Последняя инстанция

Пролог.

Любой человек боится забвения. Что бы ни ждало его за Чертой, он предпочтёт неизвестность полному уничтожению. Какой-то древний, первобытный ужас охватывает его сознание при одной только мысли, что он перестанет существовать. Совсем. Не на день, не на два, а навсегда. И все его надежды, страхи, мечты и ошибки растворятся, как утренний туман. Его забудут, а мир спокойно будет двигаться дальше. Так же, как он двигался до его появления.

Совсем другое дело, если на той стороне что-то есть. Об этом так много сказано и так много написано. Во все времена люди искали намёки, зацепки, крошечные надежды на существование загробной жизни. Конечно, было бы неплохо, если на той стороне ждут райские кущи, гурии, новый мир и новые пути. Но если станется, что за Чертой окажутся кипящие котлы, острые вилы и выбеленные жаром скалы, это тоже неплохо. Какие бы муки не испытывал человек, он продолжит осознавать себя. Продолжит быть. А это – уже очень многое.

Но может оказаться, что у каждого не просто свой путь, который человек выбирает благодаря своему моральному компасу, системе сдержек и противовесов и с помощью элементарного случая: у Мироздания могут быть совсем иные планы насчёт тех, кто обладает нужными талантами и способностями. И кто знает, понравится ли им уготованная для них участь? Отвергнутый дар может принести самые тяжёлые последствия. Если это правда дар.

Глава 1. Вступление в должность.

Никиту разбудил мерный шум дождя и лёгкая тряска. Что-то мерно поскрипывало, похоже, автомобильные дворники. Он поморщился, не открывая глаза: стоило разменять четвёртый десяток, как спина начинала ныть при любом неудобном положении тела. Мир вновь подпрыгнул и Никита открыл глаза.

Он сидел в грязноватом автомобиле на заднем сиденье и куда-то ехал. Потоки дождя заливали стёкла, за ними еле угадывался мрачный ночной город под жёлтым светом редких фонарей. Рядом с приборной панелью красовался допотопный счётчик. «Такси», – догадался Никита. Водитель что-то монотонно говорил, не отрываясь от дороги впереди. Никита с силой потёр лоб, стараясь вспомнить, как попал в это такси и куда он, собственно, едет. В голове стоял туман, как бывает после сна. От попыток что-либо вспомнить начинала кружиться голова. Водитель посмотрел на него через зеркало заднего вида, глаза странно блеснули.

– Так что ваша работа очень важна, – явно продолжая начатый разговор, сказал шофёр. – Такие люди, знаете ли, всегда в цене. В любом месте и в любое время. Хотя вы правильно сказали: многие этого не понимают. Не осознают великую важность вашей работы.

– Что? – хрипло спросил Никита.

Водитель не заметил или не захотел замечать его растерянности.

– Я говорю, что работа врача – одна из самых важных в мире. Где бы вы ни оказались, а оказаться вы можете в весьма необычном месте, ваши навыки придутся к месту. Тем более человек столь незаурядных взглядов. Не стоит оглядываться назад и цепляться за прошлое. Ваша семья поняла бы вас, спросите вы их об этом.

Никита не слушал. Он старался рассмотреть город и найти знакомые ориентиры. Они ехали вдоль набережной с покорёженным ограждением. Поодаль, на чёрной водной глади угадывались остовы замерших, проржавевших насквозь, судов. По другую сторону дороги высились мрачные здания с облупившейся штукатуркой, зияющие чернотой оконных проёмов. На разбитом асфальте, среди гор мусора не было ни души. Они ехали через ночь совершенно одни. Места выглядели абсолютно незнакомыми и, мягко говоря, необычными.

– Куда мы едем? – спросил Никита, в его душе росло беспокойство.

– Домой. Вам здесь всё в диковинку, это ясно, но вы скоро привыкнете. Люди с вашим характером быстрее привыкают к переезду, поверьте мне.

– Мне надо обратно, – как можно спокойнее сказал Никита. – Давайте вы отвезёте меня обратно и мы забудем об этом, а? Я никому не скажу о вас, честное слово.

Голова вновь закружилась от попыток вспомнить, как именно он попал в такси. Что последнее получается вспомнить? Так, Никита закончил смену в больнице. Что потом? Потом заехал в магазин: жена просила купить молока и каких-нибудь чипсов для Лёшки. Так, дальше. Дальше поехал в сервис сдать машину: спереди справа появился стук.

Никита морщился и пытался вспомнить как он приехал в сервис. И не мог. Почему-то всё заканчивалось на поездке из магазина. Что там могло быть? Не имея возможности вспомнить, его сознание само стало дорисовывать картину мира, какой бы она могла быть: вот он сдал машину абстрактному механику, вот абстрактная секретарша дала ему не менее абстрактную квитанцию. Так, он попросил её вызвать ему такси, чтобы доехать до дома… Ну вот же! Всё сходится!

Он устроился поудобнее на просиженном сиденье, блаженно вздохнул и даже улыбнулся. Но пейзаж за окном вновь заставил улыбку сойти с лица, а в душе опять зашевелился червячок сомнений. Нигде в городе нет такого парка с мёртвыми деревьями, мимо которого они сейчас ехали, это точно. И куда все подевались?

– Дождь так всё меняет, – Никита нервно хохотнул. – Совершенно не узнаю эти места, хотя живу здесь пол жизни.

– Вы никогда не бывали в этих местах.

Мерно поскрипывали старые дворники, сметая бесконечные потоки воды. Такси медленно остановилось, Никита весь подобрался. Водитель повернулся к нему. Им оказался мужчина старше среднего, с небрежной щетиной и невероятно пронзительным взглядом.

– Приехали. Повторюсь: вам понадобится время, чтобы привыкнуть, так что поговорим в другой раз. Вам сейчас не до меня. Удачи на новом месте.

Водитель отвернулся, показывая, что продолжать разговор не намерен. Решив не испытывать судьбу, Никита поспешно выбрался под дождь, даже забыв спросить об оплате.

Над ним нависало, закрывая собой полнеба, огромное гротескное здание из серого бетона со странно вытянутыми узкими окнами, похожими на бойницы. Эдакая помесь современного дома и средневековой крепости. Оно как будто чуть кренилось в сторону. На десятиметровой высоте висел зелёный крест с неработающей подсветкой. Видимо, это какое-то медицинское учреждение. Никита мгновенно промок до нитки, вода заливала глаза. Он пытался рассмотреть ещё хоть что-нибудь на улице, но тщетно: пара фонарей выхватывала из тьмы только часть парковки и главный вход с грязными пыльными стеклянными дверями, за которыми угадывалось фойе. Звук дождя ощущался каким-то приглушённым, как будто Никита не стоял на улице, а слышал его через закрытое окно. Взревел двигатель. Никита оглянулся: такси уехало в ночь.

Ничего не оставалось, кроме как войти внутрь. Рама входной двери проржавела настолько, что стёкла из неё норовили выскочить в любой момент. Широкое фойе, как и в любой больнице. Напротив входа, вдалеке, виднелись двери лифтов, поблескивающие металлом. Рядом –покрытые толстым слоем пыли кофейный аппарат и аппарат со снеками. В его недрах чернела пустота. Несколько дверей без табличек или номеров. Наверное, хозяйственные помещения с инвентарём для уборки и прочей ерундой. Обычная плитка под ногами, чтобы бесчисленные пациенты не стоптали напольное покрытие в первый же год. Люминесцентные лампы, висевшие среди ровных квадратиков навесного потолка, светили как-то тускло, вполсилы, так что в помещении царил полумрак. Дождь и ночь только усиливал этот эффект вязкой тоски. Середину помещения, как водится, занимали ровные ряды стульев для пациентов, ожидавших вызова, на них копошились неясные тени. Стойка регистратуры была утоплена в стене и уходила в недра другого помещения. Оттуда доносились шорохи и смешки.

– Куда?! – рявкнул голос над самой головой. – Куда прёшь?

– Туда, – машинально ответил Никита и втянул голову в плечи.

Над ним нависал крупный негр в форме охранника и в столь неуместных в этом полумраке чёрных очках. Он смотрел на Никиту в упор, уперев могучие руки в бока.

– А, ты новенький, – голос негра смягчился. – Извини, не признал. Проходи, осматривайся. Меня Джеком зовут. Джек Абрахам. Будем знакомы.

Никита открыл было рот, чтобы ответить, но охранник уже шёл дальше по фойе, что-то бурча на сидевшие рядками тени. Что-то о бездельниках и дармоедах. В этих тёмных сгустках, занимавших стулья, можно было угадать очертания человеческих фигур. Никита тряхнул головой, стараясь развеять наваждение, но чёткость этим существам не возвращалась. От тонущей во мраке регистратуры всё так же доносились неясные шорохи и он прошёл мимо, в ближайший коридор.

Над головой висели большие люминесцентные лампы, но и здесь они почему-то давали совсем мало света, словно серые стены вбирали в себя все лучи. Звук шагов оставался приглушённым, как будто под ногами ковёр, а не потрескавшаяся кафельная плитка. Даже сами движения ощущались плавными, как бывает во сне, когда вы не можете двигаться быстро, даже если захотите. Мимо проплывали двери с пустыми табличками над ними. С каждым шагом, происходящее всё больше напоминало дурной сон.

Никита решил для себя, что не будет никуда сворачивать, хотя развилок и всевозможных лестниц на пути попадалось немало. Без опознавательных знаков, здесь запросто можно заблудиться, так что лучше пока не путать самого себя и двигаться в одном направлении. Мимо проплывали брошенные каталки, тронутые ржавчиной, давным-давно увядшие цветы в широких горшках и пустые торговые автоматы. Тишина. Только шум дождя, идущий, как будто бы, со всех сторон. Дождь проник в самое нутро Никиты, стал его частью. Он вздохнул и остановился. Не было особых причин беспокоиться, ведь это явно просто сон. Никаких знаков или карт на стенах. Пару раз попались картины, но обе оказались размыты, как будто их залили растворителем. Наверное, стоит попытать счастья и что-то выяснить в регистратуре или найти того грозного охранника. Благо, чтобы найти всё это достаточно развернуться на сто восемьдесят градусов и вернуться назад.

Он повернулся и оторопел. Позади красовалась стена с уходящими, направо и налево, коридорами. Он никуда не сворачивал, это точно. И никаких окон на пути ему не встречались! А теперь в левой стене красовалось мутное окно, залитое вездесущим дождём!

И тут Никите впервые стало по-настоящему страшно. Сердце бешено колотилось, готовое выскочить из груди, воздуха не хватало, а сознание проваливалось в какую-то бездну, откуда не может быть выхода. Если это сон, то ему давно пора проснуться.

И он побежал обратно. По крайней туда, где ему казалось, что это самое «обратно» может находиться. Мелькали безликие двери и не менее безликие коридоры. Стук ботинок по-прежнему еле доносился до его слуха. Он метался по коридорам и даже рискнул позвать на помощь.

– Эй! Кто-нибудь! Ау!

Крик утонул в ближайших стенах и сразу стих. Он бежал и бежал. Появилось ощущение, что в шуме дождя кто-то злорадно хихикает. Тьма стала сгущаться вокруг, лампы над головой работали всё хуже и хуже, готовые погаснуть в любое мгновение. Он чувствовал на спине чей-то плотоядный взгляд. Никита всеми фибрами своей души осознавал, что позади него тьма. Что стоит ему остановиться и она проглотит его. Что никакого коридора и света сзади уже нет и быть не может. Там смерть.

Наконец, впереди забрезжил слабый свет, Никита прибавил прыти и выскочил обратно в фойе. На скамейках всё так же колыхались тени, на улице шумел дождь.

– Опасно бродить вот так в одиночку по коридорам. Тем более в первый день.

Рядом с ним стоял коренастый низенький мужчина с усталым взглядом в медицинском халате. Это был обладатель правильного греческого носа и аккуратной короткой причёски, с сединой на висках. Он безучастно смотрел на Никиту, чуть наклонив голову на бок.

– Я искал выход, – выдохнул Никита.

– Выход? Выход там, – мужчина невозмутимо кивнул на грязную дверь, ведущую наружу. – Но не советую выходить из больницы. По крайней мере, пока. Погибнешь быстрее, чем в коридоре. Так, теперь формальности.

Он повёл квадратными плечами и пошёл к стойке регистратуры, откуда по-прежнему доносились смешки. Никита в нерешительности оглянулся на тени на стульях и поспешил следом. Уж больно подробный сон, подумал он.

За стойкой стояли две девушки-близняшки, неестественно высокого роста. Из-за этого определить их возраст оказалось довольно затруднительно. Обе тоже были одеты в медицинские халаты, из-под шапочек выбивались тускло-рыжие волосы. На смеющихся лицах прыгали мелкие веснушки.

Проводник Никиты бесцеремонно перегнулся через стойку и стал там что-то искать. Девушки не обратили на это никакого внимания и во все глаза рассматривали Никиту.

– Квентий, а это кто? – спросила та, что слева.

– Новый сотрудник, – буркнул Квентий, усердно что-то копая за стойкой. – Только приехал. И сразу попёрся в правый коридор. Один.

Девушки ахнули, одновременно смешно вскинув брови. Та, что справа, покачала головой.

– Не ходите так один в правый коридор. Это же почти то же самое, что ходить под дождём!

– Конечно, конечно, – уверенно закивала левая.

– Так, стоп, – разозлился Никита. – Вы вообще кто? И я где? Что за правый коридор? Почему на сиденьях тени?!

Он злобно ткнул пальцем в сторону неясно колышущихся на стульях сгустков мрака. Девушки в растерянности посмотрели на Квентия. Стойка под ним опасно прогнулась, готовая проломиться под его коренастым, низеньким, но могучим телом.

– Нашёл!

Квентий ловко спрыгнул на пол. В руках он держал потёртый планшет для бумаг с помятыми и грязноватыми листами, сплошь исписанными быстрым врачебным почерком. Квентий деловито полистал бумаги, сдвинув брови и, наконец, с сияющим видом ткнул коротеньким пальцем в одну из строчек.

– Так. Никита Григорьевич Громов. Земных лет: тридцать два года. Последнее место работы – врач-хирург. Женат. Есть сын… Э… Но это уже несущественно. Направлен к нам…

– Что значит «земных лет»?! – возмутился Никита.

– Это значит сколько лет ты провёл на Земле прежде, чем умер.

– Умер?!

Никита попятился. Девушки продолжали бессмысленно таращиться на него, Квентий листал бумаги, бормоча что-то себе под нос. Закружилась голова, хотелось сбежать от этого, забыться, проснуться наконец! Никита с силой ущипнул себя и не почувствовал боли. Он стал хлестать себя по щекам, но это тоже не дало результата: он не просыпался.

– Если хочется побиться в истерике, – не отрываясь от бумаг пробормотал Квентий, – советую выбирать левый коридор. Им хотя бы иногда пользуются.

Никита всё продолжал пятиться, пока не упёрся спиной в стену. Он нащупал рукой пустоту и обернулся. Левый коридор. Который лучше, чем правый. Схватившись за голову, он побрёл по коридору, пытаясь вспомнить ещё какие-нибудь способы проснуться. Его шатало, словно пьяного. Какая-то омерзительная мысль плотно засела в голове. Она стучалась, росла, заполняя собой всё сознание и вытесняя все остальные, даже панику и страх. Этой мыслью была уверенность, что коротышка у регистратуры прав: он, Никита Громов, после тридцати двух лет земной жизни, действительно мёртв. Что этот мир, каким бы невероятным он не казался, всё-таки реален.

Он бесцельно брёл по коридору. Его правую стену занимали грязные окна, выходящие во внутренний двор больницы: под дождём ржавели кареты скорой помощи неизвестной модели. Полусгнившие, покорёженные неизвестной болезнью деревья припадали к земле, среди расплывающегося газона, больше напоминавшего болото. Никита дошёл до очередного перекрёстка. Под ногами шуршал мелкий мусор, возле стены стояла видавшая виды грязная каталка времён двадцатого века, если не девятнадцатого. Никита устало сел на неё и закрыл лицо руками. Он был опустошён, голова гудела от звенящей пустоты. Сознание растворялось в шуме дождя за окном и потрескивании ламп над головой. Время текло медленно и неохотно, так, что уже невозможно было определить, сколько часов или минут прошло с момента его появления на этом перекрёстке. Может, он сидит здесь уже целую вечность? Возможно, и не было никакого фойе, такси, крикливого охранника и медсестричек-близняшек? А земная жизнь? Те самые тридцать два земных года? Они точно были? Или только показались ему во время раздумий на этой несчастной каталке? Может, всегда были только коридор, этот мусор и дождь за окном? Сознание куда-то улетало, истончалось, как сливочное масло на раскалённой сковороде. Сжималось до размеров атома.

К шуму дождя добавился новых звук: мерное шорканье. Сначала оно было еле слышным, но с каждым мгновением оно усиливалось и уже не оставалось сомнений: кто-то неспеша подметал пол.

Никита открыл глаза. На перекрёстке лениво работал видавшей виды метлой сутулый старичок в замызганном рабочем комбинезоне. Уборщик просто сметал сор и мусор от одной стены к другой. Люминесцентные лампы иногда сильно мигали и коридор на мгновения погружался в непроглядную тьму. Никита с тоской смотрел на уборщика.

– Первый день самый трудный, – объявил служащий, не прерывая свой труд. – Квентий – он хороший, но уж больно чёрствый, деловитый весь. Но его понять можно: он тут давно. Сколько народу ему приходилось вот так встречать? Запросто начнёшь принимать всё это за рутину. Это для тебя прямо событие произошло, а для него так – как кофейку выпить. Квентий стал забывать какого было там, за Чертой. Тут об этом мало кто помнит, – добавил уборщик, подумав.

Старичок с удовлетворением посмотрел на грязный пол, вытер руки о штаны и сел на каталку рядом с Никитой, поставив метлу между ног. С минуту они молчали, только лампы мерно щёлкали над головой, да капли стучали по ржавым карнизам. Старичок хмыкнул.

– Меня Агафоном зовут.

– Никита.

– Да, знаю, – с готовностью закивал Агафон. – У нас тут новости быстро разлетаются. Рутина, понимаешь? Скука. Скоро привыкнешь и тоже будешь всех новеньких знать ещё до того, как они рот раскроют. Да и до того, как они приедут, тоже будешь.

– Как-то это не похоже на Загробный мир, – наконец сказал Никита. – Это какое-то чистилище? Я ничего не понимаю. Что я должен делать?

– Немудрено, что не понимаешь, – хмыкнул Агафон. – Умираешь-то не каждый день. Это не Загробный мир, до него ты не доехал. Это – Пограничье. Обычно здесь не задерживаются: проскакивают насквозь и сразу отправляются в Рай или Ад, это уж кому куда положено. Но есть те, кто застревают здесь. По разным причинам. И им требуется помощь, чтобы идти дальше, завершить свой путь. Мы сейчас в госпитале, где такие души лечат. Без этого, без лечения – они обречены.

Стало быть, это какая-то серая зона, подумал Никита. Некая граница между жизнью и смертью. Переходное состояние. Своего рода река Стикс местного разлива, только вместо воды – этот город, а лодку Харона заменили на потёртое такси. Для адаптации современных усопших, что ли?

– И почему я здесь? Какая мне нужна помощь? Я что-то не завершил? Что-то держит меня на Земле?

Старичок добродушно улыбнулся, но в старческих выцветших глазах читалось сочувствие.

– Нетушки. Ты здесь, чтобы помогать тем, кто застрял в Пограничье и попал в наш госпиталь. Ты-то и будешь их лечить. Ты – доктор.

– Я ничего не понимаю, – Никита схватился за голову. – Какие души?! Как их можно лечить? Какой, к чертям, госпиталь?! Это какое-то безумие! Как я мог умереть? А моя семья? Юлька ведь не работает у меня. Как они теперь с Лёшкой будут? Что с ними будет? Нет, этого всего не может быть! Кошмар какой-то! Безумие, безумие…

Он закрыл лицо руками и всхлипнул. Его трясло. Савелий потрепал беднягу по плечу.

– Ну не убивайся ты так. Все смертны. Очень мало людей после смерти могут сказать, что, мол, вот я такой молодец, все дела закончил, никто в беду после моего ухода не попадёт, так что я пошёл. А даже если кто так и говорит, то, скорее всего, ошибается. Это тебе не в отпуск внезапно сорваться. Не ты первый, не ты последний. Справятся небось. Знаешь, время лечит. Свыкнутся поди. Куда денутся? Конечно, будет тяжело: человеком ты хорошим был, надёжным. Опора семьи, так сказать. Да и ушёл рано, неожиданно. Но всё наладится у них, я уверен. Друзья помогут, родственники.

– Как я умер? – глухо повторил Никита, не отрывая ладоней от лица.

– Просто, как и многие. Помнишь, у тебя машина стучала справа спереди? Ты ещё в сервис собирался? Ну вот пока ты туда ехал, у тебя колесо и отлетело. И ты прямо под грузовик. Без шансов. Ты врач – сам понимаешь: после таких аварий обычно прямиком дорога к ямке два на полтора и деревянному крестику.

Никита взглянул на Агафона. Уборщик простодушно глядел ему прямо в глаза. Три из четырёх путей с перекрёстка тонули во мраке и только тот, откуда Никита пришёл, заканчивался чем-то определённым: вездесущим фойе, как будто он отошёл от него на тридцать метров, а не брёл по коридору добрые полчаса. Намёк оказался достаточно прозрачным: куда бы ты ни пошёл здесь, ты или окажешься во тьме, или выйдешь обратно к выходу. Никита прилагал все усилия, чтобы не скатиться в панику: будучи человеком хладнокровным, он и сейчас старался сохранить трезвость рассудка, какой бы абсурдной не выглядела окружающая его действительность. В голове твёрдо засела мысль, что стоит дать волю панике, и она тут же ввергнет тебя в безумие, откуда уже нет выхода. На данный момент всё вокруг выглядело спокойным, пусть и очень необычным. Поэтому стоило хотя бы пытаться сохранять спокойствие.

Никита шумно вдохнул воздух.

– Как мне найти здесь главного? Я хочу знать, что с моей семьёй. И мне нужно выяснить за что меня сюда отправили.

– Главного? – Агафон в задумчивости покусал губу. – Главного… Эк у тебя запросики, конечно! Вообще, говорят, что главный у нас вроде как Савелий Эммануилович. Грахм фамилия. Но вот как его найти – кто ж его знает? Не задавался как-то никогда такими вопросами. Слышал вроде, на верхних этажах у него кабинет. Но только как ты его там найдёшь? И он это, кхм, неразговорчивый обычно, да. Ты эту затею лучше оставь пока. Тебе и внизу одному сейчас не стоит ходить. Главного он собрался найти, ишь!

В глазах Никиты стоял плохо скрываемый ужас. На минутку ему показалось, что уборщик смутился за организацию работы этого места.

– Ну, оно у нас как бы само работает, понимаешь? Без главного. Каждый просто делает свою работу. И всё. Не задавая лишних вопросов и не вдаваясь… в подробности! Вообще, что ты от меня хочешь? Я уборщик! Вот ты кого из врачей встретил? Квентия? Вот, значит ты к нему и приставлен, у него и спрашивай что да как. Он тебе и работу покажет, и расскажет, что надо. И что не надо. Только имей в виду: лучше вот так один не ходи. Ни на верхние этажи, ни уж тем более на улицу. Те, кто попали сюда на работу, но отлынивают или пытаются уйти, растворяются без следа. Ты свихнёшься и заблудишься во тьме. И выхода уже не будет, никто тебя не спасёт и не найдёт. Или ещё хуже: тебя отправят в Пустоту за отлынивание от работы. Разум тебе сохранят, но ты вечность будешь висеть в темноте и тишине, совсем один. Чувствуешь, как тьма сгущается вокруг?

Старичок замолчал и испытующе посмотрел на Никиту, видимо, чтобы убедится, что тот проникся серьёзностью сказанного. Мороз пробежал по коже. Никита поёжился и искоса посмотрел на непроглядный мрак, таящийся в коридорах. Как будто на границе света обрывалось само мироздание, а дальше – только первобытный, необузданный хаос. Никите показалось, что окружающая его действительность вроде как становилась всё более серой, из неё уходили последние краски, а жёлтые фонари во внутреннем дворе стали меркнуть, скрывая остовы проржавевших машин.

– Поэтому, – подытожил Агафон, – иди-ка ты обратно к регистратуре, найди Квентия и внимательно его слушай. А ещё лучше – и не отходи от него. А там, глядишь, и найдёшь способ узнать что с семьёй. У нас народу много разного обитает: может кто и подскажет чего. Торопиться теперь тебе некуда.

Уборщик ловко спрыгнул с каталки и принялся сметать мусор, недавно собранный в аккуратную кучку, на новое место, только что очищенное. Никита с минуту смотрел на него, наблюдая за мерным, гипнотическим движением метлы. Всё это не сон, в этом нет никаких сомнений. Возможно, не смерть, конечно, но точно не явь. Может, он правда попал в аварию и сейчас находится в коматозном состоянии? Застрял между тем Светом и этим? Как врач, Никита не раз слышал от пациентов, выходящих из состояния комы или клинической смерти истории о бреде, который они не могли отличить от реальности. Почти все из них в те моменты были уверены в реальности происходящего. И мозг, находящийся на грани гибели, рисовал более чем убедительные галлюцинации. А эта аллегория в виде госпиталя, куда попал врач, чтобы лечить души, вполне могла быть рождена Никитиным сознанием. Кроме этого, не менее яркая аллегория – мрак и угроза забвения в бездействии могли быть воплощением его борьбы за жизнь. Поэтому не стоило терять времени, а лучше стоило подыграть собственному подсознанию.

Никита кивнул, довольный своими умозаключениями, ловко спрыгнул с каталки, весело махнул Агафону и бодрым шагом отправился обратно в фойе, стараясь не обращать внимания на догнивающий внутренний двор за окнами. «Какое у меня всё-таки богатое воображение, – размышлял он на ходу. – Даже стук в машине приплёл к гибели. Ловко». Тем не менее, в голове продолжала расти гадкая мысль о реальности происходящего, но Никита гнал её прочь, как только мог.

В фойе свирепствовал негр-охранник в своих чёрных, непроницаемых очках. Абрахам, вспомнил Никита. Блюститель порядка стоял возле входных дверей и вышвыривал наружу тени, держа их за шиворот, как заправский вышибала английского паба. Другие тени всё так же безучастно, как раньше, сидели на стульях, ожидая своей участи. Абрахам орал, что нечего притаскиваться сюда для выяснения отношений.

– Пошли прочь! – надрывался Абрахам, страшно раздувая ноздри. – Все в порядке очереди. Пошли прочь или вы хотите, чтобы я снял свои очки?!

Тени стали копошиться гораздо меньше и медленно потянулись к выходу. Возле регистратуры, облокотившись на стойку, стоял всё тот же Квентий и что-то говорил худенькой перепуганной брюнетке, тоже одетой в халат доктора. Она мелко дрожала и всхлипывала. По щекам текли слёзы. За стойкой по-прежнему стояли девушки-близняшки и слушали Квентия, не сводя с него глаз. Они были настолько похожи, словно одна из них – это просто отражение другой. Квентий заметил Никиту и призывно махнул ему рукой.

– Ещё одну коллегу прислали, – объявил он Никите, кивнув на брюнетку. – То целыми эпохами никого не дождёшься, то сразу двое. Мироздание развлекается, не иначе.

Квентий повернулся к хихикающим близняшкам за стойкой и указал на них рукой.

– Это Алина, а это – Галина. Или наоборот. Их никто различить не может, а может они и сами не различают. Короче, неважно: они всё равно всё время вместе ходят. Ты как – набегался, насуетился? Свыкся? Готов работать или ещё по коридорам поносимся? Побьёмся о стену? Покричим?

Никита неуверенно кивнул.

– Вот и ладушки. Так, девушки, вызовите кого-нибудь из докторов: пусть новенькую оформят и в курс дел наших вечных введут. Мне и одного подопечного хватит. Я пока с Никитой по отделению пройдусь. И хватит наконец орать! – внезапно взорвался Квентий и обернулся на охранника.

Абрахам на секунду умолк, повернулся к Квентию и оскалился рядом белоснежных зубов, так сильно контрастирующих с его тёмной кожей. Затем он вернулся к вышвыриванию теней под дождь. Девушки хихикнули: Алина (или Галина?) стала рыться в каком-то толстом пожелтевшем справочнике, другая взялась за древний дисковый телефон. Квентий ещё мгновение сверлил охранника испепеляющим взглядом, затем взял Никиту под руку и повёл мимо лифтов с полузакрытыми дверьми. Там, в шахтах, что-то искрило и лопалось. Двери силились закрыться, но каждый раз лишь дёргались и с тяжёлым лязгом возвращались в исходное положение. Никита и Квентий приближались к широкому дверному проёму. Здесь как будто было светлее и даже звуки слышались отчётливее. Даже мысли в голове и те стали более ясными. Перед ними показалась лестница. От ступеней, ведущих вниз, несло сыростью и плесенью. Там колыхался едва заметный туман, висящий в воздухе рваными клочьями. Лестница наверх выглядела гораздо лучше и определённо использовалась весьма часто: ступени имели сколы, а плитка кое-где подстёрлась. Квентий стал уверенно подниматься наверх, увлекая Никиту за собой.

Глава 2. Эффект плацебо.

С каждой минутой, проведённой в этом месте, называемом всеми местными «Пограничьем», Никита всё отчётливее осознавал, что действительно мёртв. Так уж человек устроен: до последнего он будет уверять себя, что всё хорошо, даже если нет никакой надежды на просвет. Так, смертельно больного человека близкие будут хвалить за то, что он смог сегодня самостоятельно поесть. Подбадривают его, цепляются за любые аргументы, чтобы убедить в эффективности паллиативного лечения. Они называют его сегодняшнюю возможность встать с постели настоящим подвигом и выдают это за положительную динамику, хотя надежды нет. И это естественно, поскольку в противном случае они бы сошли с ума. Ведь делают это они больше для себя, чем для него. Больной лишь слегка улыбается, сдерживая боль, чтобы подбодрить их в ответ. Никита придумывал всё новые и новые признаки того, что происходящее – сон или бред. Но с каждым мгновением всё отчётливее понимал, что возврата нет. А он сам и есть тот самый безнадёжный больной, радующийся простым радостям, несмотря на грядущую агонию. А в его случае – несмотря на грядущее осознание собственной смерти.

Квентий уверенно поднялся на второй этаж и быстрыми шагами направился вперёд. Никита еле поспевал за ним. Под мышкой Квентий держал планшет с помятыми листами. Здесь оказалось гораздо оживлённее, чем внизу: отовсюду слышались голоса, по коридору сновали полупрозрачные фигуры, одетые в одежду самых разных фасонов и, скорее всего, из разных эпох. Они разговаривали, стонали, шаркали ногами и чему-то возмущались. По обе стороны коридора тянулись двери в палаты, номера над ними оказались пятизначными. Многие проёмы оставили открытыми нараспашку, за ними угадывались самые обычные медицинские палаты с видавшими видами койками, на которых сидели, лежали, играли в карты и спали. В общем, здесь происходила самая обычная медицинская рутина, которую Никита видел в земной жизни тысячу раз. Но полупрозрачность пациентов, конечно, сбивала с толку. И ещё над всем этим стояла неясная лёгкая дымка, как будто здесь парная или очень много курят. На ходу, Квентий заглянул в свои бумаги, проходя полупрозрачных пациентов и коллег насквозь.

– Сначала кого полегче посмотрим, – бросил он через плечо. – Чтоб тебе привыкнуть. Обследуешь парочку, потом к «скучному» тебя отправлю. Чтоб знал где это. Ты же врачом был? Так что должен быстро разобраться. Побыстрее многих.

– А какой тут график вообще? Я же только прибыл, у меня голова кругом идёт. Мне бы дух перевести Ты же должен понимать…

– Ничего я не понимаю, – беззлобно ответил Квентий, оторвавшись от планшета. – Ничего не помню и понимать не собираюсь. А график у тебя, считай, круглосуточный.

– То есть как?!

– А вот так. Тут, знаешь ли, вечность. Тут сутки не нужны.

– Да я не про то! То есть как – круглосуточный?

Квентий остановился перед закрытой дверью в палату и ещё раз заглянул в бумаги.

– Круглосуточный, потому что так надо. Вот ты внизу сидел в коридоре, себя жалел. Чувствовал, как мысли растворяются? Было ощущение, что тьма за тобой по пятам идёт? То-то. Ты думаешь тут просто так все трудоголики? Да если не будешь трудоголиком, если будешь отлынивать, то вмиг превратишься в одну из Теней. В тех, кого Абрахам внизу гоняет. Кушать тебе не надо, спать – не надо. Вот потом, когда привыкнешь, вот тогда – другой разговор. Тогда, может, и отдых будет. Если не свихнёшься раньше, – добавил Квентий, о чём-то задумавшись.

Он бесцеремонно толкнул дверь и перед ними оказалась небольшая одноместная палата. Правую стену занимало окно, разумеется выходящее опять во внутренний двор, чему Никита немало удивился: в той стороне, дальше по коридору, точно располагалась ещё одна палата и окна на стене не могло быть по определению. За грязными стёклами по-прежнему доживали свой век газоны среди погибающих деревьев. Напротив окна, на кушетке, сидя по-турецки, расположился бодрый мужчина старше среднего с седой головой в полосатой пижаме. Он то и дело возбуждённо подпрыгивал на матрасе, койка под ним жалобно поскрипывала. Напротив него стоял на тумбочке и работал старенький пузатый телевизор. Кажется, шла автобиографическая передача, судя по тону разговора. Рядом с кроватью, на стульчике, сидел молодой парень в чуть помятом костюме и рассеянно улыбался. Обстановка в палате была весьма аскетичная: кроме вышеперечисленных кровати, стульчика и телевизора, здесь нашлось место лишь больничной тумбочке с одинокой кружкой на столешнице.

– Т-ш-ш, – мужчина улыбнулся вошедшим и приложил палец к губам. – Сейчас самое интересное будет.

Парень чуть слышно вздохнул. Видимо, происходящее действо было для него не в новинку. Мужчина шикнул и на него и указал пальцем на телевизор. Никита чуть прошёл вперёд и заглянул в экран. Действительно шла автобиографическая передача. Из разряда «Жизнь замечательных людей»: на фоне уютно потрескивающего камина сидели двое: привлекательная стройная блондинка, напротив которой восседал их нынешний пациент собственной персоной – седовласый мужчина, одетый в стильный костюм с самым важным видом, на который он, скорее всего, был способен.

– Скажите, – начала девушка, поправив шикарные волосы, – ведь ваше первое произведение – «Король слепых» – спустя время приобрело неимоверную популярность, хотя сначала не снискало славы? Многие злые языки связывают это с тем, что её стали публиковать лишь благодаря вашему имени. Именитые критики говорят, что это пример полной безвкусицы современных издательств. Они говорят, что достаточно написать любую ерунду, главное, чтобы имя на обложке было известным и это обеспечит хорошие продажи. Что вы можете сказать по этому поводу? С чем вы связываете успех своего первого произведения спустя столько лет?

Мужчина в костюме снисходительно улыбнулся, театрально вздохнул и элегантно поставил чашечку кофе на узорчатый столик, оттопырив мизинчик.

– Вы не правы, – мягко сказал он. – Это не первое моё произведение. Когда-то в детстве я обожал один мультипликационный фильм. Даже не фильм, а сериал. Э, я не буду говорить как он назывался, чтобы не создавать, э, рекламный прецедент. Так вот, я обожал этот мультик, обожал его истории, его героев. Мечтал быть похожими на них, скупал всевозможные игрушки, связанные с этим сериалом. Каждую серию, что показывали по телевизору, я скрупулёзно записывал на видеокассеты, чтобы потом пересматривать их снова и снова. Времена тогда были непростыми и не всегда у меня была возможность приобрести какой-нибудь, как сейчас бы сказали, «мерч» с любимыми героями. Я пытался рисовать своих героев, но рисовал я плохо, поэтому я ставил серию на паузу, прикладывал к экрану листочек и обводил его, чтобы в дальнейшем раскрасить. Думаю, уже становится понятно, насколько мне нравился этот сериал. Но меня удручало, э, однообразие историй из серии в серию. В детских мультфильмах всё-таки обычно негусто с разнообразием сюжетов. Знаете, хотелось побольше экшена, побольше драмы. Ну и тут я подумал: а что мне мешает писать собственные истории про любимых героев? Я взял тетрадочку и стал писать. Мне так это понравилось, что уже и не вспомню, сколько тетрадок я исписал. Так что вот эти записки – вот мои истинные первые работы, да. Искренние и такие настоящие. И ведь они где-то существуют в мире, кто-то однажды их найдёт. Потому что рукописи, как известно, уничтожить нельзя.

Двойник человека с экрана в дорогом костюме, сидевший на кровати в пижаме, аж подпрыгнул от радости и обратился к парню на стуле:

– Нет, ты слышал? «Вы не правы, это не моё первое произведение». А? Как звучит?

– Тебе не надоело? – мягко спросил парень и вновь слабо улыбнулся.

Мужчина лишь отмахнулся и вновь с увлечением уставился в экран. Квентий кашлянул, пациент поморщился и выключил телевизор. Старый кинескоп с готовностью щёлкнул и зашипел скопившимся на экране статическим электричеством. Пациент выжидательно смотрел на врачей. Квентий полистал бумаги.

– Так, пациент Эрнест Беверли. Земных лет было шестьдесят семь.

– Чудный возраст, – вставил пациент.

– Не перебивать, – строго, но беззлобно отрезал Квентий, не отрываясь от бумаг. – Э, палату не покидает, не буянит, попыток сбежать не было. Так, что принимаем? А, синие таблетки, прозрачные капельницы. Как, помогает?

Эрнест рассмеялся, а парень рядом вздохнул.

– Не помогает, – кивнул Квентий и что чиркнул в бумагах. – Тогда назначаю зелёные таблетки с прозрачными капельницами.

Эрнест пожал плечами. Назначенное лечение его явно не волновало. Всем своим видом он показывал, что хочет побыстрее отвязаться от врачей и вернуться к просмотру. Парень смотрел на него с укором. Никита покосился на выключенный телевизор.

– А что это у вас за телевизор такой? Он что – другой мир транслирует? То есть, мир живых людей?

– Не совсем, – с готовностью ответил Эрнест. – Он скорее показывает прошлое. Ведь там я ещё жив, ха-ха! Он показывает программы обо мне. Особенно я люблю те, что сняли в память обо мне после моей кончины. Классные, правда? В них столько печали, столько тоски по ушедшему таланту!

Он перевалился через край кровати и легонько толкнул парня в плечо. Тот не обратил внимания.

– А он показывает только вас? – не унимался Никита.

В нём забрезжила слабая надежда, что удастся узнать судьбу своих родных. Сейчас это занимало его гораздо больше, чем судьба собственная. Для себя Никита решил, что с ним самим уже всё понятно, а вот за Настю с Лёшей он переживал бесконечно сильно.

Эрнест усмехнулся и шутливо погрозил Никите пальцем.

– Даже не думайте. Во-первых, телевизор показывает меня и только меня. Во-вторых, многие пытались им воспользоваться, можете мне поверить, но ещё ни у кого ничего не получалось: он элементарно перестаёт работать.

– А откуда он у вас?

– Подарок поклонников, – важно ответил Эрнест, а парень вновь вздохнул.

– Выздоравливайте, – буркнул Квентий, наконец закончив чиркать в своих бумагах. – Идём.

Он вышел в коридор, а Никита поспешил следом. Позади, уже из-за закрываемой двери, донёсся голос Эрнеста:

– Надо было последнее произведение, когда уже болел, назвать «Эпитафия»! Как бы звучало, а? Как бы они восторгались моим гением после смерти?

– Пожалуйста, хватит, – мягко отвечал парень.

Квентий и Никита вновь спешили по коридору. Дымка, тусклый свет ламп и приглушённость звуков создавали ощущение сна, придавая происходящему нотку абстрактности. Квентий шёл прямо, не обращая внимания на проплывающие навстречу полупрозрачные фигуры. Никита же, по привычке, то и дело отпрыгивал в сторону, когда навстречу ему бесшумно двигался какой-нибудь двухметровый детина в холщовой рубахе.

– А почему мы второго не опросили? – чуть ли не на бегу спросил Никита, пытаясь догнать своего наставника.

– Потому что он не пациент, – задумчиво пробормотал Квентий, рассматривая номера пролетающих мимо палат. – А мы с тобой, как ни странно, лечим именно пациентов. Тот парень – кто-то вроде ангела-хранителя, не знаю. Болтается в палате с тех пор, как туда определили Эрнеста. Не пациент – и ладно. Остальное меня не касается.

Тон Квентия говорил о том, что говорить здесь больше не о чем, а любые отступления от врачебных обязанностей его не интересуют. Попытки Никиты выяснить как связаться с миром живых или хотя бы заглянуть в него пресекались на корню. Квентий казался образцом очерствевшего врача, не желавшего иметь ничего общего не только с пациентами, но и с новыми коллегами. Никита решил выждать, пока не встретит кого-нибудь поразговорчивее. Похоже, это место кишело яркими личностями. Возможно, потому что других сюда просто не брали.

Квентий остановился перед очередной дверью в очередную палату. Что-то показалось в ней странным Никите. Нечто неуловимое отличало её от двери, например, Эрнеста. Как, собственно, от других помещений на этаже. Никита вспомнил, что не ощущал тут никаких запахов, кроме запаха тлена на лестнице, ведущей в подвал. Здесь чувствовался тот же запах, только едва уловимый. Из-за двери доносилось невнятное бормотание, как будто диктор читал будничный новостной текст или кто-то тихонько напевал песенку. Наверное, там работало радио.

Без стука, Квентий распахнул дверь и вошёл. Здесь тоже было окно, только за ним зияла тьма. Непроглядная, без намёка хотя бы на один отблеск. Возле него, на покосившемся стуле, сидела молодая женщина. Когда-то очень красивая, сейчас это можно было понять только с большим трудом: по лицу размазан макияж, волосы собрались в ужасные колтуны. Женщина была одета в шикарное, некогда белое вечернее платье, сейчас в серых пятнах непонятного происхождения. Её силуэт немного расплывался, словно кто-то отключил чёткость изображения на экране. Она что-то тихонько напевала, уставившись во тьму за окном и небрежно дёргая колтуны расчёской. Еле слышный хриплый голос вторил её пению, но найти его источник не получалось: как будто урчало некое далёкое, огромное животное. На полу, в беспорядке, валялись платья, косметика и шикарная обувь. Койка тоже оказалась завалена разноцветными тряпками. Запах гниения усилился, в нём чувствовалась необъяснимая угроза. Никита, двигаясь бесшумно, встал возле самой двери. Внутри у него всё похолодело от чувства животного ужаса. Девушка повернула к ним безучастное лицо.

– Ах, это вы, – она чеканила каждую букву и делала неестественные паузы между словами. – Наконец-то, я уже заждалась. Что у, нас сегодня, какие процедуры? Включите, в, расписание стилиста. Кажется, кончики опять секутся.

В подтверждение слов она взяла прядь своих грязных нечёсаных волос и показала их Квентию. На того демонстрация не произвела никакого впечатления, он мельком посмотрел в свои бумаги с неизменным каменным выражением лица.

– Так, Анна, давайте вместо одной зелёной и одной красной, выпишем три зелёных и одну жёлтую. И капельницы пока отменим.

– Да-да, – рассеянно ответила девушка и вновь уставилась в окно, вытянув грязную шею. – Надоели мне ваши «бады» и витаминчики. Худший курорт для звёзд в моей жизни.

– Никакой «вашей жизни» давно нет, – отметил Квентий.

Анна не обратила на него внимания и продолжила.

– Обслуживание отвратное, обеды – не по, расписанию. И, где развлечения? Я по-вашему летела, сюда, в такую, даль, чтобы сидеть в, номере? Ох, слов нет. Ну хоть уход косметологов, здесь на, уровне: только, вы ко мне, регулярно и ходите. Отвратительно, мальчики.

Квентий хмыкнул и вышел из палаты. Никита попятился следом, не сводя глаз со странной женщины. Она потеряла к ним всякий интерес и вновь стала напевать ритмичную мелодию. Хриплый голос с готовностью стал еле слышно подпевать. Анна представляла из себя нечто среднее между полновесным, энергичным Эрнестом и полупрозрачными тенями, копошащимся в коридоре. Если по первому пациенту сложно было определить, что с ним не так, то здесь не было никаких сомнений: душу Анны поразил какой-то страшный недуг, разрушающий само её сознание.

– Не верит, что мертва, – словно читая мысли Никиты, сказал Квентий. – Тут таких большинство. Убеждай, показывай, рассказывай: им всё равно. Кто-то думает, что они спят, кто-то – что они в мире живых. Такие очень быстро увядают. Почти всегда, – добавил он, подумав. – Вот эта Анна в земной жизни – известная рапсод была. Сюда попала давно уже, а всё думает, что на курорте шикарном. Всё ждёт, когда уедет отсюда. А ведь она не уедет.

– Рапсод? – переспросил Никита.

На секунду Квентий смутился.

– Рапсод, – повторил он. – В смысле как оно теперь, по-новому? А, певица то есть. Известная певица она была, да.

– Так она застряла здесь, потому что не верит, что мертва?

– Возможно, – пожал плечами Квентий. – Кто ж его знает почему она здесь? Ты тут иллюзий не строй: точно никто не знает, почему некоторые люди застревают здесь, а не отправляются дальше. Может, Харон знает: он же всё-таки их привозит сюда. Ну так ведь он не скажет.

Они всё шли и шли по бесконечному коридору, иногда сворачивая в его ответвления без всяких на то видимых причин. Заблудиться здесь одному, с непривычки, не составит труда. Никаких табличек, никаких планов или опознавательных знаков. Максимум – случайные, не по порядку, длинные номера палат. Весь этаж представлял из себя сплошной лабиринт. И, судя по всему, местные пользовались лишь той его частью, которую хорошо запомнили. Теней вокруг становилось всё меньше, они явно отдалялись от обитаемой части госпиталя. Никиту распирало от вопросов: кроме понятного любопытства об окружающей странной действительности, в нём играл профессиональный интерес врача, раз уж и здесь он оказался в том же амплуа, что и был при жизни.

– А что с лекарствами? – спросил Никита. – Синие таблетки, зелёные. Это для пациентов названия?

– Это для всех названия, – раздражённо ответил Квентий. – Откуда я знаю как они называются? Зелёные и зелёные, что тебе ещё от них надо? Один чёрт никто не знает какие из них помогают. И от чего помогают.

– То есть как? – опешил Никита. – А как вообще организована работа больницы? Тут есть интенсивная терапия, хирургия, реанимация?

– Реанимация – это что?

Квентий остановился и хмуро смотрел на новичка. Никита хлопал глазами, не зная, что и сказать. До сего момента у него всё-таки была уверенность, что это – полнофункциональная больница. Пускай потусторонняя, пускай и с неизвестными ему недугами и методами лечения, но всё же – больница со всеми соответствующими атрибутами.

– Знаешь, – Квентий выудил из планшета бумажку, – раз тебе так интересно, чем красные таблетки отличаются от синих, вот сам у «скучного» и спроси. Он их делает, он их выдает и наверное что-то о них знает. Вот тебе новые назначения, тащи ему. Прямо, направо, один этаж наверх и опять направо. Единственная бежевая дверь. По той же лестнице сможешь спуститься прямиком в фойе. Все лестницы ведут в фойе. Всё, чао! Хватит с меня новичков на сегодня.

Квентий пошёл в обратную сторону, продолжая что-то ворчать себе под нос. Никита мельком просмотрел бумагу: фамилии пациентов и новые назначения препаратов. Он пожал плечами и отправился в указанном направлении. Причина раздражения Квентия ему была совершенно неясна, но да ладно: Никита привык, что бывают коллеги со сложным характером. Не послал куда подальше – и на том спасибо.

Никита отправился по указанному маршруту и поднялся на один этаж выше. Здесь бродило всего несколько теней, они просвечивали практически насквозь и больше напоминали клочья дыма, нежели живые существа. Настолько, что было абсолютно невозможно определить, кто это такие. Вокруг стояла тишина, даже вездесущий шум дождя здесь едва слышался. Никита присматривался к дверям, стараясь рассмотреть их оттенок в полумраке. В отличие от предыдущего этажа, этот выглядел как будто современнее: на стене даже красовалась отбойная доска, правда тоже весьма потрёпанная временем. Лампы над головой, пусть и тоже гудели, но, по крайней мере, не гасли каждые пару минут.

Он шёл легкой походкой, с любопытством вертя головой по сторонам. Если чему Никиту и научила работа в больнице за столько лет, так это тому, что надо абстрагироваться от всего, что тебе не подвластно. Он никак не мог повлиять сейчас на своё положение и уж тем более выяснить, есть ли отсюда выход. Попытки узнать это лишь приведут к безумию. Или, возможно, к аресту. Вдруг у них здесь своеволие наказуемо? Или инакомыслие? Так что Никита предпочёл пока плыть по течению.

Один из силуэтов впереди как будто выглядел чётче остальных. Никита присмотрелся и правда: впереди стоял низенький человечек в форме медбрата. Он что-то перекладывал на медицинском столике и живо вертел головой. Когда Никита подошёл ближе, человечек тут же развернулся к нему всем телом. Это оказался молодой азиат с чёрными, как смоль, волосами.

– Привет, – сказал человечек, неотрывно глядя Никите в глаза. – к «скучному» идёшь? Квентий запрягает, да? Старая перечница.

Азиат говорил беззлобно, в глазах сияло дружелюбие. Весь он был такой живенький, энергичный. Такой непривычный в мире медленно плавающих теней. Никита открыл было рот, чтобы ответить, но медбрат его перебил.

– Я Цао. Цао Ван. Не Ван Цао, а Цао Ван. Прошу не путать, а то есть тут у нас, знаешь, сильно важные. Которые за тыщу лет не могут запомнить, что Ван – фамилия, а Цао – имя. Любому же это ясно! Тем более я же тут не один азиат! Азиатов-то, знаешь, немало. Некультурно как-то с их культурой так. Ты согласен? Ты из какого времени? У тебя там много китайцев наверно? Китай же всё еще большой? Или уже больше? Или ты до двадцатого века сюда?

Цао говорил скороговоркой, не делая пауз между словами, не говоря уж о знаках препинания. Весь смысл его речи смешивался, комкался, превращаясь в неперевариваемую массу. Иногда, в абсолютно случайных местах, Цао повышал голос, что не добавляло понятливости его словам.

– Э… – начал Никита.

– Извини, пора бежать, – Цао проворно покидал в медицинский бикс пакетики, бинты, коробочки и небрежно закрыл его. – Времени мало, дел много. Ты это, не стесняйся: обращайся, если что нужно. Я тут всех знаю, знаю что где и как. Привет!

Никита оживился было, услышав, что нашёлся человек, знающий местное мироустройство. Но он только успел вновь раскрыть рот, что ему, собственно, уже требуется помощь, как Цао Ван (или всё-таки Вао Цан?) уже бежал по коридору, лязгая зажатыми подмышками биксами. Никита вздохнул и присмотрелся: чуть дальше от него красовалась бежевая дверь. Пока это действительно единственная небелая дверь, попавшаяся ему по дороге. Рядом висела табличка: «Лаборатория. С. С. Скучный».

На стук никто не отреагировал. Никите казалось уместным соблюдать нормы приличия, даже здесь. В конце концов, это универсальные нормы, вне зависимости от того, в каком времени закончил свой земной путь некто Скучный С. С.. У Никиты была полная уверенность, что здесь только души умерших людей: пока ему не встречались подтверждения существования ангелов и демонов. Если не считать личного ангела писателя Эрнеста Беверли – пациента Никиты. Тоже наверняка чья-нибудь душа, подумал Никита, просто разыгрывают новичка наверняка.

Никита выждал пару секунд и открыл дверь. Он уже давно для себя отметил, что законы пространства в Пограничье не работают. Или работают как-то по-своему. Лаборатория представляла из себя огромное помещение, стены которого терялись где-то далеко во мраке. Под тусклыми лампами располагались пыльные столы, уставленные всевозможными пробирками, перегонными кубами и центрифугами. Причём некоторые приборы явно перекочевали сюда прямиком из Средневековья, если не из Древнего Мира. Другие же, напротив, имели весьма футуристичный дизайн и об их назначении можно было только догадываться. Тем не менее, все приспособления покрывал толстенный слой пыли, а то и ржавчины. На грани света ламп и мрака, вдалеке, колыхались едва видимые тени. Они сидели за столами, стояли возле них или в проходах и как будто бы ничего не делали. Некоторые обречённо торчали возле далёких, отсюда, окон и как будто размышляли о тщетности бытия, созерцая потоки дождя на мокром стекле.

– Здравствуйте, – нерешительно сказал Никита, с сомнением осматривая огромное помещение местной лаборатории.

Он посильнее сжал бумажку с направлением, врученную Квентием, словно она придавала ему уверенности. За одним из столов, боком к входной двери сидел вполне себе во плоти сгорбленный мужчина в медицинском халате и толстых очках с роговой оправой. На его проплешине весело прыгали зайчики от потолочных ламп. Мужчина рассеянно водил пальцем по грязному столу, задевая мутные склянки.

– Вы «скучный»? – Никита сделал шаг по направлению к нему.

Человек в очках мельком взглянул на него и вновь уткнулся в стол.

– Скучный – это моя фамилия, – буркнул он, не поднимая головы. – Семён Семёнович. Можно просто Семён.

– Интересная фамилия, – заметил Никита и сделал ещё пару шагов к собеседнику. – А я – Никита Григорьевич Громов. Тридцать два земных года.

Никита сам не понял, зачем сказал про свой возраст. Семён Скучный, в свою очередь, не выказывал никакого интереса к гостю. Тени всё так же колыхались где-то вдалеке. Не похоже, что здесь велась бурная деятельность: велись исследования или синтезировались препараты. Как и в большинстве помещений больницы Пограничья, здесь царило запустение. Хотя скорее не запустение, а некая леность. Словно обитатели госпиталя понимали тщетность любой деятельности, но обойтись без оной уже никак не могли, хотя и не помнили зачем она нужна.

– Вот, – Никита положил бумагу на стол перед Семёном. – Здесь новые назначения для Эрнеста Беверли и Анны Велвет и ещё нескольких. Квентий передал. Э, не помню его фамилию.

Семён безучастно кивнул. Бумага отправилась в кипу точно таких же. Глава лаборатории вернулся к размазыванию пыли по столу. Никита переминался с ноги на ногу, не зная, как продолжить разговор. Семён производил впечатление податливого человека, из которого можно выудить полезную информацию. Тем более – учёный! Отвечает за разработку лекарств, так что явно знает немало. Наверное.

– Так, – как можно более непринуждённо начал Никита, – я хотел спросить про таблетки. Мой опытный коллега, он просто называл их по цветам. То же самое он говорил и про капельницы: «прозрачная», «красная». Это какие-то кодовые обозначения? Чтобы скрывать названия от пациентов? Или это для собственного удобства?

Скучный горько усмехнулся.

– Вы здесь новый. И весьма любознательный, раз спрашиваете такое. Обычно всем до лампочки, особенно первое время. Нет здесь никаких тайных аббревиатур. Препараты так называются, потому что других названий у нас нет. Спросите меня: чем отличаются красные таблетки от синих?

– Чем отличаются красные таблетки от синих?

– Не знаю, – просто ответил Семён без тени сарказма. – Я вам больше скажу: этого никто не знает. Даже ваш до отвращения опытный Квентий. Который, кстати, грубиян и хам. Или вот ещё: спросите, на сколько процентов вырастает эффективность зелёных капельниц при увеличении дозы в два раза?

– Этого тоже никто не знает?

– Нет, вы спросите, – упрямо повторил Скучный.

Никита вздохнул.

– Семён, насколько вырастает эффективность зелёных капельниц при двойной дозе?

– А я не знаю! И никто не знает! Врачи назначают лекарства и смотрят: помогут ли. Если не помогает, назначают другие или меняют дозировку. Или и то, и другое.

– Но постойте, – растерянно пробормотал Никита. – Чтобы лечить, нужно же понять, что лечить. Поставить диагноз, а затем назначить утверждённое лечение с установленным перечнем процедур и препаратов.

Семён рассмеялся, некоторые тени шарахнулись во мрак, как воробушки.

– Сразу видно, что вы при жизни были профессионалом. Забудьте и оставьте эти бредни по ту сторону Завесы. Никто не знает, почему некоторые души больны и застревают здесь, у нас. Некоторые из них правда излечиваются и могут отправиться дальше, закончить свой путь. Но это исключение, можете не сомневаться. А мы с вами? То есть, работники больницы. Вам, как врачу при жизни, может показаться, что сюда, на работу в Пограничье, тоже попадают те, кто был хорош в этом деле в Мире смертных. Но нет! Вы – ещё одно исключение. Ваш Квентий служил в Римском легионе, а я был часовых дел мастером! А здесь я нахожусь неизвестно почему и руковожу лабораторией с несколькими десятками подчинённых.

В доказательство Семён указал на копошащиеся тени, явно не обращающие никакого внимания на их разговор. Никита посмотрел на них с некоторым сомнением. То ли господин Скучный вновь изволил шутить, то ли действительно эти практически бесформенные сгустки казались ему ценными кадрами.

– То есть, если подвести итог, – аккуратно начал Никита, – то в Пограничье, в больницу, попадают некоторые души по неизвестной причине, их лечат люди, отобранные по непонятным критериям абсолютно неясными препаратами и даже неизвестно, препараты ли это или плацебо?

– Понятия не имею, что такое «плацебо», а в остальном всё верно. Эх, а мне так хотелось сделать что-нибудь полезное! Я здесь уже давно и чувствую, как растворяюсь в этом месте, хоть и хожу исправно на работу. Неужели мы с вами больше не на что не способны? Неужели мы не можем что-то изменить? Помочь этим несчастным людям обрести покой? Покинуть этот проклятый город. Всё, что мы делаем, так это бьём наугад и наблюдаем, как они медленно растворяются, становятся бездушными тенями в бесконечных коридорах.

Семён отвернулся, показывая, что не намерен продолжать разговор. У Никиты пропало всякое желание пытаться выяснить у этого человека подробности нового для него мира. Потому что самые страшные подробности он уже узнал. И теперь, судя по всему, ему предстояло свыкнуться с этой новой для себя ролью и новой действительностью.

Глава 3. Красота – в глазах смотрящего.

Дни Никиты в Пограничье мгновенно превратились в монотонную рутину. Дни – это строго говоря, поскольку здесь отсутствовала смены дня и ночи: ночь, как и дождь, не заканчивались никогда. Это было по-настоящему тяжело, поскольку работал он без остановок: спать и есть ему не требовалось, да и не хотелось. Но, похоже, земные привычки не погибают вместе с телом, поэтому память о сне и отдыхе медленно сводил�