Шоу-бизнес

Пролог

или Исповедь старого циника, или Что видно с вершины мусорной кучи

Москва. Чудовищный мегаполис, раскинувшийся на теле России, как раковая опухоль, которую выгоднее не лечить, а монетизировать. Город-спрут, город-блудница, город-мясорубка – впрочем, сами москвичи предпочитают термин «столица возможностей». Возможностей действительно много: возможность сдохнуть в метро, возможность переплатить за всё, возможность продать душу и не получить обещанного. Каждое утро она просыпается с похмелья и жадно глотает новые жертвы. Тысячи, миллионы муравьёв снуют по её артериям-проспектам, и каждый думает, что именно он покорит эту суку. Москва не спорит – она давно научилась соглашаться, пережёвывать и выплёвывать. Кости потом подбирают дворники-таджики.

Валерий Положенцев стоял у панорамного окна своего кабинета, и чёрное стекло возвращало ему отражение, искажённое временем и усталостью. Морщины прорезали лицо глубже, чем следовало бы в его годы, глаза смотрели из глазниц с пустотой человека, видевшего слишком много – и заплатившего за каждый просмотр. В отражении он различал не себя – обтянутый дорогой кожей череп, который когда-то был молодым журналистом с амбициями. Амбиции сбылись, журналист сдох – остался череп в костюме от Brioni. Семьдесят лет – возраст, когда перестаёшь врать самому себе. Остальным – продолжаешь по инерции, ведь правда никому не нужна, а ложь хотя бы продаётся.

Виски в хрустальном стакане – тридцатилетней выдержки, как и его цинизм – оставило янтарный след на губах. Валерий Иванович повернулся к пустому кабинету. Кожаные кресла стоимостью в годовую зарплату среднего москвича молчали, как свидетели на процессе, которым объяснили правила игры. На стене – фотографии со звёздами, которых он создал. Или уничтожил. Грань между этими понятиями стёрлась где-то в девяностых, вместе с гранью между законом и понятиями, бизнесом и рэкетом, успехом и выживанием.

Его голос, прокуренный до хрипоты, заполнил пустоту кабинета:

– Римляне кричали: «Хлеба и зрелищ!» Наивные дураки. Думали, кровь на арене – это развлечение. Не понимали главного: это героин. А где героин – там барыги. В тогах или в Brioni – какая разница. Просто в Риме барыг называли императорами, а сейчас – продюсерами. Суть та же: ты либо продаёшь дурь, либо её покупаешь. Третьего не дано.

– В сказке про Буратино все восхищались деревяшкой с носом. Я ставил на Карабаса – психопата с хлыстом. И на кота Базилио – гения развода. Они знали формулу: контролируешь сцену – владеешь миром. Остальное – декорации. Буратино, кстати, тоже декорация – просто с функцией ходить и говорить. Как мои артисты.

Неоновые огни рекламных вывесок пульсировали в ритме больного сердца мегаполиса, отражаясь в стеклянных фасадах бизнес-центров. Москва никогда не спала, особенно та её часть, что жила ночной жизнью клубов и концертных залов. Его империя. Построенная по тем же чертежам, что и все империи: на чужих костях, собственной наглости и железобетонной уверенности в своём праве эти кости ломать.

– В России любой бизнес, даже самый честный, начинается как криминальная история. Как мутная схема, замешанная на обмане и административном ресурсе. Кто говорит иначе – либо врёт, либо ещё не начинал. Но без тех, кто не боялся ходить по краю, не было бы ни шоу, ни бизнеса. Была бы только серость. А серость – она страшнее криминала: от криминала хоть откупиться можно, а от серости – только сдохнуть.

Он подошёл к стене славы – сотни фотографий, галерея карьер, которые он запустил на орбиту и сбил на излёте. Провёл пальцем по рамке фотографии с Пугачёвой. Восемьдесят шестой год, Варна, фестиваль «Золотой Орфей». Тогда он ещё верил, что можно изменить систему изнутри. Система оказалась гостеприимной – впустила, обогрела, переварила. Теперь он сам часть системы. Та часть, которая переваривает других.

– Хотите знать правду? Вся правда в том, что правды нет. Есть наглая ложь и реальные события. В нашей среде это почти всегда одно и то же. А кто этого не понял – пусть идёт в библиотеку, читает Достоевского. Там про правду много написано. И про то, чем она заканчивается, – тоже.

Двадцать тысяч идиотов

или Коллективный оргазм за пятьсот долларов

Концертный зал «Крокус Сити Холл» дрожал от басов, как живое существо в агонии – впрочем, агония эта была плановой и приносила стабильный доход. Двадцать тысяч глоток орали в унисон, столько же смартфонов высвечивали в темноте экранами – светлячки цифровой эпохи, лихорадочно фиксирующие пустоту, чтобы никогда её не пересмотреть. Световые пушки кромсали темноту, дым-машины плевались туманом, лазеры чертили над головами бессмысленные узоры. Толпа платила за право забыть – работу, кредит, жену, которая давно смотрит в сторону. Два часа анестезии. Потом – обратно в реальность.

На сцене – девчонка лет двадцати. Звали её Алина. Или Алиса. Или Алёна – какая разница, через год будет другая, с таким же именем на букву «А» и таким же автотюном вместо голоса. Конвейер работал исправно: одна сходит – другая заходит, и зритель не заметит подмены, потому что замечать там нечего.

Платье на ней – творение модного кутюрье, миллиона за три. Автор, судя по результату, брал вдохновение из каталога «Посейдон» за 1987 год и решил, что стразов Сваровски много не бывает. Ошибся: бывает. Снизу, из зала, она казалась небожительницей. Вблизи – перепуганной девочкой из Саратова, которая год назад пела в переходе у метро «Павелецкая». Путь оттуда до стадиона в России измеряется не километрами – количеством людей, которым ты вовремя дала или вовремя заплатила.

В VIP-партере, отгороженном от простых смертных бархатным канатом цвета запёкшейся крови и двумя охранниками с лицами кирпичей, сидела элита – люди, готовые переплачивать за право смотреть на тот же силикон с более близкого расстояния. Дамы в соболях несмотря на май – мех как доказательство состоятельности, даже если под ним потеет всё, включая совесть. Мужчины с лицами, на которых печать порока боролась с печатью усталости – и обе оставили следы.

Виталик Золотов – сорок пять лет, владелец сети автосалонов, человек с повадками внезапно разбогатевшего лакея – подпрыгивал на месте как заведённый. Лысина блестела от пота, рубашка от Версаче прилипла к телу, на запястье – Rolex Submariner, купленный на прошлой неделе за сорок тысяч евро. Некоторые носят часы, чтобы знать время. Виталик носил часы, чтобы все знали, какой он успешный. Часы об этом не догадывались и безучастно отсчитывали секунды до его неизбежного забвения.

– Гена! Генка! – он схватил приятеля за плечо, тряс как грушу, брызгая дорогим потом на соседей. – Видал?! Она на меня посмотрела! Прямо в глаза! В душу, мать её! Клянусь мамой, это знак судьбы!

Геннадий Архипов – ровесник Виталика, но выглядел старше. Серый костюм с чужого плеча, под глазами мешки – не от пьянства, от жизни. В глазах – печаль человека, который слишком много знает о том, как устроен этот мир. Когда-то они вместе начинали – перегоняли битые мерседесы из Польши в лихие девяностые, когда жизнь стоила дешевле заправленного бака. Спали в машинах на обочинах, отстреливались от гопоты под Брестом, делили последнюю пачку «Примы» на двоих. Виталик выплыл – открыл салон, потом второй, потом сеть. Гена остался при нём – не то друг, не то прислуга, живое напоминание о временах, когда оба были никем. В России между другом и прислугой разница только в том, кто за кого платит. Виталик платил. Гена – терпел.

– Она смотрела на сектор Д-12, – Гена отхлебнул пива из пластикового стакана. Пятьсот рублей за ноль-пять «Хайнекена» – грабёж средь бела дня, но в VIP-партере грабёж называется «сервисом». – Там двести таких же идиотов с открытыми ртами. А в её ухе – наушник, и продюсер командует: «Левый фланг! Улыбка номер пять! Работай, сука, кредит не ждёт!»

– Откуда ты знаешь?

– Бывшая рассказывала. Которая в Большом танцевала. Там та же система, только без стразов. Эта вот, – он кивнул на сцену, – наверняка квартиру в Химках тянет. Студия метров тридцать, ремонт от застройщика – это когда линолеум пузырится, а обои отклеиваются через полгода. Платёж тысяч восемьдесят. Доход нестабильный. Продюсер забирает большую часть. Классика.

– Почему ты такой злой? Девчонка старается, люди радуются. А ты сидишь, как патологоанатом на свадьбе.

– Я не злой. Я насмотревшийся. Это разные диагнозы.

На сцене певичка сделала фирменный поворот бедром – отрепетированный тысячу раз, выверенный до миллиметра хореографом-садистом. Толпа взвыла, как стая голодных волков, учуявших кровь. Волки, правда, воют бесплатно, а эти заплатили за право повыть – но суть та же.

– Не порти драйв! Это же чистый кайф! Энергия! Чувствуешь?

– Чувствую. Пердёж соседа слева и духи соседки справа. «Шанель», литрами. Думает, если пахнет дорого – значит, пахнет хорошо. А пахнет как в дьюти-фри после десяти часов полёта.

На сцене началась медленная композиция – что-то напоминающее «My Heart Will Go On», только слова русские, про любовь и разлуку. Скрипки из колонок – синтезированные, живой оркестр стоит денег. На экране за спиной певицы – закат над морем, чайки, силуэт мужчины, уходящего вдаль. Клише на клише, пошлость в квадрате, но зал притих. Кто-то достал платок. Женщина в третьем ряду VIP-партера – лет пятидесяти, в бриллиантах на полмиллиона – плакала, не стесняясь. Муж рядом смотрел в телефон, проверял котировки.

– Это же новая песня! Эксклюзив! Премьера!

– Эксклюзив, – фыркнул Гена. – Держу пари, авторы – какие-нибудь шведы или корейцы. Купили болванку, прикрутили русский текст, прогнали через компьютер – готово. Где тут эксклюзив, Виталь? Где душа?

– Может, в исполнении?

– В исполнении – пот и страх. Больше ничего. Она сейчас думает не о любви и разлуке. Она думает, успеет ли в туалет до следующего номера.

– Ты просто завидуешь!

– Кому? Ей? – Гена кивнул на сцену. – Этой куколке, которую через год выкинут на помойку? Знаешь, сколько она получает? Процентов пять от сборов. Остальное – продюсеру, директору, охране и прочей обслуге. Машина жрёт девяносто пять процентов. Она раб, Виталь. Красивый, блестящий, но раб. Крепостное право отменили в 1861 году, но забыли предупредить шоу-бизнес.

– Зато какой раб! Посмотри, как двигается!

Певица действительно двигалась профессионально. Каждый жест вызубрен до автоматизма. Поворот головы – волосы веером. Взмах рукой – браслеты звенят. Прогиб спины ровно настолько, чтобы возбудить, но не перейти границу пошлости. Граница эта, впрочем, в российском шоу-бизнесе условная – примерно как государственная граница в девяностые. Вроде есть, а вроде и нет.

– Это не она двигается, – Гена допил пиво, смял стакан. – Это хореограф через неё двигается. Как кукловод. Дёрни за ниточку – рука вверх. Дёрни за другую – улыбка. Видишь, как глаза пустые? Она сейчас не здесь. Она в голове считает, сколько до конца осталось.

– Откуда ты знаешь?

– Бывшая рассказывала. Десять лет «лебедей» изображала, пока суставы в труху не превратились. Говорила: «На сцене нет людей. Есть функции. Функция улыбаться, функция прыгать, функция изображать страсть. А человек остаётся в гримёрке. Если повезёт – дожидается».

– И где она сейчас?

– Спилась. Правда – штука тяжёлая. Не каждый выдерживает.

Песня закончилась. Зал взорвался аплодисментами. Певица раскланивалась, прижимая руку к силиконовой груди – жест искренней благодарности, отработанный до автоматизма.

На сцену выбежали танцоры – четверо парней с накачанными торсами, намазанными маслом. Отрепетированная сексуальность для тех, кому за двадцать пять и кто ещё мечтает о принце. Согласны на конюха в блёстках.

– Вот! Это же Америка! Лас-Вегас!

– Это Крокус. Бюджетный Лас-Вегас для тех, кому в настоящий визу не дали. Сидят тут, утешаются. И ты сидишь. И я сижу. Два лоха в VIP-партере.

Гена достал сигареты. Курить в зале нельзя, но в VIP-партере можно всё – демократия по-русски: сколько заплатил, столько прав получил.

Певица спустилась в зал. Улыбка на автопилоте, глаза сканируют толпу – кого бы выбрать. Не пьяного – начнёт лапать. Не застенчивого – зажмётся, провалит момент. Нужен раскованный, трезвый, при деньгах. Охрана, похожая на истуканов с острова Пасхи, расчищала путь.

– А теперь споём вместе! Кто знает слова?

Виталик подскочил, замахал руками. Охранник глянул на VIP-браслет, кивнул певице. Та подошла, протянула микрофон.

– Как вас зовут?

– Виталий!

– Какое красивое имя! Споём вместе?

Виталик схватил микрофон потными руками, набрал воздуха и заорал:

– Ты моя надежда! Ты моя отрада!

Фальшивил чудовищно – на полтона ниже, с хрипом, с надрывом. Но ему было плевать. Весь зал смотрит на него. На него, а не на Генку в сером костюме. Не на жену, которая уже пять лет смотрит как на мебель. Завтра видео попадёт в интернет – миллион просмотров, тысяча комментариев. Пятнадцать минут славы. Слава – наркотик дешёвый: эффект короткий, привыкание мгновенное.

Певица улыбалась, подпевала, держала его за руку. Гена видел её глаза – потухшие, усталые, считающие секунды до конца номера. Виталик не видел. Виталик видел звезду, богиню, мечту.

Виталик вернул микрофон. Певица чмокнула его в щёку – губы не коснулись кожи.

– Видел?! Поцеловала! При всех!

– Она просто пометила территорию. Теперь ты в стаде тех, кто до седых волос верит в Деда Мороза. Поздравляю с вступлением.

Последняя песня – патриотическая, про Россию-матушку. На экране – кремлёвские купола, берёзки, пшеничные поля. Китч чистой воды, но зал встал. Кто-то прослезился. Мужик справа от Гены – здоровый, с цепью в мизинец толщиной – утирал глаза и шептал слова.

– Вот это и есть наш шоу-бизнес, – сказал Гена, направляясь к выходу. – Силикон, фонограмма и берёзки. Формула успеха.

– Куда ты? Ещё бис будет!

– На бис она споёт то же самое. Я в бар. Там хотя бы водка настоящая.

Гена ушёл. У выхода обернулся – увидел, как певица убегает за кулисы, сбрасывая туфли на ходу. На секунду их глаза встретились. В её – пустота. В его – понимание. Два человека по разные стороны сцены. Потом толпа сомкнулась, и он потерял её из виду.

Очередь в гардероб напоминала давку в чистилище – все хотели поскорее забрать свои шкуры и исчезнуть. Люди расходились, унося в карманах размытые видеозаписи и ложное ощущение причастности к великому. Завтра выложат в сторис, соберут двадцать лайков. Послезавтра забудут.

А певица уже бежала в гримёрку. Каблуки – двенадцать сантиметров, Лабутены, подарок спонсора в обмен на три ужина и одну ночь. Ноги гудели, спина ныла, под левой лопаткой что-то стреляло – надо бы к врачу, но когда? Завтра переезд, послезавтра концерт, через неделю съёмки.

Гримёрка – двенадцать квадратов, зеркало с лампами, диван, заваленный костюмами. Снять это чёртово платье, которое жмёт под рёбрами – три часа в корсете, рёбра в синяках. Стереть макияж – три слоя тонального, два слоя пудры, контуринг, накладные ресницы. Кожа не дышит, к тридцати будет как у сорокалетней. Но это потом. Сейчас – коньяк. Хенесси, из райдера, единственная честная вещь в этом вечере.

В дверь постучали. Заглянул молодой парень – лет двадцати пяти, глаза спаниеля, костюм от Zara. Помощник кого-то из больших – она видела его за кулисами, крутился возле Положенцева.

– Через час автобус на Нижний. Не опаздывай.

– Угу.

– И в Нижнем будь милой. Там спонсор местный, ювелирка. Хочет тебя на рекламу. Валерий Иванович договорился.

– Угу.

– И улыбайся. Ты звезда. Звёзды улыбаются.

Дверь закрылась. Парень побежал дальше – наверняка к Зюзиной, передавать очередной ультиматум от шефа.

Алина – или Алиса, или Алёна – налила коньяка. Посмотрела в зеркало. Оттуда смотрела та самая девочка, которая год назад пела в переходе и мечтала о большой сцене. Мечта сбылась. Мечты в России сбываются – просто выглядят не так, как на картинке.

Завтра – ночной переезд в Нижний. Послезавтра – саундчек в шесть утра. Потом – снова сцена, снова улыбка, снова тысячи глоток, орущих в унисон.

И так по кругу, пока не найдут замену помоложе.

шоу должно продолжаться.

Всегда.

Питоны в объятиях

или Как удавы душат тех, кого обнимают

За кулисами «Крокус Сити Холла» царил тот особый хаос, который посторонний принял бы за бардак, а профессионал узнал бы как отлаженный механизм. Узкий коридор, заваленный кейсами с аппаратурой, походил на кишечник огромного зверя, который методично переваривает молодые дарования и выплёвывает звёзд – иногда настоящих, чаще фальшивых, но публика давно разучилась отличать одно от другого.

Стены коридора несли на себе летопись амбиций: автографы, размашистые подписи, признания в вечной любви к сцене – и всё это поверх облупившейся краски, поверх следов чужих рук, поверх предыдущих слоёв забытых надежд. История не запоминала эти имена. История вообще редко запоминает тех, кто сам себя увековечивает – у неё другие критерии отбора, и маркер на стене в эти критерии не входит.

Пахло здесь особенно. Не тем парфюмерным облаком, что клубилось в зале, – за кулисами царила своя химия: пот людей, которые работают, пока другие аплодируют; дешёвая косметика из гримёрок; спирт от влажных салфеток; и тот неуловимый запах страха, который источают артисты перед выходом на сцену. Страх облажаться. Забыть слова. Споткнуться на каблуках. Пустить петуха на верхней ноте. Способов провалиться – легион, успех – один.

По коридору сновали люди – каждый при деле, каждый незаменим. Костюмеры тащили вешалки, звукорежиссёры колдовали над пультами, администраторы орали в рации, охранники стояли столбами. Машина работала, пока каждый винтик верил в свою незаменимость. Стоило перестать верить – и тебя заменяли. На точно такого же.

У гримёрки номер семь – самой большой, с позолоченной звездой на двери – столкнулись две фигуры.

Столкновение было неслучайным. В шоу-бизнесе случайностей не бывает – есть только хорошо спланированные совпадения. Эти двое кружили по коридорам весь вечер, как акулы вокруг добычи, и наконец сошлись у двери с золотой звездой, которая не принадлежала ни одной из них.

Первая – из породы «див». Не в оперном смысле – российская эстрада давно выработала собственное определение. Дива – женщина, которая пела когда-то, наверное даже хорошо, но с тех пор разменяла талант на скандалы, голос – на связи, репутацию – на узнаваемость любой ценой. Дивы не умирают – они мумифицируются заживо и продолжают гастролировать по провинции, пока ноги носят.

Этой было за пятьдесят, хотя паспорт – третий по счёту, с «исправленной» датой рождения – утверждал обратное. Журналисты, которые копали, находили в архивах её фото с Брежневым – не в смысле политики, в смысле «Песни года» семьдесят восьмого. Арифметика не сходилась, но кого это волновало. В шоу-бизнесе арифметика – наука гибкая.

Лицо несло следы многолетней борьбы со временем: три подтяжки, филлеры в губы, ботокс в лоб – всё это стянуло кожу так, что улыбка превратилась в оскал. Пластический хирург постарался – теперь она выглядела не на пятьдесят, а на сорок пять, но мёртвых.

Парик цвета воронова крыла – тридцать тысяч, натуральные волосы, сертификат прилагается. Платье от Юдашкина за полмиллиона, декольте глубже Марианской впадины – в её возрасте это уже не сексуальность, а крик о помощи. Бриллианты на шее – подарок спонсора из девяностых, того самого, которого потом нашли в багажнике собственного «Мерседеса». Она до сих пор носила – не из сентиментальности, из расчёта: камни настоящие, а мёртвые не предъявляют.

Вторая фигура представляла породу «пашенек». В каждой тусовке, в каждом закулисье есть свой Пашенька: молодой человек неопределённых занятий, но определённой полезности. Он знает всех, все знают его, никто не объяснит, чем он занимается, но все уверены, что без него никуда. Пашеньки – смазка в механизме шоу-бизнеса, те самые люди, которые «решают вопросы». Какие вопросы? Любые. За процент.

Этому было тридцать пять, но косил под двадцать пять: узкие брюки, рубашка на три пуговицы, крестик на цепочке – дань моде на православие среди богемы. Бог, вероятно, в шоке от таких поклонников, но они этого не знают и знать не хотят. Причёска – произведение инженерного искусства, каждый волосок зафиксирован гелем и лаком. Взгляд бегает – глаза человека, который постоянно сканирует пространство в поисках выгоды.

Официально Пашенька числился «директором по развитию» при одной поп-звезде третьего эшелона. Неофициально – торговал всем: эфирами на радио, ротациями на телеканалах, местами в чартах, билетами на корпоративы и доступом к телам. К любым телам – артистов, спонсоров, чиновников. В его телефоне – три тысячи контактов, и каждый чего-то стоил. Или стоил когда-то. Или будет стоить, когда понадобится. Пашеньки не выбрасывают визитки – они их архивируют.

– Пашенька! Золотце! – Дива раскинула руки, и бриллианты на её шее засверкали с отчаянием тонущего «Титаника». – Сто лет, сто зим!

– Дива! Богиня! Венера! – Пашенька ответил с фальшивым восторгом стоматолога при виде запущенного кариеса у платёжеспособного клиента.

Они обнялись.

Со стороны – трогательная встреча старых друзей. Случайному наблюдателю и в голову не пришло бы, что под этими объятиями – холод арктических льдов.

Но в шоу-бизнесе объятия – это разведка боем. Древние римляне целовались при встрече, проверяя, не пахнет ли от собеседника ядом. Российская эстрада пошла дальше: здесь обнимаются так, чтобы проверить, не торчит ли из-за пояса рукоятка. Руки обвивают чужое тело, проверяя: не похудел ли враг, не ослаб ли, не появились ли признаки болезни или запоя. Кто первый разожмёт руки – тот слабее.

Три секунды они стояли так – переплетённые, улыбающиеся, с глазами холодными, как у рыб на льду привокзального рынка.

А потом Дива, не меняя выражения лица, понизила голос до шипения:

– Слушай сюда, падаль. Если твой директор-педик ещё раз перебьёт мой Екатеринбург – я тебе яйца вырву и бантиком завяжу. Усёк, сладенький?

– А что Екатеринбург? – Пашенька изобразил невинность. – Свободный рынок, Дивочка. Кто первый встал – того и тапки.

– Ты моему промоутеру позвонил в три ночи и сказал, что площадку закрывают на ремонт. А сам на следующий день туда своего урода воткнул. Это не рынок, это крысятничество.

– Крысы – умные животные, – Пашенька не изменился в лице. За годы в этом бизнесе он научился улыбаться при любых обстоятельствах – с ножом в спине, с ядом в бокале, с проклятьем на устах собеседника. – Выживают там, где львы дохнут. А тебе, дорогая, в твоём возрасте, пора мемуары писать. «Как я для дорогого Леонида Ильича выступала». Бестселлер! Особенно глава про кожаный диван. Кожа-то чешская была? Или это про тебя?

Удар ниже пояса. Намёк на возраст для эстрадной дивы – как плевок в душу. Намёк на прошлое, которое она двадцать лет закапывала и бетонировала, – как пинок в могилу.

Дива даже не моргнула. Только в уголке левого глаза дёрнулась жилка.

– На твоих похоронах петь буду, – сказала она ровным голосом. – Бесплатно. «Калинку-малинку» – чтобы все знали, какая ты был бездарность. И венок принесу. Из искусственных цветов. Под стать твоему таланту.

– Для тебя тоже кое-что подберу. Из Вертинского. Он ведь ещё выступает? Или вы уже дуэтом – ты на сцене, он из могилы?

– Остроумно. Для человека, который в девяносто восьмом таскал чемоданы Шуфутинскому. Далеко продвинулся, Пашенька. Теперь чемоданы за тобой таскают.

Пашенька побледнел. На долю секунды – но Дива заметила. И улыбнулась. Настоящей улыбкой, не сценической.

– Откуда знаешь? – прошипел он.

– Знаю, – она пожала плечами. – Я тут давно, золотце. Я всё знаю. И про чемоданы, и про мальчиков, и про ту историю в Сочи с женой губернатора. Думаешь, почему меня до сих пор зовут на «Голубые огоньки»? Не за голос, милый. За молчание.

Повисла пауза.

Они расцепились – одновременно, чтобы ни один не показался слабее. Отступили на шаг.

Оба понимали правила. Открытая война означала потери для обоих: в этой среде не бывает чистых побед. Каждый триумф оплачен сожжёнными мостами. Врагов лучше держать близко – видеть, когда потянутся к ножу. И успеть достать свой первым.

– До встречи на сцене, дорогой! – Дива помахала рукой с маникюром стоимостью в среднюю зарплату.

– Целую везде, куда дотянешься! – Пашенька послал воздушный поцелуй.

Разошлись. Дива направилась к своей гримёрке – той, что поменьше, без звезды на двери, но с отдельным туалетом. Статус. Пашенька нырнул в толпу техников – ему ещё нужно было перехватить Зюзину до её выхода, передать привет от Положенцева. Привет, который стоил денег.

За их спинами молодой осветитель – месяц на работе, ещё не понял, куда попал – повернулся к напарнику:

– Они что, правда друг друга ненавидят?

Напарник, двадцать лет за пультом, даже не оторвался от проводов:

– Они друг друга сожрут при первой возможности. Но пока возможности нет – улыбаются. Добро пожаловать в шоу-бизнес, малой. Тут все так. Привыкай.

Питоны вернулись в свои террариумы. До следующей охоты.

А где-то в зале тысячи человек аплодировали певичке и не подозревали, что настоящее шоу разыгрывается за кулисами – без микрофонов, без софитов, без аплодисментов. Шоу, в котором ставки – карьеры, репутации, иногда жизни. Шоу, которое никогда не покажут по телевизору.

Ведь правда о шоу-бизнесе – товар, который не продаётся. Его можно только украсть. Или унести в могилу.

Человек, которого боятся

или Анатомия страха с человеческим лицом

Валерий Иванович Положенцев шёл по коридору «Крокус Сити Холла», и люди расступались перед ним, как Красное море перед Моисеем. Сравнение библейское, но точное: и там, и здесь речь шла о чуде. Только Моисей вёл свой народ к свободе, а Положенцев – к кассе.

Репутацию свою он строил десятилетиями – и построил на совесть. Репутация в шоу-бизнесе – единственный капитал, который нельзя украсть. Деньги отнимут – рэкетиры, налоговая, бывшие жёны. Связи оборвутся – люди умирают, садятся, эмигрируют. Талант выгорит – это ресурс невозобновляемый. Но репутация накапливается годами, по слуху, по истории, передаваемой шёпотом в курилках. И когда достигает критической массы – работает сама. Люди расступаются не потому, что ты им что-то сделал, – ведь слышали, что можешь сделать. Молва страшнее любого оружия.

В походке его читалась власть человека, способного одним звонком закончить любую карьеру. Или начать – что случалось значительно реже. Разрушать проще, чем строить. И дешевле.

Телефон у уха – последняя модель. Звонков с этого номера боялись больше, чем повесток из прокуратуры. Прокуратура хотя бы работала по закону – или делала вид. Положенцев работал по понятиям. А понятия – материя гибкая, удобная для того, кто умеет трактовать.

– Объясни этому дегенерату простую мысль, – голос его был спокоен, с лёгкой иронией хирурга, объясняющего родственникам, что операция прошла успешно, но пациент всё равно умрёт. – Простую, как мычание коровы на бойне. Часы тикают. К утру его карета превратится не в тыкву – в компост для моей дачи. А он сам – в то, чем был до встречи со мной. В пыль.

Он говорил негромко – кричать было ниже его достоинства. Крик – признак слабости. Положенцева слушали, когда он шептал. Особенно когда он молчал.

Мимо пробежала стайка танцовщиц из кордебалета – молодые, длинноногие, в обтягивающих лосинах, пахнущие потом и дешёвым дезодорантом. Увидев Положенцева, притихли, прижались к стене, как мыши при виде кота. Он скользнул по ним взглядом – оценивающим, профессиональным. Так мясник смотрит на туши.

Одна, рыженькая, попыталась улыбнуться – робко, заискивающе. Лет девятнадцать, провинция написана на лице, приехала покорять Москву с чемоданом и мечтой. Чемодан уже, наверное, украли на вокзале. Мечта держится дольше.

– Валерий Иванович, – она шагнула вперёд, остальные ахнули. – Можно вас на секунду?

Он остановился. Посмотрел. Сверху вниз – он высокий, она маленькая. Так смотрят на насекомое, решая, раздавить или пройти мимо.

– Имя?

– Настя. Анастасия Воробьёва. Я из Рязани, танцую с…

– Знаю, откуда ты. По выговору слышно. Что хочешь?

– Я… я хотела спросить… может, есть возможность… на кастинг… я очень стараюсь…

– Старание, – Положенцев произнёс это слово как диагноз. – Старание в шоу-бизнесе – как девственность после первого аборта. Трогательно, но бесполезно. Сколько тебе?

– Девятнадцать.

– Через год будет двадцать. Через пять – двадцать четыре. Через десять – срок годности истечёт. Танцовщицы – как йогурт: на полке стоят недолго. Хочешь успеть – найди спонсора. Или таланта, которого у тебя нет. Или связи. Вижу, нет ничего. Значит, спонсора. Вон тот, – он кивнул на мужчину в дорогом костюме, который курил у служебного выхода, – директор сети ресторанов. Любит рыженьких. Подойди, улыбнись. Остальное он объяснит сам.

Девочка побледнела. Но не отступила.

– Я не…

– Твоё дело. Но через год будешь жалеть. Или не будешь – потому что уедешь обратно в Рязань. Преподавать танцы в ДК. Тоже карьера. Выбор за тобой.

Он пошёл дальше, оставив её стоять. Из сотни таких одна станет солисткой. Из тысячи – звездой. Остальные растворятся – выйдут замуж за бухгалтеров и будут показывать внукам фото: «Вот это я, на заднем плане, во втором ряду, за той толстой». Впрочем, толстая к тому времени похудеет и станет звездой. А эта – нет. Несправедливо? Добро пожаловать в шоу-бизнес. Тут справедливость продаётся отдельно и стоит дороже всего остального.

К нему подлетел Костя – тот самый, которого он час назад отправил к Зюзиной. Вернулся – значит, дело швах.

– Валерий Иванович, – голос дрожал. – Зюзина капризничает. Отказывается выходить после Жарова. Говорит, это унижение для народной артистки.

Положенцев остановился.

В коридоре мгновенно похолодало. Не физически – но те, кто находился рядом, почувствовали этот холод кожей.

– Зюзина? – он произнёс это имя так, словно пробовал на вкус что-то протухшее. – Та самая Зюзина, которая год назад на коленях стояла в моём кабинете? Рыдала, умоляла дать ещё один шанс? Тушь текла – Ниагара в миниатюре.

– Она… она теперь заслуженная артистка…

– Заслуженная? – Положенцев приподнял бровь.

Жест этот был страшнее крика. Крик – это эмоции. Приподнятая бровь – приговор.

– Костя, объясни мне. Что она заслужила? Голос у неё как у простуженной вороны после трёх пачек «Беломора». Внешность – провинциальная учительница на пенсии. Талант – на уровне сельской самодеятельности после литра самогона. Единственное, что она умеет – правильно работать ртом. И я не про вокал. Звание её – мой подарок. Захочу – заберу. Вместе с квартирой, машиной и тем мальчиком из подтанцовки, которого она прячет от мужа.

В коридоре повисла тишина. Те, кто проходил мимо, ускоряли шаг, притворяясь глухими. Глухота в нужный момент – главный навык выживания.

– Передай этой корове дословно. Если не выйдет после Жарова – следующий её выход состоится у метро «Арбатская» с картонкой «Подайте бывшей народной». И добавь: я не шучу. Чувство юмора атрофировалось в девяносто шестом. Вместе с совестью. Хороший был год.

– Но она же народная артистка…

– Народная без народа – пустой звук. Народ сейчас в «Пятёрочке» за акционной гречкой давится. Ему не до артисток. А она – вчерашний хит. Можно ещё крутить, но всё реже и на дальних станциях. Иди. И заодно загляни к Алинке – той, что недавно отпела. Передай привет. Скажи, Валерий Иванович помнит, как она начинала. В переходе на «Павелецкой». Пусть не забывает. Тоже.

Костя исчез – растворился в коридоре, унося приговоры. Положенцев продолжил путь.

За ним тянулся невидимый шлейф – не парфюма, хотя парфюм тоже был, дорогой и ненавязчивый. Шлейф власти. Смесь опаски, зависти и тайной надежды. Опаски – ведь мог уничтожить любого. Зависти – потому что все хотели быть на его месте. Надежды – ведь попасть в его орбиту означало шанс.

У двери гримёрки номер один ждал проситель.

Просители – отдельная каста, низшая в пищевой цепочке шоу-бизнеса. Они стоят у дверей, ловят в коридорах, подкарауливают на парковках, караулят в туалетах – был случай, один гений подсунул сценарий под дверь кабинки, пока Положенцев справлял нужду. Гений теперь работает охранником в «Пятёрочке». У каждого просителя – проект, идея, мечта. Каждый уверен, что именно его проект взорвёт рейтинги. Девяносто девять из ста ошибаются. Сотый – тоже ошибается, но ему везёт. Везение в России заменяет талант, связи и здравый смысл вместе взятые.

Этот был молод – лет двадцати восьми, возраст, когда ещё веришь в справедливость. Костюм с чужого плеча или из секонд-хенда – в данном случае одно и то же. Ботинки стоптанные, но начищенные до блеска – оптимизм нищеты. В руках – папка с проектом, потёртая по краям. Значит, носит давно. Значит, отказывали не раз.

– Валерий Иванович! Простите, что так, в коридоре, но у меня проект…

– Стоп. Имя?

– Женя. Евгений Палкин.

– Женя Палкин. Звучит как название рок-группы из Тольятти, которая распадётся после первого концерта. Или как диагноз. Сколько лет?

– Двадцать восемь.

– Двадцать восемь. Прекрасный возраст для профессионального самоубийства. Подходить ко мне в коридоре с проектом – это суицид. Социальный, профессиональный, вероятно физический. У тебя тридцать секунд. Продай мне свою идею. Но учти: если это очередные сопли про любовь и олигархов – сделаю так, что в Урюпинске работы не найдёшь. Будешь свадьбы снимать. На чужой телефон.

Парень сглотнул. Папка в руках задрожала. Но не отступил – значит, либо храбрый, либо отчаянный, либо слишком глупый, чтобы понимать опасность. Любой из вариантов мог сработать.

– Реалити-шоу. Но не обычное. Берём людей с улицы – без подготовки, без денег, без связей – и за три месяца делаем из них звёзд. На глазах у зрителей. Бомжа, алкоголика, домохозяйку из Тамбова. Социальный лифт в прямом эфире. История Золушки – только настоящая.

Положенцев остановился.

В его глазах мелькнуло нечто. Не интерес – интерес он научился скрывать ещё в девяностых. Скорее – узнавание. Он видел десятки таких проектов, сотни таких просителей. Но иногда среди мусора попадался алмаз. Неогранённый, грязный – но алмаз.

– Бомжа в звёзды. Хм. Рейтинг?

– Вся страна будет болеть. Подъём с нуля. Трансформация. Люди любят смотреть, как другие выбираются из дерьма. Это даёт надежду, что и они смогут.

– Надежду, – Положенцев покачал головой. – Продавать надежду – выгодный бизнес. Особенно тем, кому терять нечего. Бомж мечтает стать звездой, звезда мечтает не стать бомжом – круговорот дерьма в природе. Философия для бедных, деньги для умных. Сколько нужно?

– Пятьдесят миллионов. На первый сезон. Съёмки, монтаж, продвижение…

– Дам пять. На пилот. Выстрелит – получишь остальное. Нет – будешь должен. До конца жизни. Которая в случае провала окажется короткой и неприятной. Согласен?

Парень побледнел. Пять секунд колебался – Положенцев считал. Люди, которые соглашаются сразу, ненадёжны. Люди, которые думают слишком долго, бесполезны. Пять секунд – золотая середина.

– Согласен.

– Завтра в десять в моём офисе. Адрес найдёшь, если хоть что-то из себя представляешь. Опоздаешь на минуту – сделка отменяется. Придёшь в таком костюме – выгоню. Купи нормальный. В долг. Под мой проект уже дадут – позвони в «Боско» на Петровке, скажи, от меня. Моё имя в этом городе – лучшая кредитная история. И лучший некролог, если подведёшь.

Положенцев пошёл дальше. За спиной остался парень – то ли осчастливленный, то ли приговорённый. Граница между этими состояниями в шоу-бизнесе размыта до неразличимости. Сегодняшний триумф – завтрашняя катастрофа. Сегодняшний провал – трамплин к будущему успеху. Колесо фортуны крутится, не разбирая, кто под ним.

Он остановился у кулис и посмотрел на сцену.

Там, в свете софитов, в облаке дыма и спецэффектов, кривлялась очередная звёздочка – из тех, что штампуют по три штуки в сезон. Через год её никто не вспомнит. Через два – она сама забудет, что была на этой сцене. Платье за три миллиона, голос за три копейки, судьба за три года – стандартный комплект.

Но сегодня она приносила деньги. А деньги – единственное, что имеет значение в этом мире.

Зазвонил телефон. Костя.

– Валерий Иванович, Зюзина выходит. Сказала – поняла, больше не повторится.

– Вот видишь, – Положенцев усмехнулся. – А ты боялся. Народные артистки – как дрессированные собачки. Рычат, пока не покажешь кнут. Покажешь – виляют хвостом и бегут выполнять команду. Работай.

Он убрал телефон и ещё раз посмотрел на сцену. Двадцать тысяч человек в зале аплодировали силикону и автотюну, не подозревая, что за кулисами решаются судьбы. Их судьбы – зрителей – тоже. Поскольку шоу-бизнес – это не развлечение. Это индустрия по производству иллюзий. А иллюзии – товар вечный. Люди умирают, режимы меняются, империи рушатся. Иллюзии остаются.

Всё остальное – лирика.

Лирика денег не приносит.

Проверено.

Многократно.

Вершина айсберга

или То, что видно, и то, что топит

Публичность – это верхушка айсберга. Девять десятых скрыто под водой.

Журналисты пишут о том, что видят: концерты, премьеры, красные дорожки, скандалы в ночных клубах. Зрители читают и думают, что знают шоу-бизнес. Как пассажиры «Титаника» думали, что знают Атлантику – пока не познакомились с её подводной частью. Та часть айсберга, что над водой, – красивая, сверкающая в софитах, фотогеничная. Та, что под водой, – тёмная, холодная, смертельная. Именно она топит корабли. И карьеры. И людей, которые забыли, что девяносто процентов любого успеха – это то, чего никто никогда не увидит.

В российском шоу-бизнесе эта пропорция ещё безжалостнее. На одного человека на сцене приходится сотня за кулисами: продюсеры, менеджеры, пиарщики, юристы, бухгалтеры, охранники, водители, любовницы, бывшие жёны, действующие кредиторы. Каждый тянет одеяло на себя, каждый считает себя незаменимым, каждый готов перегрызть глотку соседу за лишний процент. Артист – лишь витрина магазина. Товар выкладывают другие. И цену назначают тоже другие.

Кулисы «Крокус Сити Холла» после концерта – место, где айсберг обнажает свою подводную часть.

Запах пота выветрился, остался аромат дорогого парфюма вперемешку с сигаретным дымом – фирменный коктейль закулисья, который не продаётся в бутиках, но узнаётся безошибочно. По коридору сновали уборщицы – молдаванки и таджички в синих халатах, невидимые труженицы, которых никто не благодарит и никто не замечает. Они собирали мусор, который оставляют после себя звёзды: пустые бутылки из-под шампанского, окурки с отпечатками помады, салфетки, скомканные контракты, иногда – чьи-то надежды, скомканные так же небрежно. Мусор гламура пахнет так же, как любой другой. Только стоит дороже. И убирать его приходится чаще.

У служебного выхода ждал молодой журналист из глянцевого издания.

Журналисты в шоу-бизнесе делятся на три категории. Первые – циники, которые всё понимают и пишут то, за что платят. Вторые – романтики, которые верят в искусство и правду, – эти долго не живут, профессионально говоря. Третьи – те, кто ещё не определился, к какой категории примкнуть. Этот явно принадлежал к третьим, с сильным креном в сторону вторых. Через пять лет – если останется в профессии – либо станет первым, либо уйдёт писать сценарии для рекламы памперсов. Третьего не дано.

Лет двадцати пяти, очки в тонкой оправе – модно, интеллигентно, беззащитно. Блокнот – молескин, разумеется, какой же творческий человек без молескина. Ручка – «Паркер», наверняка подарок редакции за какой-нибудь материал года. Диктофон в кармане тайно записывает – думает, что незаметно. Наивный. В этих коридорах тайно записывают все – и записывают всех. На каждого есть папочка. Вопрос лишь в том, когда она понадобится. И кому её продать.

На лице журналиста – выражение человека, который сейчас прикоснётся к легенде. Легенда об этом ещё не знала. И знать не особенно хотела.

Валерий Иванович Положенцев курил, прислонившись к стене. Дым поднимался к потолку, растворяясь в полумраке, – метафора, которую он сам не замечал, но которая ему подходила идеально. Так и его влияние: невидимое, вездесущее, удушающее для тех, кто оказался слишком близко. Костюм от Brioni, но пиджак расстёгнут, галстук ослаблен. После спектакля актёры расслабляются. Режиссёры – никогда. Положенцев не был ни тем, ни другим – он был владельцем театра. А владельцы не расслабляются даже во сне.

– Валерий Иванович! – журналист подскочил, как собака, увидевшая хозяина после долгой разлуки. Модный пиджак с закатанными рукавами – тренд сезона, подсмотренный в Instagram у кого-то более успешного. – Невероятная империя! Половина звёзд на сцене – ваши! Как вы это делаете?

На лице Положенцева появилась улыбка. Улыбка удава, объясняющего кролику преимущества быть съеденным: быстро, почти безболезненно, и уж точно интереснее, чем сдохнуть от старости в норе, так никем и не замеченным.

– Историческая личность – это тот, о ком врут в учебниках после смерти, – он поправил запонку. Cartier, подарок от благодарной звезды. Или напуганной – в его мире разница несущественна. – Я предпочитаю, чтобы обо мне врали в глянце и жёлтой прессе. Платят лучше, тираж больше, и отзывы можно почитать при жизни. Учебники читают школьники по принуждению. Глянец – добровольно, в туалете. Самая благодарная аудитория: штаны спущены, деваться некуда, читай что дают.

Журналист нервно хихикнул – не понял, шутка это или нет. В присутствии Положенцева многие теряли способность отличать одно от другого. Некоторые теряли и большее – работу, репутацию, иллюзии. Но это выяснялось позже.

– И всё же – как рождается звезда?

– Хотите рецепт? – Положенцев затянулся. – Знаете разницу между созданием звезды и приготовлением борща?

Журналист замер с ручкой наготове, готовый записывать откровение. В глазах – блеск охотника, почуявшего дичь. Не понимал ещё, что дичь здесь – он сам.

– Борщ – это скучно. Всё по ГОСТу: свёкла, капуста, морковь. Результат предсказуем, как пенсия после сорока лет на заводе. А здесь – алхимия. Берёшь крупицу таланта – именно крупицу, больше не надо, талантливые слишком много о себе думают и плохо управляются. Добавляешь вагон денег – без денег в этом бизнесе как без кислорода в космосе: синеешь и дохнешь, причём быстро. Щепотку управляемого скандала – роман с женатым, фото в бикини, драка в клубе. Вливаешь ведро отборного цинизма и центнер сладкой лжи. Перемешиваешь в информационном пространстве. На выходе – либо платиновый альбом, либо пшик с запахом протухших амбиций. Пропорция примерно один к ста. Но тот один окупает остальные девяносто девять. С процентами. Сложными.

– Но как же творчество? Искусство? Душа?

Журналист смотрел с наивностью ребёнка, узнающего, что Дед Мороз – это папа в халате, а подарки покупаются в «Детском мире» за деньги, заработанные на нелюбимой работе.

Положенцев засмеялся. Сухо, коротко, без веселья – так смеются люди, которые разучились удивляться чужой наивности, но ещё не разучились её замечать.

– Талант – это нефть. Чёрная, вонючая жижа, которая без переработки никому не нужна. Правильно переработаешь – получишь высокооктановый бензин, на котором едет весь мир. Неправильно – экологическая катастрофа. Разлив в океане. Всё живое дохнет, убытки на миллиарды, а виноватых нет – «так получилось». Вот это и есть непереработанный талант: растёкся по поверхности, загадил всё вокруг, и толку ноль. Сколько таких гениев спилось в коммуналках? Сколько Моцартов работает охранниками в супермаркетах? Талант без продюсера – как нефть без нефтеперерабатывающего завода. Ценный ресурс, гниющий в земле. Скважина есть, а качать некому. Трагедия? Нет. Статистика. Обычная российская статистика, в которой человеческие судьбы – погрешность округления.

Журналист строчил, забыв про диктофон. Рука летала по бумаге – он чувствовал, что получает золото. Не понимал ещё, что золото это отравлено – но это он поймёт позже, когда начнёт писать и обнаружит, что половину напечатать нельзя, а вторую половину – не поверят. Третью половину – вырежет редактор, ведь рекламодатель обидится. Арифметика не сходится, но в журналистике она никогда не сходилась.

– Алгоритм прост, – продолжал Положенцев. – Берёшь девочку из Урюпинска. Или из Челябинска – география не важна, важна голодность. Сытые звёздами не становятся, у них нет мотивации. Голодные – рвут зубами. Буквально. Я видел, как одна такая откусила ухо конкурентке на кастинге. Взял обеих – у одной история, у другой шрам. Обе пригодились. Сначала – имидж. Стрижка у модного стилиста, пятьдесят тысяч. Грудь – триста, но это инвестиция, окупается за три клипа. Зубы – голливудская улыбка, двести. Потом – легенда. Она уже не Маша-доярка, а загадочная Марго с трагическим прошлым. Сирота, сбежавшая от отчима. Классика. Работает безотказно, потому что зритель любит чужие страдания – свои он и так имеет бесплатно, в неограниченном количестве.

– Это же… это же цинично!

Журналист поднял глаза, полные праведного возмущения – того сорта возмущения, которое бывает у людей, ещё не плативших ипотеку и не содержавших семью. Возмущение – роскошь молодости. С годами оно конвертируется в смирение. Или в цинизм. Третьего не дано.

– Цинизм – это честность, которая не стесняется смотреть в зеркало. Я даю людям то, за чем они приходят. Хотят сказку – создаю сказку. Хотят драму – режиссирую драму. Хотят скандал – организую скандал. Честный обмен: они платят деньги, я даю эмоции. Гораздо честнее, чем политика, где обещают одно, делают другое, а получается третье – обычно хуже первых двух. И дороже. Политик врёт бесплатно. Я вру за деньги. Кто из нас честнее?

– Не жалеете? О том, что превратили искусство в бизнес?

Положенцев достал новую сигарету, но не закурил. Покрутил в пальцах – жест человека, который думает, стоит ли отвечать честно или отделаться красивой фразой для печати. Красивые фразы – его специальность. Честность – непозволительная роскошь.

– Искусство в чистом виде – это крик в пустоту. Красивый, искренний, душераздирающий – но в пустоту. Никто не слышит. Художник умирает в нищете, его картины через сто лет продают за миллионы, а ему при жизни не на что было купить холст. Романтично? Безусловно. Глупо? Ещё как. Бизнес – это мост между тем, кто кричит, и тем, кто готов слушать. Я строю мосты. За деньги – да. Цинично – да. Но благодаря моим мостам миллионы получают то, что им нужно: эмоции, слёзы, радость, два часа забвения от собственной серой жизни. Это разве не служение? Просто я не стесняюсь брать за служение деньги. Большие деньги. Романтики стесняются – и умирают в коммуналках. Циники нет – и умирают в Монако. Могила одинаковая, вид из окна разный.

К ним подошёл Орлов – бесшумно, как тень, как человек, привыкший появляться незамеченным и исчезать, не попрощавшись. Лицо непроницаемое, костюм неприметный, но при близком рассмотрении – безумно дорогой. Кивнул в сторону выхода. Там ждали.

– Извините, – Положенцев повернулся к журналисту. – Бизнес зовёт. А он не любит ждать – единственное, чего он не прощает. И запомните: я не создаю звёзд. Звёзды – это горящие шары газа в космосе, физика, законы природы. Я создаю иллюзию звёзд. А это сложнее. Звезда существует, пока горит водород. Иллюзия – пока в неё верят. Поддерживать веру труднее, чем термоядерную реакцию. Спросите любого попа – он подтвердит.

Он пошёл к выходу. Журналист, всё ещё под впечатлением, крикнул вслед:

– Спасибо за интервью!

Положенцев обернулся.

– Пришлите текст перед публикацией. И не пытайтесь написать «правду» – напишите красивую историю. Её купят лучше. Правда – товар скоропортящийся, протухает быстрее, чем доедешь до редакции. Красивая ложь хранится вечно. Как мумия. Или как репутация – если правильно забальзамировать.

Он исчез за дверью, оставив журналиста с блокнотом, полным цитат, и смутным ощущением, что его только что использовали – профессионально, элегантно, с улыбкой. Как кролика, которому объяснили преимущества быть съеденным. Завтра он напишет статью. Послезавтра её порежут. Через неделю выйдет огрызок, в котором Положенцев будет выглядеть мудрым наставником, а не циничным манипулятором. Так работает машина. Так она работала всегда.

Верхушка айсберга сверкала в софитах.

Подводная часть уходила в темноту – туда, где тонут корабли. И журналисты. И все, кто думает, что видит картину целиком.

Человек из тени

или Краткий курс невидимости для начинающих

В каждой истории успеха есть глава, которую не печатают.

Биографии бизнесменов, мемуары политиков, исповеди звёзд – все они начинаются с середины. «Родился в простой семье, мечтал о большем, работал не покладая рук, добился всего сам». Красивая сказка для тех, кто хочет верить в американскую мечту с российским акцентом. Но между строк – там, где белая бумага и типографская краска встречаются в молчании – прячется другая история. История про первые деньги, которые пришли не из банка. Про первые связи, которые завязывались не на бизнес-форумах. Про первых партнёров, которых потом не упоминают в интервью и не приглашают на юбилеи – потому что они либо сидят, либо лежат. Причём вторые – глубже, чем первые.

Эту главу не печатают не потому, что её нет. А потому, что те, кто в ней фигурирует, предпочитают оставаться в тени. Тень – их естественная среда обитания. Свет для них опасен, как для вампиров в дешёвых фильмах, – только вампиры выдуманные, а эти люди настоящие. И память у них длиннее, чем у слона. И руки длиннее, чем у закона.

Валерий Иванович шёл по коридору неспешной походкой человека, который точно знает: торопиться некуда. От судьбы не убежишь – можно только договориться. Или откупиться. Его итальянские туфли ручной работы мягко ступали по потёртому линолеуму советского образца – тому самому, который пережил три поколения уборщиц и переживёт ещё столько же. Костюм от Brioni странно контрастировал с облезлыми стенами, выкрашенными в тот особый оттенок зелёного, который существует только в государственных учреждениях и ночных кошмарах. Но в этом был весь Положенцев – умение сохранять лоск в любой обстановке. Бриллиант в навозе всё равно бриллиант. Навоз – всё равно навоз. Вопрос лишь в том, кто кого переживёт.

В тёмном углу, там, где коридор делал поворот к запасному выходу, ждал человек.

Люди из тени не назначают встреч через секретарей. Не присылают визитки. Не звонят заранее, чтобы уточнить удобное время. Они просто появляются – там, где нужно, тогда, когда нужно. Как напоминание о долгах, которые не списываются за давностью лет. Как счёт из прошлого, на котором набежали проценты. Сложные проценты. Такие, что основной долг давно забыт, а выплаты растут с каждым годом.

Этот был из старых – из тех, кого в девяностые называли «решалами», а в восьмидесятые – ещё проще и страшнее. Лет пятьдесят, может больше – из той породы, которой годы не идут в плюс, а откладываются морщинами. Каждая морщина – чья-то история. Чужая, как правило. И, как правило, с плохим концом.

Лицо его было картой неприятностей: шрам на левой брови – след от чего-то острого и быстрого; нос сломан и криво сросся – кто-то когда-то успел первым; глаза – два колодца без дна, в которые лучше не заглядывать. Такие глаза бывают у людей, видевших дно жизни и решивших там остаться. Внизу, оказывается, тоже можно жить. И даже неплохо зарабатывать – если знать, на чём. И не задавать лишних вопросов. И уметь забывать лица.

Кожаная куртка висела на широких плечах, под ней угадывались мышцы человека, который привык решать вопросы не словами. Слова – для начала разговора. Для конца существуют другие инструменты. Инструменты эти не продаются в магазинах и не рекламируются по телевизору. Но они есть. И они работают. Безотказно.

– Не ожидал, – Положенцев подошёл спокойно, руки в карманах. Руки в карманах – знак того, что бояться нечего. Или что страх спрятан глубже, чем карманы. – Думал, тебя в бетон закатали где-нибудь под Красноярском. Или это уже не модно?

– Думал, не признаешь, барин, – голос у незнакомца был как наждачка по стеклу, каждое слово оставляло царапины в воздухе. – Зазвездился. Олигарх веселья. Как тебя Forbes назвал? «Человек, который продаёт воздух»?

– «Торгует воздухом», – поправил Положенцев. – Точность важна. Разница между «продаёт» и «торгует» – миллионов пять в год. Зачем пришёл? Если за деньгами – касса закрыта. Если угрожать – очередь большая, запишись. Талончик дам. С номером. Как в сберкассе. Демократия.

– Потрындеть за жизнь. – Незнакомец достал сигареты, закурил, не спрашивая разрешения. Разрешение спрашивают те, кто боится отказа. – Помнишь Свердловск? Восемьдесят седьмой? Холодная зима была. Снег по пояс, водка по семь, мечты по миллиону.

– Помню. И что?

– Некоторые дела имеют свойство всплывать. Как то, что не тонет. Прошлое – оно ведь не уходит. Оно просто ждёт своего часа. Терпеливо, как кредитор, который знает, что должник никуда не денется. Особенно если должник – в телевизоре каждый день. С таким адресом не спрячешься.

Орлов, стоявший поодаль, незаметно отступил ещё на шаг. Профессионал – знал, когда лучше не мешать. И когда готовить пути отхода. Пути отхода в его работе важнее путей прихода. Прийти может любой дурак. Уйти – только умный.

– Это угроза? – Положенцев не изменился в лице. Годы научили его контролировать мимику лучше любого ботокса. Тот убивает только морщины. Годы убивают всё остальное.

– Констатация. Птичка напела – мемуары пишешь. Про лихие времена. Бестселлер будет. Особенно глава про первые схемы. Там сюжет – Голливуд обзавидуется. Тарантино с Гаем Ричи в очередь встанут.

– И?

– Некоторые страницы лучше пропустить. Или переписать. Творчески переосмыслить. Время прошло, люди остались. С хорошей памятью. И руки всё ещё длинные, несмотря на артрит. Связи не протухли, как селёдка в консервной банке – только крепче стали. Связи – как коньяк. Чем старше, тем ценнее. И тем крепче бьёт по голове.

– Сколько? – Положенцев был прямолинеен. Длинные разговоры – признак слабости или подготовка к чему-то худшему.

Незнакомец усмехнулся. В полумраке его улыбка выглядела как трещина в стене – и за ней угадывалась пустота. Та самая пустота, в которую проваливаются люди, задающие неправильные вопросы.

– Не за деньгами пришёл. За гарантиями. Что в твоей сказочке меня не будет. Ни строчки. Ни намёка. Как словно мы никогда не встречались. Амнезия – страшная болезнь. Но иногда полезная. Для здоровья. Твоего здоровья.

– А если литературная правда потребует?

– Тогда выйдет другая книжка. «Свердловск. Как всё начиналос