Небывалая быль или Бывалая небыль

Будни Фортуны

Мадам обожает играть. Всё равно во что и чем, а порою – и кем. Для неё не существует границ и пределов: только максимум, всё или ничего.

И играет дамочка всем, что попадается под руку, вот только её игры по меркам людей считались бы розыгрышем. Началом и прелюдией. Отсчетом и определением.

Она подбрасывает монеты, которые лихо вертятся в воздухе, прежде чем пасть на твердь орлом или решкой. Кости с расцвеченными гранями, с пометками цифр или точек, а иной раз и картинками – вызывают детский восторг у солидной фрау. Руны и пластины домино, фишки и металлические шарики, черно-белые камешки – обескураживают игроков, но не ликующую сеньору. Даже разноцветные пуговицы, коротко-длинные палочки и кубики шоколада вершат расклад в умелых руках госпожи.

Госпожа Удача. Так её окрестили тысячи лет назад. Впрочем, это имя давно перешло к одной из её дочерей.

– Мадам Фортуна! На бирже завтра торги. Каковы шансы акций «Кристалл-банка»? – в телефонном звонке, силясь скрыть эмоции, звучит голос торговца.

Глаза у госпожи разные, как и их разрез: правый – круглый и голубовато-серый, левый – раскосый, гранатово-карий. И если бы звонивший мог видеть, как разом освещается взор обладательницы разноцветных глаз единым янтарным всполохом. Раз и всё. И снова как было. Но в этой вспышке вся Фортуна. Вся её сила.

– Что ж, – медленно и уверенно, как и присуще царице, выговаривает мадам в трубку, – пустите бланк продаж со своего этажа на улицу, а затем проверьте: какой стороной упал лист. Начало бланка – продавайте, конец – держите дальше.

И вешает трубку. Впрочем, ей ли что-то выслушивать? И откуда эти смертные узнают её номер с завидным постоянством?

Но день на том не заканчивается, куда там. Есть встречи планируемые, но куда больше тех, которых не ждешь.

– Привет, мамуль! Срочно нужна твоя помощь!

В высокий холл загородного дома врывается один из её многочисленных отпрысков. Фатум, шебутной и юркий малый, совершенно не соответствует представлениям смертных о самом себе. Кучерявый, рыжеволосый, курносый и конопатый юнец с тёмно-карими глазами и улыбчивым ртом. На вид ему едва ли двадцать лет, когда на деле – в десять раз больше.

– Здравствуй, сын, – спокойно, возможно даже чересчур, встречает мать сына. – Какая команда на этот раз?

Сынуля – заядлый любитель спорта. Абсолютно любого вида. Вчера он болел теннисом, сегодня – футболом, а завтра – прыжки в воду завладеют его сердцем. Непостоянство в одном чем-то и верность всему сразу – таков Фатум.

– Знаешь, сейчас Евро идет, – впопыхах выдает огненный юноша, – я уверен, кто выйдет в финал, но кто же выиграет его?

Кстати, некоторые дети мадам не обходят стороной букмекерские конторы, делая высокие ставки. Нужно же и богам как-то жить.

– Кто первым не забьет пенальти по игре, тот и станет победителем, – выносит вердикт Фортуна после солнечной вспышки в глазах.

– Ты уверена, что после пропущенного? Не после забитого? – уточняет на всякий случай Фатум.

Но встретив пронзительный родительский взгляд, кивает. У Фортуны лучше не переспрашивать, так можно ненароком оскорбить её силу.

А тут следом, без звонка – кто бы сомневался – влетает близнец Фатума. Фарт приглушеннее во всём относительно брата: каштановая шевелюра, нос прямее и веснушек меньше. Глаза светло-карие и улыбчивые, а лицо серьёзное.

– О! Братец пожаловал! А тебе чего? – улыбается Фатум при виде близнеца.

– Да то же, что и тебе понадобилось от матушки.

Фарт, в отличие от брата, мягче и покладистее, но вместе с тем, рассудительнее. Его стезя – мир искусства. Всё от живописи до выкладывания камешков на песке покоряет его душу. Литература, кино, музыка – никогда мимо не пройдет. И, разумеется, даже здесь требуется подсказка мадам Фортуны.

Царственная родительница никого из отпрысков не выделяет, хотя любимчики всё же имеются. Она с божественным терпением выслушивает каждого визитера, а их немало наведывается в её особняк за день.

– И какому художнику или певцу ты благоволишь, сын мой? – вопрошает она ровным, лишенным эмоций, но мелодичным голосом.

Однако ж, Фарт примечает, как теплеет гранатовый огонек в левом глазу матери. И этот знак придает ему храбрости: ведь не всего можно просить у богини.

– Сегодня финал конкурса у юных поэтов. Но есть двое…

– Понятно, – останавливает излияния материнский голос. – Открой Гомера и в «Илиаде» его на первой попавшейся странице, сверху отсчитай восемь строк. Девятая даст подсказку.

Забегая вперед, на той самой странице на девятой строке упоминается имя одного известного греческого героя, совпадающее как раз с именем одного из конкурсантов.

Прежде чем стремительно покинуть гостеприимный дом, близнецы не забывают о сыновнем долге – поцеловать мать, от этого также зависит её дальнейшее расположение к их пристрастиям.

Испив чашечку чая, Фортуна направляется за дом, где лучшим садовником искусно разбит прекраснейший сад. Не все работы утверждаются хозяйкой, что-то она лично желает сажать, подрезать, пропалывать и подвязывать. И вот когда она целиком погружается в древнейший ритуал – общение с землей, за спиной раздаётся:

– Добрый день, maman! Нынче хороший день для посадки бархатцев. Хотя Уран в созвездии Близнецов, семена, скорее всего, не взойдут.

Детей, конечно, у мадам много, но некоторые будто не от неё. Вот и Поражение пожаловала, одна из старшеньких, и сразу от неё нехорошим веет. Высокая и сутулая дочь с седыми прядками в темных волосах стоит позади матери. Фортуне нет необходимости поворачиваться, дабы узреть на узком и бледном лице с прямым и чуть длинноватым носом взгляд безнадежности в чёрных очах Поражения.

– Чего тебе, дочь моя? Кому прочишь неудачу на этот раз?

Не всё во власти Фортуны, а будь её воля – никто бы не проигрывал, не опаздывал, не…

– Две страны воюют, – не тушуется от нелюбезного приема родительницы старшенькая, – обе равны по вооружению и численности армий. Но кто-то непременно должен проиграть.

Всё понятно. Хоть и неприятна мадам мысль о поражении одного народа перед другим, но всё же дочь права: война должна закончиться. А иначе нельзя.

Вновь в разноцветных глазах разгорается и гаснет янтарь. Ответ готов.

– Проиграет та сторона, чей поэт победит на конкурсе и чья футбольная команда в финале на чемпионате Европы одолеет соперника.

Да, везде не выиграешь, думает Фортуна.

Ответа не следует, а богиня не сомневается, что за спиной уже никого: Поражение приходит и уходит тихо и внезапно.

После садовых работ хозяйка большого дома направляется в беседку: настало время обеда, а трапезничать в такой час лучше всего вне дома. Деревянная кремовая беседка вмещает круглый аккуратный столик на высоких резных ножках. К приходу госпожи стол уже накрыт льняной скатертью и сервирован на одну персону. По центру стоит фарфоровая супница-лебедь.

Доедая тыквенный суп, Фортуна с сожалением замечает, как свернув с аллеи, в её сторону устремляется фигурка. Настырные отпрыски! Никак не дадут матери спокойно провести день, как ей хочется – без угадываний и употребления силы. Мечта о таком безмятежном дне давно сидит в душе богини.

Фигурка приближается, растет, и вскоре перед мадам предстает симпатичный мальчуган лет десяти. Светловолосый, сероглазый отрок доводится Фортуне внуком, но этот факт не умаляет суть его визита.

– Привет, бабуль! Как день? Как самочувствие? – с ходу тараторит пацан, будто напрочь игнорируя очевидность обеда и его важность.

– Здравствуй, внучок, – спокойно и выдержанно отвечает дама юнцу. – Сейчас подадут кофе. Надеюсь, ты присоединишься?

Малец и не думает отказываться, как и любой школьник, он успел проголодаться, а кофе и, безусловно, с булочками – у бабушки всегда подаются вкуснейшие булочки к кофе – самое то, чтобы заморить не одного червячка.

За поеданием плюшек, наконец, и выплывает на свет истинная причина явления внучка.

– Бабуль, знаешь, завтра у нас контрольная по математике. А ты ведь прекрасно знаешь, что математика – мой самый нелюбимый предмет. И ещё контрольная пройдет в виде теста.

– Ага, – кивает бабушка, – ты знаешь, какие тебе могут достаться.

– Да! Два. Но вот какой из них?

– Что ж, а разве так честно будет по отношению к твоим одноклассникам?

Иногда Фортуна решается временить с помощью, в надежде воззвать к совести родни. Но мальчишка и глазом не ведет.

– Да им-то что, ба? У половины шпаргалки. А мне лень тратить время на эту чепуху.

– Значит, вторая половина, всё-таки учит математику и не собирается списывать, – мадам акцентирует на этом внимание.

– Ну и что. Мне всего-то и нужно, знать, какой тест выпадет. Так я смогу подготовиться и сдать.

– Это жульничество, внук.

– Ну, пожалуйста, бабуль! Ну чего тебе это стоит? Помоги с тестом! Я тебе всё, что ни спросишь, сделаю! Честно-честно! Хочешь, в саду прополю? Или посуду эту помою. Или…

– Стой, стой! Не нужно мне помогать.

Фортуна живо припоминает, как внук старательно пропалывая цветочные грядки, избавил её сад от тюльпанов и гиацинтов, приняв их клубни за сорняки. А уж доверить сервиз тончайшего немецкого фарфора мальчишечьим рукам, в которых всё буквально горит…. Нет. Она даже вздрагивает от представленного кощунства.

– Видишь на небе стаю птиц? – обращает она внимание мальчика на летящее по круговой траектории скопление ворон. – Скоро часть их отколется. Так вот, если это будет четное число – выпадет первый вариант теста, а нечетное – второй.

Мальчишка вскакивает и бежит вдогонку за вороньей стаей, второпях что-то гаркнув на прощание. Фортуна хитро усмехается: иногда она «импровизирует». Надо же хоть разок проучить нерадивого внука, авось задумается. А если случайно сбудется её прогноз, что ж, в другой раз она снова повторит. А Жребий необходимо приучать к провалу, ему только на пользу. Не то, что Козырь, родной брат Жребия, тот куда ответственнее.

Хорошо бы полежать в гостиной на диване с хорошей книгой в руке. Но и там, увы, покоя нет. Громкий на весь дом сигнал возвещает о приходе нового гостя. Хозяйка с неохотой откладывает наполовину прочитанный роман, который продвигается со скоростью – страница в день. Цокающие торопливые шажки в холле конкретизируют прибытие женщины. А каблуки обожает носить только одна из её дочерей – Удача.

Действительно, спустя мгновение в гостиную грациозно, под стать матери, входит на высоких шпильках дама средних лет, худощавая, но не лишенная лоска. Короткостриженная платиновая блондинка с пронзительно зелеными глазами и маленьким носиком без предисловий опускается в одно из кресел напротив дивана. Фортуна успевает занять сидячее положение, хотя с удовольствием осталась бы в прежнем.

– Здравствуй, мамочка! – приветствует дочь мать. – Как поживаешь? Мы вроде давно не виделись?

Это «вроде давно» состоялось позавчера, и по меркам мадам и отдаленно никак не смахивает на «давно». Надо сразу узнать, что гостье понадобилось от хозяйки и скорее от неё отделаться. Нет, это не говорит о том, что Фортуна эгоистка, но ведь и дети, задавая извечный вопрос о её здоровье и делах, вовсе не желают слушать обо всём этом. Формальность. Вот и она формальна.

– Будешь чай или кофе, дочка?

Фортуна никогда не предлагает алкоголь, зная наперед: от него никто не откажется. А вот чай Удача точно не станет пить.

– Нет, благодарю. Я к тебе по делу.

Кто бы сомневался. Её бы удивил другой ответ. Она кивает, поощряя дщерь к продолжению диалога.

– Помнишь, я тебе говорила о новом парне? Мы неделю знакомы. Но остаётся и другой – тот, с которым я познакомилась месяц назад.

– И ты не знаешь, кого выбрать? – догадывается мать.

– Ну, да. Они оба такие милые и… интересные.

Дочь в упор смотрит в разные материнские глаза, замечая всего лишь на секунду, как их цвет выравнивает янтарь.

– Проще простого, дочка. Кто первым позвонит тебе вечером, того и выбирай.

Удача, просияв, вскакивает, подходит к матери, целует в щечку, оставляя кремово-розовый след на коже. Каблучки снова цокают – в направлении выхода.

– Ты бы уже окончательно остановилась, – даёт последний совет Фортуна, но дочь её не слышит, она в холле.

Полдник – практически священное время. Кофе подается в миниатюрной чашечке, без молока, но в компании мини-пирожного. Иногда Фортуна добавляет в напиток ложечку чего-то покрепче. И сегодняшний день – не исключение.

Тишина, уединение и кофе – блаженство. Но вот снова дверной звонок оживает.

– Может, мне уехать куда-нибудь на месяц или насовсем? – задает себе риторический вопрос мадам.

Конечно же, она никуда не уедет. Максимум на неделю – две. Быть вдали от своего особняка для Фортуны хуже смерти. Да, она богата и могла бы позволить себе кучу других особняков в любой точке мира. Но ключевое слово тут – другие. Всё будет другим, не как здесь. Привязана она к своему клочку земли и дому, с любовью отстроенному по собственному проекту. Да и не в характере мадам убегать.

– О, привет, ма! Кофе пьешь? Я тоже буду, – в гостиную, где она расположилась, влетает мужчина лет сорока и сразу садится у кофейного столика. – Можно мне тоже коньяка добавить.

Проницательный Успех, ничего-то от него не скроешь, а нюх у него! – что у соседского бигля. Сын-первенец во всех отношениях превосходит последующее потомство Фортуны. Высокий, стройный, привлекательный и внимательный к деталям. Он и поприще предпочитает не абы где, а на политическом Олимпе.

Неторопливо одолев кофе с коньяком, Успех осведомляется о делах матери, внимательно её выслушивает и даже дает дельные советы. Будучи старшим из детей, а значит и самым зрелым, он уяснил для себя одну истину, которая помогает ему держаться на вершине: всегда быть предельно внимательным к интересам и проблемам собеседника.

– Ну же, сынок, скажи же мне, зачем ты пришел. Ведь не ради кофе, – мило улыбаясь, но сохраняя бесстрастность речи, переключается Фортуна.

– Окей, ма. Ты всегда знаешь всё наперед, – довольно откликается сын. – В одной мировой державе сейчас идет президентская гонка. Совсем скоро выборы. Лидируют два кандидата, их шансы примерно равны, но победа достанется одному.

Успех замолкает, продолжать нет смысла, мать и так всё поняла.

– Да, выиграет один, – соглашается Фортуна, после секундного молчания. – Вот что, сын. Когда наступят очередные дебаты, обрати внимание на журналистов в зале. Если первый вопрос озвучит женщина – победу одержит тот кандидат, чья трибуна будет стоять слева, а если мужчина опередит – то победа за тем, кто справа.

– Гениально, как и всегда! – восклицает Успех, благодарно пожимая родительнице ладонь. – С меня коньяк.

– Французский! – добавляет мать.

Позднее на ужин жалуют сразу двое сыновей: Невезение и Случай. Типичные тридцатилетние холостяки. Обоим что-то нужно от матери, но она сказывается уставшей и переносит их просьбы на другой раз, однако без угощения не оставляет. Всё-таки, какое может быть питание у холостяков.

Перед сном она долго стоит у окна, вглядываясь в ночное небо. Сколько вечеров она так простояла, обдумывая, обмозговывая так и эдак. И вот решается. Фортуна набирает номер на телефоне, и когда ей отвечает приятный мужской голос, вместо приветствия произносит:

– Дорогой, я приняла решение. Завтра выезжаю к тебе. Пока на две недели. Сам знаешь, дольше не смогу. Но я жутко устала и соскучилась. До встречи.

А на другом конце планеты улыбается мужчина. Он любит только Фортуну и никого больше. И ожидает её. И дожидается. В конце концов, Азарт – отец всех её детей.

Забытая

– Эй! Простите, но я вам должен сказать что-то очень важное! – окликнул Марту мужской голос.

Она обернулась второпях, замедлив шаг совсем чуть-чуть: уж больно задержалась утром с ночной смены, а дома ждут и наверняка недоумевают, куда это она запропастилась. Семеня позади, её нагонял мужчина, высокий, поджарый, средних лет. Совершенно незнакомый ей человек. Девушка не нашлась, что ему сказать на странное замечание, и, отвернувшись, прибавила ходу.

– Постойте! – вновь напомнил о себе незнакомец за спиной. – Вы верно не в курсе, но вы призрак. И спешите напрасно – всё равно не придёте.

Вот те новость! Ну точно ненормальный увязался. Неприятный холодок прошёлся по спине Марты. Она придала шагу дополнительное ускорение, но из-за талого, рыхлого снега, движение как назло пробуксовывало, предоставляя чудику шикарный шанс настичь её. Зима в этом году вышла с просроченной датой: тёплая, с дождями и слабым снегом. Февраль и тот догорал чахлыми островками наледи да горстью снежной крупы.

– Вы мне не верите, но это правда, – смущенно оправдываясь, добавил голос из-за спины. «Ненормальный» таки достиг цели и едва ли не дышал в затылок, чем вызвал новый приток адреналина в крови и смесь раздражения.

– Что вам надо? А?! – скорее от подкатившего испуга и нежелания держать за спиной возможную опасность, Марта остановила своё отступление и целиком развернулась к преследователю.

– Вы призрак, Марта, – устало повторил мужчина и нервно выдохнул.

– Вы в своём уме?! Что вы городите? Какой ещё призрак? – взбеленилась девушка.

Но взгляд незнакомца её смутил, и вспыхнувший голос стих сам собой. Вблизи она его смогла рассмотреть лучше: на вид тридцать с небольшим, короткие тёмно-каштановые волосы топорщились ёжиком, лицо с жёсткими, но приятными чертами. Его можно было бы назвать даже симпатичным. Если бы не глаза – прямо-таки угольного оттенка, зрачков не разобрать. И всё-таки взгляд какой-то грустный, усталый, будто человек всю жизнь гонялся за жар-птицей, а после выяснил, что последнюю чудо-птицу, опередив его, пристрелил заурядный охотник.

– Вы умерли, Марта, причем давно. Но не в этом даже суть. Вы стремитесь туда, куда не попадёте.

Он кутался в тонкое, короткое пальто линялого чёрного оттенка. Высокая стойка воротника полностью скрывала шею и врезалась в подбородок. На ногах мужчины, с удивлением отметила Марта, лоснились дегтярным шиком осенние ботинки на тонкой подошве. Одет совсем не по погоде, так, будто только что выскочил на улицу из первой недели октября.

Но что́ он такое мелет?

– Как я могла умереть, если я жива и дышу, – в доказательство она выдохнула струйку пара, на улице стоял слабый минус, но высокой влажности хватило вполне, дабы тепло из её лёгких обернуть в белёсую завесу. – И разве призраки не проходят сквозь вещи? Я так не смогу.

Рядом в сторонке от дорожки стоял фонарный столб, девушка подошла к нему и прикоснулась к бетонной поверхности опоры, специально ткнулась повторно: мол, видишь? – я материальная, а значит, живая. И тут же смутилась: зачем я это делаю?

– Это ничего не доказывает, – отгородился от её железобетонного довода мужчина.

Тогда она вернулась к нему и с силой толкнула его в плечо.

– А это тоже ничего не доказывает?

– И это. Вы находитесь в точке потери: вы как бы ещё есть, но вас уже нет. Вас забыли, Марта. Вы потерялись. Как думаете, сколько вы идёте домой?

– Около десяти минут, – несколько опешив, она ответила и, прикинув остаток пути, добавила, – и ещё столько же осталось.

– На самом деле, по всем действительным подсчетам, вы двигаетесь не десять минут, а все десять лет, – подавленно выдал незнакомец, отведя в сторону глаза. – Кроме меня, о вас никто не вспомнил. Странно, учитывая, кто вы.

– Какие ещё десять лет? Вы спятили? Я десять минут только…

Она осеклась. Этот взгляд непроницаемо-тёмных глаз, в которых будто бы растворились зрачки, – в них прозрачно-льдистая тьма, замазанная сажей не жила. Глаза мертвеца – вот что подумалось Марте, и от этой мысли по спине пробежал озноб.

– Кто вы? – выговорила она дрогнувшим голосом, который прозвучал очень тихо, как отдалённое эхо.

– Вот и суть подошла.

Стойка фетрового воротника сильнее вдавилась в острый подбородок, или наоборот, тот насадился на ворот, как в старину черепа втыкали на колья. Тьфу! И откуда такие ассоциации в самую рань? С недосыпа?

Однако тип взирал на неё с особой прямотой, в которой при хорошей фантазии можно угадать что угодно – философию, грусть, сочувствие и даже примесь иронии – если бы не мёртвая ночь в глазах. В подобной даже звёзды гаснут.

Что она делает? Зачем слушает шизофреника? Ведь то, что перед нею сумасшедший – яснее ясного.

– Я не умалишённый, если вы так уже решили, – угадал он её вердикт, чем вызвал новый приток адреналина и повторный пробег мурашек по телу. – Я Связной. Мне нужно было вам это сообщить. Вы должны были узнать, иначе бы шли бы ещё очень долго, тем самым нарушая Общий закон.

Ну точно шизик. Бред несёт несусветный, да и взгляд у него ненормального, чей разум воспалён и близок к падению в бездну.

– А…мне пора, я спешу домой, некогда мне, – торопливо пролепетала она неуверенным голосом и уже начала поворачиваться на прежний курс, как уловила неприметное, всего-то с секунду движение бровей навязчивого собеседника. Бровей, кстати, седоватых – соль с перцем. И добавила твёрже. – Отстаньте с этим бредом!

– Да-да, я знаю, как это звучит. Но всё ж то не выдумка и не бред, как вы изволили выразиться, – без тени обиды или намёка на оскорбление, прозвучало в ответ. – Есть ещё один моме́нт, который вы настойчиво упускаете из виду: хорошенько посмотрите вокруг, обратите внимание на людей.

Следовало бы развернуться и резко дать дёру от этого полоумного, но Марта отчего-то заинтригованная последней, безусловно, уловкой проходимца, окинула рассеянным взглядом двор, который пересекала по диагонали, пропахивая ледяную тропинку. Люди как люди. Три человека с разных сторон двора, неторопливо шли каждый в свою сторону. И что же?

– Внимательнее, – повторил незнакомец в пальто, – дьявол кроется в деталях.

Её взгляд зацепился за одну из фигур – женщину, вышагивавшую в стороне.

Нет, ей это причудилось? Но зрение не подводило, пришлось потереть глаза. Женская фигура застыла на одном месте, в момент движения, отчего при небрежном касании взглядом, лишь казалась двигавшейся. Тогда Марта судорожно перевела взор на другую фигуру, затем на третью – результаты выходили те же. Люди по какой-то немыслимой причине замерли на местах, их ноги застыли в воздухе при заносе на шаг, а руки – на взлёте по бокам.

Кровь отлила от лица и конечностей, надавив на сердце. Марта услышала громкий его стук в барабанных перепонках. Как она не уловила этой тишины до сих пор: ни трескотни ранних птах, ни шёпота телевизоров из окон домов, ни тихих человеческих голосов, даже ветер не шуршал голыми ветками деревьев.

Она робко переместила взгляд на единственное лицо, близкое, живое, с мёртвыми глазами. Открыла рот, но слова не шли, не собирались воедино, крошась на звуки. Незнакомец сочувственно вздохнул.

– Понимаю. В первый раз это ошарашивает. Мне жаль, что вы так узнали. Если бы о вас не забыли, вы бы избежали всего этого.

Ему не нужно было даже кивать в стороны головой, указывая на очевидную аномалию, голос делал это за него лучше всего.

– Что с вами случилось? – прочитал он её немой вопрос в испуганных глазах. – О, как бы вам мягче донести…. Если в двух словах: вы умерли. Умерли где-то на границе выхода с работы и этим двориком. Как это произошло? Пардон, но это выше моей юрисдикции. Об этом вам скажут в Приёмной. Я туда не допущен – нет полномочий, видите ли.

Сердце забарабанило с невыносимым грохотом, в её глазах сгустился мрак, и Марта едва не рухнула на талый, рыхлый наст тропинки. Воздух. Она была уверена, что ещё пару минут назад ощущала запах талой воды и речной свежести, так присущей предвесенней капели. Теперь же воздух обезличился, обездвижился и перестал нести хоть какой-то намёк на запах. Вокруг ничем не пахло! Но как же так? Она нервозно поднесла к лицу руку в перчатке, глубоко втянула воздух – ничего. Паника, ещё как-то сдерживаемая усилиями воли, встрепенулась и расправила крылья. Марту затрясло крупной дрожью.

Тот, кто назвался Связным, мягко и деликатно поддержал её кончиками пальцев за плечи, совсем чуть-чуть, едва касаясь. Этого хватило, чтобы вернуть толику самообладания.

– Я правда… мер…умер… меня больше нет? – сбивчиво выдал её заметно севший голос.

– Да.

– И что же теперь? Куда мне?

Он снова издал вздох и, отняв руки от её плеч, выдержал секундную паузу.

– У вас, Марта, три решения данной задачки. Первый: вы просто даёте себе разрешение умереть и отправляетесь в Приёмную. Это проще, чем вам думается. Второе: есть ничтожная, но всё же, попытка отсрочить смерть и пожить ещё лет этак десять, но не в нынешнем амплуа и не на теперешнем месте работы. Наконец, третий вариант. Стать Связным, как я. Это бессрочный контракт, который подразумевает пребывание вашего существования на границе между навью и явью, то есть вы будете ни живы ни мертвы. Но не просто так: ваша бессрочная обязанность будет состоять в отслеживании и информировании Приёмной о забытых душах. Вот и всё. Я ввёл вас в полный текущий курс дел, теперь выбор за вами, Марта.

Кое-что из сказанного ранее её не оставляло, что-то такое вроде бы мимоходом оброненное Связным не отпускало её.

– Подождите. Вы как-то странно сказали, будто про меня забыли, хотя я уверена, что значима. Хотя бы для нескольких. Или я не так всё поняла?

– Нет-нет, вы правильно уловили, – поспешил он её заверить, хоть никакой радости или намёка как такового не было в его словах. – Знаете, в Приёмной и Диспетчерской, собственно, откуда я, ведётся определённая статистика, а также наблюдения за интересными личностями. Ну, там, писатели, художники, кинематографы, ювелиры, токари и другие творческие знаменатели цивилизации.

– И что же такого знаменательного во мне? – впервые с момента оклика удивилась Марта.

– Вы отчаянная фантазёрка, Марта, – просто и искренне ответил мужчина. Девушке показалось, что напряжение до сих пор сковывавшее его тело, несколько отступило, и фетровая стойка воротника чуток опустилась, обнажив белую в пару миллиметров полоску шеи. – Вы не представляете, какое удовольствие доставляют нам ваши яркие и неординарные мысли, которые вы конспектируете в дневниках. Жаль, что вы не успели их перенести в электронный вид и не дали им хода в интернет – из вас вышел бы интересный писатель-фантаст.

Она и правда держала дома в столе несколько исписанных толстых тетрадей, куда скрупулёзно вносила время от времени мысли, вспыхивавшие солнечными лампочками. Если бы их кто-то прочёл, то решил, что воображение у Марты чересчур пылкое и необузданное, одним словом, странное.

– Я не знала, что кому-то доступно…

– Что ваши мысли можно прочесть? Это пустяки. Когда оказываешься на другой стороне – чтение мыслей живых становится простейшей возможностью. Вот что до сих пор непредсказуемо, так это мышление и поступки. Гадай не гадай, а человек сам себе на уме и порой такое отмочит, что ни с какими прогнозами и близко не вяжется.

– Так значит, предопределение и судьба это блеф?

– Ну как сказать. Это как в метеорологии: делается общий прогноз, но предсказать всё с точностью до минуты и метра невозможно. Всё же остаётся фактор священного, божественного.

Марта задумалась. Выбор есть даже за пределами смерти. Это так импонировало её воображению.

– А если я выберу второй вариант, где есть малый шанс на дальнейшую жизнь?

– Вот как, – голос собеседника выдал лёгкое изумление, хотя лицо мужчины по-прежнему ничего не выражало, кроме сосредоточенности. – А я был уверен, что работа Связного вас заинтересует в большей степени. Вот вам ещё доказательство, что чёткого предопределения как такового нет. Есть предпосылки.

– Так что же?

– Я вам сказал, что вам предстоит от многого отказаться и многое поменять, тогда вам предоставят такой шанс. Это своего рода – жертва.

– А если я захочу стать такой, как вы? Что тогда мне делать?

– Ну. В таком случае, всё проще. Когда вы вернётесь в исходную точку – Трелучье: откуда у вас только три пути – вам следует перед ответственным шагом закрыть глаза и сказать «Нет». Это и станет официальным заключением договора с Диспетчерской. Стоит произнести «Да» и вы отправитесь в Приёмную.

– И всё-таки, я бы желала узнать, что нужно для того, чтобы не оказаться в обоих этих местах.

Связной испытующе смотрел ей в глаза, точно желал знать – уверена ли она? Действительно желает третьего исхода? Наконец, он произнёс:

– Нужно ответить «Или». Но знайте, как только это будет произнесено, у вас не останется выбора, кроме как кардинально поменять свою жизнь. Если вы этого не исполните в течение первого года, договор расторгается, и вы прямиком отправитесь в Приёмную. Я бы вам советовал не мудрить и выбрать Диспетчерскую службу: ровно, гладко и вечно.

– Ну уж дудки, – заартачилась девушка. – Помереть я всегда успею, а вот пожить хоть бы и десять лет – попытаюсь. А в Связных, увольте, не желаю ходить.

– Как пожелаете, Марта, – подвёл свою речь к концу Связной. – Я свою работу выполнил, мне пора. Да и вам тоже. Вам пора, Марта! Пора! Пора…

Двор и мужчина в тёмном пальто вдруг завертелись вокруг неё, всё пространство закружило, сдавливая её тело в одну крошечную точку, а голос Связного обрёл очертания далёкого грома. Девушка крепко зажмурила глаза.

– Марта! Марта! Ау!

Налетевший и оглушивший молнией голос напарника по смене вернул её в реальность, а заодно обозначил её местонахождение на пороге рабочего кабинета, через который она занесла ногу, очевидно двигаясь в сторону дома. Она открыла глаза.

– Марта, ты заснула? – за спиной повторился голос с нескрываемым оттенком раздражительности.

– Нет. Просто задумалась.

«Мне всё это приснилось? Но когда? Всё было только что и так реально», – пронеслось в её голове.

– Я и смотрю, всякую фигню несёшь, закрыв глаза.

– И что же я говорила? – с замиранием прислушалась Марта, всё также стоя на середине порога.

– Ты тихо пробубнила что-то вроде – “да или нет”. Не уверен. Да какая разница? Тебе разве не нужно домой? Ты вроде бы так торопилась.

Она громко выдохнула, затем медленно обернулась, обвела невидящим взором небольшую комнату, служившую рабочим помещением ей последние шесть лет и вдруг, широко улыбнувшись, заявила твёрдым голосом:

– Успею я домой. Мне тут кое-что надо сделать, давно хотела, руки как-то не доходили.

Напарник озадаченно наблюдал, как девушка вернулась к своему столу, взяла чистый лист и ручку, а затем что-то писала в течение нескольких минут. Оставив на столе исписанный лист, она с высокоподнятой головой и лёгкой походкой, будто не было этих суток, наконец, перешагнула через порог помещения и скрылась в коридоре.

Мужчина взял в руки лист, посередине с заглавной буквы значилось: Заявление. Марта подала на долгожданное увольнение.

– Что ж, – произнёс напарник голосом Связного, – начало положено, Марта. Ждём продолжения.

Его глаза блеснули чернотой в первых лучах солнца.

Прикосновение свыше

То, что кажется одному нормальным, другой может воспринять как нечто из ряда вон.

Одним особо солнечным июльским днём это познали два существа, когда солнце заняло небосвод ровно по полудню.

1

Когда огненная звезда нагнала середину дня, и тени спрятались под травы, виноградная улитка благополучно доползла в самую гущу цветочной поляны. Для неторопливой путешественницы день выдался не самый лучший: назойливый свет звезды досаждал её слабым глазкам, а душное тепло высушивало влажный липкий след, что тянулся позади блестящей дорожкой.

Другое дело, когда шёл дождь. Как правило, дневная звезда пряталась за небесными травами, наверное, вода вредила её свету и жару. Зато улитка обожала ненастную пору. Нет необходимости прятаться от знойных и слепящих лучей, а тело вдоволь омывалось прохладными каплями падавшей с неба влаги. В такие моменты под витой раковиной сердце отбивало торжественный гимн, и улитка готова была ползти хоть на край света, без устали и без оглядки.

Настал полдень, а звезда и не думала укрываться в тонких белёсых травах небес, и как назло дождь не сходил свыше уже несколько дней. Улитка изнемогала от усталости и зноя, и всё больше помышляла уйти внутрь раковины, чувствуя себя несчастной. Пока не придёт вода с неба, пока дневная звезда не скроется от животворящей влаги.

Но вот земля под раковиной сотряслась. Раз, другой, третий. Сначала слабо, но с каждым заходом сильнее и резче. Улитка сжалась в комочек от греха подальше, втянув рожки́. Грохот, сотрясавший сухую почву, усиливался и учащался. Всё ближе и ближе. Уже совсем близко. Улиткино сердечко трепетало в нехорошем предчувствии.

Вдруг гроханье прекратилось, стало непривычно тихо. Из-под раковины осторожно выпростался один рожо́к, совсем чуть-чуть. Впрочем, сей манёвр оказался напрасным: с рождения улитка была близорука, аки крот, но зато обоняние прекрасно восполняло недостаток.

Как только её глаз показался из ракушки, воздух вокруг огласил чудовищный рокот. Хорошенько испугавшись, улитка тут же втянула отважный глаз и съёжилась ещё сильнее, но было поздно. Налетевший ниоткуда ураган вцепился в раковинку, обхватил её с владелицей и оторвал от земли, подняв на невероятную высь. Сердечко несчастной улитки забилось так быстро, что могло выпрыгнуть из тельца в любой момент.

А жуткий ветер продолжал тянуть пленницу вверх и обрушивал на неё оглушающие раскаты грома. Как ни было страшно, всё ж улитке пришлось приоткрыть глаз, на этот раз другой. Странно, но огненная звезда продолжала невозмутимо восседать на небесах, неистово подогревая воздух, да и белёсые травы оставались покойны и светлы, их сочные стебли не темнели от влаги. Но гром гремел вокруг улитки, а дождя не было. А ведь всем известно: после раскатистого грома грядёт пора, когда с небесных трав сходит вода. Но дождь не подступал, а воздух оставался сух и жарок.

Раковину швыряло из стороны в сторону. Улитка замерла и отдалась судьбе, что бы та ни сулила. Всё равно не в её хлипких силёнках противостоять мощи грозы, хоть и престранной.

Стенка ракушки приняла на себя удар. А затем сверху зацарапал ветер. Улитка сжалась ещё сильнее, сердце остановилось и замерло: если гром пробьёт убежище, жить останется считанные мгновения.

Да, улитка была подслеповата, но, увы, не глуха. Каждый обрушивавшийся на домик порыв урагана оглушал её целиком, ведь она, в отличие от иных существ, ощущала звук всем телом, а не отдельным его участком. С каждым сотрясением ей становилось больнее, и страдание её становилось уже невыносимо, да так, что хотелось покинуть раковину, что была родным домом, но в одночасье превратилась в пасть кровожадного зверя.

Уж улитка знала, каково это – побывать в чьей-то пасти.

Не давеча, как три ночи назад, на болоте, куда она заползла ночью, её схватила сова. Была пора ночной звезды. Та куда больше нравилась улитке, чем её дневная сестрица. Ещё бы! Ни тебе назойливого яркого света, ни жа́ра, что досаждал вечной путешественнице. Белая звезда простирала с ночного неба нежные, хладные воды. Именно так воспринимала лунный свет улитка. Порой она вытягивала рожки́ к небесам, полным тёмных вод и любовалась белой звездой, чьё сияние не обжигало и не раздражало подслеповатые глаза. Улитка толком-то и не видела звезды, но мягкий, матовый свет, доходивший до остывавшей почвы отчего-то притягивал и манил, глаза тянулись и тянулись в высь.

Именно в такой момент у самой болотной кромки, где улитка пребывала в блаженстве, позабыв обо всём, её приметила пролетавшая мимо сова. То ли лунный свет блеснул на гладких завитках ракушки, то ли мерцавшие воды болота привлекли ночную охотницу, но сова, в отличие от улитки, обладала отличным зрением. Ловко подхватив клювом раковину, ночная охотница понесла добычу к более сухому месту. Но вышло так, что раковина выскользнула и упала в густую траву. Описав несколько кругов, пришлось сове лететь дальше и начинать всё с начала. А улитка пролежала ещё долго, сжавшись в комок, прежде чем осмелилась ступить шаг. Она хорошенько запомнила, как затрещали стенки дома, а ведь до того, казалось, что его одолеть ничто не сможет.

Вот и теперь, когда ураган скрёб, бил, сотрясал её убежище и единственную защиту, улитке вспомнился тот случай. Сердце перестало биться. Ещё пара натисков извне и всё пропало.

Но тут гром прокатился поверх урагана, а дальше произошло чудо. Ветер будто сжалился над несчастной улиткой и вернул её обратно на землю. Не швырнул, не размозжил, а положил. А после земля сотряслась вновь, но толчки шли на убыль. Шторм и гром оставляли травы, в которых лежала, замерев от страха, улитка.

Она вновь отважилась подсмотреть, что же произошло, что изменило неизбежную, подобравшуюся так близко погибель. Кругом высились кустистые травы, у оснований которых растеклись тени. Тогда взор улитки обратился к небу. Огненная звезда пропала. Её поглотили серые травы, что неистово колыхались под бурным натиском ветра.

Затем воздух разорвался от громоподобного треска. Крупные капли одна за другой лениво падали на сухую почву, разбиваясь и отскакивая. Несколько шлёпнулись о раковину, сползли и омыли тело улитки. Эти звуки были куда привычнее и желаннее, чем скрежетание пасти. Вскоре из капель выросла молочная стена дождя. Травяной лес на поляне заволновался под натиском бивших наотмашь струй, да и ветер, стихший внезапно, вернулся вновь, но куда злее и яростнее. Улитка подползла к крупному камню, для неё он был точно высокий холм. Оплетенный зелёным бархатом мха по бокам, этот великан скрывал у самого основания неглубокую впадинку, тайную пещерку. Туда-то и забралась улитка, места ей хватило вдоволь. В любопытстве и ликующем желании, она выпросталась из-под раковины, вытянув рожки́. Пришла её любимая пора – время воды свыше. Прямо перед ней с грохотом и урчанием падала белая муть, временами осыпая улитку прохладными брызгами. Воздух от рёва ветра остыл и благоухал долгожданной сыростью.

А то, что случилось до того? А что было? И было ли?

Кажется, её коснулось нечто важное, может, небо. Или нечто большее?

2

Когда день достиг полудня, на лужок за домом вышел мальчуган. Дениске накануне исполнился шестой год, и он очень гордился этим фактом взросления.

Мама, конечно же, считала сына ещё недостаточно большим, чтобы самостоятельно разгуливать по поляне. Да и не поляна её беспокоила вовсе, а лес с его болотистой топью, да тропинками, петлявшими, почище пугливого зайца. Сразу за лужком их дома вставала невинной ширмой завеса из тонких берёзок, но эта безобидная лесная ограда не могла сбить с толку взрослого. Мама отлично знала, как легко заблудиться за спинами смирных берёз. Но Дениска был мал, а взрослые часто много чего преувеличивают, а то и выдумывают, лишь бы дети не совали любопытные носы, куда ни попадя.

День выдался жарким, и сталось так, маму разморило от духоты. Вот она, раз сомкнув отяжелевшие веки, и впала в глубокую дрёму в гамаке, на веранде. И, естественно, неугомонный сын тут же воспользовался ослабевшим надзором. Ну а папа? А папа, как назло, рано утром уехал в город, обещав вернуться точно к полудню.

Понимая, что времени в обрез, мальчик торопился, нужно было столько всего успеть. Под присмотром всё не вкусно и не сладко. А тут никого рядом, чтобы осечь строгим: «Не трожь! Нельзя!».

Лужок с его разнотравьем всегда казался Дениске островком сокровищ: тут тебе и пестрые головки цветков, из которых можно наделать неплохие коллекции гербария. И камушков, таившихся в тенистых гущах трав, целая тьма. А уж сколько тут обитало всякой живности! От жуков и гусениц родители с трудом отгоняли сынишку, слишком велик был азарт «охоты». Но надо признать, к чести Дениски, вреда насекомым он не причинял, благо ему привили уважение к чужой жизни, пусть и ничтожно маленькой. Любознательному мальчишке страсть было интересно пощупать, погладить, понюхать, а иной раз и лизнуть приглянувшуюся букашку.

Вот и на сей раз «охота» началась с вереницы муравьёв, спешивших друг за дружкой по своим делам. Понаблюдав за чёрными тружениками с минуту, Дениска утратил к ним интерес и решил двигаться дальше. Неспешно продвигаясь вперёд, он вышел в середину цветистой полянки; берёзы павами стояли у кромки запретного леса и дразнили мальчика белизной стволов. Он уже решил было, дойти до берёз, конечно же, запретных, и обследовать у их изножий землю, – Дениска верил, там много сокровищ, раз туда нельзя ходить, – но тут его взгляд выхватил в траве странный завиток. Тут же позабыв о берёзовых сокровищах, мальчонка склонился и раздвинул травы, средь которых притаился интересный завиток. И завитушка та оказалась частью улиткиной раковины.

Не раздумывая дольше, Дениска ухватил кругляш с завитком и оторвал от земли. Улитка тут же скукожилась и попыталась спрятаться в домик, но ей это не удалось.

– Привет! – выкрикнул довольный Дениска, переворачивая находку ракушкой вниз. – Меня зовут Денис. Я не обижу тебя, не бойся. Я твой друг!

На влажном теле улитки налипла земля, и мальчик решил очистить нового приятеля. Осторожно он поскрёб пальцем по съежившимся бокам улитки, на кончик пальца тут же налипла вязкая слизь вперемешку с грязью.

– Фу! Как сопли! – поморщился он.

Дениска встряхнул испачканной рукой, но слизь не отлетела, тогда он вытер пальцы о траву.

Улитка показала глаз из-под раковины, и мальчик не удержался и погладил её по открытым бокам. Глаз тут же втянулся.

– Ну вот, – разочарованно произнёс Дениска. – Не бойся, выходи. Ну же! Я не обижу.

Он поскрёб завитушку раковины, но улитка не желала показываться. Повертев её так и этак, Дениска смирился и опустил ракушку с её хозяйкой обратно на то место, где нашёл.

– Ну ничего, – подбодрил себя мальчик, – у берёз я точно что-то найду. Может, даже лягушку! Уж она-то не спрячется от меня в ракушке.

Пока он возился с улиткой небо сменило цвета: пронзительно-голубой на грязно-фиолетовый. Это произошло так стремительно скоро, что когда Дениска направился в сторону белых берёз, солнце, так безмятежно взиравшее на землю со своего полуденного постамента, заволокли пиратские тучи. Эти лихие корсары взяли в плен дневное светило и собирались устроить погром на небесах, о чём тут же возвестил трескучий раскат грома, сотрясший воздух.

Дениска замедлил шаг, но продолжал идти. Он боязливо посматривал на мрачное небо и раздумывал: поспеет ли он к берёзам или лучше рвануть со всех ног к дому?

Сокровища таились в тенях берёз, они не отпускали мальчика, и он послушной, но неуверенной походкой приближался к лесу.

Откуда-то со стороны дома послышался тревожный мамин голос. Её разбудил рык грома, и она звала непослушное чадо.

Ветер, что прежде слабо дышал, вдруг в одночасье взбесился и задул в полную глотку. Рёв в ушах стоял просто львиный. Так чудилось Дениске. Воздух звенел и пах металлом. С неба сорвались капли. Вот их уже много.

Он почти дошёл до белых стволов, когда дождь обрушил на него град из водяных капель. Вода била наотмашь, давала пощёчины и раздавала подзатыльники. Это плохой дождь – решил Дениска. Нужно спрятаться от злого дождя. Но тонкие и вшивые с виду берёзки не казались надёжным укрытием, вот в лесу точно можно спрятаться, например, под елью. Благо их много, так папа говорил.

Ветер окончательно рассвирепел, наверное, ему тоже не нравился плохой дождь. Он трепал берёзы, гнул их к земле, словно хотел наказать за свою обиду. А потом он и вовсе взбеленился. Своими воздушными лапищами ветродуй подхватил мальчика и, завертев его со всей мощью, принялся поднимать к небу.

Дениска крепко зажмурил глаза и сжался, прямо как та улитка в его руке. Ветер сатанел и зверел, он сжимал и тряс мальчишку в кулаке, а дождь больно скрёб по нежным детским щекам. Неужели пиратские тучи и его, Дениску, как солнце похитят и утащат в тёмное логово, где его никто не отыщет?

От этой мысли стало очень горестно и обидно. Дениска закричал что есть мочи и замахал руками и ногами, отбиваясь от ветра. И вдруг случилось настоящее чудо: ветер то ли испугался отпора смелого мальчугана, то ли ему просто надоело его вертеть в лапах, но он смилостивился над Дениской и, наградив напоследок слабым пинком, опустил на поляну.

Покружив и сердито бурча, ветер помчался за лес, прихватив безумный дождь. Вместе они всласть оторвались на болотистой топи.

– Денис! Дениска! – раздался взволнованный голос папы.

Оказывается, он приехал точно в срок, и на подходе к дому по садовой дорожке его застал предвестник грозы, протяжённый раскат грома, а как только ступеньки крыльца остались за спиной, хлынул ливень.

– Давненько такого дождя не было. Ух! С грозой и ураганным ветром, – теперь, когда сын оказался в отцовских крепких объятиях, голос папы звучал бодро, залихватски. – Ты весь вымок. Замёрз? Эк тебя зашвырнуло! Я думал, упадёшь – костей не соберёшь.

– Плохой дождь, и ветер злющий! – громко стуча от подступившего озноба, проговорил с обидой Дениска.

Странно, холодно ему не было, хоть одежда насквозь промокла и противно липла к телу, а озноб бил так, будто у Дениски поднялась температура, как было недавней весной, когда он сильно приболел.

– Эх, сына, как же тебе повезло! Ты даже не представляешь, как!

– Повезло?! Это как же?

Денискины глаза округлились от изумления. Папа что-то путал. Как могло повезти ему, Дениске? Он же вымок и скорее всего завтра, но не исключено, что и уже вечером, его одолеет насморк. Да и, кажется, Дениска набил себе шишку, когда плюхнулся на землю. Разве это удача? Ни сокровищ не нашёл, ни лягушки.

Тут подбежала мама и, что-то громко причитая, всхлипывая и утирая наспех слёзы, расцеловала мокрую макушку сына да переняла его из папиных рук. Стало так тепло и уютно сразу Дениске. Он мигом позабыл о плохом дожде и злом ветре, белые берёзы ушли на задворки памяти, до следующего удобного случая. Мальчуган внезапно поразился открытию: родители, которые ему всегда виделись великанами, уподобились юным деревцам, мама и папа во многом уступали могучим лесным деревьям, разве что могли ходить. Впрочем, как знать, возможно, ночью в лесу случаются диковинные чудеса…

А на небе вновь произошли перемены: мрачные корсары-тучи в спешке отступали, выпустив солнечного пленника, торопясь догнать ураган и не упустить новую добычу. Поляна, как ни в чём не бывало, пестрела и переливалась спутанным разнотравьем в россыпи водяных бриллиантов. Былая духота ушла из воздуха, он пах чистотой и свежестью.

Дениска сидел на руках мамы и, прижимаясь к её шее, отпускал недавний страх далеко, за лес. Что только что произошло? Это случилось так быстро, что он и понять не успел.

Кажется, сынишка произнёс вопрос вслух.

– Это тебя, непоседа, коснулся Творец, не иначе, – доброй усмешкой у самого уха прошелестел мамин голос.

Но смысла этих слов Дениска не разобрал, у самого дома его сморил крепкий сон.

По душам

– Неисчислимых лет тебе, звезда. Я странник. Дух. Я блуждаю по бесконечным тропам космоса, я примечаю тёмные закоулки галактик.

– Здравствуй, дух.

– Как зовут тебя, звезда?

– Не знаю… не помню…, словно, горькое, пряное послевкусие обрывок… Эра… или Эрра…

– И ты не помнишь, как родилась в самом сердце галактики? Не помнишь свой первый вдох, Эрра?

– Нет, это я помню, дух, как впрочем, и многое другое…. Как маленькая песчинка взяла начало великого будущего. В космосе много чего носится без дела и цели. А у этой песчинки была Цель, вокруг которой она сплотила целый мир.

– И что же было дальше, Эрра? Я жажду узнать всё – каждую деталь! Любознательность и движет мною, прокладывая пути через галактики, вселенные и даже чёрные дыры.

– Ох уж эта любознательность… Ты мне напоминаешь кое-кого…. Но я отвлеклась. Ты хочешь знать, что случилось дальше? О, дух, это было самое невероятное. В пустоте, коего центром стала песчинка, образовалось ядро, не крупнее ореха. И в нём пульсировала жизнь! И высший разум благословил ядрышко. А оно росло и расширялось. И вскоре это уже была глыба-шар! И ничто не в силах было помешать её росту. Её распирало от гордости и мощи. Но и росту настал конец. Тогда-то эта массивная, необъятных пределов глыба осознала себя, и я стала ею. Цель песчинки внутри меня пульсировала и требовала большего. И мне захотелось куда высшей доли, нежели пребывать бренным куском плоти! Нет, я была рождена не для того.

– Я познал множество звёзд, холодных и мёртвых на горизонте века, распалённых и окружённых ядовитыми испарениями на заре жизни. Но им и на десятую долю не сравниться с тобой. Для чего же ты была создана, Эрра?

– Для созидания! Но тело моё было голо и пусто. Каменные шипы и плоские равнинные песчаники – вот чем я тогда была.

– И что же ты сотворила, Эрра? Ты не похожа на простушку-звезду, впустую прождавшую миллиарды лет долгожданного распада.

– Да, однозначно, ты мне напоминаешь об одном… он…. Так вот, мне нужен был огонь, чтобы разогреть тело, холодное и безжизненное. Мимо проносился юный метеор, я призвала его, и он вошёл в меня, достиг самого центра моих недр, где и пребывает в глубочайшем сне до сих пор. Его огненная душа растопила камень внутри меня и согрела стылое тело. Но этого всё ж было мало.

– Что же ты придумала, Эрра? Мой разум кипит от множества предположений.

– Однако!… Тело моё стало перегреваться от избытка огня и грозило взорваться в любой момент. Его необходимо было охладить. К тому времени вокруг меня образовалась плотная шапка газовых облаков, налитых кислой влагой. И я повелела им исторгнуть всю скопившуюся в них воду на безжизненную, опалённую землю. Они послушались, обрушили потоки дождя, который без передышки шёл несколько лет. Этого оказалось более чем достаточно. Почти всю меня поглотила вода. Она была повсюду. Её пронырливые потоки проникли глубоко внутрь и едва не загасили огонь метеора. Не было больше песчаников. Над водной гладью одиноко возвышались макушки каменных шипов.

– Бррр! Никогда не понимал страсть некоторых звёзд к воде. Представь себе: эти прелестницы по собственной воле до самых недр пропитались вязкой субстанцией, провоняв ею целиком. Что и говорить, разум у таких прелестей кисельный. Извини, что-то я отвлёкся, что произошло дальше, Эрра?

– Что тогда, дух? В ту пору я развеяла мрачные облака и обратилась к солнечной звезде, чей свет и поныне согревает меня, да и другие звёзды этой галактики. Звезда меня услышала и направила ко мне самые мощные и горячие лучи. Они-то и уберегли спавшего в моих глубинах метеора. От сильного жара вода стремительно испарялась, а суша мелела. Ушло много сотен лет, прежде чем макушки каменных шипов стали вершинами высочайших гор, а равнинные песчаники – плодородными землями. Конечно, полностью выпаривать всю воду я не желала, памятуя о засушливых летах, и когда почувствовала, что её во мне в самый раз, попросила звезду отозвать те огненные лучи и горячо её благодарила.

– Вот это разум! Поистине знающий меру во всём! Но это ещё не всё, Эрра. Так ведь?

– Да, дух, меру я всегда знаю. Меру и терпение…. А дальше самое интересное. У меня было тело, огонь, который его согревал, да вода, что меня увлажняла и не давала воли метеорному жару. Над моей поверхностью даже народился живительный воздух, когда вода, под воздействием звёздного света испаряясь, обратилась в облака. Я ждала чуда. И оно случилось. На дне океана появился первый росток – маленькая водоросль, ставшая прародительницей всего живого на мне.

– Вот ведь! А я ожидал сюрприза от твоей персоны, правда, признаюсь, полагал, что жизнь забрезжит в камнях, коими ты хвасталась недавно. Но продолжай, Эрра, я внимаю тебе.

– Камни? Какой вздор! Водоросль дала потомство, и отпрыски её покрыли дно океана. Это было прекрасно – зелёные поля, трепещущие и полные жизни. Я захотела, чтобы и на поверхности суши зеленели и преумножались равнины и луга. И волны океана щедро отщипнув водорослей, выкинули их жирные тела на голый берег. Ветер разнёс океанскую зелень во все концы суши, и жизнь утвердилась на земной толще. Нежные, хрупкие водоросли огрубели на ветру и солнце, зато их корни стали мощны и протяжны. Они изменялись, преображались. Метаморфоза завораживала и превосходила мои ожидания. Травы, затем кусты, а после и деревья. Столько многообразия из одной простой водоросли я и не смела вообразить.

– Чувствую, начинается самое интересное!

– Хоть и зеленел океан водорослевыми рощами, а всё ж пусто было в нём. Душа моя грезила уже о новом чуде. На мелководье, у самого берега,+ появилась новая душа. Облачённая в прозрачную круглую оболочку, не больше крупицы была она, подобно мне в начале пути. Покров рос, и душа его поспевала. Год за годом вызревало новое чудо, наливаясь кровью и уплотняясь плотью. Я назвала его Немым. Лишённый дара слова, он многое понимал. Немой размножился, подобно водоросли. Половина его отпрысков довольствовалась водами океана, другая же часть его потомков освоила сушу. Как и Немой, все они оказались странными, забавными и бессловесными созданиями, но неразумными. Рассудок не достался им от отца. Возможно, это и к лучшему.

– Как говорится: первый блин – горелый. Ха-ха. Извини, Эрра, продолжай.

– Благодатный мир царил в душе моей много-много столетий. То, что я создала, жило, дышало и радовало меня своей гармонией. Но однажды огненным лучом, располосовав небо, примчалась хвостатая комета, она налетела на меня и глубоко вошла в моё тело. В том месте, где ядро её жизни угасло, возник глубочайший кратер, на многие протяжённости от которого очень долго всё было пустынно и мертво. Если бы я тогда знала, если бы почувствовала….

– Комета? Разве эти жар-птицы опасны? Я всегда полагал их милыми непоседами.

– Та комета прилетела издалека не одна. Вместе с нею прибыла группа новых существ, разумных, но бестелесных. Они воззвали ко мне и умоляли принять их, как новых детей. Они называли себя сверхпредлюдьми. И я поверила им, я доверилась их искренним, открытым душам и разрешила остаться, дала власть. Поначалу они тихо и мирно существовали в стороне, избрав себе в угодья плодородную долину. Но когда они размножились, и число их стало невероятным, эти сверхпредлюди забыли о дружелюбии и добрососедстве, они развязали войны меж собою, убивали и калечили друг друга, уничтожали потомков Немого. Я обратилась к ним, увещевала одуматься и отбросить гордыню и высокомерие, которые завладели их душами. Они мнили себя богами! Богами, живя на мне! Даже я не имела подобной мысли