И днём, и ночью
Семь пирожков о Кощее и еще один (вместо предисловия)
Кощей гулял у Лукоморья
И слушал сказочки кота.
Не тот зачин, не та концовка,
Морали же и вовсе нет.
Кощей гулял у Лукоморья
И встретил трех богатырей.
– А где же остальные тридцать?
– У них получка и запой.
Кощей гулял у Лукоморья
И в волны камешки бросал -
Ведь надо как-то развлекаться,
И чем-то вечность занимать.
Кощей гулял у Лукоморья,
Увидел Анну вдалеке.
И тут же как-то стушевался,
Создал портал и в нем исчез.
Кощей гулял у Лукоморья,
По Стрельниковой выдыхал:
Беспрекословно выполняет
Он указания врачей.
Кощей гулял у Лукоморья
Поскольку – вопиющий факт! -
Во всем обширном тридесятом
Нет больше места для гульбы.
Кощей гулял у Лукоморья,
Жевал какой-то пирожок.
А так он пирожков не любит,
Да и поэзию вообще.
Я семь куплетцев сочинила.
Простите, что не точен стиль.
Я просто не могу Кощея
Со строчной буквы написать.
С легким паром, ёпта!
Есть в тридесятом вопросы, которых лучше не касаться. Ну, например, щекотливый во всех отношениях вопрос об игле. Или педагогические способности Кощея, вырастившего, как известно, не одно поколение Василис премудрых и Василис прекрасных. Или, вот, например, строгий запрет на употребление всеми видами сказочных сущностей обычного русского мата. Вот по этому-то поводу и возмущался как-то раз довольно громко дядька Черномор, зашедший на рюмку зубровки и балык сома к Водяному.
– То есть как это так, значит! – громогласно восклицал он, косясь на крепко запертые двери в палатах Водяного и прикидывая толщину водного слоя над его дворцом. – То есть нам, которые, значит, верой правдой, да вдруг нельзя, а энтому, который только и умеет, ему, значит, можно!
Водяной дипломатично откашлялся и сказал, на всякий случай принизив голос, и всем своим видом словно приглашая Черномора поступить также:
– Так он же, вроде, не того…
– Чего не того? – неожиданным шепотом спросил обескураженный дядька.
– Ну, не сказочная сущность. Он же, вроде, самый обыкновенный Кузьмич, или Матвеич, или Дормидонтыч, уж не знаю, как его по отчеству…
– Да хоть Халдеич! Ты слышал, как он загибает? – трагически зашептал Черномор. По правде говоря, шептал он так громогласно, что девицы водяницы, водившие хоровод посреди залы, заметно колебались от распространяемых им звуковых волн.
– Загибает, значит, ему можно, – продолжал увещевать друга Водяной.
– А нам, значит, нельзя, – мрачнел Черномор и заливал горе зубровкой.
Вы, конечно, ничего не поняли из этого разговора. Еще бы! Вы ведь, в отличие от меня, не знаете, что Кощей очень уважал русскую баню, и привык ходить туда каждый четверг и субботу. А в бане всем заправлял кряжистый угрюмый банщик, тот самый Кузьмич или Халдеич. И вот этот банщик буквально ни одного предложения не мог сказать, не добавив крепкого словца. И властитель тридесятого, вообще мата крайне не уважавший и потому запретивший, банщику этому все спускал с рук. Уж больно хорошо тот хвостал веником, поддавал пару и подносил квас в запотевшей кружке. Видимо, бессмертный чародей чувствовал какую-то глубинную связь между неистощимым сквернословием Кузьмича (или Халдеича) и его отменным мастерством и боялся нарушить эту тонкую гармонию. А Черномор, что Черномор? Он прекрасно охранял границы тридесятого и не употребляя крепких слов.
Гостеприимство
Сказать, что Кощей любил жареную картошку со шкварками – это ничего не сказать.
В бывалошние времена, он велел ставить перед собой всю сковороду разом, и ел прямо ложкой (в бывалошние времена иноземной диковинки – вилок – в тридесятом и слыхом не слыхивали) шкворчащую румяную массу, щедро сдабривая ее сметаной, да с солеными огурчиками, да с копченой на ольховой стружке рыбкой, запивая брагой (в бывалошние времена Кощей еще пил брагу)… Но что говорить о временах давно прошедших!
Теперь же бессмертный маг может только облизываться, вспоминая жареную картошку и ковыряя специальной двузубой вилочкой побеги сельдерея… Впрочем, страсть свою к нехитрому кушанью он все же удовлетворяет. Хотя и довольно странным способом. Он полюбил потчевать гостей. И ладно бы бабу-ягу (хотя, пожалуй, вредная старуха ославила бы за такое угощение Кощея скупердяем) или кота Баюна (который сметану бы слизал, а на картошку чихнул три раза и сказался сытым от пуза). Нет, властелин тридесятого любил кормить картошкой шишиг, иногда заглядывавших к нему по разным надобностям.
Тощих, костлявых шишиг, которые жутко гордились своими утонченными формами и питались исключительно ивовыми почками! Да, да, тех самых шишиг, чьи андрогинные тела шествовали по всем подиумам Европы в незабываемые девяностые! Вот это вот воплощение анорексичного шика он, пользуясь тем, что слабые создания никак не могли отказать великому колдуну, набивал до отказа жирной, жареной на сале картошкой!
Шишиги тщательно жевали, давились кушаньем и улыбались искательно, а Кощей сидел напротив, придвигал то сметанку, то золотистого муксуна и самым своим бархатным голосом уговаривал съесть, ну, еще кусочек, ну, порадуйте старика, милая барышня, ну, вот этот такой румяный…
Как будто не знал, хитрый черт, что после этого ужина шишига будет две недели сидеть на болотной воде и слабительном!
Немного
о приятном
Новый год Кощей празднует во всех часовых поясах. Открывает по очереди порталы, выпивает местный напиток, закусывает местным деликатесом и перемещается дальше. "Это своего рода русская рулетка" – объяснил он мне как-то. – "Никогда не знаешь, какой бормотухи тебе дадут выпить и какой гадостью предложат закусить. Хуже всего во Франции. От элитного шампанского обычно я слишком сильно хмелею, и не могу удерживать пространственно-временной континуум. И начинает меня мотылять то в древнюю Финикию, то к динозаврам, то вообще во времена больших вулканов. Один раз попал в самый разгар танкового побоища. Со всех сторон взрывы, а тут посередке я во фраке и небесно-голубом поясе. Сраму натерпелся!" Впрочем, это повелитель тридесятого несколько кокетничает. Прекрасно он удерживает этот самый континуум в любом состоянии. Просто иногда его тянет пошалить.
Вот кто в новогоднюю ночь набирается, так это кот Баюн. Перепьется валерьянкой и рыбьим жиром, обожрется холодцом и воет самые жалостливые песни до утра. Особенно про прекрасных дев, погибших в бездонных пучинах – любит, зверюга такая, немецкий романтизм.
Рок-н-ролл
Из историй, рассказанных мною, у тебя, постоянный читатель, могло сложиться ошибочное мнение, что Кощей особо благоволит России. Может быть, даже ты решил, что Кощей и сам русский. Но это не так. Как любой маг вне категорий властелин тридесятого давно уже не то, чтобы позабыл, но абсолютно стал равнодушным к своей родине. Что касается до иных стран, то тут у бессмертного старика случаются увлечения, которым он поддается со всем пылом своего далеко не старческого сердца.
Вот в конце сороковых годов прошлого века, например, увлекся он Североамериканскими Штатами. Основательно так увлекся, и провел немало ноябрьских дождливых вечеров в клубах Бруклина, а летом так вообще пропадал в Голливуде и даже спродюсировал какое-то там кино, но исключительно, чтобы угодить одной черноглазой субретке. А вообще же увлек его рок-н-ролл. Сама идея того, что в музыке ритм может оказаться главнее мелодии прельстила Кощея до крайности, так что он принялся за совсем неподходящее для такого великого существа дело – он начал танцевать.
Находясь в превосходной физической форме, он довольно быстро превзошел всю сложную акробатику этого танца, но вот беда – партнерши подходящей найти никак не мог. Ловкие и дерзкие смуглянки, которые мастерски отплясывали в негритянских кварталах, при виде солидного пожилого, а главное – белого, мужчины совершенно терялись и уже не вскидывали так ловко свои стройные ножки и не вертели так завлекательно пышными юбками.
Пришлось Кощею обратится за помощью к бабе-яге. Та обозвала его плешивым козлом, но зелье сварила. Приняв его, маг крякнул и схватился за голову: зуд был невыносимый – сразу по всей лысине завились вылезшие бог весть откуда черные жесткие кудри. Кожа потемнела, глаза несколько выкатились, и вскоре стоял вместо всем знакомого Кощея посередь Лукоморья молодой симпатичный афроамериканец, которых тогда, конечно, афроамериканцами никто не называл. И наплясался же царь тридесятого вволю! Что же до внезапно ставшего крайне популярным среди самых широких слоев населения культа вуду, то тут он совсем ни при чем. Во всяком случае, кот Баюн, рассказавший мне эту историю, клялся собственным хвостом, что совсем, совсем-совсем ни при чем.
Ещё о вреде интернета
Кощей с утра был не в духе и решил развеяться, почитав, что пишут в интернете. Полазав с два часа по известным ему блогам баб-ёг, водяниц и шишиг и не найдя там ровно ничего успокоительного, кроме интересной профилактики насморка с помощью кровоочищающих клизм, бессмертный маг обратился к википедии. И тут помрачнел еще больше, заперся в кабинете и принялся без дела гонять наливное яблочко по блюдечку, разглядывая трущобы царства Меровингов (места мрачного и жуткого, в отличие от милого сердцу тридесятого).
Обитатели Лукоморья, глядя, как над дворцом сгущаются в буквальном смысле грозовые тучи, не сговариваясь, решили послать к Кощею утешителя. И опять же не сговариваясь, выдвинули (вернее сказать, выперли) из своих рядов кота Баюна.
– Кому ж и идти-то? У тебя и язык хорошо подвешен, и обаятельный ты, и в случае чего – сиганул в кусты, и поминай тебя, как звали, – оправдав свой выбор таковыми словами, они под лапы доставили несчастного кота во дворец, а сами притаились за воротами, делая вид, что заняты общественно полезным трудом.
Кот, как то свойственно всем котам, незаметно просочился сначала в сени, потом в горницу, а там и в кабинет. Очутившись в кабинете, он сел в уголку поближе к форточке, оценил ее размеры, успокоился на том, что туда пролезет уж точно, и сказал неестественно бодрым голосом:
– А что-то ты, батюшка, пригорюнился? Али напасть какая? Не добрался ли кто, паче чаяния, до тайного сундука, в котором обитает заяц, а в зайце утка, а в утке…
Но Кощей не дал договорить коту. Он поднял на него полный муки взгляд и разразился гомерическим хохотом.
– Не батюшка я! – отсмеявшись прогрохотал он. – Я – самый известный архетип лича! – и, не обращая внимания на вытянувшуюся морду кота, продолжил. – И яйцо – не яйцо! Филактерия это! – и вновь принялся хохотать. Не дожидаясь дальнейшего, кот ретировался в форточку.
– Наш-то никак с глузду двинулся? – резюмировала, услышав рассказ Баюна, лукоморская нечисть. – А все интернет этот! Чтоб ему ни дна, ни покрышки! Выдумают тоже – филактерия…
Разные способы употребления гарбуза
Было это не так, чтобы давно по меркам Кощея, но по сравнению с человеческой жизнью давненько. Бессмертный маг тогда путешествовал по русскому югу с целью настолько секретной, что и сейчас об этом говорить небезопасно. И вот остановился он в одной станице в хате у вдовы Настасьи. Вдова жила одна, держала себя чисто и строго, и глаза ее, опушенные длинными ресницами и осененные собольими бровями, никогда не поднимались выше дозволенного предела. Оттого, конечно, выглядела Настасья много старше своих двадцати шести лет. Жизнь как-то так распорядилась, что овдовела она рано и от брака не осталось ни приятных, ни неприятных воспоминаний, ни ребятенка.
Кощей, которого все на станице почитали за проезжего офицера и именовали "ваш бродие", поначалу не обращал на женщину никакого внимания. Кормила она сытно, убирала тщательно, постель заправляла по струночке, рубахи и портки стирала со старанием. А больше Кощею от нее ничего не надо было.
Но тут наступила та пора, когда из щедрой кубанской земли прет урожай со страшной силой, а вслед за тем начинают играть свадьбы. И, как не отнекивался хитрый маг, пришлось-таки ему посещать торжества, пить крепкую брагу и объедаться до невозможности. Правда танцевать он не танцевал, да его, по правде сказать, не очень-то и звали – что возьмешь со старика! Так вот, как-то на такой свадьбе бабы пристали к Настасье: спой да спой величальную. Та поначалу отнекивалась, прикрывая рот концом платка, а потом сдалась, встала во весь рост, да и завела старинный переливчатый напев. Тут Кощей и вздрогнул: голос Настасьи наполнил сперва горницу, затем двор, а потом и весь мир, вытеснив из сердца властелина тридесятого все заботы и думы. А певица между тем подняла глаза, и все (а в первую очередь древний маг) увидели, какие они у нее – огромные, бездонные, сияющие.
В общем, Кощей влюбился. И повел осаду по всем правилам военной тактики и стратегии: дарил Настасье шелковые платки и шали, угощал печатными пряниками, говорил сладкие речи… Да только все впустую! Не люб он был Настасье. Да и как его полюбишь, посудите сами: он и стар, и лыс, и усов у него никаких нет и не предвидится, а что до подарков и разговоров – так это баловство одно.
Между тем местные казаки уже заприметили увлечение Кощей и, посмеиваясь, говорили ему:
– Ой, смотри, ваш бродие, угостит она тебя гарбузом, и отменным! – и, глядя на недоумевающего старика, поясняли, – Это значит, ваш бродие, полный отлуп она тебе даст!
Так и случилось. Однажды, полуулыбаясь, поднесла Настасья жильцу роскошную духмяную тыкву, которые на русском юге гарбузами называют. Кощей глянул и вдруг рассмеялся:
– А запеки-ка мне этого гарбуза с кашей, да с луком, да с маслицем. Славный ужин будет. – И добавил зардевшейся казачке: – Ведь гарбуз теперь мой, а со своим гарбузом я волен делать, что пожелаю!
Творческий кризис кота Баюна
– Что-то я все больше замечаю, что старые сказки уже не веселят публику, как прежде, – пожаловался кот Баюн русалкам, которые, собственно, и составляли большую часть его аудитории. Русалки – барышни сущеглупые, хоть и прелестные – во множестве историй, рассказываемых сторожем тридесятого, запутались уже давно и, правду сказать, вообще не отличали, когда заканчивалась одна байка и начиналась другая. Но, стремясь угодить Баюну, ласково ему улыбнулись и принялись согласно кивать головами.
– Не тот стал русский фольклор, – прокричал, что есть мочи, кот бабе-яге, которая, старательно соблюдая запрет Кощея, облетала дуб зеленый стороной, – да и не русский стал не тот, – продолжал орать неугомонный сказитель.
– Похоже у меня того, творческий кризис, – наконец подытожил кот, горестно уткнувшись мордой в длинную бороду дядьки Черномора.
– А выпить пробовал? – сочувственно спросил дядька, от всех печалей потчевавший своих богатырей старкой и зубровкой.
– Разве ж тут выпьешь! – горько посетовал кот. – Кажный ведь день ходит к дубу, – последовал неопределенный кивок куда-то в сторону от Лукоморья, – проверяет репертуар, вынюхивает. Лишнего золотого у него не допросишься! – дядька Черномор поспешил уйти, пока беседа не приняла совсем уж нежелательный характер.
– А выпить это идея! – раздался бодрый голос и Баюн с ужасом увидел, что в трех метрах от него стоит одетый в изящную итальянскую дубленку (из экозамши, уважаемые защитники природы, из экозамши), джинсы Труссарди и специально сделанные на заказ у одного старого тосканского мастера казаки, – ну, конечно, – сам Кощей!
– Эй, кто там, – щелкнул меж тем пальцами повелитель тридесятого и из воздуха материализовался опрятный отрок с тележкой на колесиках. На тележке стояла запотевшая бутылка с прозрачной, как слеза, жидкостью, пара изящных стопочек, целый осетр в косую сажень длиной, пластины паюсной икры на серебряном блюде и свежайшее масло в масленке мейсенского фарфора. Прочая ерунда, вроде селедочки с луком, груздочков соленых, моченых яблок и тирольских колбасок, тушеных в томате, упоминания, естественно, не заслуживает.
Кот облегченно вздохнул: Кощей был сегодня милостив и пропустил дерзкие слова мимо ушей.
– Мне бы валерьянки, – развязно бросил он отроку и потер левой задней лапой за ухом. Потом вспомнил подходящую случаю цитату (Баюн любил в своей речи щегольнуть цитатой) и добавил: – четыреста капель валерьянки.
О памяти и забвении
Однажды кот Баюн отвлекся на болтовню с русалкой и забыл свежесочиненную сказку. Ну, забыл и забыл. Что тут такого? Любой из нас сотни раз на дню забывает сотни мелочей и вещей уж всяко поважнее, чем какая-то сказка.
Но кот жутко огорчился. Весь день, все сумерки и половину ночи он бродил кругами по златой цепи и бормотал себе под нос обрывки всевозможных эпосов, сказаний, былин и частушек, пытаясь поймать ускользнувшую от него историю. Но история не ловилась. От огорчения у кота Баюна пропал аппетит, побледнели уши и повис прежде гордо задранный хвост. Через два дня у него стала выпадать шерсть. И так симметрично стала: выпадет шелковый волосок – и тут же серебряный, выпадет с левой стороны – и тут же с правой.
Кощей обеспокоился. Здоровье поданных – предмет заботы любого хорошего государя, тем более, здоровье слуги приближенного, преданного и доверенного. Пришлось применить мощнейшее зелье воспоминания. Отведав его (три капли растворить в стакане молока, выпить залпом) Баюн громогласно чихнул, почесал задней лапой левое брыльце и сказал отрешенно:
– А сказка-то – дрянь! Совсем негодящая сказка, – и больше никому ничего не поведал.
Недоброжелатели Кощея (особенно баба-яга) немедленно распространили сплетню, что вовсе не зелье воспоминания то было, а зелье безразличия. Что на самом деле кот Баюн сочинил меткую сатиру на властелина тридесятого, а все воспоследовавшее есть результат хитроумной интриги, подведенной бессмертным магом под простодушного сказителя.
Впрочем, это, конечно же, слухи, не имеющие под собой никакого основания.
О вкусах обитателей тридесятого
Кот Баюн был преданным поклонником русской классики. А Кощей классики не любил. Кощей любил, как я уже где-то говорила, дамские любовные романы, которые искренне считал хитроумными сатирическими памфлетами. "Эк, она баб пробирает! – говаривал он, читая сто тридцать первую страницу романа "И сердце верное подскажет", – все правильно! Так их, бездельниц!" Причем страсть его была – страсть давняя. Еще в далеком шестнадцатом веке он зачитывался пышными барочными новеллами малонынеизвестных испанских и португальских авторов. До этого отдавал предпочтение слезливым "Ланселотам, озерным рыцарям" и прочей лабуде о несчастной любви. В античные времена он читал поэмы, из коих (к сожалению или к счастью, уж и не знаю) до нас не дошла ни одна. "Илиаду" же считал варварским, жестоким, полным необоснованных раздоров и убийств, сочинением.
Именно поэтому Кощей неоднократно предпринимал попытки повлиять на репертуар кота Баюна. "Что ж ты опять заладил читать Пушкина!" – говаривал он известному сказителю. "Зубы же сводит от этой "Пиковой дамы" Тьфу, старье какое! Вот тебе новый роман Екатерины Вильмонт! Ты посмотри, какой слог, какой сюжет, какая проработка характеров!" Кот презрительно фыркал, пучил глаза и воротил нос. После чего заводил уже что-то совершенно несусветное, вроде Гиляровского или Панаева.
Не знаю, удастся ли бессмертному старику в конце концов склонить его на свою сторону. Ведь они оба, и царь, и Баюн придерживаются того принципа, что о вкусах не спорят и продолжают одинаково истово один – любить классику, а другой – отвергать.
Прощай, Масленица!
А вот Масленицу Кощей не любил. Ну, представьте сами – все вокруг едят блины, семужку, осетровую уху с налимьими печенками, растопленным сливочным маслицем все это полито и прозрачной водочкой запито…А ты ковыряешься вилкой в толоконной каше, заедаешь ростками цикория и цедишь отвар брусничных листьев! Кот Баюн, опять же, смолотивший с утра трех стерлядей, и угомонивший полтора пузырька валерьяны, поет во все горло, успешно заменяя собой хор Большого театра, что-то из оперы Римского-Корсакова "Снегурочка". Опера, спору нет, прелестная, особенно если Любаву поет эта вот, чернобровая и пышногрудая, как бишь ее… Но уже сил никаких нет слышать это громовое "Широ-о-о-окая масленица!"
И самое главное, ведь не отвлечешься никак! Затеял было почту разбирать, а там сплошь открытки со стопками блинов и икрой в хрустальных масленках. Пошел прогуляться, ненароком забрел в Москву – а там кругом все те же блины, правда без икры и на незавидных пластиковых тарелочках… но они же! Сериалы Кощей не смотрит, детективы читать неохота, баба-яга куда-то с утра лыжи навострила – не перекинуться теперь словечком с вредной бабкой, не полаяться от души.
Между тем, свечерело. Крякнул Кощей, поскрябал лысину пятерней, да и крикнул мальчишку.
– Ты, это, давай, того самого…
Мальчишка не первую сотню лет служит повелителю тридесятого, знает свое дело: скрылся из глаз и через миг вернулся с серебряным подносом. На подносе графинчик перцовой, чарочка нужного размера, горка сухариков, самых лучших – аржаных, – с крупной солью, лучок перламутровый, итальянский, помидор, изъятый из самого настоящего астраханского давно прошедшего полудня, и – эх, врачи запретили, да была не была! – вяленая вобла, полная пахучей острой на вкус икрой. Ну, что ж, прощай, Масленица!
Русский мир
– А то было еще дело… – кот-Баюн вольготно раскинулся на теплом лукоморском песочке. – Залетел к нам как-то дракон заморский. Совсем без понятия, куда попал: кричит-ругается, огнем жжется, требует от Кощея на поклон к нему идти, и вести на прокорм змею поганому исключительно девственниц.
– Да ну?
– Ну, вот. Кощей, конечно, сперва мирно хотел дело покончить. Послал к нему бабу-ягу и представил дело так, что это последняя девственница на землях тридесятого. Ан вражина-то хитрый попался, нюху своему доверял больше, чем словам кощеевым. Чую, говорит, полным-полно у вас тут самолучших сочных девок.
– А оно и вправду так?
– Дык, конечно. Василис тогда по теремам человек двадцать еще оставалось, русалки вон, на ветвях сидят, все, как одна, дуры непорочные. Баба-яга, наконец… Немало их, чистых девушек еще тут обитает, царство то, все-таки, сказочное. Но мы отвлеклись. В общем, дракон-супостат ярится и грозится все тридесятое пожечь, а сокровища кощеевы похитить. Самого же Кощея… – тут Баюн понизил голос и прошептал непечатные слова, которые, памятуя о цензуре, я повторить не решусь. – Кощей и рассердился.
– И что?
– А то, – мурлыкнул хитрый черт и показал мне лапой на маленькую клетку для сверчков в китайском стиле, висящую в виде медальона на шее у одной из русалок. Приглядевшись поближе, я с трудом разглядела внутри клетки малюсенького синего (синий – цвет скорби в мире змеев) дракончика с подрезанными крыльями.
– Уменьшил! – торжествующе сказал Баюн. – Чтоб, знал свое место в нашем мире. В нашем русском мире, – добавил сказитель значительно, и я поняла, что байки на сегодня кончились.
PS Кстати, я сомневаюсь, что мир Кощея русский. Но вот Лукоморье, пожалуй, имеет к России самое непосредственное отношение.
Кадровые перестановки в тридесятом
Сегодня на обед, совершенно не предупредив, ко мне заявился кот Баюн. Он съел две свиные котлеты на косточке, выпил пол-литра простокваши и все это время хранил вызывающе таинственное молчание. Наконец, весь раздутый от простокваши и чувства собственной значимости, он выпалил:
– Черномора уволили!
– Как?
– А его совсем развезло на этой самоизоляции. Он как почал на Пасху отмечать, так до Красной Горки и отмечал. Потом, конечно, пошел трезветь. А ты ведь знаешь – наш брат, сказочный персонаж, когда трезвеет, входит в некоторый диссонанс с окружающей действительностью. – Кот взглянул на меня, прищурившись, видимо, проверяя, какой эффект на меня произвело заковыристое слово. – В общем, что-то Лукоморье ему не понравилось. Он и принялся буйствовать. Дуб, конечно, не своротил. Хотя и пытался. Море взбаламутил, так что черти из него полезли на сушу. А он их встречает, подбоченившись и лбешником своим здоровенным прямо в их хлипкие носы метит. То есть, они выпрыгивают, а он их так в полете и сшибает. Шум, визг, столпотворение. Кое-кто, конечно, не выдержал, и вышел к Лукоморью. И только он вежливо так начал:
– Прошу вас, дядюшка Черномор, быть поспокойнее и хотя бы складывать чертей в аккуратный штабель, а не метать в кучу, как попало…
Как дядька, выкатив красные от гнева глаза, заорал на него…
-На кое-кого, – едва дыша спросила я.
– ДА! – воскликнул Баюн восхищенно. – На самого на него. "Ты, – орет, – кто есть такой и откуда тутова взялся? Я, – орет, – таких, как ты, одной левой…" В общем, тут его и рассчитали подчистую. И теперь тридцатью тремя богатырями управляет золотая рыбка. Она-то, сердешная, не хотела, да разве ему отказывают?
– Кое-кому? – на всякий случай уточнила я.
Кот кивнул, после чего неопределенно повертел в воздухе роскошным хвостом и скрылся в портале, который для него (я в этом не сомневаюсь) самолично и весьма искусно навел кое-кто.
Причины дождя в Питере
– Хорошо-то как! – глядя в окно моей скромной квартиры на дождь стеной и пузырящийся асфальт, сказал кот Баюн. – А у нас, в тридесятом, ливни запрещены.
– Как запрещены? – старательно вытаращила глаза я.
– Особым указом. Тут, понимаешь, три года подряд погода была не очень. Ну, Кощей крепился-крепился, да и запретил все дожди, кроме грибных. Конечно, проблем прибавилось, – кот протянул, не глядя, лапу, сунул ее в баночку сметаны, поднёс ко рту и шумно облизал. – Крестьяне роптать начали. Тогда Кощей провел мелиорацию от реки Смородины по всем полям. Урожай спасли, но река существенно обмелела. А поскольку она была естественным рубежом на пути супостатов…
– То есть добрых молодцев? – не удержалась я.
– Ну их, то ись, – подтвердил добродушно кот. – то, значить, пришлось нанять дополнительных сторожей. Пару драконов, отряд безбашенных черных гномов, троллью семью и с десяток леших с дубинами, чтоб, значить, весь периметр покрыть. – Тут кот гордо взглянул на меня, чтобы удостовериться, что я уловила новое мудреное слово. Довольный моим неподдельным восхищением, он долакал сметану и радостно продолжил:
– Расходы из казны возросли. Тогда Кощей ввел новый подушный налог на вёдро. Вот, дескать, я тебе, народ, обеспечил ясную погоду, и ты теперь мне должон. Тут возроптали служилые люди (потому, ты ить знаешь, у нас, в тридесятом, налоги только служилые люди платят, потому что доходы прятать не могут). Кощей пригрозил их всех уволить и заменить гастарбайтерами из соседних арабских сказок. Служилые поворчали-поворчали, да и успокоились. Всем известно, никто из окрестных государей такое жалованье, как Кощей, не платит. Но, кто знает, может, у них заговор и зреет. На всякий случай Кощей нанял в личную охрану пару соловьев-разбойников. Тем, большей частью времени делать нечего, так они ходят к Лукоморью и щиплют русалок. Те, конечно, тоже возроптали. И я возроптал. Русалки – мои, и щипать их только мне можно!
Баба-яга, глядя на все это, посоветовала-было государю вернуть уже ливни, к чертовой бабушке. Но Кощей пошел на принцип. "Не нравилось, – говорит, – вам дождливое лето. Ходили ко мне, челобитные носили, дай нам, батюшка, хоть один солнечный сезон в году. Вот я дал. А вам опять не нравится! Нет уж, терпите!"
– А вы?
– А мы терпим. И вы терпите.
– Мы-то тут причем.
– А при том. Если где чего убудет, так в другом месте этого прибавится. Закон сохранения энергии, – блеснул еще раз мудреными словами кот, – слыхала?
– Так ты думаешь, – повела я глазами в сторону дождя стеной, – это все из-за него?
Кот значительно кивнул и принялся, фыркая, пить из толстостенной кружки чай с медом и молоком.
Обиженный кот
Сегодня все утро шел дождь. По дождю заявился расстроенный кот Баюн и сообщил срывающимся голосом, что Черномор, которого, как вы помните, тихо выперли на пенсию, жить мирно не захотел, а продолжил бузотерить.
Для чего подлизался к бабе-яге, повадился ходить к ней по вечерам пить наливочки и под эту марку спер зелье превращения. Зелье превращения, чтоб вам было ясно, это не такая штука, от которой можешь оборотится, кем хочешь и сбежать тем самым от надоевшей тебе сущности. Напротив, хлебнувшее этого снадобья существо перерождается в нечто, являющее собой квинтэссенцию его наиболее ярких качеств.
А так как Черномор всю жизнь только пил, командовал и вышагивал впереди тридцати трех богатырей, то обратился он в прапорщика.
– На взгляд так сказать, – грустно поведал Баюн, – конца 19-го века. В тяжелой шинели, смазных сапогах и с бравыми усами, в которые словно переместилась вся его роскошная борода. Ну, и, естественно, с фляжкой на поясе. И как-то так само получилось, что фляжка вышла неупиваемая. Пытался в таком виде богатырями управлять, но тем и прежних его выкрутасов стыдно, а тем более сейчас, когда он им и вовсе не начальник. Отказались наотрез и проводили под белы руки прочь. Ну, мной тоже особо не покомандуешь. Я при своем деле приставлен самим государем.
В общем, принялся он русалок строем водить. А какой из русалок строй? Как они будут шаг печатать, если ноги им не дадены? На шум шлепков русалочьих хвостов соблаговолил выйти Кощей. Посмотрел на всю эту порнографию и выписал Черномору командировку в ту часть тридесятого, где творятся солдатские сказки. "Там тебе, – сказал, – теперь самое место". Пенсион уменьшать, однако, не стал.
– Ну, так хорошо все кончилось, – обрадовалась я, – что ты дуешься?
Кот насупился и проворчал обиженно:
– Я не дуюсь, а поражаюсь. Вот некоторые ничего не делают, только горькую пьют и команды командуют, так и пенси-о-о-он и почет. А тут все ноги стоптал, все горло содрал… – на этих словах Баюн уронил горючую слезу прямо в плошку со сметаной, которой обильно смазывал предложенные ему оладушки. – Никакого уважения… – И спина кота затряслась то ли от сдерживаемых рыданий, то ли от попытки проглотить последнюю, самую толстую оладью, которую он впихнул обеими лапами в пасть.
– Намерен, что ли, повышения жалованья требовать?
Кот махнул лапой и побрел в портал, ворча что-то вроде:
– Дождешься от него… Тут одни верой-правдой, а другим и фляжка и пенсион…
По убытии Баюна я привычно не досчиталась в холодильнике кольца краковской колбасы, десятка яиц и пары замороженных свиных котлет. Удивительно чисто работает, зараза! Ни в жизнь его с поличным не поймаешь!
Баюн о мировых проблемах
– А что ты думаешь, – спросил Кощей Баюна (на бессмертного старика иногда находила блажь поболтать с придворным сказителем), – что думаешь, к примеру, о глобальном потеплении?
Кот наморщил лоб, с минуту изображал напряженное раздумье, а потом браво отрапортовал:
– Мняу, вашество, потепления не чувствует! Совсем напротив, в носу свербит, и поясница ноет. – В подтверждение своих слов наглый котяра с чувством потянулся, каждой своей косточкой показывая, что такие проблемы, как нытье в пояснице, ему вовсе незнакомы.
– Ой, врешь!
– Ну, вру. Про поясницу вру. А про глобальное потепление не вру. Мы, коты, тепло завсегда хорошо чуем. Печку там, например… Или солнышко…
– Ну, ладно, – перебил Баюна великий маг, не без основания полагавший, что тот намерен затеять одно из своих длиннейших, да еще и в стихах, сказаний о Владимире Красном Солнышке.
– А вот Грета Тунберг, как о ней полагаешь?
– Бесчастное дитя!
– Несчастное? – переспросил повелитель тридесятого.
– Да нет, именно бесчастное, – без энтузиазма поправил кот (он полагал и полагал справедливо, что Кощею возражать – себе дороже). – Нет у нее настоящей судьбы, и прожить ей придется по чужой указке, и все время идти чуждой тропой. Впрочем, – кот обрадовался, что можно вывернуться и таки не возразить повелителю, – поэтому же ее можно назвать и несчастной. Ибо слышал я, что у людей почитается за великое несчастие, когда персона волей своей несвободна. Да и вообще всякие заболевания рассудка, – закончил он вдруг ни к селу, ни к городу и принялся активно вылизывать длиннющую шерсть на животе.
– А у котов что, – продолжал любопытствовать Кощей, – заболевания рассудка за несчастье не почитаются?
– Неа, – развязно отвечал Баюн. – Мы, коты, напротив, завсегда рады сойти с ума. Особенно в марте.
– Да, – резюмировал властелин тридесятого, – похоже зря я твоего мнения спрашивал. Я вот тебя слушаю, развесив уши, а ты, может, того?
– Все может быть, – ответствовал Баюн и неожиданно скосил глаза к переносице, отчего приобрел вид совершенно придурочный.
Вечер на Ивана Купалу
На купалов вечер русалки затащили кота Баюна прыгать через костер. Кот недовольно бурчал, боялся, что опалит свою роскошную шкуру, отбрыкивался задними ногами, но под конец все-таки пошел. Там три раза перекрестился почему-то левой лапой, вызвав переполох среди присутствовавшей нечисти, взял длинный разбег и с протяжным "Мяу" взмыл высоко над костром.
Трижды три раза прыгал через костер раздухарившийся кот и каждый раз прыгал выше всех. Выше боязливых веснянок, выше сучковатых леших, выше тощих кикимор и лохматых шишиг. И только кот собирался прыгнуть десятый раз, как у костра появилась баба-яга.
Была она стара, седа и сгорблена. Шла с трудом, опираясь на клюку самого нищенского вида. На правом глазу у ней было бельмо, изо рта торчал железный клык, а крючковатый нос спускался до самого подбородка. Лесная нечисть почтительно расступалась перед ней, не дожидаясь грозного ворчания охранявшего ягу огромного медведя.
Прибыв на место, яга вздохнула, сплюнула и сказала слабым голосом:
– Попробовать, нечто, и мне?
Медведь предупредительно отошел в сторону, а карга согнулась еще ниже, почти обратившись в клубок, выкинула вперед клюку, как-то вся дернулась, спружинилась и взвилась в небо с пронзительным свистом. Нечисть некоторое время ждала, что старуха вернется, потом взволновалась. Но волнениям их пришел конец, когда с другого берега реки, чуть не в четверть версты от костра, раздался тот же разбойничий посвист. Медведь неуклюжей рысью вклинился в воду и поплыл туда, где на пригорке ждала его сгорбленная старуха.
Кот Баюн почесал нос и важно сказал:
– На сем примере видим мы, что опыт в делах волшебных значит много больше, чем талант.
И нечисть глубоко задумалась над этими мудрыми словами.
Крах карьеры
– Я так понимаю, праздник удался, – сказал Кощей, созерцая батарею бутылок на полу.
– Отец родной! Благодетель наш! – взвыл Черномор, норовя облобызать изящные итальянской ручной работы ботинки.
– Я ведь тебя, щучьего сына, только давеча помиловал! – все так же мягко продолжал властелин тридесятого, – я ведь тебя почти в должности восстановил!
– Как же, как же, помним – всхлипнул морской дядька, – конечно, ИО, но мы, то ись, не в обиде. Ну, ИО, так ИО…
– Так зачем же ты напился? – совсем ласково спросил бессмертный старик. Благоразумно державшийся поодаль Баюн при звуках этого бархатного голоса задрожал всем телом и вздыбил роскошную шерсть.
– Так ить повод был! Вчерась вить день какой был! Вить нельзя ж не выпить! – Черномор поднял красные глаза на Кощея, и увидел, что тот вопросительно поднял бровь.
– Вить день отца! – несколько упавшим голосом продолжил пьяный.
– Ты-то тут причем?
– Так вить, сам смотри ж, цельных три причины. Во-первых, ты ж нам отец родной, а за тебя как не выпить?
– Ну, допустим.
– Во-вторых, вить был же и у меня папашка, как его не помянуть? Помню ж я его, – несколько неуверенно загнул второй палец на руке Черномор, – бородатый такой…
– И в-третьих? – улыбнулся Кощей. Кот Баюн бочком-бочком убрался куда подальше и принялся споро строчить на берестяной грамотке какую-то народную былину.
– Так ить, – Черномор приободрился, – Я вить кто им? Рази не дядька! – и широко повел рукой, как бы указывая на отсутствующих тридцати трех богатырей. – А рази дядька не второй отец? Так сказать, батяня. – И тут что-то окончательно переклинило в туманной голове старого алкоголика, и он затянул во всю глотку: – Комбат, батяня, батяня, комбат!..
– Да, – задумчиво сказал Кощей, – зря я в тебя поверил. Столько лет служил ты мне верой и правдой, но, видно, все…
– Профессиональное выгорание, – неожиданно трезвым голосом подтвердил Черномор.
Властелин тридесятого развернулся и принялся на ходу диктовать перу-самопису указ о выходе на пенсию с сохранением половинного жалованья, но без выходного вознаграждения.
Так закончилась карьера Черномора.
Кот Баюн о поэзии
– Я тебе вот что скажу, – учил меня кот Баюн, который немедленно после того, как карантинные меры в тридесятом ослабили и разрешили даже покидать царство (правда только по казенной надобности и только в маске и перчатках на все четыре лапы), повадился таскаться ко мне в гости и рассказывать новейшие сплетни, которых за два месяца, надо сказать, добавилось преизрядно. – Так вот что тебе скажу я: поэзия кончилась.
– Ну, это преувеличение.
– Ни-фи-га. Кончилась поэзия. Она никого больше не интересует, кроме самих поэтов. Да и поэтов, по правде говоря, интересует только своя поэзия, а на чужую они плевали. Поэзия старомодна и старообразна. Даже самые новейшие эти ваши хипхоперы и реперы пользуются все теми же принципами, которые описал еще Тредиаковский.
– Сумароков, – слабо запротестовала я.
– Вот видишь! – кот поучительно поднял лапу, обтянутую голубой перчаткой. – Даже мы уже не помним, кто их описал, а их все еще используют! Разве ж это дело?
– И что ты предлагаешь?
– Предлагаю коренным образом все поменять. Рифму – долой! Ритм – долой! Ассонансы эти ваши и аллитерации – к чертовой бабушке!
– Так это ж проза получится…
– Проза? – кот почесал задней лапой за ухом, как он всегда делает, когда попадает в затруднительное положение. – А вот и нет! Смысел-то у нее какой будет?
– Какой?
– Непрозаический смысел! Поэтический смысел!
– Тогда это будет верлибр.
Кот задумался. Потом тяжело вздохнул, оттянул нижний край маски, поднес к морде плошку с раствором валерианы лечебной… Несколько раз мелькнул быстрый розовый язык, и кот продолжил, как ни в чем ни бывало:
– Вот я и говорю: поэзия кончилась.
Я посмотрела на плошку: валерианки еще оставалось предостаточно, жареной в сметане печенки тоже. Кот никуда уходить не собирался и было понятно, что воистину в нашем мире поэзию ожидает печальная судьба.
Давно утраченный секрет
– Ты кто такой? Грек, что ли? – маленький бритый мальчик с удивлением разглядывал Кощея. Ну, допустим, Кощей, стоявший посреди ровной асфальтовой площадки под жарким африканским солнцем в богатой лисьей шубе, сафьяновых сапогах и малиновой шапке, отороченной баргузинским соболем, являл собой странное зрелище.
Но не менее странное зрелище являл и сам мальчик, одетый только в набедренную повязку и странный грубо сделанный амулет, висевший на его шее (я хотела добавить – на оленьей жиле, но, правду говоря, я не очень-то представляю, как она выглядит, эта оленья жила).
– Можешь называть меня Константином свет Максимовичем, – любезно представился властелин тридесятого, не любивший выдавать свое истинное имя первому встречному.
– А ты можешь называть меня Анум, – кивнул мальчик, и не очень вежливо спросил: – А ты что здесь делаешь, – тут он на минуту задумался, – Ичем?
– Это надо спросить у тебя. – маг кивнул на причудливую фигуру, начерченную мелом на асфальте. – Ведь это, как я понимаю, ты начертал?
Мальчик кивнул.
– Сам догадался или подсказал кто?
– Сам, конечно.
– Сметливый отрок.
– Да я уже правила деления выучил, – загордился Анум.
Кощей поднял левую бровь.
– Ну, почти выучил, – смутился мальчик.
– Какой же это год и век какой? – подумал между тем бессмертный старик, вызванный в самый Древний Египет силой начертанного тайного символа, который, как он думал, был давным-давно утерян. Потом аккуратно приблизился к нарисованному удивительно ровно яйцу и кончиком сапога стер иглистую линию, рассекавшую его пополам.
Потом облегченно вздохнул и спросил почти ласково:
– Ну, проси, чего хочешь.
– Прям чего хочу?
– Угу.
– Полный горшок шумерского меда с пшеничными зернами! – выпалил Анум. А потом, сознавая, что поторопился, добавил: – И чтоб отца выбрали главным храмовым зодчим.
– Эк хватил! А если я скажу, что сразу две такие сложные вещи я предоставить тебе не могу? – засмеялся Кощей. – Впрочем, вру, могу, конечно.
И тут же перед Анумом появился огромный благоухающий свежим медом сосуд.
И отца Анума в тот же вечер назначили главным храмовым зодчим (предыдущего как-то скоропостижно хватил удар, а фараон был необыкновенно тороплив и даже нарушил несколько предписаний, про которые почему-то никто не вспомнил).
Ну, а Кощей уж позаботился, чтобы тайный символ был навсегда утерян. Поэтому и секрет асфальта был разгадан в современном нам мире, и дети мелом по-прежнему чертят странные фигуры, но ту самую уже не начертают никогда.
Стрессоустойчивость
Чего кот Баюн никогда не писал в своем резюме, так это про стрессоустойчивость. По правде сказать, он вообще ничего не писал в своем резюме, поскольку такового не имел. Как говорил сказочный кот, сам факт его безукоризненной службы Кощею в течение мня-мня-мняу (тут я не расслышала, возможно, 333) лет доказывал выдающиеся и непревзойденные свойства кота и его способность выстоять и выдюжить на любой работе в любых условиях.
Что же касается до стрессоустойчивости, то тут, несомненно, кот был на высоте. Он пережил массу приключений, был заколдован бабой-ягой (неоднократно), опален драконами (неоднократно), приговорен к смертной казни и помилован лично Кощеем (неоднократно), уличен в растрате (кажется, тут только единожды) и лишен жалованья, а также награжден десятками званий, орденов и даже личной бриллиантовой звездой, которую по праздникам гордо носил на голубой ленте, а в остальное время прятал невесть где.
Выживаемостью своей он был обязан своему тяжкому детству. Я же вам рассказывала уже, что в молодости Баюн был обычным портовым котенком в городе Астрахани, где только и делал, что шарахался от различных механизмов и тяжелых сапог, а питался исключительно объедками с местной помойки.
"Ростом я тогда был вот такусенький, – говаривал кот, на полвершка поднимая лапу от земли. – Шкура у меня была драная, уши в клещах, весь блохастый, тощий… – тут кота передергивало от мрачных воспоминаний, и легкая волна дрожи пробегала по его роскошной, наполовину шелковой, наполовину серебряной шерсти. – Если б не благодетель, – последние слова Баюн произносил громким голосом, особенно выразительно, со слезой в голосе, – так бы и пропал.
Так что теперь меня ничем не напугаешь и с панталыку не собьешь. Теперь я не просто так. Теперь я на службе, при цепи приставленный, – и небывалое самодовольство расплывалось по хитрой морде кота.
И тут кот был прав. Прошел он и огонь, и воду, пройдет, как-нибудь, и медные трубы. А ежели вам понадобится охранник царства высшей категории, или там сказочник-песнопевец, или просто милый дружок – обращайтесь. Кто знает, может вам и удастся его сманить. Хотя, нет. Вряд ли вы сможете предложить ему жалованье и социальные гарантии хоть несколько приближающиеся к тем, которые предоставляет Кощей.
Одна из многих причин
В старые времена Кощей иногда погружался в мечтания. И то были такие нежные, такие воздушные, такие воистину голубые мечтания, что я бы даже назвала их девичьими. А что нужно тому, кто так мечтает? Правильно, поделиться ими. И не с каким-нибудь мужланом, вроде дядьки Черномора, не с сущеглупыми русалками, не с подлой бабой-ягой, и уж тем более, не с котом Баюном, который выслушает со вниманием, а потом превратит все в пошлейшую балладу о какой-нибудь немецкой Леноре… Хотелось поделиться с родственной душой. С такой душой, которую тоже томят эти неясные желания и волнуют эти робкие надежды.
Короче говоря, с девицею не старше осьмнадцати лет отроду. А что делать, если таковых в тридесятом нет и не предвидится? Приходилось воровать. Девицы сначала пугались, потом смущались, а потом и разговаривать начинали. Проведешь с такой пару невиннейших вечеров в месяц, и словно примешь теплый ласковый душ. Так хорошо на сердце становится, прям разлюли-малина! Ну потом, естественно, приходилось искать похищенной подходящего жениха. Потому что не таков был великий маг, чтобы рушить репутацию девушки и брать лишний грех на себя (а грехов и так хватало).
А вот почему он их называл исключительно Василисами, тому есть совсем простое объяснение. Это был ловкий маркетинговый ход, который за давностию лет теперь никому не понятен. Дело в том, что Василиса – значит царица. Какой же добрый молодец откажется жениться на царице? Ясное дело, нет таких дураков в сказочных государствах…
Вот вам одна из причин, по которым бессмертный старик воровал красавиц. Отмечу особо – одна из многих причин.
1001 доказательство злодейства Кощея
– Мерзость какая! -сказал Кощей, когда впервые попробовал обезжиренное молоко. – Может, тебе сгодится? – спросил он вертевшегося, как всегда, рядом кота Баюна и поставил перед ним миску, полную белой жидкости. Кот принюхался и заявил:
– Известкой пахнет, – после чего обиженно фыркнул и удалился, посверкивая своей чудесной шерстью.
Повелитель тридесятого велел вылить молоко в бадью с отходами с царского стола и сварить из всего этого ботвинью для царских свиней. Через пару часов ему доложили, что привередливые свинки от ботвиньи отказались и даже прохрюкали что-то неприятное, тычась обиженно пятачками в передник свинарке.
В результате ботвинья оказалась в помойной яме.
С тех пор Кощей закупал молоко у одного швейцарского фермера, фамилии которого я вам не скажу, а то и вам захочется. Кстати, масло сливочное исключительной нежности он закупал у того же фермера, а вот творог и сметану ему делала расторопная баба-кухарка.
Впрочем, кое-чем бессмертный старик отоваривался в обычном продуктовом магазине, который находился на проспекте Обуховской Обороны неподалеку от рынка. Этим кое-чем был кефир в стеклянной бутылке с фиолетовой фольговой крышечкой, потрясающий, крышесносящий кефир, который надо было аккуратно встряхнуть, прежде чем наливать в стакан, а не то он не лился густой струей, а выпадал огромными хлопьями, делая аппетитнейший шмяк. В том же магазине как-то на пробу купил Кощей обычный глазированный сырок в простой бумажке, стоивший какие-то жалкие 15 копеек, и обомлел. Такого лакомства не едал он даже при дворе турецкого владыки Сулеймана Великолепного, славного своими лукумами и козинаками, а также особым, вареным в сахаре тройной очистки вареньем из лепестков белой розы.
Правда, была одна закавыка. Каждый раз возвращаться за этими кефиром и сырками приходилось в один и тот же день – в 17 сентября 1959 года. Именно в этих сырках привередливый маг нашел удивительную редкую гармонию между сочной нежной сладко-кислой сущностью творога и плотной, но податливой с настоящей шоколадной горчинкой глазурью.
Ну, скажите, не злодей ли он после этого? В то время, как мы едим и пьем черт знает что, он наслаждается самыми вкусными, совершенно недоступными для нас яствами. И ладно бы, белужью икру он глотал ложками, так нет же – кефир и глазурованный сырок, казалось бы, совсем простые, а вот поди ж ты… Лично мне – обидно.
Кем нарядится Кощей?
Сегодня утром Кощей встал бодрый, веселый и смелый. Заглянул сначала в солнечный, потом в лунный календарь, и на лице его засияла улыбка. Он щелкнул пальцами и тут же перед ним предстал расторопный кот Баюн, с самым подобострастным выражением на морде.
– А что, – сказал раздумчиво Кощей, – правду ли говорят, что в заморской стране Америке сегодня праздник с переодеваниями, сластями и прочими кунштюками?
Кот утвердительно мявкнул.
– А что, если нам подготовиться и нарядиться в кого-нибудь именитого, да и заявиться к ним на ночь глядя? Тем более, что ночь-то у них еще когда наступит – времени предостаточно.
Кот про себя подумал, что у правителя тридесятого опять ветер в голове гуляет, но виду не подал и снова утвердительно мявкнул.
– Что предложишь? – перешел сразу к делу бессмертный старик.
– Ну самое очевидное, вашество. – бойко отрапортовал кот. – Воланд и кот Бегемот.
– Не выйдет. – Кот изумленно поднял бровь. – По трем причинам не выйдет. Во-первых, у Воланда, как известно половина зубов платиновые, а половина – золотые. Не стану же я жертвовать собственными челюстями? – кот мигнул, – во-вторых, коту Бегемоту полагаются примус и браунинг. Настоящих, боюсь, в кладовых не найдем. А фальшивые как-то неприлично. – кот пожал плечами. – А, в-третьих, и в самых главных – на Хэллоуин полагается одеваться в сказочных чудищ. А Воланд и Бегемот вполне себе реальные персоны, как тебе известно. – Ничего такого Баюну известно не было, но он скорчил многозначительную морду.
– А вот если, – маг задумался, – А если в Штирлица и пастора Шлагга?
– На лыжи не встану, – решительно заявил кот.
– Даже если я попрошу?
Кот фыркнул и заявил:
– К тому же сейчас в Америках этих снег только на Аляске. А там разве кто знает про Штирлица? Если только эмигрант какой, да и тот не признается из ложного космополитизма.
– Нда… – хмыкнул Кощей, – пожалуй, ты прав. А если в Гермиону и ее кота, этого, как его, Живоглота?
– Не пристало властелину тридесятого наряжаться в девочку.
– Ну, я бы перекинулся, – неопределенно повращал рукой в воздухе чародей.
– Уважение потеряете. Баба-яга, как узнает, засмеет.
– Вполне возможно, – и бессмертный старик задумался.
Думали они с Баюном (с перерывом на обед и полдник) аж до самого заката. Но таки придумали костюм, который устроил обоих. Кощея было решено нарядить в черный с красным подкладом плащ, натянуть ему черный парик, магическим образом навострить клыки и выбелить кожу – ну, чем не Дракула? Кота же решили оставить дома, а вместо него срочно вызвали серого волка, нацепили на него рваную рубашку, и вышел оборотень, хоть куда. Баюну же обещали привезти гостинец, да, правду сказать, никуда он особо и не рвался.
Баба же Яга, конечно, проведала про все это еще до того, как повелитель тридесятого пустился в авантюру, и тут же пустила сплетню, что вовсе не развлечься он собрался, а просто инкогнито пробирается в Штаты, чтобы тайно повлиять на результаты выборов. Вот тоже выдумала, карга старая!
Важнейшее из искусств
Как я уже писала ранее, был в жизни кота Баюна период, когда он решил (по одному ему известным причинам) пиарить Кощея всеми доступными способами. И, поскольку он всегда был склонен к театральным эффектам, конечно же, обратился к драматургам и стал пропихивать различные постановки в многочисленные театры. Но крайне огорчало сказителя то, что на сцене правитель тридесятого представал каким-то третьеразрядным злодеем, нужным только для того, чтобы похитить Василису, а потом быть сраженным храбрым Иваном-крестьянским сыном (времена были постреволюционные и царевичей режиссеры не жаловали). Кроме того, скудость театрального костюма, обычно представлявшего собой черное трико, разрисованное белыми костями, не соответствовала высоким запросам кота Баюна к искусству.
И решился кот штурмовать кино. Долго ли, коротко ли, неизвестно какими путями, но добрался он до одного из самых известных сказочников земли советской. Улещивал его и так, и сяк, нарассказал ему массу народных сказок, пообещал явить бессмертного старика, так сказать, во плоти, и уговорил! Так и появился известный и устрашающий Кащей Бессмертный (букву в имени заменили в угоду тогдашней грамматике) из одноименного фильма.
Но – скажет мне внимательный читатель и зритель – ежели Александр Артурович Роу действительно видел великого колдуна, то не мог же он не заметить его удивительной стати и ловкости, соразмерности во всех движениях и вообще выдающейся спортивной подготовки? Между тем в его фильме злодей весь деревянный, ходит на негнущихся ногах и, кажется, даже скрипит, как ржавые дверные петли, при каждом движении!
А дело вот в чем. Естественно, Баюн своему хозяину ничего не сказал, а просто подкараулил Кощея в удачный момент и показал через волшебное стекло (есть такое, напоминает телевизор, служит для передачи изображения из сказочной реальности в реальность нашу) именитому режиссеру. Но пришелся этот удачный момент на момент, самому Кощею не очень-то приятный: как раз после длительного перерыва, вызванного чрезвычайной занятостью государственными делами, повелитель тридесятого вернулся к комплексу упражнений на растяжку, и малость переусердствовал. То есть до того переусердствовал, что каждая мышца в его ногах, руках и туловище болела так, что он ни согнуть ее, ни разогнуть, ни даже просто спуститься с горочки не мог, а еле тащился, с трудом сдерживая стоны. Так что Роу увидел прототип своего будущего героя в весьма плачевном состоянии и по легкомыслию, присущему работникам киноиндустрии, решил, что так оно и пристало бессмертному старику. Что касается черт лица, то тут он просто заявил, что главный злодей русских сказок не может иметь такого вызывающего симпатии выражения и в особенности, таких понимающих глаз, лучащихся доброй усмешкой. Так что рожу своему Кощею вообразил и воплотил преотвратительную.
Впрочем, фильм удался к большому удовольствию кота Баюна, которому больше всего нравилось, когда заглавный герой в латах и шишаке скакал на вороном коне. В этот момент он испытывал трепет, сознавая, что приложил лапу к выдающемуся произведению искусства.
А что обо всем этом думал сам Кощей, я не знаю.
Странное прозвище
А вы вообще знаете, почему в тридесятом царстве кота зовут именно Баюном? Странное какое-то имя, согласитесь. Нет, чтобы назвать его Тишкой или Барсиком, или Василием. Нет, надо же было Кощею выпендриться!
Сам кот имеет на свое имя две противоположные точки зрения. Иногда он рассказывает такую старину, что, дескать, охранял некогда пределы Кощеева царства грозный гигантский зверь, чем-то смахивающий на кота. Всех пришедших с недобрыми намерениями он усыплял таинственной колдовской песней, то есть, убаюкивал. Ну, а убаюкав, рвал на части своими кинжальной длины ногтями и сжирал. Слово "сжирал" волшебный кот произносит с удовольствием, словно бы отведав самолучшей куриной печенки, и даже иногда облизывается в восхищении. Вот, значит, продолжает он, облизнувшись, от всего от этого и получил он прозвище "Баюн". Но как-то так случилось, что пути этого гигантского зверя и пути Кощея разошлись навсегда, и где теперь искать его следы, не знает никто. "А мне прозванье в наследство досталось". После этого Баюн (не тот, прежний, а нынешний), обязательно достанет из схрона здоровенную лупу и подведет вас к дубу, чтобы вы могли самолично убедиться, что кора все еще хранит следы чудовищных когтей. Впрочем, я, сколько ни искала, ничего такого обнаружить на дубу не смогла, хотя и кивала вежливо в ответ.
Другой раз Баюна заносит в какие-то филологические бездны и начинает он доверительно шептать на ушко доверчивому собеседнику, что этот псевдоним (тут кот приосанивается, как всегда, когда вворачивает в свою речь диковинное слово) он придумал себе сам. А происходит он от старинного русского слова "баять"