергаясь совершенно никакой опасности. (Она не желала думать о том, что прежде, живя на планетах, и эта женщина, надо полагать, не раз находилась под угрозой, а если бы не так – то и сейчас жила бы во плоти, а не…) Ладно, мы, горные донки, тоже на что-то годны, покажу тебе, что наши женщины не глупее и Ассарт – не самый дремучий из миров…

И позвонила нетерпеливо – раз, другой, третий:

– Пленника ко мне!

4

А он, сидя в приемной под дулами двух автоматов, тоже успел кое до чего додуматься. Выстроил, как говорится, систему своей защиты.

– Так что ты хотел мне сказать, Композитор? Понял ли, что тебе нужно во всем признаться? Нашел ли способ искупить свою вину?

– Я повергаюсь к твоим стопам, Правительница…

– Оставь это! Хочу услышать: зачем ты пришел сюда? Быстро!

– Жемчужина, я ведь прежде всего ученый. И мною руководил лишь научный интерес. Я боялся, что в нынешнюю пору неопределенности кто-нибудь, по незнанию, может нанести непоправимый вред великому сокровищу, что хранится здесь, в твоем Жилище, никем не охраняемое, – потому что никто о нем и не догадывается. Кроме меня.

Он заметил, что при слове «сокровище» Ястра насторожилась. Он же сделал намеренную паузу, ожидая дополнительных вопросов. И не ошибся.

– Сокровище? Что ты имеешь в виду?

– То, что копилось здесь поколениями и веками…

– Деньги? Драгоценности? Тайная казна Властелинов? Так ты за ними явился?

О, какую стойку она сделала! Не перегнул ли ты палку, историк? Не собрался ли взять на себя еще одну вину?

– Нет, Жемчужина. Нечто большее. Деньги, потраченные и потерянные, можно так или иначе вернуть. Но то, о чем я говорю…

– Короче!

– Это, Жемчужина, – Архив Властелинов. Драгоценные документы, единственные в своем роде…

Он видел, как потухают ее глаза, ярко вспыхнувшие перед тем. И поспешил продолжить, пока она не прервала его:

– Там, кроме всего прочего, старинные Установления о наследовании Власти. Я понимал, что они очень заинтересуют Жемчужину, они нужны ей именно сейчас, как никому. И если – убереги Рыба – с ними что-то произойдет – а многие, начиная с самого Властелина, прознай они об этих бумагах, не пожалели бы ничего, чтобы их уничтожить – сжечь и пепел развеять по ветру…

Нет, взгляд ее не погас совсем: искорка интереса вновь затлела в нем.

– Яснее, историк. Что ты имеешь в виду?

– Я помню ясно: в числе прочих имелось в Архиве Уложение об изменениях в порядке наследования Власти. Принято оно было пятьсот Кругов времени тому назад: в сорок третьем году правления Великого донка Вигара Мармикского, прозванного в народе Объединителем. И в сем Уложении было сказано и записано ясно: сын Правящей Матери наследует Власть в донкалате Мармик и во всех иных донкалатах и территориях, как честно завоеванных, так и добровольно присоединившихся, а равно и тех, что впредь будут завоеваны, или иными путями приведены к покорности, либо же присоединятся по своей доброй воле. Наследует сын Матери, а не Отца! Не знаю, кто уж там чем насолил Вигару Объединителю, только именно он это Уложение подписал и Большую Печать свою приложил. Ясно ли разобралась Жемчужина в сути дела? Сын Матери, а не отца!

По тому пламени, каким заполыхали вдруг очи Правительницы, любому стало бы понятно: поняла до последней мелочи. И оценила.

– Но ты сказал – пятьсот Кругов времени тому назад? Какой же толк от этого сегодня?

«Какой толкмне? – так следовало понять ее вопрос. – Мне – и моему сыну».

– В том-то и дело, Жемчужина, что Уложение это – иными словами, Закон, но в то же время и не совсем Закон, правильно будет назвать его волеизъявлением, приравненным к закону, – с тех пор никем не было оспорено, опровергнуто или отменено. А следовательно – продолжает действовать и по сей день.

– Уложение… – Ястра как бы попробовала это слово на вкус, медленно, по звуку, произнеся. – Но не лучше ли говорить о нем просто как о Законе – если уж они, как ты говоришь, равны по значению…

– Не совсем так, Жемчужина.

Тут историк оказался в своей стихии: истолкование исторических документов не просто было его коньком, но страстью, едва ли не оргазм он испытывал, делая неясное – понятным, якобы ненужное – драгоценным и нужным.

– Дело в том, Правительница, что в последующие времена наследование происходило главным образом все же по отцовской линии. Ничего удивительного: у правящего донка, а потом и Властелина, было куда больше средств, чтобы настоять на своем, чем у прекрасных Жемчужин. В истории известны лишь два случая, когда применялось Уложение.