Сказание о Колодце желаний

Пролог

Пролог

Старик в белом плаще остановился у больших обсидиановых ворот. Матовые холодные створки поглощали свет вокруг, оставляя лишь зловещую черноту. Всего один луч серебристого света падал на покрытое морщинами лицо. Длинные посеребрённые волосы ниспадали на сутулые плечи. Старик коснулся ладонью ворот, и те со скрипом отворились. Аргофсено́л, бог времени, Владыка судеб, сын Ма, рождённый не ею, и прочая, прочая, прочая (имён у него было множество; кто-то утверждает, что сотня, кто-то, что тысяча, сам же он сбился со счета на семьдесят пятом) вошёл в свои владения.

Ряды книжных шкафов, заполненные летописями мира под названием Пала́врас, тянулись вдаль. Пыль веков клубилась в воздухе, потревоженная его приходом. Каждый том хранил в себе эхо прожитых жизней, свершённых подвигов и забытых трагедий. Аргофсено́л прошёл мимо, не задерживаясь. Он помнил каждую букву, каждое слово, записанные его рукой.

Он остановился в центре зала у огромного котла. На дне бурлило варево. Но не для еды оно служило и не для ублажения глаз. Стоило только Аргофсено́лу заглянуть в него, и перед его взором открывались все тайны мира. Любые части Палавраса показывал ему Котел Времени. Было у столь ценного артефакта ещё одно свойство: ежели взять серебряный черпак и провести им круг в правую сторону, узришь ты то, что было на свете задолго до тебя; ежели сделать круг влево — откроются тайны того, чему только предстоит исполниться.

Бог времени склонился над котлом, как обычно, глядя за жизнью смертных. Всё текло мирно, как повелела Создательница Ма. Голоса, зазвучавшие отовсюду, оглушили его, заставили зажать уши.

— Свершилось.

— Свершилось!

— Предсказанное свершилось!

— Уже? — Бог времени задумчиво почесал бороду. По велению его пальцев к нему прилетела книга. Тёмная обложка хранила тайны, доступные лишь Создательнице и её верному другу. Тонкие страницы пожелтели и местами крошились, но прочесть слова ещё возможно. Летописи времён, которые он ведет с Кары, гласили, что прошло уже четырнадцать веков.

— Да, — Бог задумчиво листал страницы, пока не наткнулся на нужное имя. — Вот оно что... Да, ей прописана такая судьба.

— Свершилось! — Повторили голоса. Аргофсенол погрозил в темноту кулаком, и они замолкли.

— Первобоги ведают о грядущем? — спросил он голосящую черноту.

— Не ведают.

— Не ведают!

— Они ничего не ведают!

— Оба? — спросил Владыка судеб, зная, что голоса ответят лишь на прямой вопрос.

— Оба! — в унисон прокричали в ответ.

Аргофсенол глянул в круглое окно над Котлом Времени. Серый пейзаж расстилался за ним. Под солнцем Двор Ночи, владения ночных богов, казался безмятежным. Тёмная гора о двух пиках тянулась к небу, как дети тянут руки к матери, желая её ласки. Небесная река, соединяющая два пантеона, текла через владения Бога времени к Двору Дня, обители дневных богов. Он был виден в другом окне, висевшем аккурат напротив первого, но Бога он не занимал. Весь интерес его был прикован к Двору Ночи.

— Эзу́ру известно о произошедшем? — спросил он не о предсказанном, но о совершенном.

— Он знает.

— Знает!

— Повелитель Ночи ужасно зол!

— Кому-то несдобровать, — себе под нос пробубнил Аргофсенол. Он прекрасно знал, кому именно, и уже подсчитал волосинки, которые выдернули из рыжей головы смутьяна.

— Запрет.

— Запрет!

— Нарушил запрет!

Бог времени вздохнул. Эзуру ведь властен и убить неугодного, и в том случае придется ждать знамение снова. Большое всего на свете Аргофсенол не любил ждать. Он щёлкнул пальцами и, как только звук растворился в тишине, перед ним предстал белый, как лунный свет, кролик.

— Скачи к Ней и скажи вот что, — бог наклонился и прошептал в ухо кролика то, что до поры знать следует только им двоим да богине, коей слова предназначены. — Мать лун не должна позволить убить.

Разумный кролик кивнул и умчался в темноту. На его месте появился другой. У того белая шерстка пестрила коричневыми пятнами.

— Передай Ей вот что, — и бог снова зашептал на ухо питомца тайну. Кролик, и без приказа знавший, куда скакать, исчез. Рогатая богиня тоже была предупреждена.

Аргофсенол подошёл к гигантским песочным часам. Стеклянные колбы, каждая размером с небольшой дом, соединялись узкой горловиной. Вместо песка в них покоилась пыль веков, хрупкая, как тела мёртвых звёзд, и тёмная, как прах, что оставляют после себя смертные.

— Грядёт новое. Да исполнится воля Ма.

Он перевернул часы. Песок заструился вниз, отсчитывая мгновения до конца этого мира.

Глава 1: Встреча в таверне

Городок Монпельм, таверна «Золотой дракон», 1399 год

В самом сердце тихого городка Монпе́льма, среди извивающихся улочек и кривых мостовых, пристроилась старая таверна «Золотой дракон». Белёный дом в два яруса, украшенный балками из темного дуба, выделялся среди остальных четырехскатной черной крышей — хозяин не скупился на своё детище. Гигантский ящер на вывеске, прихлебывающий пиво из пузатой бочки, обещал всякому: «Тут нальют до отвала!» Таверна по праву слыла наилучшим местом для обдумывания грядущих походов, толкования жутких предсказаний и дележа добытого. Многие путешественники проходили через неё и останавливались кто на кружку местного эля, кто откушаться вволю, а кто и снять комнаты на втором этаже. Вкусная пища, теплый кров, веселый хозяин — вот за что любили «Золотого дракона».

Внутри полыхал камин, притягивая к себе и усталых с дороги путников, и зашедших на огонек местных жителей. Звучали тихие разговоры, смех и шепот о древних легендах. На стенах красовались старинные пергаменты и портреты искателей приключений, которые когда-то заглядывали в «Золотого дракона». Каждый из них оставлял часть своей истории, вплетая её в ткань этого места. Старый О́лдрик, хозяин таверны, полный весёлый человек с бурно растущей бородой, поистине гордился ими, да еще своим домашним рагу.

На сцене полуслепой певец теребил струны старой лютни. Он пел о богах и героях, о звоне клинков на поле кровавых битв, потом завёл любовную балладу о прекраснейшей даме, что являлась ему во снах, и о своем давно потерянном соколе. Его песни всегда звучали в «Золотом драконе», и никто из монпельцев не знал, давно ли он выступал в таверне. Даже старик О́лдрик не мог припомнить день, когда певец с глазами цвета горечавки впервые затянул у него свою песнь. Возраст певца тоже был неведан. Был ли он стар, о чём говорили редкие морщины и белёсые волосы, или молод, о чём судили по крепким ногтям и зубам да звонкому голосу. Впрочем, жителей давно не смущало то, ведь все сходились в одном — так прекрасно петь мог только Серу́с из Монпельма!

Серус не пропустил момент, когда дверь скрипнула, впуская внутрь холодный воздух середины осени. Чуть погодя в таверну заглянул здоровенный плечистый детина на голову выше всех собравшихся. Люди не обратили внимание: каждый занят своим разговором али блюдом, до пришлых, коих и так в Монпельме всегда навалом, дела нет никому. Привычная одежда: брэ и шоссы[1], серый шерстяной у́пленд[2], теплый по погоде плащ да сапоги — в Монпельме одевались так же. Разве что дубинка у пояса да большая холщовая сума выдавали в пришедшем искателя приключений. Его лицо украсила широкая улыбка, и детина направился к свободному столу у камина. Ухнул на скамью и заказал три порции густого рагу, ржаного хлеба, эль, вино и кружку кипяченого молока. «Вот это аппетит! — подивился Серус, не прекращая теребить струны. — Старый Олдрик нехило наживётся!» Из любопытства, свойственного всем лицедеям, он продолжил наблюдать за пришлым человеком.

— Скажи, хозяин, — обратился тем временем гость к Олдрику, теребя пальцами каштановую прядь, — в вашем городишке колдуны водятся?

— Да ну что вы, — натянуто улыбнулся Олдрик. — Отродясь не видывали. Ежели брякнул кто, так наговаривают!

Серус усмехнулся. Старина Олдрик не дурак приврать, но сейчас он говорил правду. В Монпельм колдуны не наведывались лет сорок, а то и больше.

Детина кивнул, но как-то неохотно, будто не до конца поверил, и, бросив суму на лавку, вышел.

— Тут чисто! — крикнул он кому-то за дверью и вернулся в тепло.

Вместе с осенней прохладой внутрь шагнула девушка в потертом кожаном доспехе. Она не была похожа ни на одну из женщин Монпельма. Невысокая, с точеными чертами лица, она напоминала знатную леди, и только черные короткостриженые волосы выдавали правду о непростой жизни, лишенной удобств и радостей. Переступив порог, она дала знак кому-то за спиной, чтоб подождали, нахмурилась и, положив руку на эфес торчащего из ножен меча, осмотрелась. Строгие глаза цвета северной стали зорко всматривались в каждого, отыскивая следы скрытых намерений. Удовлетворившись, девушка прошла дальше, всё ещё напряженная и готовая к неожиданной атаке. Следом за ней в таверну вошёл высокий тощий человек. Из-под тёмного плаща проглядывала зелёная одёжка — верная примета колдуна. Оба они присоединились к детине.

— Тут чисто, иначе я бы вас не звал, — обидчиво проговорил он.

— Осторожность не помешает, — фыркнула девушка, пододвигая к себе вино и порцию рагу. — Это твоего брата хотят убить.

— Прекратите оба, — недовольно шикнул на них колдун.

Он ел с жадной, неестественной скоростью, с какой голодный путник набрасывается на пайку после долгой дороги: хлеб хрустел, густое рагу исчезало, не успев запачкать губы. Когда он потянулся к кружке с кипячёным молоком, в движении внезапно проступила простая, почти детская радость. «Интересно, — подумалось Серусу, — что за сила в нём так пожирает жизнь, что даже после столь большой миски он выглядит, как из голодного края пришедший?». Девушка и детина тем временем обсуждали карты на стенах.

Серус тем временем закончил свои баллады и устроился на привычном месте в тёмном углу, где уже поджидали принесенные Олдриком эль и плата за выступление. Оттуда он продолжал рассматривать незнакомцев, повернув в их сторону зрячий глаз. И когда колдун незаметно для своих спутников направился к нему, Серус был готов встретить его. От шагов длинный плащ заколебался, на миг мелькнули красные сапоги — недобрый знак. Колдун остановился рядом и, опершись на стол тонкими руками, спросил тихим, но четким голосом:

— Позволишь?

Серус поставил на стол кружку эля — пара капель выплеснулась наружу, — усмехнулся, прищурив зрячий глаз.

— Я не собираюсь говорить с незнакомым колдуном, да еще и тем, кого свои же жаждут отправить на встречу с Марво́лесом[3] — он кивнул на красную обувь колдуна, столь яркую, что даже его слабые глаза заметили. — Мне думалось, что у колдунов излюбленный цвет зелёный.

Подошедший недовольно цокнул, пробурчал что-то нелестное в адрес обувки, скрыв её полой плаща.

— Я не сам выбрал эти сапоги, их даровал мне Повелитель ночи[4]. Сдается, ты знаешь, что так помечают жертву колдовской охоты, — мрачно проговорил он, усаживаясь за стол. — Мое имя Камри́н, — представился и снял с головы капюшон. Рыжие спутанные пряди рассыпались по плечам, вызвав в памяти образ одного рыжеволосого мага, с кем Серус некогда водил дружбу. Тусклое бледное лицо легко было бы принять за лицо мертвеца, если бы не светло-карие почти жёлтые глаза, горящие светом жизни.

— Серус, — кивнул в ответ певец и повернул голову, зрячим глазом на собеседника. Протягивать руку он не спешил: кто знает, чего ожидать от колдуна, преследуемого собратьями по ремеслу? — Зачем ты здесь? Не поверю, что такого, как ты, привлекают мои песни.

Во всяком случае, не одни лишь они. Как певец наблюдал за компанией, так и колдун бросал взгляды в его сторону. Желание подойти появилось не из любования красивым голосом, в этом сомнений Серус не имел, и оттого ему было вдвое любопытно. «Как же похож на Пе́тэра, — подумал певец, когда колдун моргнул, и жёлтые зрачки на миг скрылись веками. — Будто переродился!» Этого быть не могло: Серус знал, что друг не заслужил права на перерождение.

— Меня привлекли, — вкрадчивым голосом проговори Камрин. —Твой сокол… как давно ты его потерял? — Лицо его вдруг скисло, и Серус заметил приближающегося детину.

— Этот тебе угрожает? — тяжелым басом спросил тот колдуна, приобнимая его сильной рукой за плечи. Смотрел на Серуса исподлобья.

Камрин скинул руку с плеча, будто та ничего не весила.

— Прости его, Серус, мой брат немного запамятовал манеры, — он окатил детину кислым взглядом, но тут же улыбнулся брату. — Извинись перед почтенным певцом, Джедо́н, и позови уже леди Ама́диз, пока и она не решила, что меня нужно защищать от слепца.

— Ты ошибся, колдун: я слеп всего наполовину, — усмехнувшись проговорил Серус, указав на глаз, — второй способен видеть, и очень хорошо.

Это его личное проклятье: правый глаз видел этот мир вполне четко, левый же смотрел лишь на тот мир, который некогда существовал на свете, да более никогда не случится. Находиться в двух мирах и ни в одном не быть по-настоящему — что это, ежели не кара за когда-то проявленное своеволие?

— Видно, глаз у меня не столь остёр, как язык. Мои извинения, не хотел обидеть, — голос Камрина звучал чересчур учтиво. Серуса это нисколько не беспокоило, он продолжил пить, как ни в чем не бывало.

Названый Джедоном тут же растерял удаль, промямлил извинения и направился к девушке в доспехе. Все ещё недовольный тем, что разговор прерывали, Камрин тяжело вздохнул:

— Джед слишком ревностно оберегает меня и видит опасность там, где её нет. Не держи зла.

— Я не в обиде, коли тому виной лишь братская любовь. Родная кровь дороже золота, и нет муки сильнее, чем видеть её страдания.

Серус отпил из кружки, на его землистом лице возникли пенные усы. Он знал цену братской любви, хотя сам был лишен этого дара судьбы. В его жизни была лишь одна родственная душа, но и ту он потерял.

— Колдун, за чью голову назначена награда, покорный ему детина и девушка с мечом — занятная компания, — добавил он, меняя тему.

— Может быть, она пополнится полуслепым певцом, — усмехнулся Камрин, в голосе его звучало предложение. — Я и мои спутники ищем одно место, которое, может, и тебя займёт.

— Когда ты меня нанимал, то не говорил, что к нам присоединится кто-то ещё! — возмутилась подошедшая со спины та, кого назвали леди Амадиз. Нежный голосок её никак не вязался с суровым видом. — Мне вас двоих хватало!

Вблизи её юность стала ещё более очевидна. Гладкая кожа, едва заметные ямочки на щеках, изящный изгиб бровей и вместе с тем худое лицо да стриженые волосы. Нет, она должна была жить в замке с каким-нибудь лордом али носить сверкающие доспехи женского рыцарского ордена, но не стоять в таверне торгового города в компании здоровяка с дубинкой и колдуна в красных сапогах.

— Успокойся. Джедон доплатит тебе, — махнул рукой колдун. Его брат кивнул и полез в суму за кошелём. Леди закатила глаза:

— Твоя щедрость не знает границ! Но осмелюсь напомнить, что казна у нас общая и невелика, а перекладывание из кармана в карман её нисколько не увеличит.

Грозил ли спор перерасти в ссору али это была привычная манера между леди Амадиз и Камрином Серусу было неведомо. А вот поприветствовать даму по всем законам благопристойности, раз уж она благородных кровей, стоило.

— Леди, — Серус встал со своего места и исполнил галантный поклон. — позвольте представиться. Серус Параго́н, певец, сказитель и просто обаятельный мужчина.

— Парагон? Не каждого назовут совершенным, — заметила леди, протянув руку, как это принято у знатных дам. Древнечеловеческий она, судя по всему, знала хорошо, и сразу уловила суть прозвища. — Верно, ты и правда превосходный певец. Я Кэссиа́на из рода Амадиз. Можешь звать меня Кэс.

Серус улыбнулся. Поднеся протянутую ладонь к губам, он, следуя правилам приличия, поцеловал отворот рукава. Джедон громко цокнул языком, развеселённый маленьким представлением. На лице его вновь цвела добродушная улыбка.

— Так когда ты потерял сокола? — вернулся Камрин к прерванному разговору.

— Вот уж год, как он улетел, — тяжело вздохнул Серус, скорбя по своей утрате. Он потерял больше, чем просто питомца. — Он был моей семьей, последним, кто остался.

Кэссиана слушала разговор в стороне, но услышав о семье моргнула, и взгляд, до этого суровый и недовольный, смягчился. Она подозвала подавальщика, чтоб заказать у него ещё вина, и когда тот его принес, подняла кубок.

— Говорят, что птицы возвращаются на зов любящих сердец, — её слова прозвучали как тост.

— Да услышит тебя Всеблагая Гвиннир[5], помощница и защитница жизни, — сказал на то Джедон и поднял кружку с элем.

Серус же выпил молча. Пусть веруют, в кого хотят, он им не противник, да и тост поддержать — дело правое.

— Он не вернётся, — цинично разрушил их надежду Камрин. И тут же добавил с загадочным видом: — Сам не вернется. Но ты можешь помочь ему.

Серус нахмурился и, подавшись вперед, произнес:

— Не играй со мной словами, говори прямо. Я лишь певец, и моя музыка не достигнет небес, куда унесло моего сокола.

Камрин наклонился, едва не стукнувшись лбом о лоб Серуса, и зашептал:

— Знаешь ли ты о легендарном Колодце желаний? Мы ищем его. — Слова колдуна заставили певца вздрогнуть.

— Его сто лет никто не видел! — воскликнул Серус, но сообразил, что разговор тайный, и понизил голос. — Говорят, его воздвигла сама Создательница Ма[6].

Колдун вытянул тонкие губы в самодовольном оскале, который пояснял всё больше, чем любые слова. Леди Амадиз вдруг резко схватила Камрина за руку и оттащила от стола. Хоть и старались они говорить вполголоса, шипение Кэссианы не ускользнуло от натренированного уха Серуса.

— Во имя богов, что ты творишь?

Леди яростно упрекала колдуна за болтливый язык и предательстве некого уговора. В ответ раздался другой голос, мужской, мягкий и заботливый:

— Это что ты творишь, Кэс? Ты обязалась защищать брата, а не калечить его. — Джедон вступился за брата, за что тут же получил обвинение в семейной глупости обоих братьев.

Камрин же холодно осадил их и заговорил о неведомой гадалке на столичной площади. Серус краем глаза заметил, как в замешательстве нахмурилась леди Амадиз. Понять, о чем говорил колдун, было не под силу.

— Незрячая лютня без птицы укажет путь в пустыне, — торжественно опередил её Джедон. — Это она про Серуса говорила!

Его возглас привлек внимание некоторых мирно беседующих гостей. Они подняли головы и глянули в сторону странной компании. Однако вскоре вновь вернулись к элю да рагу, не найдя в разговоре ничего занятного.

— Иногда ты меня удивляешь, братец. Всё же не такой глупец, каким хочешь казаться, — довольно хмыкнул Камрин. — Только вот кричать об этом на всю таверну нужды нет.

Польщенный Джедон улыбнулся и гордо выпятил грудь, явно довольный своеобразной похвалой брата.

— Ну, если на пользу дела… — протянула Кэссиана, скрестив руки на груди.

Не успела леди закончить, а Камрин уже вернулся за стол, где задумчивый Серус наглаживал пальцем деревянную ручку пустой кружки. Мысли его занимала цель, которую преследовали эти трое. Многие искатели приключений пытались найти Колодец желаний, но только никому удача так и не улыбнулась. Легенды гласили, что нашедший может просить у Колодца осуществление любой мечты. Многие желали его хотя бы увидеть.

Певцу было ведомо, что это не предание. Ма, создавшая этот мир и уснувшая на острове Логос века назад, спрятала Колодец, чтобы смертные не поддались соблазну исполнить любое желание. Никто не знал, как его найти и какую цену нужно заплатить за его щедрость, но многие неустанно искали. И всё же награда была слишком заманчива, чтоб отказаться от надежды обрести её. Серус не знал, для чего Колодец понадобился этой троице, но подозревал, что поиски будут нелегкими. И то, что они трое решили взять его в провожатые, тоже было для него явно.

Камрин сидел напротив, выжидая, пока певец думал. Джедон сел рядом с братом. Он тоже молчал, не смея разрушить тишину. Кэссиана же осталась стоять за спинами спутников, пристально глядя на певца. Надеялась ли она, что он поддержит их идею и присоединится к поискам, али ждала, что откажется, — сложно было сказать.

— Сила Колодца может сделать нас великими, либо похоронить под тяжестью собственных мечтаний, — медленно проговорил наконец Серус.

— Рад, что ты не сомневаешься в его существовании, — протянул Камрин.

— Коли ты предложил, значит, у тебя есть подтверждение, колдун, — Серус был уверен, что без этого к нему бы не подошли и разговор не завели. — Знать бы только, где искать.

— Мы идем в Забытый дол, что лежит за Пограничным лесом, — Камрин не говорил, что Колодец находится именно там, но намек звенел в голосе.

— Ты думаешь, что легендарный Колодец Желаний спрятан в пустынном месте? — Серус хмыкнул, не сильно веря колдуну, которого уже успел мысленно окрестить безумцем. Кому ещё в голову придет столь амбициозная идея: найти то, что никому отыскать не по силам?!

— Я не думаю, я знаю, — скривил тонкие губы Камрин, задетый недоверием полуслепого певца. Он вновь накинул на голову капюшон, скрывая рыжую шевелюру. — Джедон, карту, — повелительным жестом потребовал он, вытянув костлявую руку в сторону брата.

Тот начал ощупывать свои карманы с безнадежной настойчивостью, затем, застыв, полез в висевшую на плече суму. Тонкие, словно жабьи косточки, пальцы колдуна нетерпеливо дернулись, ожидая, пока в ладонь положат кусок пергамента. Кэссиана раздраженно закатила глаза.

— Только не говори, что ты её потерял, — вздохнула леди и прикрыла лицо рукой, когда Джедон кивнул, густо покраснев.

— Я могу поклясться, что положил её сюда, — жалобно начал оправдываться он, запустив руки в волосы.

— Кто-то стащил, — заключил Серус.

— Дрянной дракон! — лаконично выразила общую мысль Кэссиана.

Камрин ничего не сказал, даже строго на брата не глянул. Ощупав карманы собственных одежд, он завертелся на месте, будто пытаясь взглядом охватить всю таверну. Кэссиана, поняв, что колдун ищет воришку, последовала его примеру.

— Бесполезно, — махнул рукой Серус, попивая уже вторую кружку эля. — У нас тут часто вещи пропадают.

Неизвестный воришка орудовал в городке уже несколько месяцев. Жертвами его мелких краж становились лишь забредавшие в Монпельм небогатые странники. У местных жителей и знатных особ же ничего не таскали, потому и власти бездействовали.

Камрин прошептал себе что-то под нос, и воздух поплыл маревом, на миг делая незримое доступным глазу.

— Вижу! — вскрикнула Кэссиана, указывая пальцем в сторону угла у двери.

Там, скрываясь от любопытных взглядов, припав к полу, кралось странное существо. Оно напоминало корявое безобразное чучело, слепленное из палок и соломы. Существо остановилось и дернулось, словно почувствовав, что на него обращают внимание. Глаза, непомерно большие и блестящие, уставились на леди. В лапе чучело сжимало знакомый потертый пергамент.

— А ну верни! — воскликнул Джедон и кинулся в сторону воришки.

Тот юрко шмыгнул за дверь, а детина, не успевший затормозить, почти врезался в стену, что вызвало дикий хохот у посетителей таверны.

— Кратт[7], — сквозь зубы прошипел Камрин.

Он встал со скамьи и резвым шагом пошел к выходу. С удивительной для его щуплого тела силой дернул Джедона за ворот ками́зы[8], бросив краткое и сердитое «Поднимайся». Серус смекнул, что злится колдун не на растяпу брата, а на существо, посмевшее его обворовать.

—Видно, теперь в Монпельме не будут пропадать вещи, — усмехнулась Кэссиана, устремившись за ушедшими братьями.

Серус допил эль и тоже вышел вон. С этой компанией ему точно не придется скучать, а что есть скука, ежели не вечный враг певца? Остальных он нагнал почти сразу. Найти их было несложно: не каждый день по улочкам Монпельма слышится брань на колдовском языке. Ушлый кратт быстро убегал, ловко выскальзывая из хватки Джедона, сноровисто уворачивался от меча Кэссианы. Камрин не отставал, бросая заклятья, но каждый раз кратт словно знал, куда именно прыгнуть, чтобы избежать магических атак.

— Он мчится к улице Старого клена, — прокричал Серус на бегу и указал пальцем в сторону самой широкой улицы Монпельма. — Можно идти там.

Компания свернула за угол Ежегодная ярмарка, на которую со всех концов Албана́ссии[9] и близлежащий стран стеклись купцы, захватила город. Торговали все и всем: четырехрукие гри́дмары[10] — украшениями из камней и стеклянными зеркалами, секрет изготовления которых их народ хранил в недрах своей подземной страны; северяне — соболями и клыками лютоволка. Жрецы Литти́ра[11]сбывали амулеты и многочисленные идолы, попутно щедро раздавая гневливые взгляды и злые слова иноверцам. Монпельцы и приезжие толпились среди палаток, толкались и смеялись. Пройти сквозь такую толпу — подвиг достойный лучшей песни. То и дело кто-то их местных хватал Серуса за рукав, желая похвалить его божественный голос.

Наконец Джедон вырвался из людского кольца. Остальные застряли в живой ловушке, и он кинулся было на помощь, но Камрин велел ловить кратта, и детина подчинился. Мимо ярких тканей он ринулся к переулку, куда юркнул воришка. Тот вел к ветхому дому на краю города, чуть дальше от него располагалось топкое болото — монпельцы туда не совались.

Джедон уже было ринулся за ним в топь, но его остановил Камрин, цепко схватив за край одежды. Как выбрался из давки столь скоро — загадка: не иначе колдунство своё применил.

— Если не собираешься стать кормом для болотных тварей, лучше притормози.

Он тяжело дышал, видно, погоня его вымотала, и, как только брат повернулся к нему, устало прикрыл глаза.

— Тебе плохо? — обеспокоено спросил Джедон, подхватив его под руку, достал из сумы покрывало, постелил его на пень и усадил брата. — Старые раны?

— Просто устал, — Камрин лишь отмахнулся от заботы. — Сильно потратился… переколдовал.

Джедон понятливо кивнул, слыша такое объяснение не первый раз. Серус, приковылявший под руку с Кэссианной, молча наблюдал за ними. Да и самому отдышаться не помешает: возраст уже не тот, чтобы по улицам за краттами гоняться. О прошлом братьев ему было неведомо, но по усталому виду понял, что колдовство дорого обходится Камрину. Тот, в отличие от прочих колдунов, будто не черпал силу от ночного повелителя. Интересно…

— Целая порция рагу с молоком, а ты будто и не ел вовсе. Опять себя опустошил. Сколько на этот раз? — в голосе здоровяка звучал упрёк, смешанный с тревогой. Он доставал из сумы кожаный бурдюк. — Не бережешь себя совсем. На, выпей, пока горло не скукожило.

— Еще три заклятья осталось, не сдохну, — фыркнул Камрин. — Ты мне старший брат или нянька? — он недовольно вперил жёлтые зенки в брата, но бурдюк взял, жадно отпил.

— Ты отдохнешь, мы догоним кратта, и вернем карту.

— Это вряд ли, — разочаровал их Серус. — Там живет Хозяин болота, и он ненавидит людей. Я сам видел, как он охотится на тех, кто приходит слишком близко к воде.

Болото булькнуло, будто подтверждая его слова. Зеленая вода грозилась поглотить любого, кто осмелится ступить на её территорию. Кроме небольшой компании, вокруг не было ни единой живой души, только из глуби, куда ускакал кратт, доносились таинственные звуки.

— Дрянной дракон! — воскликнула Кэссиана, прибавив к возгласу пару более крепких ругательств. Она с размаху швырнула в болото подобранный камень. С громким «бульк» он утонул в трясине. — Ну и подавись этой картой, воришка! И что теперь будем делать? — набросилась она уже на Камрина. — Скажи, что ты смотрел будущий путь.

— Тебе говорили, что для дочери благородного семейства ты слишком громкая и нетерпеливая? — Едко проговорил Камрин, кутаясь в свой плащ от холода. — Нет, Кэс, не смотрел, как и ты, и Джед. Серус, на той стороне кто-то живет? — он повернулся к певцу.

— Нет. Хозяин болота ненавидит людей, а у нас не так много безмозглых храбрецов, чтобы его беспокоить.

— Что ж, — усмехнулся довольно Камрин. — Потерпим.

— Не разумею, брат. Ты что-то удумал? — Джедон устроился рядом, на его лице читалось недоумение и при том безграничное доверие.

— Кратта человек смастерил и дал задание, — словно одолжение оказывая, пояснил Камрин. — Стало быть, он понесет карту хозяину, который живет на этом берегу.

— И мы его схватим, — расплылся в улыбке Джедон.

— Именно так. Надо просто затаиться и подождать.

Кэссиана выгнула бровь, глядя на мутные воды болота:

— Сидеть тут до темна? Неразумно! Болото как болото, таких по всей Албанасии, как облезлых котов. У меня на родине они глубже и больше.

— Ждать, Кэссиана, — сказал Серус, — это самое трудное в жизни.

— Давайте, прячьтесь, если хотите! — Фыркнула она, закатывая глаза. — Но я пойду туда. Я не собираюсь отсиживаться на бережке, когда у нас есть шанс вернуть карту! Как говорится, если гора не идет к гри́дмару…

— То он найдет себе другое дело, — перебил Серус.

Но Кэс уже сделала шаг вперед, в сырую мглу.

— Неужели мало мне одного проклятья! За что мне на голову свалилась эта неугомонная рыцарка?! — простонал Камрин. — At standé, — зашептал он колдовские слова. Кэссиана, успевшая сделать пару шагов в сторону болота, застыла. Одна нога зависла в воздухе.

Из глубин болота поднялся туман, обвивая её щиколотки, словно плотные руки, пытающиеся удержать на месте. Кэс обернулась к Камрину.

— Уймись, колдун! — прикрикнула она высоким голосом. — Твои колдовские штучки отнюдь не забавны! Развей морок!

— То не моих слов дело. Я лишь остановил тебя, — голос Камрина дрогнул. Колдун сейчас был не в состоянии произнести два заклятья кряду и вряд ли стал ради шутки тратить и без того истощившиеся силы. — Да и то заклятье уже иссякло.

— А кто тогда наслал это? — Кэссиана опустила ногу и отступила на шаг. Потом медленно сделала ещё один.

— Признаться, мне тоже как-то не по себе, — пробормотал Джедон. — Уйдемте-ка отсюда.

Не сговариваясь, все четверо отошли как можно дальше от болота. Идею Камрина подождать возвращения кратта на этом берегу поддержала даже до того воинственно настроенная Кэссиана. Лезть во что-то таинственное и явно небезопасное никому не хотелось.

Взошла вторая луна, укрыв Монпельм темным покрывалом ночи. Улицы, ранее наполненные гомоном голосов и смехом, теперь погрузились в тишину. Фонарь в руке Джедона мерцал звездой, пытаясь пробиться сквозь густую завесу темноты. Четверо человек прятались в кустах. Ночью стало значительно холоднее, чем днём, и пришлось укутаться во вторые плащи.

— Скажи-ка, Серус, та королевна, из твоих баллад — супруга али нареченная? — спросил Джедон, томясь от безделья.

— Она является мне лишь в грёзах. И не ведомо мне, существует ли во плоти, — грустно и мечтательно вздохнул полуслепой певец. Тут он лукавил: в существовании королевны он не сомневался, только вот где же найти её?

— Ты воспеваешь деву, рожденную лишь твоими фантазиями? — удивилась Кэс. — Не лучше ли обратить взор и сердце к живущим на этой земле? В таверне я видела немало прелестниц.

— Моя королевна как солнца отражение на поверхности души, а монпельские девицы — лишь тень, — поджал губы Серус.

— Ты потому за Колодцем с нами пойдешь, что она тебя манит? — спросил Джедон, сам не зная, что угадал.

— Тихо вы, — шикнул на них Камрин, укрывая фонарь плащом, чтобы светил не столь ярко, — оно приближается.

Скрюченное существо из палок и соломы показалось со стороны болота. Кратт осторожно перебирался к городку, прижимая к телу карту. Кармин, успевший накопить силы в ожидании, направил в его сторону руки, зашептал колдовские слова.

— Stavgé.

Серус вспомнил, как знакомый маг рассказывал, что для живых и неживых колдовство разное, и зависит то от обладания душой. По такому принципу даже боги считались неживыми.

Кратт замер, и на него прыгнул Джедон, схватил существо в кулак и связал. Оно попыталось вырваться, но безуспешно. Стянутый верёвкой, перетягивающей тощее тело и лапы, кратт превратился в плотный, дергающийся комок. Подбежавшая Кэс выхватила у твари карту.

— Кто твой хозяин? — спросил Серус, вглядываясь в дыры, заменявшие чучелу глаза.

— Какое тебе дело? — пожал плечами Камрин, пряча карту в складках одежды.

— Хочу потолковать с ним, чтобы больше не воровал у пришлых людей.

— Пустая трата сил и времени, — возразил колдун, зевая. — Мы и так задержались в Монпельме дольше, чем думали. Пустишь к себе? Мне надо восстановить силы, а в таверну возвращаться не стоит.

— Пустая трата?! — возмутилась Кэс. — Неужели тебе безразлично, что злодей с краттом покушается на людей?! Ты предлагаешь закрыть на это глаза?!

— Именно это я и предлагаю, леди рыцарь.

— Мы не можем оставить горожан без помощи! Тем более, это родина Серуса.

— Брат, она права, — поддержал Джедон.

Серус пристально следил за Камрином, ведь понял, что именно он лидер небольшой группы, и ждал его реакции. Тот же развернулся на каблуках сапог и пошел в город.

— Родина — не родина, что до того, когда речь о собственной шкуре? — спросил певец вдогонку. Сработает ли, зависит от того, сколько человечности оставил колдуну его покровитель.

— Ты думаешь, именно она мне дорога? — Камрин резко развернулся к ним лицом, почти желтые глаза в темноте, казалось, горели. — Ежели так, то ты совсем не столь прозорлив, как кажешься, — выплюнул он желчно. — Есть вещи поважнее и этого кратта, и моей шкуры. Успех нашего похода, к примеру.

— Брат, Колодец никуда не уползёт, коли мы поможем Монпельму, — грустно протянул Джедон.

— Ладно, — выплюнул согласие Камрин. — Сожгите эту палку, и проблем нет.

— Это не решение, — возразил Серус, качая головой. — Тот, кто смастерил этого, без труда создаст нового.

Под общими уговорами колдун сдался. Кратт на удивление быстро согласился провести их к дому хозяина. То оказался щуплый мужичок с куцей бородкой и огромной залысиной. Отбиваться от нагрянувшей к нему компании он не стал, от обвинений в кражах тоже. Мужичка звали Бирс, и он был местным дурачком.

— Дурачки, совершенный певец, краттов призывать не умеют, — хмыкнул Камрин.

— Да там несложно, — почесал затылок Бирс. — Пара палок, соломка и три капли крови. Только вот от тварюги этакой не отбрехаться никак.

Кратт тем временем нарезал круги вокруг хозяина, скрипучим голосом требуя новых заданий. С каждым кругом он дергал мужичка за полу одежд всё сильнее. Камрин шепнул что-то брату на ухо. Джедон кивнул, сел на корточки и вытащил из сумы узловатый корень, покрытый грубой, землистой кожурой.

— Вали ему украсть у моего брата хрену, — приказал колдун Бирсу.

Тот сделал как ему сказано. Джедону даже не пришлось манить чучело: оно цепко схватилось за угощение и, весело подпрыгивая, поскакало к хозяину. Добраться к нему ему не дали: Джедон перехватил потерявшее бдительность существо и вместе с хреном кинул в горевший камин. По всему дому разнеслись скрипучие крики и едкий резкий запах, но вскоре они улетели в трубу вместе с дымом.

— Огось! — удивился Бирс. — Так-то его сжечь надо было!

— Больше чтобы других не делал, — грозно велела ему Кэс, припугнув мечом.

— Не буду-с, леди, — замотал головой Бирс, осенив себя священным знаком Лемеа́ра[12], бога справедливости и чести. Видимо, полагал, что деву-рыцаря обрадует, что он уважает покровителя её родины.

— В любом случае не стоит, — спокойно проговорил Камрин. — Каждый кратт связывает тебя с богом смерти. Ты же не хочешь потерять душу и служить ему до Второй Кары, — Бирс затрясся и еще яростнее закачал головой. — В плату за помощь, отдашь мне поутру золу, — приказал колдун и вышел из дома. Вслед за ним, словно свита, последовали Джедон и Кэссиана.

— Серус, Серус, — Бирс вцепился в руку певца. — Спасибо. Я же не знал, что этакая тварюга такая прилипчивая! Не стану больше такую делать! Ей боги, не стану!

— Хрен с тобой, — махнул на него рукой Серус и пошёл догонять остальных.

— Ты про бога смерти в серьёз сказал? — спросил он у Камрина, нагнав его.

— Нет, — фыркнул тот, плотнее кутаясь в тёплый плащ. — Просто запугал. Тебе же не хочется, чтобы он продолжал воровством промышлять. В какой стороне твой дом? — резко сменил тему колдун.

Серус улыбнулся и повел компанию к себе на ночлег. Теперь он уверился, что пойдёт с ними к Колодцу желаний. Этот поход обещал быть занимательным. Да и раз уж эта троица кратта поймала, то и к цели дойдёт, а у Серуса есть такое желание, за которое не жаль ни глаза просмотреть, ни ноги истоптать, ни лютню отдать.

***

Когда на небе появилась третья луна, двое людей во тьме подобрались к дому певца Серуса. Они следили за его гостями с тех пор, как заприметили компанию в таверне. Особо их занимал колдун в красных сапогах, за голову которого по слухам обещали большую награду. Пошто колдуны обозлились на собрата, горожанам было неизвестно. Да и не их ума дело. Им бы голову добыть, а за неё золота, что безбедно жить три поколения вперед смогут.

— Ты уверен? — шепнул один другому.

Они специально выждали, пока в окне погаснет свет и все улягутся. В схватку вступать не хотелось: кроме колдуна в доме были рыцарка и детина, от всех троих можно было нехило отхватить тумаков.

— Ручаюсь, ты и сам видел, как колдун заходил в дом, — второй мужик заглянул в окно, пытаясь рассмотреть, где спит их жертва.

— Я не про то. Может, ну это? Он же гость Серуса, а ты знаешь, как он относится к гостеприимству.

— И чё? За башку этого колдуна столько монет дают! Да у гридмаров на Золотой горе столько золота небось нет!

— Подумай, ежели Серус узнает, что мы убили его гостя — а он точно узнает, увидев утром труп без башки — он не простит.

— Ладно, мы поделимся с ним наградой.

— Вот это разговор, — мужик довольно потер руки.

Три лунных диска скрылись за проплывающим мимо облаком, но и темень не остановила двух жаждущих наживы мужиков. Не отошли от дома они и тогда, когда в ближайших дворах завыли псы. А вот утробный голос за спиной заставил их замереть и медленно повернуть головы.

— Так-так-так, — с хрипотцой проговорила гигантская женщина. — Полагаете нарушить закон гостеприимства убиением? Неугодно то богам.

Не успели несостоявшиеся убивцы сообразить, какой ответ устроит женщину, острые ногти вцепились им в волосы. Глухой стук двух лбов о стену не слышал никто в Монпельме. Как и не видел темную кляксу крови, осевшую на кирпичах. Женщина отпустила безжизненные тела и потянулась. Три луны выглянули, и она одарила их довольной улыбкой.

— Земля, однако, полна жадных душ, — проговорила она себе под нос и, обернувшись к дому, добавила. — Спи сладко, козлёночек, сегодня ты не умрешь.

Сонный дом ответил ей тишиной и пустыми темными окнами. В темноте женщину было не разглядеть, но, ежели кто-то проходил мимо в тот момент, когда лунный свет попал на неё, мог бы поклясться, что видел в густых пламенных волосах рога, а вместо ног — копыта.

[1] Брэ — это нательные штаны, похожие на подштанники, длиной почти до колен, которые появились в Средневековье. Шоссы — это узкие штаны, которые надевали поверх брэ. Они представляли собой два чулка, отдельно привязывавшихся к нижнему камзолу — жиппону или брэ. Удерживаемые поясом с подвязками, шоссы покрывали только ноги и оставляли область промежности открытой.

[2] У́пленд («упелянд», «уппеланд») — верхняя одежда, которая была популярна в XIVвеке.

[3] Марво́лес — бог смерти болезни и увядания. Относится к пантеону ночных богов, но один из немногих, кто может являться днём. Муж богини жизни Акливеа́ды

[4] Эзу́ру — первобог, он же Повелитель Ночи, владыка ночных богов. Считается, что колдуны черпают магию от него. Его культ запрещен во многих землях.

[5] (Всеблагая) Гвинни́р — она же Хозяйка дня, первобогиня, богиня света и исцеления. Дочь создательницы мира богини Ма, сестра и враг Влвдыки ночи бога тьмы Эзу́ру

[6] Создательница Ма — первая богиня, пришедшая из Ничего. Создала мир Пала́врас из слов. Позже создала животных, растения и богов.

[7] Кратт — волшебное существо из старой эстонской мифологии, хранитель сокровищ. Кратт — это существо, созданное из сена или старых домашних инструментов своим хозяином, который затем должен был дать дьяволу три капли крови, чтобы оживить кратта. Кратт был известен тем, что делал всё, что ему приказывал хозяин, и в основном использовался для кражи и доставки различных товаров.

[8] Ками́за (нательное бельё — туника, рубаха, сорочка длиной немного выше или до колен, шилась изо льна или другой тонкой ткани. Камизы были распространены в Европе с XII века.

[9] Албана́сия — империя людей, расстилается от гор Ниведалли́ра (страны гри́дмаров) на севере и до Пограничного леса на юге.

[10] Гри́дмары — раса подземных мастеров, созданная богом тьмы Эзуру. Живут в подземных и наземных городах Неведаллира. Мастера, рудокопы, кузнецы, ювелиры и разных дел мастера. Встретить гридмара на территории другой страны можно очень часто.

[11] Литти́р — столица империи Албанасия, город где культы соседствуют, а колдуны могут жить под боком с травниками.

[12] Лемеа́р — бог справедливости и чести, а также грома и молнии. Особенно почитается в королевстве рыцарей Сильве́струм, отчего часто зовется богом-рыцарем. Относится к пантеону дневных богов. Осенить знаком Лемеара = сделать левой рукой круг напротив сердца.

Глава 2: У Хозяина болота

Спокойное болото близ городка Монпельм

Свет рдел на облаках. Первые лучи солнца прокрались сквозь окно вместе с морозным утром. День начался, и они спешили оповестить об этом. Лучи скользнули по лицу девушки, спавшей на постели возле потухшего очага. Она, спасаясь от света, прикрыла глаза рукой, но сон был жестоко нарушен, и пришлось встать.

Угли в очаге истлели за ночь, и в горнице было прохладно. Кэссиана скоро огляделась. Убранство в доме приютившего их Серуса было простое, но не лишено уюта. Толстые деревянные балки поддерживали крышу. На грубом камне стен сплетались в узор нацарапанные веточки розмарина. В углах притаились трещины и потёртости — следы многих поколений, живших тут раньше.

На стене против окна красовался старый выеденный молью гобелен. Такие ныне были не в ходу, и это удивляло. Золотой дракон стоял на задних лапах, разинув пасть, готовый изрыгать огонь или проглотить одну из лун, что слепило его глаза. Такой сюжет не часто увидишь в рыцарских домах Сильвеструма, а за его пределами их не изображали вовсе. Кэссиана провела пальцем по золотой чешуе. Каждый стежок, каждое переплетение ощущались живыми, как будто зверь в любой момент мог поднять мощные крылья и взмыть в небеса. Кэс читала про этих могущественных и величественных летучих чудищ в книгах, когда была маленькая, слышала байки товарищей отца и, конечно, наизусть знала легенду о Последней песне дракона. Она любила её больше всех других историй и в детстве мечтала встретиться хотя бы с одним. Малышку Кэс не смущало, что все они давно вымерли: последнего много лет назад убил её далекий предок.

В мыслях вновь проснулись картины веселых детских игр с братьями и сестрой, и Кэс одернула руку. Гобелен возродил память о навек утерянном блаженстве в доме отца, а та принесли с собой мрачные думы. Желая сбежать от них, Кэс вышла вон. Защелка на двери громко щелкнула, разбудив остальных.

У дома Серуса не было отведенной для упражнений площадки, да и откуда она у городского певца, и все же Кэссиана занялась фехтованием. Она уделяла ему время всякий раз, как выдавалась возможность. Сейчас она преследовала две цели: размять тело, сохранив его в форме, и сбежать от непрошенных мыслей.

Кэссиана искала идеальные углы, отрабатывала удары, предугадывая движения противника, которого не было. Лезвие сверкало в лучах солнца, отражая их слабый свет. Каждое движение отточено упорными занятиями. Меч играл в её руках, каждый удар рассекал воздух, и сталь звенела. С каждой атакой и защитой с серьезного лица уходил мрак, навеянный гобеленом. Погружённая в фехтование, прилежная в подсчете шагов и взмахов, она не замечала хода времени. Только ритм движений и дыхания.

— Твое фехтование подобно танцу, — восхищенно похвалил Серус.

Он сидел на бревне подле дома, протирая бока лютни. Кэссиана не заметила, когда он подошёл, оттого смутилась: не любила она, когда кто-то видел её упражнения. Только вот Серус не вызвал беспокойства (будь тут кто-то из братьев Дарк, непременно получил бы). То ли из-за того, что его слабые глаза неспособны рассмотреть слишком много, то ли по другой причине. Кэссиана села рядом, приняла протянутую ей тряпку и принялась тереть меч. На полноценную полировку это совсем не походило, но ей не хотелось возвращаться в дом, хотелось сидеть тут, подле Серуса. Выдохлась, не иначе.

— Он не принадлежал твоему отцу? — спросил Серус. Клинок, хотя и был добротным, выглядел старым и, пускай это не бросалось в глаза, отличался от принятых у рыцарей: на эфесе не было семейной эмблемы.

Кэссиана сжала кулак, резные элементы рукояти врезались в ладонь. К Серусу она не повернулась, даже взгляд не перевела, глядела на место, где острие меча уткнулось в сырую землю. Молчала долго, вдумчиво подбирая слова, прежде чем произнести их.

— Нет, — приглушённо ответила наконец Кэс, продолжая глядеть на оружие, будто говорила с ним, а не с Серусом. — Я получила его несколько месяцев назад, до этого носила другой. Стальное сердце — лучший клинок из всех возможных. Когда-то мне так сказал выковавший его кузнец, и он не обманул, — Кэссиана любовно провела по лезвию рукой.

Меч — продолжение её воли, отражение усердия в возвращении чести семьи. Символ пути, который она обязалась пройти, и крови, которую пролила.

— Красивое имя, — кивнул Серус.

Они молчали. Кэссиана продолжила тереть тряпкой меч. Серус сидел, не двигаясь. Холодная утренняя тишина радовала уши. И было спокойно в этой тишине, мирно, как бывает только ранним утром, когда вокруг ещё никто не проснулся, а мысли свободны от тягот быта.

— Дочь рыцаря и колдун… не часто удается лицезреть столь различных особ по одну сторону, — заговорил Серус с присущим любому певцу любопытством. — Как ты завела дружбу с Камрином?

— Мы не друзья! — резко дернулась Кэс, едва не порезавшись о меч.

В Сильвеструме, стране рыцарей, колдунов, мягко сказать, не жаловали. Любого, замеченного за колдовством или просто имеющего дело со служителями Эзуру, ждала смерть в огне. Кэссиана была дочерью рыцаря — об этом говорили её фамилия, её гордый стан и прямая осанка, да и Камрин не раз обращался к ней «леди рыцарь». Такие, как она, обычно покидают Сильвеструм лишь ради завоеваний или от опалы. Отчего дочь одного из них оказалась далеко от родины, да еще и в сомнительной по меркам её народа компании — вот загадка, которую Серус жаждал разгадать. Кэс чувствовала его любопытство, оно кололо кончики её пальцев, как если бы по ним пробежала молния. Но утолять его интерес не собиралась. Не из вредности, нет, лишь из осторожности и страха. Страха, что о её злодеянии прознает Серус. Отчего-то именно певца Кэссиана не желала отворотить от себя.

— Мы не друзья, — повторила она спокойнее и четче. — Джедон платит мне за услуги. Мне требовалось дело, и я желала работать в глуби империи, а они шли далеко. Если бы не нужда, я бы не связалась с колдуном, — она встала и направилась к дому.

Кэс давно взрастила в себе привычку глядеть под ноги, держась при этом прямую, как клинок, осанку и не опускать подбородок: дочь лорда-рыцаря не имеет права оступиться или опустить голову. В грязи под окном притаились четкие следы. Чуя, что оставили их не простые прохожие, Кэссиана опустилась на корточки. «Нашли?» — пробежала в мыслях паника, и тут же затихла: ноги, оставившие отпечатки, были ей незнакомы. Двое принадлежали, без сомнений, людям, а вокруг них петляли копыта. Взгляд девушки скользнул по стене. За валуном пряталось подозрительное темное пятно. Подошедший Серус за пару движений убрал камень в сторону. На кирпичной стене темнели два пятна, настолько близкие друг к другу, что почти сливались в одно.

Когда они вбежали в дом, взбудораженные общей догадкой, братья уже проснулись. Джедон собирал вещи в дорогу, жуя кусок хлеба. Камрин сидел за столом, потягивая из деревянной кружки молоко, и изучал карту.

— Не сочтешь за дерзость, что я пригубил? — Колдун отсалютовал хозяину дома.

— Все одно скиснет, пока мы в дороге, — небрежно махнул рукой Серус. — Пей, коли пьется.

— Ты с нами! — обрадовался Джедон, оторвавшись от сумы. — Брат, ты был прав.

— Как обычно, — пожал плечами Камрин, продолжая разглядывать карту.

— Есть дело важнее молока, — вмешалась Кэссиана. — У дома следы. Ночью кто-то приходил, и не ради визита. На стене кровь.

Камрин поднял на нее глаза. Его уже не занимали ни карта, ни напиток.

— Сколько их? — настороженно спросил он.

— Двое, — кратко и четко, без лишних слов сказала Кэс.

— И копыта, — упомянул Серус.

— Копыта? — переспросил Камрин, споро сворачивая карту, и нахмурился. — Ликуй, леди рыцарь, нам всё же суждено идти через болото, — объявил он с невеселой усмешкой.

— Болото? То, где правит бал Болотный хозяин? Ты не в ладах с умом?

— Если мне не изменяет память, ты намедни рвалась в него так яростно, что остановило тебя лишь колдовство.

— Это было, пока нечистый туман не выполз, —сложила она руки на груди. — Серус, скажи же ему, что там нас ждёт лишь погибель!

— Как я уже говорил, Хозяин болота не терпит людской род.

— Может, правда, в обход? — предложил Джедон. Он уже дожевал хлеб и раздал остальным по куску. — Пусть и дольше, но мы же не торопимся?

— Если к дому уже приходили, явятся снова, — не терпя возражений проговорил Камрин. — В трясину они точно не сунутся.

Не слушая больше никаких аргументов, он вышел вон. Кэссиана цокнула языком и опустилась на лавку.

— Брат знает, о чем говорит, — уверенно сказал Джедон, закидывая суму на плечи. — Серус, тебе нужна подмога с вещами? Кэс, твои я сложил.

Болото, совершенно несправедливо зовущееся Спокойным, начиналось сразу у Монпельма и тянулось к югу. Тут пахло влажной землёй и чем-то горьким, над поверхностью витал легкий туман. Сумрачные деревья, склонившиеся над зловонной водой, словно стражи древней тайны, преграждали путь всем, кто думал сунуться в их обитель. Лучи уже поднявшегося солнца не могли прорваться сквозь их ветви. Тут время словно замерло, лишь звуки квакуш напоминали о жизни.

Серус, единственный худо-бедно знавший эти места, взял на себя роль проводника. Кэссиане это казалось одним из самых глупых решений в её жизни: кто берет в проводники наполовину слепого?! Но другого всё равно не нашлось. Они обошли половину Монпельма, но никто не согласился провести их по топи. Даже Бирс, который был должен им за избавление от кратта, и тот отказал: лишь золу Камрину отдал и дверь перед носом запер.

Серус, хотя и был слаб на зрение, слухом и чутьем мог похвастаться таким, что позавидовал бы любой, и без видимых сложностей различал, где заканчивается твёрдая земля и начинается трясина. Он тщательно выбирал, на какую кочку ставить ногу, прощупывая каждую пядь походным шестом, и напевал, чтобы спутники не потеряли его. Уверенные шаги да спокойный голос, долетавший до Кэссианы, внушали надежду, будто певец знал каждый уголок Спокойного болота. Мокрая земля под ногами пружинила живым существом, а туман, так сильно напугавший вчера, был прозрачен, словно мусковит[1]. С каждым пройденным кустом брусники, цветущей то тут, то там, Кэссиана всё больше доверялась Серусу. Эта странность её удивляла, ведь знакомы они совсем немного. Братья Дарк, особенно младший, ей подобной веры не внушали.

Каждый шаг отзывался глухим хлюпаньем, будто сама земля предупреждала: «Дальше ходить не смей». Ветви деревьев, скрюченные и чёрные, тянулись к путникам, пытаясь схватить их, удержать в этом гиблом месте. Где-то вдалеке раздался глухой всплеск, и по поверхности воды побежали круги.

— Видите, ни духа, ни зверя, ни Хозяина! — Камрин, стараясь казаться беззаботным, намерено улыбался, говорил бодрее, чем можно было ожидать от того, кто идет по проклятой топи. — Давайте веселее, что за похоронные лица?

Кэс закатила глаза. Её научили видеть, правдивые настроения на лице человека или нет, и она мнила себя знатоком в этом деле. Камрин нарочито тянул улыбку, чрезмерно бодро шагал по кочкам, даже не ворчал, чего не прекращал делать все дни, что Кэс знала его, — одним словом, вел себя необычно для себя самого. Притворство колдуна столь явно прикрывало его страх, что даже не казалось смешным, скорее жалким.

— Лицедей из твоего брата вышел бы никудышный, — поделилась она со спиной Джедона. — К чему этот балаган? Его попытки убедить нас в безопасности этого места смехотворны.

— Ты не думала, что он уводит нас от того, что страшнее болота? — Здоровяк многозначительно вздернул бровь. — Поверь, ты не хочешь столкнуться с той, от кого он нас бережёт.

— Уводит? Бережёт? О чём ты знаешь? — Она вцепилась в его рукав, останавливая.

Если им грозит ещё какая-то напасть, кроме встречи с болотным хозяином и преследовавшими группу рыцарями или колдунами-убийцами, она обязана об этом знать. Кэссиану наняли для того, чтобы обеспечить безопасность, так зачем умалчивать о враге?

— Не серчай, но Кам не любит, когда я говорю о ней. — Джедон захлопнул рот обеими ладонями.

— Ты обязан сказать! — Как они смели хранить секреты от неё, тем более такие важные? — Ты нанял меня охранять вас, охранять Камрина, — напомнила она, надеясь, что волнение за брата будет сильнее его просьбы и заставит Джедона говорить.

— Я нанял тебя защищать Камрина от убийц. Та, от кого мы уходим, не станет его калечить, — уверенно и спокойно сказал Джедон. — Сейчас он защищает нас.

— Джед! — громко позвал идущий позади Серуса Камрин, и Джедон помчался к брату.

Кэссиана осталась стоять на месте, переваривая то, что услышала. Вокруг переговаривались квакуши, раздражая и без того неспокойную девушку. Теперь она догадывалась, почему Камрин, еще вчера остерегающийся трясины, выбрал именно этот путь. И всё же, как может болото, которого боится их неведанная преследовательница, быть безобиднее её самой? Понять колдуна — всё равно, что безногого заставить плясать алман[2], и Кэссиана не стала тратить на это силы. Хочет побыть защитником — пускай, её меч всегда наготове. Невольно наемница оглянулась туда, где могла таится неизвестная угроза, и вздрогнула то ли от пробравшегося под доспех холода мерзлого болота, то ли от опасения. А может, от того, что в трясине неподалеку заметила корявую серую человеческую руку. Окоченевшие пальцы, расставленные, будто утопший готовился проклясть кого-то, уже начали разлагаться, Кэс сглотнула и поспешила убраться.

Они остановились около куста болотной брусники, растущего на небольшом клочке почвы. Серус прислонился к ближайшему дереву, откинул голову, вглядываясь в голые кроны над головой, за которыми скрывалось бескрайнее небо. Палку из рук он не выпускал даже в миг отдыха.

— Не беспокойся, Кэссиана, земля здесь надежная, — заверил он, прищурившись в улыбке.

— Ты уверен, что здесь нам ничто не угрожает? — спросила она, присаживаясь у ног певца.

— Наоборот, — качнул головой тот. — Я уверен, что нигде не видать людям спокойствия. Но пока тихо, надо смаковать это редкое время.

Кэссиана скакать по кочкам и выступающим из воды корням деревьев не устала, но понимала, что другим нужен отдых. Она бы многое отдала, чтобы так же безмятежно смотреть в небо, а не вздрагивать от криков квакуш или шороха дягиля с осокой. Ноги заныли, Кэс поджала их, обняла руками. Её одежда пропиталась запахом гнили и сырости. Тревога росла. К спине будто прилипли чьи-то любопытные взгляды. Кэс поежилась, прогоняя неприятный холодок страха.

Камрин нещадно обдирал куст, а Джедон следил за руками брата, выжидая момент, когда можно сорвать лакомство и закинуть в рот. Когда ему удалось добраться до желанного угощения, колдун шлепнул брата по руке. Алая ягода покатилась по заболоченной земле, с громким «бульк» скрылась в трясине.

— Не ешь, — предупредил колдун, — ядовитая.

— Брусника? — Джедон уставился на брата, как на полоумного, вот-вот пальцем у виска покрутит.

— Это волчелычник. — Камрин фыркнул, будто каждый должен уметь отличить одно от другого. — Видишь, ягоды мельче, чем у брусники.

Кэссиана подошла ближе, заглянула колдуну через плечо. Он нервно от нее отодвинулся. Ягоды на кусте и правда были маленькие, алые, словно кровь. Темные зелёные листья, лоснящиеся сверху и сизоватые снизу, показались Кэс похожими на крохотные детские ручки, протянутые к ней в мольбе. Она трижды осенила себя знаком Акливеа́ды[3], прося богиню жизни и мечты развеять морок.

— На что тебе ядовитое растение? — полюбопытствовал Серус, не отходя от дерева.

— Ответ на твой вопрос выходит из него же, господин совершенный певец: чтобы яд сготовить. И, предвижу дальнейшие расспросы, травить я никого не собираюсь, — через плечо глянул он на Кэссиану, — но полезная вещь в хозяйстве завсегда пригодится.

Джедон, заслышав о яде, схватил брата за руку и резко оттащил от куста.

— Если это то, о чем я думаю, то не смей! — За всё время совместного путешествия Кэссиана не слышала, чтобы он так сурово говорил с Камрином. Обычно это колдун командовал братом, но не наоборот. Неужели Джедон вспомнил, что он старший?

— Я не повторяю то, что однажды уже не сработало, — обиженно фыркнул Камрин и выдернул руку. К кусту он всё же не вернулся, принялся складывать собранные ягоды в кисет на поясе.

Кэссиана собиралась было пойти на прежнее место, но замерла. Позади неё что-то громко хлюпало и булькало. Это точно были не квакуши, они, горланившие свои песни весь день, вдруг притихли. Бульканье тем временем становилось громче. Кэссиана медленно обернулась, обнажив меч.

Болото дышало зловещим туманом, трясина подступила и теперь почти лизала Кэссиане пятки, пузырилась, словно живая. Огромный болотный монстр медленно поднимался из трясины. Сначала из воды показался серый череп. В глазницах, прожигая взглядом, горели два зеленых огня. Волосы-тина свисали с черепа, опускались на костлявые плечи. Следом показалось гигантское покрытое илом мощное тело. Руки, напоминавшие иссохшие трупы деревьев, вытянулись вперед, длинными узловатыми словно корни пальцами пытаясь схватить добычу. Кэссиана подпрыгнула, увернувшись.

— Хозяин! — крикнула она, предупреждая остальных. Сталь клинка сверкнула, отражая свет глаз врага.

Хозяин болота издал низкий, гулкий стон, который разнесся по трясине, заставляя воду пузыриться ещё сильнее. Кэссиана отскочила от первого удара, меч уже был готов. Чудовище, словно чувствуя её решимость, замерло на мгновение, его зеленые глаза пылали ненавистью. Вода вокруг него кипела, а туман сгущался, окутывая всё вокруг зловещей пеленой.

— Гвинни́р заступница! — выкрикнул Джедон, прежде чем монстр протянул к ним громадную лапу-руку.

Боковым зрением Кэссиана заметила, что Серус выставил свой посох перед собой, готовясь к нападению. Она взмахнула клинком, и сталь со свистом рассекла воздух. Она думала отсечь один из пальцев монстра, но меч лишь скользнул, не причинив сильного вреда. Она не ненавидела Хозяина — чувство, без которого её волшебный меч не может нанести смертельную рану, — она его боялась. Горящие глаза, скрюченные пальцы, гигантское тело наводили ужас, с которым не под силу оказалось справиться ни железной воле, ни Стальному сердцу.

— Ляг! — крикнул ей Камрин. Его голос звучал приглушенно, будто он стоял на другом краю болота.

Кэссиана не смела обернуться, но и пренебречь зовом товарища не могла. Не тогда, когда за спиной к атаке готовился колдун. Она повалилась, чувствуя, как холодная влага болота просачивается сквозь одежду. Хозяин двинулся вперед, его пальцы-корни с хрустом сжимались, готовясь схватить нарушительницу болотного покоя.

— Brennán boltúr! — над головой пролетела большая огненная птица. Монстр зарычал, отшатнувшись, на его теле вспыхнул огонь. Хозяин болота нырнул в трясину.

— Кэс, ты как? — К ней подбежал Джедон, протянул руку, помогая подняться на ноги.

Кэс оглядела себя. С кожаной брони капала жижа, то тут то там налипла грязь, в волосах запуталась какая-то трава.

— Грязно, но жить буду. Главное, эта тварь больше к нам не сунется.

— Он не отстал, — сказал подошедший Серус. — Хозяин болот ненавидит род человеческий и не позволит нам разгуливать по его владениям, а мы его ещё и разозлили.

— Хочешь сказать, нужно было позволить утянуть нашу леди на дно? — желчно проворчал Камрин. — Хорошо, в следующий раз не буду тратить силы.

— Не перевирай мои слова.

Кэссиана оглянулась на трясину. Болото снова выглядело спокойным, но она знала, что это лишь временная передышка. От напряжения на лбу выступил холодный пот. И всё же бой придал ей немного решимости: теперь, когда они столкнулись с Хозяином болота и знали, чего ожидать, стало не так тревожно. Её взгляд скользнул по Камрину, его пальцы слегка дрожали. Магия всегда требовала больше, чем колдун мог отдать.

— Мы должны двигаться дальше, — скомандовала она. — Лучше выйти отсюда, пока оно не вылезло снова.

Они пошли вперед, ступая по узкой тропе, едва различимой среди камышей. Теперь, когда не приходилось скакать с кочки на кочку, путь стал легче. Каждый шаг сопровождался хлюпаньем воды, и Кэссиана чувствовала, как напряжение нарастает снова. Вчерашняя мысль сунуться сюда одной казалась всё глупее и глупее. Тропа сужалась, и ветви черных деревьев смыкались над головами, словно в попытке проглотить путников. Всё вокруг накрыла тьма: не темнота наступающей ночи или тень от деревьев, а тот самый признак таящегося зла, о котором Кэс читала в книгах. Квакуши больше не пели, растущие всюду дягиль и осока не шелестели — наступила вязкая тишина. Где-то в глубине трясины ждал здешний хозяин, готовый нанести удар, когда они вновь расслабятся.

На сей раз впереди шла Кэссиана, как единственная с мечом. За ней, держась за плечо и дыша в волосы, двигался Камрин. На его губах теплились колдовские слова, готовые в нужный момент вылететь на врага огнем или ещё каким грозным оружием. Третьим, шаг в шаг ступая за колдуном, следовал Серус. Он больше не пел, жадно вслушивался в тишину вокруг, стараясь определить, где появится Хозяин болота. Замыкал процессию Джедон. Вооруженный тяжелой дубинкой, он оберегал тыл и следил, чтобы Серус не оступился. Кэссиана сжала эфес, ощущая холод металла сквозь перчатку. Её взгляд скользил по зарослям дягиля, выискивая малейшее движение.

— Посветить? — предложил шедший позади Камрин.

— Вот ещё, — фыркнула Кэссиана. — Мне и без колдовских штучек видно.

Она врала: не привыкшие к темноте болота глаза не видели дальше носа. Но принять помощь колдуна, пусть он и был в её отряде, Кэс не могла. Ей с детства внушали, что колдовство — зло. Для рыцаря нет ничего превыше чести, а у колдунов не водилось даже совести. Кэссиана, как настоящий рыцарь, не собиралась просить о магической помощи. Предубеждение сыграло с ней жестокую шутку: оступившись, она едва не угодила в болото. От участи утопленницы её спас всё тот же Камрин, схватив за талию.

— Уверена? — спросил он смеясь.

— Хорошо, — согласилась Кэс, глядя прямо в глаза. — Но не смей… касаться меня! — вырвалась она из его пальцев.

— Ты совсем не ценишь мою помощь, леди рыцарь, — в его голосе скользнула тень обиды. — L'josarí kettúr, — прошептал Камрин, вытянув руку вперед. На его ладони вспыхнул светящийся шарик, похожий на свернувшегося в клубок котёнка.

Кэссиана запоздало подумала, что и правда стоило поблагодарить колдуна и за свет, и за то, что не позволил ей упасть в трясину. Только вот гордость и выученные с детства слова отца, наставления учителей, истории о таких, как он, звучали в её голове назойливым эхом. Их перебил тихий голос Камрина.

— Если пропустишь меня вперёд, нам обоим будет удобнее.

Действительно, идти, когда на плече лежит чужая рука, а перед глазами маячит светлое пятно, очень непрактично. Если придется вновь вступать в бой, колдун тут же из помощника станет помехой. Кэссиана кивнула, молча уступая дорогу. Теперь впереди шагал Камрин. Он поднял руку с шаром света выше, чтобы и Серусу с Джедоном было лучше видно.

Они прошли ещё немного, и тропа оборвалась. Теперь вновь предстояло скакать по кочкам, что при столь скудном свете, казалось делом невыполнимым. Камрин же, держа одну руку над головой, вряд ли сможет не упасть в эту проклятую жижу. Оставаться на тропе тоже нельзя: рано или поздно явится здешний хозяин.

Внезапно осока позади зашевелилась. Кэссиана выдернула меч из ножен, повернулась на звук. Из тени выплыла фигура, высокая и изогнутая, с кожей, покрытой слизью и мхом. Глаза горели в темноте, а длинные пальцы с когтями тянулись к путникам. Не Хозяин болота, но тварь не менее опасная. Джедон, к которому мерзость оказалась ближе всех, со всей силы ударил её дубинкой и, пока та, шипя, приходила в себя, отбежал подальше.

— Brennán boltúr! — бросил заклятье Камрин. Огненная птица пронеслась по воздуху в другое чудовище, выскочившее рядом с колдуном. Обожженное, оно по-лягушачьи отпрыгнуло и зашипело, высунув длинный язык.

Страшилища, подобные этим двум, полезли из зарослей осоки. Их было не два и не три, они наступали, а впереди всех, как коннетабль[4], стоял Хозяин болота. На лице-черепе будто на человеческом мелькнула самодовольная улыбка.

Окруженная, Кэссиана сражалась так упорно, как не билась ещё никогда. Твари под её ударами мёрли словно мухи. Головы летели во все стороны, но меньше тварюг не становилось. На смену одним приходили другие. Казалось, им нет конца. Ей лишь единожды довелось бывать в подобной передряге: в замке своего кровного врага. Только тогда рядом не было тех, за чьи жизни она держала ответ перед богами. Тогда ей даже на свою жизнь было плевать.

Сейчас же с ней были Джедон и Камрин, с кем она заключила контракт и чьей смерти не имела права допустить. Спина к спине братья отбивались от порождений тьмы. Дубина старшего падала на головы врагов боевым молотом. Испепеляя тварей огненными чарами, младший не выпускал из руки светящегося шара, ведь в темноте их ждала неминуемая смерть. Огонь заклятий жаждал лишь крови, щадя болото. Самого же колдуна не щадил: Камрин пошатнулся и, если б не Джедон, упал бы на кочки.

Сейчас рядом был Серус, походным шестом отбивающийся от одного из монстров. Каждый взмах не без цели, каждый удар точно в лоб. Он сражался, будто не раз бывал на войне, что для городского певца чудно́. Очередная тварь оказалась крупнее собратьев, размером с большую лошадь. Она сцепилась с Серусом, ухватившись железными клыками за шест. Ещё немного — и тварь перекусит палку, а следом за ней и самого певца. Кэс кинулась на помощь. Когда оружие Серуса разлетелось в щепки, она полоснула мечом по шее монстра. Из раны хлынула липкая коричневая жижа, облив обоих с ног до головы.

— Что б я без тебя делал, милая? Ты — моя спасительница! — от сердца поблагодарил Серус и ударил остатком шеста чуть выше головы рыцарки. Попал по кинувшейся на Кэс со спины тварюге. Та с визгом отлетела в сторону.

— Просто не умирай! — Для нее это был бы лучший исход — не потерять никого из товарищей.

Враг не унимался. Твари вылезали из трясины, их когтистые лапы хватались за ноги, а зубастые пасти жаждали крови. Их становилось больше с каждым убитым. На победу Кэс уже не рассчитывала — был ли шанс хотя бы спастись? Хозяин болота в битву не вступал, наблюдал со стороны. Вдруг раздался прерывистый крик, и свет погас: Камрин оступился и попал в трясину.

— Брат! — Джедон нанес последний удар по своему противнику и кинулся на выручку. — Я рядом, вот моя рука!

Без света было не видно, где именно упал колдун. Кэс хотела было кинуться на помощь, но ноги увязли в мягкой земле. Трясина держала, а Хозяин болота медленно приближался. Кэс, больше угадала, чем увидела его маневр. Помня прошлую неудачу, она понимала, что убить Хозяина не сможет, но и ждать, пока он разделается с её товарищами, не могла. Вскинув меч, она рубанула им по руке-дереву, и он, отскочив от твёрдой плоти, вылетел из не сумевших удержать его рук. Зелёные глаза-огни зло вспыхнули, и Кэс вновь смогла видеть дальше носа.

Кэссиана упала навзничь. Подняться не получилось: водянистая земля ускользала из-под пальцев, словно слизняк. Она барахталась, а Хозяин болота медленно надвигался на нее. Он замахнулся и наверняка раздавил бы безоружную девушку. Его остановила песня.

Незнакомая мелодия, нежная и пронзительная, словно сотканная из шепота ветра и звона капель, окутала топь, заставив Хозяина болота содрогнуться. Всё смолкло, не осталось ничего, кроме этого чистого голоса, неземного, незнакомого и знакомого одновременно. Это пел Серус, больше некому, но звуки эти, раздающиеся не из человеческого горла, а где-то между небом и землей, совсем не походили на те песни, которые он пел раньше. Слова, если то были слова, не поддавались пониманию, но их смысл проникал в самую глубь души, будто пробуждая забытые воспоминания. Каждая нота вибрировала в воздухе, заставляя трясину дрожать, а туман таять. Хозяин болота взревел, будто пронзенный тысячами острейших мечей, зажал уши гигантскими лапами. Ему было больно от той песни, а Кэс чувствовала на коже исцеляющее тепло.

— L'ojyár, — раздался хриплый голос Камрина.

Погруженный в трясину по шею, колдун судорожно цеплялся за руку брата, но холодная жижа всё ещё сжимала его тело. На растущих вокруг деревьях будто кто-то развесил маленькие фонарики, и стало светлее, чем днём. Теперь Кэссиана четко видела, что чудесная мелодия исходит от Серуса. Он медленно шёл на Хозяина болота, продолжая тянуть песню и вплетать в ткань бытия незнакомые слова. Глаза его светились странным светом, а голос, казалось, сливался с самой природой. Воздух вокруг задрожал, поплыл волнами. Твари разбежались, оставив своего хозяина, только он сам, большой и свирепый, корчился, не в силах противостоять песне.

— Прекратите, прошу! — женский крик разрушил волшебство, созданное Серусом.

Из леса к ним бежала незнакомка. Её пулены[5]хлюпали по болотной жиже, полы грязно-зелёного платья взметались с каждым шагом. Женщина на ходу вытащила из-под красного передника маленький нож и провела по запястью. По рукам брусничным соком потекла кровь.

— Милый, милый, это я! — игнорируя путников она подбежала к монстру. — Хочешь пить?

Хозяин болота, высокий и мрачный, застывший на месте, будто врос в трясину, медленно повернул огромную голову. Погасшие глазницы уставились на протягивающую ему руки женщину. Скрипя, словно прогнившие доски, он опустился, высунул длинный язык и припал к ране. Он пил медленно, словно вкушая не только кровь, но и душу.

— Вот так, — ласково проговорила женщина. — Пей, мой милый Ве́йлан. Тебя никто больше не обидит, — повторяла незнакомка, и голос её дрожал, как тростник на ветру.

— Я понимаю, зрелище занятное, но может кто-нибудь поможет? — недовольно пробурчал Камрин, булькая в трясине. Джедону, держащему брата, сил вытащить его в одиночку не хватало.

Серус, завороженный действиями незнакомки, отмер и кинулся к колдуну, рассудив, что он в помощи нуждается больше, чем Кэссиана, которая сумела подняться сама. Певец протянул руку, и Камрин вцепился в неё, не выпуская брата. Вдвоем они не без труда, но высвободили его из смертоносных объятий болота. Одежда его была пропитана грязью и болотной жижей, от неё разило гнилью, тиной и тухлыми яйцами – свойственным болотным трясинам зловоньем.

— Благодарю, — хрипло пробормотал он, отряхиваясь.

— Ты как? — Джедон обеспокоенно подставил плечо брату, чтобы помочь ему встать.

— Болотной мумией я ещё не был, — проговорил он. — Рад, что не довелось.

— Тоже мне мумия, — фыркнула Кэс. — Помогите меч найти.

Тем временем Хозяин болота продолжал пить кровь из раны женщины. Его огромное тело медленно оживало, словно наполняясь силой. На голове проросли поганки, а по рукам и ногам зазеленел мох. Незнакомка гладила его голову, шепча слова утешения, и её глаза блестели от слез.

— Кто она? — прошептала Кэссиана, наблюдая за странной сценой.

— Не знаю, — ответил Джедон, всё ещё держа брата, будто он и теперь тонул. — Но, кажется, она знает его.

Женщина вдруг начала бледнеть и оседать на землю. Хозяин болота, насытившись её угощением, подхватил слабое человеческое тело деревянной рукой и со злобой глянул в сторону, дернувшимся, чтобы помочь, Серусу и Кэссиане.

— Не бойся, милый, они не обидят, — прошептала женщина.

Хозяин болота издал рык и, осторожно опустив её, нырнул в трясину. Серус подошёл к незнакомке, позволил ей опереться на себя. Она была бледна и выглядела уставшей. Замученные черные глаза скользнули по путникам, оценивая каждого. Растрепанные черные волосы выбились из простой прически.

— Мое имя Асти́льба, и я хозяйка Спокойного болота, — представилась она. — Если не держите злого умысла, будьте моими гостями.

[1] Мусковит — минерал группы слюд.

[2] Алма́н — средневековый танец-процессия, состоящий из шагов вперёд и назад. Это простой, довольно степенный танец. Он состоит из трёх частей, третья часть танцуется «быстрее, живее в 2 раза с теми же самыми шагами, но с использованием маленьких прыжков. Алман танцевался в парах, и что несколько пар танцевали одновременно. Партнёры при этом держались за обе руки. Направлением движения считается направление, куда идёт кавалер (например, налево, в голову зала), дама зеркально повторяет его движения.

[3] Акливеа́да — богиня жизни, рождения и мечты. Относится к пантеону дневных богов. Жена бога смерти Марво́леса.

[4] Коннетабль — высшая военная государственная должность в ряде средневековых государств и церемониальная в ряде современных. Коннетабль Франции (фр. Connétable de France) — высшая военная государственная должность в средневековом Французском королевстве. Начиная с XII века коннетабль занимал высшие государственные должности, ему принадлежал верховный надзор над всеми королевскими войсками.

[5] Пулены — мягкие кожаные башмаки без каблуков и часто без твёрдой подошвы, с заострёнными носами, популярные в Европе в XIV—XV веках.

Глава 3: Гости болотной хозяйки

Спокойное болото близ города Монпельма

Хижина Асти́льбы стояла на самом краю болота. Покрытая мхом крыша и стены из серого камня скрывали его среди росших вокруг деревьев. Серус принюхался. Багульник. Его тут много росло, верно, целая поляна. Певец представил, как белые маленькие звездами окружили дом.

— Тётушка! — навстречу выбежал пацанёнок. Измазанный в саже, он приветственно махал кочергой, но, заметив большую компанию, тотчас притормозил. — Ой, спасённые.

— Благодарю, дальше я сумею сама, — шепнула Астильба Джедону, который весь путь нес её на закорках. — Томми, скажи остальным, чтобы сготовили баню да кушанье для гостей! Мне нужно отдохнуть, без вас не управлюсь, — она ласково улыбнулась пареньку.

— Вы опять дали Вейлану слишком много, — неодобрительно покачал головой Томми. — Мы всё сделаем, тётушка, отдыхайте. Господа, дама, прошу за мной, — мальчишка важно поклонился и чинно направился к жилищу. Впрочем, на полпути он ускорился, а потом и вовсе пустился вскачь, крича, что у них гости.

— Какой деловитый! — подивился Серус, похихикивая.

— Он, видно, старший, потому и важничает, — размыслил Джедон. Это он, верно, познал из своей жизни. — Кам, идём.

Камрин, улучив миг покоя, прислонился к ближайшему деревцу и провалился в сон. Не желая будить брата, Джедон бережно поднял его и понёс в хижину, следом за ушедшей впереди всех Кэссианой. Колдун на руках брата проснулся и принялся ворчать, что ноги его ещё держат и он может идти сам, но Джедон не дал ему вырваться.

В хижине болотной хозяйки царил уютный гомон детских голосов. Бычий пузырь, которым было затянуто единственное окно, шуршал от легкого ветра снаружи. Аромат трав, среди которых особенно выделялась болотная лилия, щекотал нос. Узкая лестница вела на чердак, где наваленные шкуры зверей заменяли соломенные тюфяки. Именно туда, едва перебирая ногами, полезла отдыхать Астильба. Джедон было предложил ей помощь, но хозяйка отказалась.

— Эй, у нас спасённые! — Громко позвал Томми, и на его зов выглянули три детские головы: две девчушки и малец. — Нэли, Тиа, бегом стряпать. Нико, поможешь мне с баней!

Он командовал, а названные серьёзно кивали. Девчонки тут же кинулись к котлу. Нико, мальчик по виду на несколько лет младше них, ринулся наружу.

«Шустрые болотные птички», — нежно окрестил их про себя Серус, с интересом наблюдая за юными хозяйками.

Правый глаз, зрячий, цепкий, видел, что платья были им не по меркам: плечи топорщились, как крылья, ткань морщилась у швов, на груди кривая вышивка, за которой угадывались очертания бывших гербов. Пару из них Серус даже мог восстановить в памяти. Одежка явно перекроена из старых котт[1], но смотрелась почти изысканно (во всяком случае, на его одноглазый взгляд). Астильба была искусной швеей. Интересно, с каких важных господ она стащила платья, чтобы перешить для детей?

За вещи свои и своих ближних Серус не переживал. Знал, что тут их никто не обворует и не обидит. Внутреннее чутье, незнакомое людям, всегда предупреждало о малейшей опасности. Сейчас оно урчало как довольный кот.

— Господа, вещи можете оставить там, — Томми махнул рукой в угол у двери. Пока Серус разглядывал девчушек, старший уже раздал указания. — Как только будет готова баня, мы позовем.

— Баня? — переспросил Джедон. — Баня — это хорошо.

После прогулки по болоту никто в компании не был чист. Джедон, свалившийся в топь, когда вытягивал брата, по пояс измазался в грязи. Кэссиана ворчала, что изгваздалась со всех сторон, а в черных волосах запутались трава и тина. Меньше всего повезло Камрину, которого трясина так жадно обнимала, что оставила свои следы от рыжих волос до кончиков красных сапог.

— Очиститься не помешает, — согласился Серус. К ладоням и коленям липла мокрая, холодная ткань, слегка тянуло болотным душком. Он был готов спорить на свою лютню, что ещё никогда не выглядел столь жалко.

— Какое благо! Можно омыться в тепле, и не зябнуть в реке, — поддержал Джедон.

Камрин лишь пожал плечами. Устроившись на лавке под окном, он съёжился воробьем и уснул. Джедон вновь полез в суму, продолжив выяснять, что уцелело после нападения болотных тварей. Такового было немного. Сума, а вместе с ней запасная одежда, плащи, некоторые Камриновы травы и даже кошель промокли насквозь. Несколько флаконов, в которых колдун таскал свои зелья, разбились, отчего мокрые вещи источали труднопередоваемое амбре. Серуса потери мало волновали: его лютня всегда висела за спиной, и за её сохранность переживать не приходилось. Он сел на другой конец лавки и принялся подбирать слова для будущей песни. Приключение этого дня стоит того, чтобы воспеть его в балладе!

— Серус, — Кэссиана обратилась к нему, сев почти вплотную, — спасибо тебе, что спас от Хозяина болота.

— Не мог я иначе, Кэссиана, — вздохнул он устало, но не печально.

Что он мог ещё поделать? Когда монстр навис над ней. Когда он мог её убить, раздавить. Столько лет его голос служил лишь для услады чужих ушей — ни разу не обращался оружием даже против твари. Он столько зим хранил свой секрет. Но стоило тайне и жизни Кэссианы лечь по разные чаши весов, и молчание треснуло, как старый сосуд, и голос обрел прошлую, почти забытую силу.

— Но что это была за сила? — как он и думал, Кэссиана спросила именно об этом. Как же Серусу не хотелось отвечать! Только вот вылетевшее из раскрытой пасти дракона пламя назад не загнать.

— Моя лютня, увы, не годится для сражений, а вот голос… видать, — начал он медленно подбирать слова. Правду говорить нельзя, только не деве-рыцарю. Тем более из рода Амадиз.

На помощь неожиданно пришел Камрин, сквозь дрему расслышавший разговор. Видимо, почувствовал затруднение товарища. Носившие в себе дар понимали этот мир глубже, чем другие, пусть и не всегда ведали о том.

— Придержи интерес до лучших времён, леди-рыцарь, — шипящим шепотом предупредил он, сонно щурясь.

— Будто тебе самому знать не хочется? — тоже шепотом фыркнула Кэссиана. — Я в магии несведуща, но сдается мне, и ты такого голоса не встречал.

— Ты права. Но своих о тайнах лучше не расспрашивать в чужом доме. — пробубнил Камрин, зевнув. — Тем более столь громко.

Он отвернулся и вновь задремал. Кэссиана нахмурилась, прелестный носик её покрылся складками раздумья. Серус же облегченно выдохнул. Колдун спас его от немедленного объяснения. Допрос ждёт его впереди, но теперь можно придумать правдоподобную ложь.

— Прости, Серус, — пробормотала Кэссиана. — Какая болотная жижа заполнила мой разум, что я позабыла о предосторожности?

— Не тревожься, на Спокойном болоте многие теряют себя и свои мысли.

— Ещё меня беспокоит, что Астильба знакома с Хозяином болота и даже кормит его своей кровью. А мы так легко пошли к ней.

Тревога, что охватывала её на болоте, была с Кэссианой и сейчас. Серус чувствовал её, будто мог потрогать. Казалось, руку протяни — увязнешь в ней, как в трясине. Но в доме Астильбы он не чуял опасности, только спокойствие и домашний уют, а ещё божественную ауру, словно саван укрывшую домик. Такое бывало в местах, где живут угодные Богу люди. В них Серус чувствовал себя спокойно. Он полагался на внутреннее чутье более, чем на слабые глаза или же острый слух, и сейчас оно молчало. Но также он знал, что его собственная сила настороже, и тот, кто спит в нём, не даст в обиду своих. Больше никогда.

— Кэссиана, отдохни от бдения, — певец успокаивающе похлопал рыцарку по плечу. — Опасность миновала, а Астильба расскажет о своей связи с Хозяином сама.

— Ты столь уверен, что она не причинит нам вреда? Тебе, ежели я верно помню, не доводилось бродить по Спокойному болоту и с ней знакомства водить.

— Там, где замышляют зло, не бывает столько детей, — улыбнулся он ей. — Гляди, даже колдун спокоен, — кивнул он в сторону дремавшего Камрина.

Кэссиана закатила глаза, но дальше говорить о своих опасениях не стала. Серус понадеялся, что она доверилась ему, а не затаила обиду. Объяснить своё спокойствие было так же трудно, как поведать тайну голоса.

Маленький Нико прошмыгнул в дом, схватил пару дров из охапки у печи — их хранили там, чтобы всегда оставались сухими, даже в самые сырые дни, — и снова вышел. Нэли чистила рыбу, а Тиа суетилась у котла. Пар уходил в проделанную в крыше дыру, а аромат свежей пищи вызывал хор голодных зверей в дебрях желудка. Видимо, гости у Астильбы бывают нечасто, и готовили для них на славу: нос учуял мясо.

— Господа, банька натоплена! — из-за двери выглянул Томми, его громкий голос заставил Камрина проснуться и вздрогнуть. — Прошу за мной! Одёжу сложите прям там! — словно заправский слуга, мальчишка галантно поклонился, распахнув дверь.

Баня размером не впечатляла. Оно и понятно: как возможно построить что-то грандиозное на болоте? В небольшой комнатке с деревянными стенами, пристанище пара и жара, пахло сосной и тиной. Теплый, влажный воздух и приятный древесный аромат — уют домашней бани. В углу стояла большая бочка с водой, в другом дымилась печь. Кэссиана, которой воспитание не позволяло мыться вместе с мужчинами, не пошла — для неё обещали притащить прямо в дом большую кадку.

Серус ожидал, что теперь-то на него накинутся с расспросами. Уединение бани благоволило этому. Но его спутники говорить о песне на болоте не спешили. Необычный голос певца точно занимала их: колдун любопытство уже высказал, и Серус решил, что братья не имели привычки лезть в чужие дела. Он был им за то благодарен.

Приятный запах банных трав в конец вытеснял утомление и тревоги. Баня… Серус любил их. За долгую жизнь он посетил множество: и общественные в Литтирре, и полевые, которые рыцари Сильвеструма[2]устраивали при длительной осаде врага, и роскошные мори́ны эллу[3]— так звали они места омовения. Даже в частных банях немногих знатных вельмож доводилось ему петь свои песни. Но именно тут, в маленькой комнатке посреди мрачного болота, он мог правда расслабиться, а не развлекать других. Скинув одежду, он двинулся к бочке. Душистый кусок мыла, сготовленный из болотных трав, оставлял пенный след на коже. Такое могли позволить себе лишь богачи да умельцы его сварить. Астильба точно была из вторых.

— Ты чего это? В обувке купаться собрался? — поинтересовался Серус у Камрина. Полностью нагой, колдун не снял только красные сапоги. — Коли уж открыл естество, на кой скрывать ступни?

— Если б я мог, думаешь, не избавился от них? — фыркнул Камрин, намыливая руки. — Магические шипы, — пояснил он через некоторое время будто неохотно. — Вонзаются в плоть, не дают снять клеймо колдовской охоты.

Джедон замер с деревянной лоханью в руках. На секунду в бане повисла тишина, нарушаемая только плеском воды. Затем здоровяк резко опрокинул лохань себе на голову и тихо промолвил, глядя куда-то мимо Серуса:

— Один раз... мы пробовали.

Банная вода стекала по его щекам. Камрин резко отвернулся, скривив губы.

— Думаю, подробности ни к чему. Джед, ты, кажется, хотел в жаркую комнату.

Джедон согласился и зашел в маленькую дверь сбоку. Какая баня без жаркой комнаты, где можно попарить кости и выгнать паром засидевшихся в теле грязных духов?! И тут, на болоте, она тоже была, хотя и гораздо меньше, чем в городских заведениях. Серус такие не любил. Не из-за размера, нет, а из-за духоты, свойственной всем подобным комнатушкам. Жар, пар, шипение поливаемых водой камней — всё это напоминало ему родину, от которой он добровольно отказался и куда больше не имел шанса вернуться. Нет, он не жалел о когда-то принятом решении, но зачем же бередить сердце памятью о давно минувшем?

А вот то, что Камрин не пошёл туда и, судя по всему, даже не собирался, удивило. Молодые люди (как, в общем-то, и старые, да и вообще людям свойственно это) обычно любили разговоры в дымке от горячих камней и редко упускали шанс посидеть в жаркой комнате. Но колдун не зашёл, да и Джедон не предложил брату ни составить компанию, ни прежде него пройти — значит, не впервой тот остается в стороне. Серус прищурившись глянул на Камрина, сильное любопытство вызвал у него этот колдун.

Пытливый правый глаза, раз уж обратил внимание на обувь, продолжил так же бесстрастно изучать фигуру Камрина, считывая историю его жизни. Поперёк живота отчётливо багровели четыре линии поперек живота. Только руку протяни и ощутишь под пальцами неровные бугорки старых шрамов. Следы ритуала? Жертва? Или метка проклятия? — гадать нет нужды, а на расспросы Камрин не ответит: Серус уже успел изучить его не любящую сплетни натуру.

Потом его захлестнуло волной глухой и тяжёлой силы, в ней точно проступившие созвездия, угадывались россыпи родинок на груди. Сильный колдун: природа таких метит щедро. Сила колдовского дара всегда обнажается, стоит лишь её хозяину отпустить осторожность. Такое нередко бывает в банях: где тело открыто, там и душу разглядеть легко. Во всяком случае таким, как Серус.

Свет масляной лампы скользнул ниже, и Серус уловил, как по ногам Камрина пробежала тень — не гладкая, а будто тронутая мелкой рябью. Так свет дробится о рыжие густые волоски. «Не поскупилась природа», — подумал Серус. Его же собственные голени были гладки, как бока новенькой лютни. Ни волос ниже головы, ни усов пышных его тело не знало.

— Уставился, как на диковинку. Нравится людей втихомолку разглядывать? — прищурился колдун, повернулся боком, скрывая от глаз певца живот в шрамах.

— Ага. — Серус усмехнулся. — Особенно сапоги твои приглянулись.

Камрин фыркнул — не досадливо, с усталостью, приправленной пробудившейся веселостью. Серус догадался, что слова его позабавили колдуна, пускай тот и старался того не выказать ни лицом, ни движением. Много лет играющий для людей, он умел слышать песни, что поют человеческие сердца. Быть может, вызнать тайны новых знакомых ему пока не удалось, но ни Кэссиана, ни Джедон не ушли от чуйки певца. Камрин тоже. Просто музыка колдовской души написана более сложным языком.

— Славно. Я уж было подумал, не примеряешься ли, какие из частей моего тела и кому выгодно продать, — усмехнулся тот. Он забрал из оставленной на лавке в предбаннике сумы бутыль с каким-то бальзамом. По комнате разнесся аромат календулы и лаврового холодка.

Серус вдохнул и тут же закашлялся: приятный травяной запах смешался с едким дымом от печи, пахнувшим, как горелый багульник. «Настоящая баня», — усмехнулся он, вытирая слезящийся глаз.

— Ежели только помыслю о таком, Кэссиана мне мигом голову снесёт, а твой братец закопает по-тихому где-нибудь на этом болоте, — продолжил Серус потеху. — А мне как-то не по нраву такое место упокоя.

— Верное решение, — кивнул Камрин, и в голосе его не послышалось шутки. Заметив, что Джедон уже вышел из жаркой комнаты, он обратился к нему: — Помоги с волосами, брат.

Джедон кивнул и, вылив себе на голову еще одну лохань воды, сел на лавку. Вода и пот стекали по его могучему молодому телу, омывая рельеф мышц. Камрин достал из сапога гребень (к вещам, как пояснил колдун, магические шипы были слепы), а здоровяк начал чесать рыжие, смазанные пахучим бальзамом лохмы. Сам колдун уселся на пол и уперся спиной в колени брата.

Серус невольно сравнил братьев меж собой. Рослый широкоплечий Джедон воплощал собой силу и выносливость. Таким менестрели часто посвящали песни, а девицы — взгляды и вздохи. Кожа его была чистой, оттого особенно ярко смотрелся узор на левом боку. Даже слабые глаза легко рассмотрели его. Три непрерывные линии закручивались в спираль. Рука мастера с ритуальной тщательностью когда-то нанесла их. Не рана, не метка, а наследие, недоступное простым людям. «Интересно», — подумал Серус. Давно-давно доводилось ему видеть подобные узоры, но те сияли ледяной лазурью. Этот же был темным и безмолвным, словно небо после заката. Догадка посетила его, но певец решил смолчать: когда надо сам расскажет, а нет — так незачем человеку душу бередить.

Камрин же, наоборот, худой, хотя тоже высокий, на фоне брата казался хрупким и почти изнеженным. Если бы Серус сам не был свидетелем того, что творят тонкие руки колдуна, вряд ли бы принял за стоящего противника, доведись вступить с ним в бой. Тогда не миновать ему поражения. Разница в братьях была неоспорима, но для певца они были как две песни на одну мелодию. Серус тряхнул головой — капли с белых волос полетели во все стороны, к недовольству обоих его спутников.

— Ты, случаем, не пытался вызывать дождь? — саркастично скривился Камрин. — Из тебя бы вышел прекрасный жрец Ру́нты[4]. Но упражняйся подальше от людей.

— С волосами закончил! — отчитался Джедон, не заметивший ни брызг, ни ворчания брата. — Давай складе́льник.

Камрин вытащил из сапога продолговатую коробочку, размером не больше ладони. Надавил пальцем на бок, и оттуда выпорхнула стальная плоская бритва. Слишком резко — оцарапала палец. Выругавшись сквозь зубы на проклятую пружину, Камрин сунул палец в рот, протянув инструмент Джедону. На лавке ждала принесенная заранее баночка — в ней хранилась густая, как сметана, смесь из масла грецкого ореха, аммиака и уксуса: Серус определил по запаху, а нюх у него был лучше, чем у большинства смертных.

— Это что за диво такое? — спросил певец, указывая на предмет. Чтобы бритва из коробочки выскакивала — да где ж такое видано?

— Складе́льник. Моя выдумка, — гордо ответил Камрин, обильно мазавший щеки смесью. — Там не только бритва. Может и нож выскочить, и шило, даже отмычка. Разные лезвия в одном месте.

— Удобно.

— Брат еще тот выдумщик! — с веселой гордостью проговорил Джедон. — Голову откинь, — тут же попросил он, и колдун послушно приложился затылком к лавке. — Да и брить своим ловчее.

Джедон срезал проклевывающиеся рыжие волоски на щеках Камрина с сосредоточенностью жреца, совершающего обряд. «Волосы в чужих руках опасны, — эту мысль однажды поведал Серусу один маг. — Лучше сбрить, чтоб из бороды не посыпалось или не выдернул кто. А на голове, наоборот, прутики-веревочки к богам». Видимо, Камрин (в том, что это была идея младшего, певец не имел сомнений) считал так же и брата приучил.

— Твой черед, — Джедон встал и передал складельник брату.

Прежде чем приступить к бритью, Камрин повернул небольшой рычажок, и вместо бритвы со звонким щелчком выскочило маленькое зеркальце. Нож-коробочка — сам по себе удивление неописуемое, а в нём ещё и такая редкость! Серус поманил пальцем, чтобы дали рассмотреть. Зеркало оказалось не металлическое даже — выпуклая стеклянная капля. Да маленькая какая, точно крупная дождинка: кулак младенца — и того больше! В ней его слепой глаз выглядел, будто зрячий: то ли искажение, то ли шутка.

— Как ты умудрился его туда засунуть? Да и достал как, оно ж целое состояние стоит?

— Я его сделал, — самодовольно улыбнулся Камрин. — У гридма́ров подсмотрел. Месяц формулу стекла выверял, месяц плавил и дул. Потом даром доработал, колдун я или кто?

— Я же говорил, что брат талантливый! — Будто сам отличился, похвалился Джедон.

— Не соврёт мой язык, коли скажу, что это гениально! — Излил хвалу соловьём Серус, возвращая вещь владельцу.

— Ладно, хватит любоваться, — скомандовал Камрин, прикрывшись ложной скромностью: глаза его всё ещё гордо поглядывали на складельник. — Садись, Джед.

Брату мазать свои щёки кремом он не дозволил, принялся за это сам. Закончив, Камрин вновь щёлкнул рычажком, но вместо ожидаемой бритвы выскочила кривая отмычка. «Опять не туда», — вздохнул он, стуча по корпусу. Складельник фыркнул, как живой, и наконец выдал нужный инструмент.

Решив не мешать боле братьям в их банном ритуале, Серус вылил на себя бочку воды, смывая мыло, и вышел вон. На воздухе, пусть и болотном, высохнет быстрее. Предвечерний лёгкий ветерок, старый друг, окутал тело, прохладными касаниями прогоняя остатки усталости, не изгнанные водой. Другой бы от холода занемог, но Серуса хвори не брали никогда, и он наслаждался нетеплым ветром конца осени. Отдаться чувству полёта, внушаемому обдувавшими потоками, не получилось: слишком крепко держала полужидкая тина-земля. Он закрыл правый глаз и впервые за несколько дней дозволил левому глядеть на потерянный мир. Большой синекрылый дракон пролетел над изумрудными кронами нездешних деревьев. Серус вздохнул горько и восхищенно. Небо, которое он теперь видел, хранило в себе дорогую сердцу историю.

Из кустов мирта, растущих вокруг дома, неожиданно для задумавшегося певца вышла Кэссиана. Серое платье, явно выданное Астильбой, было слегка велико, но очень шло ей. В нём рыцарка выглядела моложе, чем в кожаном доспехе, милее и столь сладко, сколь могут женщины её лет. Сейчас в ней сложно было признать наемницу колдуна и воительницу. Заметив певца, она тут же накрыла глаза ладонью, ведь мужчина, надеясь, что у бани никого, вышел как появился на свет — абсолютно голым.

— Дрянной дракон! Ты бы прикрылся! — крикнула она.

Серус открыл правый глаз —видение пропало, уступив место болоту.

— Природа наделяет нас бесстыдством, — усмехнулся он. — Прежде нагота было столь же обычна, как и упомянутый тобою дракон.

— Ты… ты и не смутился нисколько! — В голосе её дрожали и возмущение, и что-то ещё, будто она одновременно хотела и закричать, и сбежать. — Астильба трапезу подала. Вас звать велели, — буркнула она, так и не решаясь убрать руку от лица. Воспитанной в строгих правилах рыцарского дома, ей вряд ли приходилось видеть обнаженных мужчин. Во всяком случае, точно не случайно.

Серус покачал головой, коря себя за столь нелепую оплошность. Он совсем забыл, какими стеснительными бывают человеческие женщины, даже самые храбрые из них. Накрыв срам рукой, он юркнул в баню, сообщив Кэссиане, что позовет остальных. Вслед ему швырнули мужскую одежду. Их собственные вещи промокли и пропитались запахом тины, поэтому хозяйка Спокойного болота одолжила им камизы и брэ. Откуда у неё мужская одежда, спрашивать не стали: лучше не знать, какие покойники прежде в этом ходили. Камрин чужое надевать наотрез отказался, напялил свою камизу. Она доставала до середины голени, поэтому смущать женщин голой задницей колдуну не придётся. Впрочем, Серусу казалось, что того это мало волновало.

У котла стряпала Астильба. Она больше не двигалась с той надрывной тяжестью, какая заставляла ее плечи сгибаться ещё недавно. Платок на голове пах клюквой и домашним очагом. Серус ухом уловил, что внутри неё больше не звенит та безграничная тоска.

— Вижу, пар был легкий, — она повернулась к ним, и Серус разглядел розовые от жара печи щеки. — Садитесь, похлебка удалась на славу.

За столом уже собрались дети. Маленький Нико болтал ногами, Нэли и Тиа завалили Кэссиану вопросами, на которые она отвечала звонким, переливчатым голосом. Серус порадовался, что дева-рыцарь наконец смогла отпустить тревоги и веселилась в компании детей. Только Томми бегал от огня, у которого хлопотала Астильба, к столу, расставляя блюда. Усаживаясь на лавку рядом с Джедоном, Серус краем правого глаза, как Камрин украдкой подошел к женщине.

— Хозяйка, возьми за помощь, — он тронул её за плечо и протянул стеклянный флакон, один из немногих уцелевших в битве с болотной живностью. — Тут отвар из кровохлебки, меда и еще некоторых трав. Укрепит кровь и вернёт силы как теперь, так и впредь.

— Мне не нужна плата за добро, — миролюбиво ответила она. — Я приютила вас без мысли о выгоде.

— Не люблю ходить должником. Возьми, — не дожидаясь очередного отказа, он сунул зелье в карман фартука. — Ты явно не первый раз режешь руки.

— Вы лекарь, раз с собой лечебный отвар носите?

— Нет. Сам пользуюсь, вот и ношу.

— Храни вас Лаи́са[5], — пролепетала Астильба, и в её словах слышалось, что она не привыкла получать что-либо за свою доброту.

Густая похлёбка из рыбы с крапивой и диким луком пахла изумительно, дружный вой голодных животов стал тому несомненным свидетельством. Румяные пропахшие дымком лепешки из грубой ржаной муки, миска кисловатой брусники с мёдом — съестное богатство, достойное лучших пиров. Право слово, угощали их по-королевски! И мясо жирного болотного бекаса[6]стояло на столе, и щука, и золотистые солёные рыжики в берестяном туеске. Ерус и не думал, что оголодал, пока не вдохнул теплый аромат еды.

— Кушайте, не стесняйтесь, — улыбнулась Астильба, щедро разливая из глиняного кувшина мутноватый берёзовый сок. — У нас обычай таков: кто пришёл, тому и кусок найдется. Благо, болото щедрое — и рыбы хватает, и кореньев.

Первым на еду набросился Камрин, уминая за обе щеки, будто годами не ел. Серус диву дался: он то думал, что колдуны только водой питаются да отварами своими. Джедон же лучился нескрываемой радостью от того, что брат ест с аппетитом. А вот Кэссиана вкушала блюда медленно и неторопливо, приступив к ним, только когда прочла молитву Лемеа́ру, и весь ужин кидала неодобрительные взгляды на своих остальных: рыцарскими застольными правилами все беззастенчиво пренебрегали.

— Хозяйка, да у тебя тут настоящая обитель! — Серус потянулся за лепешкой. Их на столе была целая стопка. — И как ты всех прокормить умудряешься, да ещё так сытно?

— Болото кормит… если знать, где рыбу ловить да коренья копать. Младшие на грядках помогают. А те, кто постарше, на птиц ходят, — ответила Астильба, не поднимая глаз. — Не хуже других живём.

Томми время от времени подкладывал остальным детям еды, вытирая вертевшейся Нэли рот, когда она особенно сильно пачкалась похлебкой.

— Какой ты домовитый, — похвалил парнишку Серус. — Настоящий помощник.

— Он ведь старший, — просто сказала Нэли, перепачкавшаяся в бруснике. — Раньше старшим был Бра́йан, но он ушёл в лучшее место.

— Твой сын погиб? Мне жаль, — скорбно проговорил Джедон, сочувствие его было неподдельно. — Я мог бы зачитать молитву, ежели это произошло недавно. Чтобы он смог переродиться скорее и с лучшей судьбой.

— Ох, нет, — Астильба благодарно погладила его по плечу. — Не стоит. Брайан не погиб, он просто ушёл. Дети живут со мной, лишь до поры, когда смогут защитить себя сами.

— А потом тётушка выводит нас в деревню, — кивнув, продолжил Томми. — Я уйду этим летом, тогда Тиа станет старшей.

— А потом Нэли, а за ней Нико, — подхватила Тиа. — А после ещё кто-то, кого тётушка принесёт из болота. Но только маленькие, вы с нами остаться не сможете, — словно извиняясь, потупила взгляд девочка и прижалась к Астильбе.

Хозяйка болотного дома поправила спутавшиеся пряди на голове ребёнка, движения её рук были чёткими и безликими, будто она перевязывала тростниковый сноп, а не гладила дитя. Серус вспомнил, что пару лет назад на окраине Монпельма нашли восьмилетнего парнишку. Тот не помнил ничего, кроме имени — кажется, именно Брайаном он назвался, — и так как его родни не нашлось, его в подмастерья забрал кузнец. Верно, деревней, куда Астильба уводит подросших детей, и называла Тиа городок Монпельм. Пару веков назад он и правда был деревней.

— Как ты связана с Хозяином леса? — в лоб спросила Кэссиана, закончившая трапезу.

Астильба вздохнула, улыбка её поникла. Она глянула в глаза Кэссиане, перевела взгляд на Камрина, затем на Джедона и Серуса. Поняв, что никто из гостей не собирается заминать вопрос, оглядела притихших детей.

— Томми, умой Нэли, а потом идите, — отослала она их, те без ропота полезли на чердак. Подождав, пока шорох наверху стихнет, Астильба повернулась к гостям и начала свой рассказ.

***

Случилось это много лет назад, но помню, как ежели было то вчера. Я жила на самом краю Монпельма, тогда ещё простой деревушки, а не того проклятого места, что знают теперь. Из окон домика моего видно было Спокойное озеро, и любила я смотреть на его тихие воды. Но его спокойствие было обманчивым, как и красота той, что жила на его берегу.

Её звали Ансэ́ла, водная колдунья. Она была красива, словно принцесса, золотоволосая, статная, не знавшая мужа. Глаза её светились как две звезды в безоблачную ночь. Говорили, что она любимица Повелителя ночи, что сила её страшная, что каждую ночь ложится она на воды озера и заклинает рыбу, чтоб та послушно шла в сети рыбакам. Верили мы, что от её говоров колдовских улов всегда был у мужчина наших. Я же видела, как смотрел на неё Вейлан. Мой Вейлан, пастух с сердцем, открытым, как степной ветер. И я видела, как это сердце захватила водяная колдунья.

В то лето особенно сблизились они. Вейлан приходил на берег озера каждый день. Я наблюдала, как они неразлучны, как он дарит ей цветы, а она, смеясь, вплетает их в свою золотую косу. А потом опустел берег Спокойного озера, исчезла колдунья с первым холодным ветром, куда — не знаю. Долго горевал Вейлан, но муки души не могут длиться вечность. И с той поры сердце его, опустевшее и раненое, наконец увидело меня.

Он потянулся ко мне. Говорил, что я свет его, только не яркий от звёзд, а теплый, как от очага в доме. Я верила, млела под руками его и готовила для него лучшие свои блюда. Ими и удержала его у себя. Следующим летом он подарил мне желтое платье, и мы стали жить как муж с женой. Я носила под сердцем его ребенка и была счастлива, хотя и замечала тень, что Ансэла оставила в его глазах. Он всё ещё ходил к озеру, и я понимала — не за рыбой.

В ту роковую ночь, когда гром стучал копытами Лемеа́ровых коней[7], в наш дом явился гость. На пороге стояла Ансэла, но не та красавица, а старуха, сутулая и седая. Говорила со мной, будто Вейлана не видела, поздаравила со свадьбой и скорым ребенком. Просила лишь одного: отпустить Вейлана на её берег в последний раз. Он не хотел покидать дома, но я, наивная, не заподозрила зла и отпустила его к ней. Знала, что прежде любил он её, но верила его слову, что не обидит моего сердца никогда. Муж не вернулся наутро, не пришёл и ночью, а вместо чистого Спокойного озера забулькало на окраине Монпельма болото. Рыба в деревне больше не водилась, и говорить начали, что то — месть водной колдуньи. Ходили слухи, будто, сговорившись с лукавым богом, Ансэла погубила и неверного любовника, и всю деревню вместе с ним, а затем и сама погибла от рук своего повелителя.

Невыносимы были слухи эти. Я на сносях искала мужа по всей деревне. Любовь, глупая и слепая, привела меня прямо в трясину. Я брела по сумрачной топи, не зная, сколько прошла, и вдруг земля под ногами дрогнула. Из чёрной жижи поднялось нечто огромное, страшное. Сразу узнала я родные глаза Вейлана, зелёные, яркие, двумя огнями прожигали они насквозь. Я тут же поняла, что слухи не врали: околдовала колдунья мужа моего и деревню нашу. Вскрикнула я и бросилась, но не прочь — к нему. Любовь моя была так крепка, что не растаяла перед страшным ликом прежде красивого мужа.

— Вейлан, милый, я нашла тебя, — кричала ему, и слёзы холодили мои щёки.

Муж, ставший чудовищем, не признал своей нежной жены. Тяжелая лапа-дерево обрушилось на тело хрупкое, придавила, вгоняя в густую хлябь. В последний миг взмолилась я богине лун. Молила Лаи́су не о жизни, молила о праве остаться с тем, кого любила. Быть с ним, чего бы то ни стоило.

И богиня вняла. Вейлан вдруг замер, в его глазах мелькнул ужас узнавания, и он убрал лапу. Но плата за его разум и моё спасение была ужасна. Не успела дрожь покинуть моё тело, не успели руки обнять любимого, как холодные пальцы лунной богини проникли в нутро, и в один миг утихли толчки ещё не рождённого дитя. Забрала Лаиса ребенка и унесла его душу в свой лунный сад, где не ведомо ни горе, ни боль.

Вопль раненого зверя пронесся по болоту. Но не монстр выл так — мать, потерявшая сына. Этот звук был болью, что вывернула душу наизнанку, оставив после себя лишь ледяную, беззвучную пустоту. Ту, что приходит изнутри. И тогда богиня явилась во плоти.

— Любовь привела тебя сюда, любовь и в муку низвергла. Ради него, — длинный бледный палец указал на Вейлана, — ты отдала всё, так не люби же никого, кроме него. Ни детей, ни людей, ни себя саму. Служи мне, и одарю тебя милостью, но не смей любить иных, иначе заберет любовь у тебя и мужа, и душу.

Она исчезла. А я осталась с пустотой в чреве и камнем в груди вместо сердца. С тех пор люди зовут Вейлана Хозяином Болота, а меня — его Хозяйкой. Я не могу оплакивать свою судьбу. Не могу проклинать Ансэлу. Мне позволено лишь жалеть того, кто стал чудовищем, и спасать тех, чьим душам ещё рано покидать этот мир. И не любить больше никого. Никогда.

***

— Лунная матерь поведала, как я могу вернуть любимому разум, пусть и на время, — поджав губы, проговорила Астильба. — Когда Майни́н[8]светит на небе в одиночестве, даю мужу кровь, чтобы жил он, а вместе с ним и я. Иной раз выходит мне спасти заплутавших, как вы. Остальных же участь хуже: их души болотным ветром развеет, а во тьме зажигаются они над трясиной блуждающими огнями.

Повисло тягостное молчание, никто не смел заговорить. Серус утешающе накрыл лежащую поверх стола руку женщины своей. История несчастной любви тронула его сердце. Горе Астильбы напомнило ему о его потере. Кэссиана отвела взгляд. В лице Джедона читалось безграничное милосердие, Серусу давно было ясно, что у этого великана самая чуткая душа среди них.

— Твой сын… Уверен, он переродился с лучшей судьбой, — кивнул он Астильбе, будто мог знать судьбу её сына. — Может, каким дворянином али плотником.

— Я бы желала, чтоб он владел даром, — Астильба невесело улыбнулась. — Когда носила его, представляла сильным, способным волхвом. Он бы лечил раны и заговаривал кровь.

— Плохая судьба — с даром родиться, — качнул головой Камрин. — Живём мало, помрём гадко. Уж лучше бездарем. Те хоть свой век могут дожить в покое.

— А дети? — Кэс увела разговор подальше от колдовства. — Они зовут тебя тётушкой, и ни один не похож на тебя.

— Я служу Лунной матери и чту её законы, — пожала плечами Астильба. — Богиня гневна к детоубийцам. Раз один такую повстречала — едва не придушила. Очнулась — младенец на руках. Теперь всех подбираю, ращу, а на восьмое лето вывожу к деревне.

— Ты делаешь благое дело, луноподобная, — одобрительно кивнул ей Серус, припомнив, как служительницы богини Лаисы, жрицы культа трех лун, себя называют. — И сердце твое самоотверженно.

— Не хвали меня. Кто-то должен искать заблудших и защищать слабых, — Астильба проговорила ровно, не смутившись от похвалы.

— Почему ты не уйдешь? — Камрин провёл ладонью по грубой поверхности стола, кожей считая зарубки-насечки. — Жрицы Лаисы с местом не связаны, детей ты можешь спасать и в Монпельме, да и монстр этот не твой муж уже.

Холодные слова попадали прямо в цель. Серус сжал кулаки. Камрин размышлял разумно, но жестоко. Как можно так говорить несчастной женщине, что спасла их, накормила и обогрела?! Неужели не нашлось в колдуне совести и ума смолчать?

— Не говори так! — Астильба громко стукнула чашкой по столу, поднялась со скамьи, глядя на него сверху. — Вейлан не монстр, и разум он не утратил. Иногда он приходит к хижине, зовёт меня по имени. В те ночи мы говорим, как бывало прежде, а поутру он оставляет у порога… — она запнулась, поджала губу, — оставляет вещи для детей. А я… я просто не могу бросить его тут одного.

Тишина. Мутная, как березовица в кружках. Тяжелая, как взгляд, которым трое путников одарили колдуна. В ней тихо слышался детский голос с чердака.

— Иногда мне кажется, что Лаиса не спасла меня, а наказала, — Астильба опустилась на скамью, смотрела на Камрина, так, словно вела диалог с ним одним. — Она доверила мне этих малых, но запретила любить. Знаешь, что хуже болотных тварей? Ребёнок, который зовёт тебя матерью, а ты не смеешь ответить.

— Быть тем ребенком — вдвое горше. — Камрин отхлебнул березового сока, громко стукнул кружкой по столу.

Ровный холодный голос, точно такой же, каким он расспрашивал Астильбу миг назад, но зрячим глазом Серус заметил: пальцы его сжались в кулак под столом. Джедон резко повернулся, будто уловил что-то, недоступное другим.

— Кам… — его рука тяжело легла брату на плечо.

— Что? — он отстранился, сделав вид, что поправляет рукав. — Я просто болтаю.

— Горше? — хмыкнула Кэс, подперев рукой подбородок. — Может. Но мёртвые в топи пострашнее будут.

— Уже поздно, забирайтесь на чердак, — резко переменила тему хозяйка. — Там выспитесь, а утром я вас выведу на тропу.

Чердак был больше, чем казалось снизу. Деревянный пол устлан шкурами, словно большая лежанка. Две из трех лун смотрели в круглое окно, и свет их делал хижину похожей на лунный храм. Дети разлеглись на мехах, но не спали.

— Тётушка, они хотят песню, — то ли пожаловался, то ли доложил Томми.

— Дядюшка бард, спойте, — потребовал самый младший из них.

— Просим, просим, — поддержали девочки.

Позади скрипнула деревянная перекладина: Астильба замерла на лестнице.

— Ой, да уж ночь на дворе, — неуверенно вставила она. — Кто ж поёт в такой час? Да и гостям отдых надобен.

Серус мягко улыбнулся детям. Сам то он после баньки чувствовал, что сил ему хватит хоть на одну, хоть на сотню баллад, а вот спутники его… Джедон уже устроил суму под головой. Кэс зевнула, разминая уставшие за день плечи. Камрин сидел у стены, глядя в окно: то ли звезды считал, то ли свои думы колдовские думал.

Нико шмыгнул носом, надув губёшки, девочки печально опустили головы. Ну как же оставить малых сих без радости? Серус сел рядом с младшим и собирался было обещать, что утром уж точно исполнит им да не просто песню — лучшую из всех, что знает, но глухой голос Камрина помешал ему:

— Спой, — колдун отвернулся от окна. Уставившись на него желтыми глазами. Серусу почудилась в них мольба, которой он не слышал в голосе. — Ты, как мы выяснили, чудесно поешь. Одно чудо в эту ночь не помешает.

Джедон уставился на брата, открыл рот, но задать вопрос, который явно вертелся на его языке, не решился. Серус хмыкнул. Он расспрашивать колдуна о его странной просьбе не собирался — этот народ вообще редко объясняет свои просьбы — и спросил нечто более существенное:

— И что же желают мои слушатели?

Дети наперебой стали предлагать варианты. Камрин только плечами пожал: видно, его интересовала сама песня, а не ее содержание. После чудесного голоса на болоте это было объяснимо. Серус перехватил лютню. Чтобы она удобнее лежала в руке, пальцы прошлись по струнам, извлекая мелодию, которую он сам любил больше всего.

Звуки которой наполнил чердак мягким и теплыми нотами. Они обволакивали людей, приглашая их забыть о заботах, о тревогах и страхах. Две из трех лун освещали его лицо, синий и белый луч плясали на нём.

Рядом с ним сидела Кэссиана. Она устроила голову на сложенных поверх колен руках и смотрела спокойными глазами. Джедон устроился на шкуре, подложив под голову суму, и качал ногой в такт мелодии. Дети слушали, открыв рты, особенно заворожены были девочки.

Камрин так и остался сидеть у стены. Он закрыл глаза, и рыжие ресницы вздрагивали с каждой высокой нотой. На лице колдуна отразилось безграничное блаженство, будто он вернулся на миг в родное место, которого был насильно лишён.

Это была любимая баллада Серуса. О любви, о счастье, о боли и о разлуке. О том, что не должно было случится и за что придётся рано или поздно расплатиться.

Последний куплет — расставание влюблённых под натиском судьбы — давался ему особенно тяжело. Боль, о которой он пел, переполняла его, проникала в тело и душу. Обычно, когда исполнял эту балладу, Серус оглядывал зал в поисках того, на что можно кинуть взгляд, чтобы не дать чувствам овладеть собой. Сейчас он наткнулся на внимательные глаза Кэссианы, в которых отражались те же чувства, о которых пел он.

Когда прозвенела последняя нота, дети уже спали. Астильба прижала ладонь к груди — безмолвная благодарность культа трех лун, принятая у жриц Лаисы лишь для самых прекрасных моментов жизни. Джедон молча поднял палец вверх и широко улыбнулся.

— Благо какое, — прошептал он, а через миг уже повернулся на бок и захрапел.

Камрин впервые за песню выдохнул будто отпуская что-то, что держал внутри годами. Откинул голову к стене, плечи обмякли, и уголки губ чуть приподнялись в несвойственной ему полуулыбке и уснул.

Одна только Кэссиана осталась неподвижно сидеть, будто чары певца всё ещё витали над нею.

— Как дивно, — прошептала она одними губами, — но грустно.

— Да, — шепотом согласился Серус. — Я её всегда любил за это.

— У меня такое чувство, словно я эту историю уже знала, — призналась она тихо. — Не слышала раньше, но в сердце отзывается. Понимаешь?

Он понимал. Каждую свою песню он не просто чувствовал — проживал, и потому понимал Кэссиану лучше кого бы то ни было. Наверное, даже лучше её самой, ведь она — он слышал это в её словах, видел в глазах цвета северной стали — она ещё не до конца осознала, о чем говорит сейчас. Единение душ под лунным светом сквозь тусклое окно — вот что произошло между ними этой ночью на чердаке в болотной хижине.

Чарующий момент исчез, когда Кэссиана зевнула. Завтра предстоит тяжелый путь по болоту, и выспаться было разумно. Кэссиана легла, а Серус продолжил сидеть, глядя на неё, и сердце его трепыхалось, грозясь улететь туда, куда давно улетел его друг сокол.

[1] Котта — европейская средневековая туникообразная верхняя одежда с узкими рукавами.

[2] Сильве́струм — королевству рыцарей к западу от Албанасии.

[3] Э́ллу — раса, созданная светлой богиней Гвиннир. Живут в стране Эллуирон, отделенной от основного континента. Встретить эллу на территории другой страны почти невозможно, только эллу-путешественников, изгнанных из Эллуирона.

[4] Ру́нта — богиня дождя озер и рек. Относится к пантеону ночных богов. считается создательницей алкоголя.

[5] Лаи́са — богиня страсти, вожделения, женщин и жертв обмана или измены. Относится к пантеону ночных богов.

[6] Бекас — вид птиц семейства бекасовых. Обитает в том числе на болотах.

[7] Есть поверье, что кони бога Лемеара скачут по небу, и звук их копыт громом звучит в мире смертных.

[8] Одна из 3 лун Палавраса — Мену́лис (Золотой рог), Волья́на (Бледная ликом), Майни́н (Голубой рог). Луны — дети богини Лаисы, по