Иволга

Пролог

Дорога, дорога, дорога.

Всё не меняется уже второй день кряду: справа — жёлтые поля, слева — пересохший канал и глухая стена леса, а впереди — всё то же самое до самого горизонта. От тряски на бесконечных кочках внутренности превратились в отбивную. А солнце, щедро прожаривающее землю, кажется, позабыло, что лето давно закончилось.

Кальдрик Серебряная Вода ненавидел дорогу. Дорожная пыль, ночёвки в грязных трактирах и лошадиный пот — всё это было уделом черни. Но даже трактирные клопы не бесили его так, как необходимость делить воздух со стариком Бьёрном.

Молодой лорд восседал рядом с возницей на облучке экипажа, подложив под зад бархатную подушку. Он перебрался сюда полчаса назад исключительно от скуки, проигнорировав робкое блеяние старика о том, что господину не по статусу трястись на козлах. Но уж лучше так, чем вариться заживо в душной чёрной коробке кареты.

Кальдрик брезгливо прижимал к носу надушенный шёлковый платочек, пытаясь приглушить исходящую от старика вонь кислого пота и навоза. Но от этого клочка ткани было не больше толку, чем от его прежней обладательницы — младшей дочери какого-то третьесортного лорда, недостойного даже того, чтобы наследник Серебряной Воды помнил его имя.

Солнце стояло в зените и слепило глаза. Молодой лорд недовольно опустил пониже чёрную треуголку, покосился на возницу. Под взглядом серо-зелёных глаз господина старик напрягся, облизнул губы.

Нервничает.

— Бьёрн, дружище, расслабься, не съем я тебя, — Кальдрик хохотнул, похлопал старика по плечу. Вытер кожаную перчатку надушенным платком и без сожаления бросил его в дорожную пыль.

Бьёрн зыркнул серыми подслеповатыми глазами на господина, натянуто улыбнулся, коротко кивнул и вернулся к созерцанию дороги.

Но лорду Кальдрику было скучно. И он искал, чем бы себя развлечь. Столкнуть забавы ради старика с козел? Или, может, снова пострелять в его дырявую шляпу из арбалета? Нет, не интересно.

Кальдрик зевнул, откинулся на стену экипажа. Скривился. Жёстко, неудобно. Рука привычным жестом нырнула во внутренний карман камзола, выудила шёлковый мешочек. В нём Кальдрик хранил большую ценность, которую даже не всякий лорд мог себе позволить — сигареты, плотно набитые лучшим южным табаком.

Молодой человек небрежно вытряхнул портсигар на ладонь. На серебряной крышке коробочки сверкнул герб — лебедь, бурная река и меч в лавровом венке. Символы, которые заставляли скрежетать зубами всех врагов дома Серебряной Воды. А их было немало.

Кальдрик ловким движением руки раскрыл портсигар, провёл кончиками пальцев по белым округлым бокам сигарет. Пересчитал. Осталось двенадцать штук из четырнадцати. Хватит, чтобы еще двенадцать раз получить удовольствие.

Бьёрн покосился на заморское диво в руках господина. До возницы донесся тонкий аромат дорогого табака, и он с упоением вдохнул его — это всё, на что он мог рассчитывать. Кальдрик заметил, как возбуждённо принюхивается возница, и ему в голову пришла блестящая мысль.

Он протянул Бьёрну раскрытый портсигар.

— Хочешь? На, бери.

Возница недоверчиво посмотрел на угощение, затем поднял взгляд на Кальдрика. На его лице читалась смесь недоумения, ожидания подвоха и робкой надежды. Старик протянул руку и почти коснулся хрупкой гладкой поверхности тишью. И в это же мгновение портсигар с издевательским щелчком захлопнулся.

Кальдрик загоготал.

— Ха-ха-ха! Право, ты бы себя сейчас видел, старик! Ха-ха! Ты думал, я действительно тебя угощаю? Этим? Да ты знаешь, сколько они стоят! Такому как ты за всю жизнь не заработать даже на одну!

Лицо Бьёрна стало непроницаемым. Он отвернулся и уставился на дорогу. Нижняя губа старика дрожала — то ли от гнева, то ли от обиды.

— Ладно, не серчай, — Кальдрик взял в зубы сигарету, а портсигар убрал обратно в карман. — Будешь паинькой, отдам тебе окурок. Давай, смотри на дорогу. А я наверх.

Кальдрик встал, ухватился пальцами за край крыши, подтянулся и забрался наверх. Бьёрн же буркнул под нос, что бы он сделал с этим окурком и высокостатусной задницей, и подстегнул лошадей. К его удаче, господин этого не услышал.

Молодой лорд небрежно швырнул плащ на крышу экипажа, устроился сверху и закурил. А когда сигарета закончилась, швырнул окурок на дорогу и надвинул на глаза треуголку. Убаюканный покачиванием кареты, солнцем и сигаретным дымом, он скоро забылся сном. Поэтому не заметил, как спустя полчаса карета свернула с Университетского большака в лес.

Кроны сомкнулись над экипажем, отрезав солнечный свет. Карета медленно продвигалась по узкой, заросшей высокой травой, дороге. Ветки заскребли по чёрным деревянным бокам. Лошади настороженно прядали ушами, фыркали и дёргали головами. Но Бьёрн лишь подстегнул их, заставляя ускориться.

Кальдрик открыл глаза и вместо слепящего голубого неба увидел низко нависший плотный свод листвы. Осень здесь уже вступила в свои права, окрасив листья в багровые, едко-жёлтые и болезненно-зелёные цвета. Они не шевелились. Застыли, будто приклеенные к пространству. Воздух, еще недавно плавившийся от жары, теперь обжигал лёгкие промозглым холодом. И тоже был неподвижен, будто мёртв.

Лес? В каком это месте Университетский тракт сворачивает в лес? Кальдрик путешествовал этой дорогой слишком часто, чтобы забыть такую деталь. Значит, экипаж сбился с пути.

Удивление быстро сменилось нарастающим ужасом. Соваться в эти места без следопытов, без вооружённых людей было самоубийством. А Кальдрик самоубийцей не был.

Лорд подтянул к себе ноги, встал на четвереньки и подполз к краю крыши экипажа. Навис над возницей. Бьёрн, ссутулившись, смотрел прямо перед собой. Его узловатые пальцы побелели, намертво вцепившись в поводья, а шея мелко, ритмично подёргивалась, словно старик беззвучно с кем-то разговаривал. Он даже не услышал проснувшегося господина.

— Бьёрн, мох тебя забери! — рявкнул ему на ухо Кальдрик. Возница подпрыгнул на месте, испуганно обернулся к нему и быстро заморгал, будто вынырнув из транса. — Куда ты свернул с тракта?

— Так это, — возница стушевался и сдвинул шляпу на затылок. — Вы же сами и велели. Пару вёрст тому назад.

Сам велел? Лицо лорда вытянулось. Он не помнил, чтобы отдавал подобные приказы. Безумные приказы.

— Ты, старый пень! — выплюнул Кальдрик. — Безумный старик! Смерти моей хочешь?!

Бьёрн, может, и хотел смерти молодого лорда, но виду не подал. Напротив, его лицо выглядело озадаченным и испуганным.

Кальдрик спрыгнул на козлы, попытался вырвать поводья, но старик так и не разомкнул пальцы, крепко держась за них.

— Останови этих кляч! — голос наследника Серебряной Воды звенел от напряжения. — Поворачивай назад!

— Но, милорд, дорога слишком узкая, ветки карету царапают, — затараторил возница, но послушно натянул поводья, останавливая лошадей. Животные встали как вкопанные, экипаж, вздрогнув, застыл.

— И чем ты думал, кретин, когда совался на эту дорогу?

Кальдрик в сердцах сорвал со старика шляпу и швырнул её на землю. Бьёрн от испуга вжал голову в плечи, мелко задрожал, тараща на господина подслеповатые глаза. Наследный лорд Серебряной Воды замахнулся, чтобы отвесить старику оплеуху. Но удара не последовало.

Звук вдруг исчез. Лопнул, как мыльный пузырь, погрузив лесную дорогу в абсолютную тишину. Ни скрипа веток, ни птичьего гомона в чаще, ни испуганного храпа лошадей. Абсолютный вакуум. Будто кто-то заткнул уши плотной ватой.Гнев в глазах Кальдрика сменился растерянностью. Он медленно опустил руку. Собственное дыхание и пыхтение Бьёрна звучали в этой тишине оглушительно громко. Неправильно.

Кальдрик положил пальцы на эфес кинжала. Серо-зелёные глаза напряжённо вглядывались в сплетение ветвей.

— Делай что хочешь, — тихо выдохнул он, не глядя на Бьёрна.— Но увези меня отсюда.

Что-то мелькнуло за спиной возничего. Листья лишь слегка шевельнулись. Беззвучно, без единого шороха. Вот дрогнула ветка правее. Кальдрик вытянул шею, безуспешно пытаясь что-то рассмотреть за каретой.

И тут экипаж едва заметно качнуло. Рессоры тихо скрипнули. А затем с крыши донёсся звонкий холодный голос:

— Ты оглушил Лес своим присутствием, человек.

Кальдрик резко, хрустнув шеей, обернулся. Взгляд упал на стопы с длинными цепкими пальцами, поднялся выше по бесконечным худым ногам, скользнул по стройной фигурке, остановился на лице — округлом, с острым подбородком, вздернутым носиком, россыпью веснушек на скулах и лбу и утонул в зелёных, как юная весенняя листва, неестественно больших, чуть раскосых глазах. В золотых волнистых волосах запутались веточки, хвоя и сухие листья и торчали острые длинные ушки. Кожа девушки была светлая, с едва заметным зеленоватым оттенком. И всю её — от пят до ушей покрывала белая вязь шрамов, сливающихся в замысловатый растительный узор.

Эльфийка. Она в полный рост стояла на крыше экипажа и, казалось, что сам лес расступился над её головой.

Кальдрик замер. Он впервые видел эльфийку так близко. Перед ним будто застыла одновременно и дивная птица, и дикий, опасный зверь. Прекрасная, но чужая — и оттого пугающая.

Во рту пересохло. Наследник Серебряной Воды облизнул губы кончиком языка, с трудом сглотнул. Рука сжала навершие эфеса. Холод витого серебра помог ему прийти в себя и вернул уверенность.

— Надо же, какая экзотика, — Кальдрик постучал пальцем по сапфиру в эфесе и сально ухмыльнулся, пожирая взглядом фигуру эльфийки. — Пожалуй, я не стану резать тебе уши. Такую диковинку можно и в спальню притащить. Если, конечно, хорошенько отмыть от лесной грязи. Иди-ка сюда...

Он встал, протянул руку, чтобы схватить девушку за тонкую лодыжку. Но эльфийка незаметно, пугающе плавно, ускользнула — словно была соткана из тени. Пальцы схватили пустоту. По инерции Кальдрик шагнул следом, упал вперёд с силой ударившись подбородком о край крыши. Перед глазами вспыхнули звёзды. Лорд громко взвыл от боли.

— Дряная девка! — заорал наследник Серебряной Воды, вытерев кровь с разбитой губы. — Да я тебя!..

Вся его спесь и напускное хладнокровие мигом исчезли, смытые болью и оскорбленным достоинством. Кальдрик рванул на крышу, как бык на красную тряпку укротителя. И лес обрушил на него свой купол. Ветки ударили молодого наглеца наотмашь, расцарапали лицо, опрокинули на спину, впились в кожу острыми шипами. Кальдрик закричал от боли. Из глаз брызнули слёзы.

— Shuum, — прошелестел голос эльфийки над головой. Лес послушно застыл. И поднял ветки, позволяя девушке подойти.

Эльфийка нависла над Кальдриком. Гибкая, но непреклонная, как ветка молодой осины. Она с холодной жалостью смотрела на корчавшегося от боли человека у своих ног.

— Я пришла увидеть, кто потревожил Лес своей грязной душой, — голос эльфийки был холоднее льда. — И я вижу лишь испуганного муравья.

— Пошла... пошла прочь, — прохрипел Кальдрик, сплевывая кровь.Эльфийка медленно покачала головой. В её огромных зелёных глазах не было ненависти — только пугающее безразличие. На Кальдрика никто никогда так не смотрел. Как она смеет...

— Как скажешь. Но не зови меня, когда Лес возьмёт свою плату.

Девушка шагнула назад, прямо в стену сплетённых ветвей. Листья сомкнулись, поглотив её, словно она была лишь иллюзией.

Кальдрик остался лежать на крыше, тяжело дыша. Она ушла? Эта зеленокожая тварь просто так взяла и исчезла? Он истерично хохотнул, приложил тыльную сторону ладони к пульсирующей губе и поморщился от боли. Напряжённо всмотрелся в зелёную полутьму над головой. Но смог увидеть только тугое сплетение ветвей. И ему вдруг показалось, что они шевельнулись.

— Дрянь, — плюнул молодой лорд, и ему вдруг стало тошно от дрожи, прозвучавшей в его собственном голосе.

Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь листву, вдруг стали недружелюбными, словно лес подглядывал за ним. Кальдрик с трудом встал на четвереньки, сполз с крыши на козлы рядом с Бьёрном.

— Ну, — бросил он недовольно. — Вывези меня из этого проклятого места!Возница не ответил. Просто молча повернулся к господину, уставился на него пустыми глазами. Морщинистый старческий рот начал расползаться в улыбке, обнажая пеньки кривых зубов — пока не затрещала, лопаясь, кожа в уголках губ.

— Бьёрн? — растерянно позвал Кальдрик, но взгляд старика остался всё таким же отсутствующим, а под его кожей слабо мерцали зелёные отметины в виде скрученных побегов. Эта листоухая что, его отравила?!

Старик резко подался к нему. Лорд вскрикнул, попятился назад. Скамья внезапно кончилась, и, не удержав равновесия, молодой человек свалился на землю.

От удара копчик вспыхнул острой болью, из глаз посыпались искры. Но закричать Кальдрик не успел. Бьёрн, с несвойственным старческому телу проворством, прыгнул сверху. Слюна — зловонная, тягучая, — капнула на исцарапанную щёку.Наследник Серебряной Воды широко раскрыл глаза от ужаса, сердце сначала подскочило в горло, а затем с силой рухнуло в живот и в агонии затрепыхалось там. Это конец?

Возница схватил юношу за грудки, с силой усадил. А потом чёрные гнилые зубы вонзились в шею лорда.

Кальдрик захлебнулся в крике. Горячая кровь толчком ударила в лицо возницы. Старик с утробным урчанием дёрнул головой, вырвал кусок гортани.

— Sha'riel mor'an?

Звонкий, как лесной ручей, голос заставил Бьёрна замереть. Безумный старик поднял голову, немигающим взглядом уставился на эльфийку. Та беззвучно вынырнула из стены деревьев и теперь, стоя возле экипажа, смотрела куда-то за спину возницы. Впервые на лице эльфийки появилась яркая эмоция — отвращение.Старик медленно открыл рот, выронив клок плоти. Молодой лорд лежал у ног возницы. Взгляд серо-зелёных глаз потух, рот раскрыт в оборвавшемся крике, пальцы скрючились, вонзились в землю, на шее, там, где кадык, рваная рана.

— Seln'th ves en, — вытолкал из окровавленного рта старик и склонил голову к плечу.

Эльфийка поджала пухлые губы. Возница вызвал глубоко в её сердце волну жалости. Он стал всего лишь игрушкой, марионеткой. И он этого не заслуживал.

— Fhael va, — тихо, но твердо произнесла эльфийка. — Он больше не нужен.

— Na-rueth? — задумчиво пробулькал старик.

— Na, — эльфийка кивнула. — Faelan. Luen.

Возница растянул рот в улыбке, медленно кивнул.

— Sha'il, Слышащая, — сказал он. И вдруг обмяк, повалившись на бездыханное тело молодого лорда.

Эльфийка осторожно приблизилась, плавно опустилась рядом, коснулась длинными пальцами лысого затылка старика. Шрамы на её руке вспыхнули мягким зелёным светом, и этот свет перетёк под кожу человека.

— Старик, — тихо позвала она.

Бьёрн вздрогнул, пробуждаясь от забытья и резко сел. Взгляд подслеповатых глаз обежал стену деревьев, жмущихся к ней от страха лошадей, остановился на лице эльфийки. Та всё ещё сидела рядом на корточках, внимательно всматриваясь в лицо мужчины: под его кожей, на щеках, шее, ключицах остались метки — скрученные зелёные побеги.

Слышащая нахмурила брови. Старик отшатнулся, прикрылся руками, очевидно думая, что она сейчас нападёт. Но тут его взгляд упал на тело, застыл на вырванном клочке гортани молодого лорда. Глаза округлились, человека бросило в крупную дрожь.

— Ты убила его — зашептал он. — Ты убила молодого господина!

Он, побелев от ужаса, уставился на эльфийку. Она покачала головой, указала пальцем на свой рот. Старик машинально повторил этот жест, коснулся окровавленных губ, уставился на ладонь. Кровь. Не его — ему не больно. Разве что только зубы болят, будто он жевал жёсткое мясо.

— Это я убил?.. — голос Бьёрна сорвался, стал сиплым, свистящим.

— Лес убил, — Слышащая встала. — Не ты.

— Но ведь...

— Вставай, — она не дала договорить. — Или Лес заберёт и тебя.

— Н-но куда же мне теперь? Как же быть... Молодой господин. Как я без него? Меня же повесят.

Дед обхватил себя руками, начал раскачиваться вперёд-назад, глядя ровно перед собой. Слёзы крупными каплями закапали из глаз. Он будто снова погружался в транс.

Слышащая удивлённо смотрела на старика. Юноша бил его, издевался, относился хуже, чем к собаке. А теперь старик льёт по нему слёзы? Поистине, люди — сломанные, непостижимые создания.

Наконец, человек отпустил редкие волосы, которые едва не начал рвать, посмотрел на эльфийку. Нижняя губа его дрожала, пальцы тряслись, зрачки бегали туда-сюда, будто не в силах сфокусироваться.

— Что мне теперь делать? — спросил он, будто надеясь, что девушка знает ответ. Но она лишь развела руками:

— Выбирай сам.

— А как же молодой господин?

— Лес его не отдаст, — эльфийка покачала головой. — Забудь. Вставай, я выведу тебя.

Старик, крякнув от натуги, встал на ноги. Неловко двигаясь, словно конечности одеревенели, он прошел к лошадям, стал дрожащими пальцами расстегивать ремни упряжи.

Слышащая следила за ним и слушала Лес, но тот молчал. Лишь птицы то и дело свистели в ветвях, да живность шуршала лесной подстилкой в привычной для этих мест борьбе за жизнь.

Дорогая, украшенная позолотой и тиснением, упряжь тяжело упала на вытоптанную траву. Её заменила грубая конопляная веревка.

— Лошадей продам, — бубнил старик, — слишком заметные. И уеду подальше.

Он стащил с кареты сундук, начал ковыряться в нём, выбрасывая шелка и бархат, собирая украшения и что-то бормоча себе под нос. Затем нырнул в карету, повозился внутри, выудил звенящий монетами кошелёк из-под подушек.

Остановился, осмотрел хаос, посреди которого стоял, покосился на труп молодого господина и жадно облизнулся, зацепившись взглядом за портсигар, лежавший в кровавой луже.

Губы девушки искривила ухмылка. Эльфийка покачала головой и вздохнула: жадность — один из сильнейших людских пороков. Если бы не она, Лес не стал бы таким. Человечество пропитало землю кровью. А что, кроме уродства и жестокости, может родить такая земля?..

— Забирай и это, — Слышащая ногой подтолкнула портсигар к старику. Тот схватил серебряный футляр, затравленно посмотрел на девушку, огляделся и, не найдя больше ничего подходящего, вытер кровь о бархатную жилетку на теле молодого лорда, а затем поспешил спрятать заморское сокровище за пазухой.

В глубине чащи взвыли волки. Лошади встревоженно фыркнули и переступили с ноги на ногу. Под кронами деревьев стало темнее — значит, солнце уже цепляет брюхом линию горизонта. Нужно идти: ночью здесь станет ещё опаснее.

— Я готов, — старик перекинул через спину одной из лошадей тюки с намарадёренным добром, покосился на труп. Лицо Кальдрика уже начало сереть, по белкам широко открытых глаз ползала муха.

— Хорошо, — эльфийка кивнула. — Иди за мной. И не отставай.

В полумраке зелёные глаза Слышащей опасно сверкнули. Старик ощутил, как на спине выступил холодный пот. Коротко кивнул и, вцепившись в лошадиные поводья, двинулся следом за девушкой.

Через дюжину шагов он позволил себе оглянуться. В сгущающихся сумерках силуэт экипажа казался размытым пятном, но тело молодого лорда... Бьёрн моргнул. Там, где лежал Кальдрик, земля едва заметно шевелилась, будто дышала. А может, старику просто показалось — ведь в такой темноте легко обмануться.

Он поспешно отвернулся, но краем глаза успел заметить, как тёмная фигура господина словно бы медленно оседает, погружаясь в лесную подстилку. Когда через несколько шагов Бьёрн всё же решился бросить последний взгляд назад, на том месте остался лишь примятый ковёр из палых листьев.

Лес получил свою плату. И над оборвавшейся жизнью молодого лорда снова сомкнулась идеальная, мёртвая тишина.

Глава первая

Оглушительный грохот сотряс старые стены замка Эмберкрост. От взрыва в одной из хозяйственных построек вылетела дверь с такой силой, будто ею выстрелили из пушки. Она со свистом пересекла добрую дюжину метров, с треском ударилась об землю и разлетелась в щепки. Следом за дверью, громко кашляя от клубов сизого дыма, из постройки выскочил высокий худощавый молодой человек. Покрытые копотью и обожжённые на концах огненно-рыжие вьющиеся волосы выдавали в нём единственного сына лорда Янтарного Пламени.

Он слепо шарил руками перед собой, пытаясь нащупать бочку с водой. Глаза щипало от едкого дыма, кожа на лице горела, в лёгких, казалось, не осталось воздуха. Но всё это не шло ни в какое сравнение с ликованием, распирающем грудь. Он смог! Он сделал это!

Десятки бессонных ночей, бесконечная вереница неудачных опытов, бессчётное количество часов в библиотеках не прошли даром: молодому лорду удалось соединить несоединяемое и создать горючее вещество с добавлением янтарной крошки и смолы. Правда, столь сильного взрыва он не ожидал… Но какие блестящие выводы удалось сделать!

Бочка, бочка… где же… а, вот она!

Молодой человек набрал полные ладони воды, плеснул в лицо. Зашипел сквозь зубы — ледяные струи хлестнули по обожжённым щекам и острым скулам. Он снова зачерпнул, замер на мгновение, раздумывая. Задержал дыхание и под удивлённые вздохи прислуги окунул голову в бочку. Холодная вода коснулась горящей огнём кожи, ласково обволокла её, принося облегчение.

Эйден потёр лицо ладонями, стирая остатки копоти, и вынырнул из бочки, отфыркиваясь. Капли воды стекали по щекам и подбородку, волосы прилипли ко лбу. Он откинул мокрую прядь за ухо, поднял взгляд и замер — прямо перед ним стоял невысокий и худой, словно щепка, человек лет сорока пяти — мажордом.

Мужчина молчал, но взгляд его карих глаз — строгий, встревоженный — говорил больше любых слов. Руки сложены на груди, спина прямая, но в уголках тонких губ угадывалось облегчение.

— Всё под контролем, Мордрейк, — заверил Эйден, вытирая лицо краем рубахи, и одарил мажордома сияющей улыбкой. — Почти.

Мажордом вздохнул, перевёл красноречивый взгляд на валящий из мастерской дым:

— То есть, пожар был задуман?

— Пожар? Нет там никакого… — Эйден перевёл взгляд на мастерскую и осёкся на полуслове. — О, нет, мои чертежи!

Он выпрямился — резко, словно внутри него была пружина, — и рванул к дымящемуся дверному проёму. Закрыл рот и нос рукой, нырнул во тьму.

— А вы что встали? — на удивление громко и мощно для своего невысокого роста и худощавого телосложения гаркнул мажордом, грозно зыркнув на столпившихся людей. Прислуга, вовсю глазевшая на происходящее, вздрогнула, будто просыпаясь. — Несите воду, тушите!

— Не поможет, — Эйден, кашляя, вывалился из мастерской, прижимая к себе исчерченные бумаги, всунул их в руки Мордрейку. Тот перехватил взгляд молодого лорда и с удивлением обнаружил в нём ликование.

— Не поможет, Мордрейк! — повторил Эйден и сложился пополам в сильном приступе хриплого кашля. Откашлялся, выпрямился, схватил мажордома за плечи. Глаза лорда — один серый, другой золотисто-карий, — возбуждённо горели. Давно мажордом не видел Эйдена таким. — Огонь от янтарного пороха водой не погасить!

— Вы... радуетесь? — Мордрейк отступил на шаг, глядя на безумную улыбку наследника Янтарного Пламени.

— Пять месяцев! — Эйден встряхнул мажордома, глаза его лихорадочно блестели. — Пять месяцев работы, и вот оно!

— Да, замечательно горит, — хмыкнул Мордрейк, косясь на дымящийся флигель. — И как вы собираетесь это тушить?

— Песок! — Эйден подмигнул мажордому, отпустил его, повернулся к людям и уже крикнул громче: — Несите быстро песок! Помогайте, ну же! За мной!

Он снова бросился спасать мастерскую. Несколько рабочих, на секунду замешкавшись, направились следом.

Мажордом проследил взглядом за молодым лордом, который метался между тлеющими обломками, выхватывая уцелевшие склянки и свитки. Двое рабочих послушно таскали за ним трубки, железки и какие-то деревянные конструкции — изобретения Эйдена.

Когда последний тлеющий уголёк был засыпан песком, молодой лорд выпрямился, вытирая копоть с лица. Волдыри на руках болели, но улыбка не сходила с губ.

— Господин, — Мордрейк подошёл ближе, понизив голос. — Вы закончили?

— Отнесите всё в резервный флигель. Только осторожно. — Эйден мотнул головой в сторону конюшен. Рабочие поспешно поклонились и скрылись за углом.

Молодой лорд обернулся к мажордому, и улыбка растаяла — он прочёл в глазах Мордрейка предупреждение.

— Отец? — негромко спросил он.

Мажордом кивнул:

— Лорд Бреннар волнуется о вас. Направляется сюда.

Эйден напрягся. Стук металлического наконечника трости по брусчатке эхом отозвался в арке — старый лорд уже близко.

Эйден с трудом сглотнул, пробежал длинными пальцами по ткани камзола, тщетно пытаясь расправить обгоревшие края и смахнуть толстый слой сажи. Вытянулся, вглядываясь в фигуру отца.

Лорд Бреннар неспешно шёл к нему, тяжело опираясь на медную рукоять массивной трости. Даже сейчас, сражённый артритом, с волосами и густой бородой, посеребрёнными сединой, он выглядел грозно. Настоящий хозяин этого замка и прилегающих земель. Он правил Пламенным Пределом больше тридцати лет — твёрдо, жёстко и, порой, даже жестоко. Его боялись соседи, уважали союзники и почитали подданные. Не мудрено, что на фоне своего отца лорд Эйден выглядел совсем не впечатляюще. Слишком худой, слишком слабый, слишком тихий, слишком мягкий, слишком… не такой. Отец видел эту разницу, подмечали её и остальные. И все каждый раз считали своим проклятым долгом напомнить молодому лорду об этом.

И никто, совершенно никто, не замечал в нём настоящего Эйдена. Эйдена-ученого, Эйдена-миротворца, Эйдена-новатора. А ещё человека, бесконечно преданного своей семье.

Лорд Бреннар остановился, подслеповато прищурился, разглядывая сына. Тот под взглядом отца вытянулся в струнку и замер в напряжении — как добыча перед хищником в тщетной надежде, что тот не заметит.

— Мордрейк, — Бреннар обратился к мажордому, не сводя глаз с сына. — Вели лекарю приготовить лекарства от ожогов и ожидать лорда Эйдена в саду.

— Да, милорд, — Мордрейк поклонился, бросил короткий взгляд на наследника Янтарного Пламени и ободряюще улыбнулся ему уголком рта. Молодой лорд едва заметно кивнул и нервно сглотную.

— Пройдёмся? — Бреннар обернулся к Эйдену и едва сдержал вздох. Ему было больно смотреть на своего сына, на то, в кого он себя превратил. Эти ожоги, изодранная от взрыва одежда, настороженность и затравленный взгляд. Не таким должен быть будущий хозяин этих земель.

Эйден кивнул и подхватил отца под локоть. Десяток шагов они прошли молча, сопровождаемые взглядами. В воздухе всё ещё едко пахло дымом, а вокруг суетились слуги, убирая последствия экспериментов Эйдена.

— Во что ты себя превратил, — не спросил, а твёрдо и печально сказал лорд Бреннар. Эйден усилием воли задавил в себе огонёк раздражения: в последнее время каждый второй их с отцом разговор начинался с этих слов. Старый лорд Янтарного пламени тяжело вздохнул и сильнее обычного ударил тростью о брусчатку:

— Сколько может это продолжаться, Эйден?

— Это? О чём вы, отец? — наследник Пламенного Предела покосился на пожилого лорда.

— Это всё, — Бреннар обвёл рукой двор, указал на зиявший чёрными провалами окон флигель, разбитую дверь, обугленные остатки мебели, которые задыхающиеся от запаха гари мужики выволакивали на улицу. — В последнее время твои, как ты их называешь, изыскания, наносят замку больше урона, чем самые жестокие осады прошлых лет. Какая это по счёту постройка за минувшие месяцы? Третья?

— Четвёртая, — глухо ответил Эйден. Что ж, тут отец был прав: пиротехнические эксперименты потребовали определённых жертв. — Только в этот раз всё не так!

В голос Эйдена вернулись нотки торжества.

— Не так? Я вижу только своего искалеченного сына и разрушенный замок. Что в этот раз изменилось?

— Я нашёл рецепт, — заговорил Эйден быстро, как будто опасаясь, что лорд Бреннар передумает его слушать. — Рецепт янтарного пороха. Та же сила при половинной навеске и без сернистого дыма.

— Да? — лорд Бреннар изогнул бровь. — Дым из окон флигеля валит вполне настоящий.

— Это всего лишь небольшая… гм… погрешность. Но я нашёл идеальное соотношение! Собрал янтарь в зерно и укротил вспышку, — Эйден говорил сбивчиво, но его глаза горели.

— Будет ли с этого польза? — Лорд Бреннар остановился, вперил взгляд в сына. Сквозь усталое раздражение в его голосе проступили нотки любопытства, в глазах загорелись и тут же погасли нотки предвкушения. Хоть сын его и был хил и излишне мягок, его мозг порой рождал совершенно блестящие идеи. Эта была похожа на такую.

— О, есть три вещи! — глаза Эйдена загорелись. Он поднял руку ладонью к отцу и начал загибать пальцы. — Видимость после залпа, дальность при меньшей мерке, и ствол не плюётся на третьем выстреле.

При разговорах о науке глаза Эйдена блестели, в них разгорался тот огонь, что когда-то горел в глазах самого лорда Бреннара в пылу сражения. В такие минуты он становился похожим на сына своего отца. Но этого было недостаточно. Такими разговорами земли не взять, врагов не победить, людей не прокормить. Взгляд Бреннера потяжелел — и потеплел на миг, слишком короткий, чтобы назвать его одобрением.

— Громкие слова, — наконец, сказал Бреннар. — А где доказательства? Когда ты покажешь этот порох в деле?

Эйден едва сдержал вздох. Он понимал нетерпение отца, но в таких вещах, как усовершенствование оружия оно было не просто излишним, а губительным.

— Отец, янтарный порох слишком силён для обычных стволов, — Эйден говорил медленно, подбирая слова. — Он горит иначе, чем обычный. Обычный порох сгорает постепенно, пока пуля идёт по стволу. Янтарный — взрывается в казённой части, давит в три раза сильнее. Если зарядить им обычный мушкетон — ствол разорвёт на третьем, может, на пятом выстреле. Осколками в лицо стрелку. Или в руки. Я видел, как рвутся стволы, и это не просто трещина на металле. — Он прикоснулся к своему обожжённому лицу, словно в подтверждение. — Нужно усилить казённую часть. Сделать стенки толще, изменить сплав. Может, даже переделать замок — кремень бьёт слишком близко к заряду, нужен запас прочности. На это уйдёт время. Месяц, может, два. Но зато потом мы получим оружие, которое не подведёт в бою.

— Снова ждать? — Лицо старого лорда пошло пунцовыми пятнами от едва сдерживаемого раздражения. — Сколько можно? Сколько ещё взрывов нас ждёт? Сколько ещё раз ты поставишь под угрозу свою жизнь? Ты хоть понимаешь, насколько это серьёзно?

С каждым вопросом голос лорда Бреннара звучал всё громче. Эйден физически ощущал, как между ними растёт напряжение — ещё немного, и полетят искры. Громкий голос лорда Янтарного Пламени привлекал внимание: люди во дворе замирали на мгновение, с опаской поглядывая на господ, а затем быстро убегали прочь, будто муравьи в потревоженном муравейнике.

Эйден сжал кулаки. Ему хотелось прямо сейчас дать отпор на обвинения отца. Но нет, нельзя выставлять семейные склоки на всеобщее обозрение. Молодой лорд опустил голову, чтобы никто не увидел, как он борется с собой, закрыл глаза, разжал кулаки. И только после этого посмел снова посмотреть на отца.

— Обещаю, отец, все испытания я вынесу за пределы замка. — Тихо сказал Эйден, едва коснувшись руки лорда Бреннара пальцами и глядя ему в глаза. — Подготовлю образцы, велю построить площадку в поле за замковой стеной, выставлю манекены. Выберу добровольцев из мушкетёров, позабочусь об их защите. Сам лично буду контролировать испытания…

Эйден осёкся: лорд Бреннар наклонился к нему вплотную, не отрывая взгляда от его глаз. Молодой человек почувствовал запах отца — пыльный пергамент из кабинета, резкую горечь мази от артрита и застоявшийся пот под тяжёлой одеждой. Этот запах был давно ему знаком, и он означал близкую опасность. Эйден отступил на полшага, но взгляд не отвёл.

— Мушкетёры, поле, манекены — всё это полная чушь. — Отец, наконец, отстранился, речь замедллилась, голос его снова стал громким, а слова — пронзающими, как острые стрелы. — Враги не будут ждать, когда ты закончишь возиться со своими игрушками. Войска Железного Кулака снова собираются у наших северных границ. Дом Серебряной Воды, как и прежде, только и ждет, когда мы проявим слабость — чтобы зайти с запада. Защити Янтарный Предел! Сейчас. С мушкетом или мечом — мне всё равно. Я хочу, чтобы слава Янтарного Пламени прогремела на весь мир так же громко, как взрыв в твоей мастерской сегодня.

Эйден подавил вздох. И почему он надеялся, что отец его услышит и поймёт? Эти разговоры всегда заканчивались одинаково — отец кричал, Эйден молчал, а между ними росла стена непонимания. Лорд Бреннар жаждал битв. Сам он уже был не в силах держаться в седле и вести войска в бой. Поэтому возлагал надежды… нет, требовал, чтобы сын стал тем воином, которым он сам больше не мог быть.

— Опять кровопролитие? — в голосе Эйдена зазвучало доселе сдерживаемое отчаяние. Он снова сжал кулаки, подался вперёд, уже не заботясь о том, что их слышат. — Отец, когда ты, наконец, успокоишься? Я создал это не для убийства ради жестокости…

— А для чего? Для фейерверков? — голос старого лорда взвился ввысь, отразился от стены, зазвенел в воздухе. Во дворе повисла тишина.

Эйден сжал челюсти, чувствуя взгляды людей, сверлящие его затылок. Сейчас ему так не хватало поддержки, хоть кого-то — знакомого сержанта, Мордрейка, друга.

Взгляд скользнул по толпе за правым плечом отца — и замер на знакомом лице. Резкие, угловатые черты, короткие пепельно-русые волосы, тёмно-серые, словно железо, глаза. Исмар. Друг. Единственный, кто понимал. Исмар едва заметно кивнул, как будто говоря «Держись», и на сердце сразу стало не так погано. Дыхание выровнялось, кулаки разжались. Эйден снова заговорил, глядя уже на друга:

— Для защиты. И не от людей из-за горизонта, а от того, что гораздо ближе. Лес отвоёвывает наши земли быстрее людей. — Эйден снова посмотрел на отца. — И его не остановить простым мечом. Я хочу защитить наш дом, наших людей от ужасов, которые скрываются под сенью деревьев. А соседи… они люди, и они поймут язык дипломатии.

Бреннар проследил за взглядом сына, обернулся через плечо. Его тонкие губы искривились в усмешке. Исмар замер.

— Вот он, — Бреннар кивнул на молодого человека. — В семнадцать лет повёл людей в бой и не спрятался за чужой спиной. А ты? Ты создаёшь игрушки и болтаешь о дипломатии, как купец на рынке. Враг не станет слушать твои речи — он встанет на твои земли.

На лице Исмара застыла непроницаемая маска, взгляд устремился в сторону — лишь бы не пересекаться с глазами пожилого лорда. Но Эйден заметил, как шевельнулись желваки на его лице, как пальцы быстро сжались в кулаки и тут же разжались, как дрогнули ресницы — Исмара больно укололи эти слова. Но он не посмел возразить.

Эйден со свистом втянул воздух сквозь сжатые зубы, расправил плечи и, не скрывая своего разочарования, посмотрел на отца.

— Так, может, ты его сделаешь наследником, раз собственный сын не соответствует твоим амбициям?

Он сказал это тихо, почти прошипел. И это подействовало на Бреннара как пощёчина. Старый лорд вздрогнул, отшатнулся, на секунду ярость в его глазах погасла, уступив место растерянности и боли — и вспыхнула вновь.

— Вон, — сказал он хрипло. — С глаз моих. Оба.

Лорд Бреннар выпрямился, окинул пламенным взглядом толпу зевак.

— Вы! Что встали? За работу! — уже громко крикнул он и, больше не взглянув на сына, захромал прочь.

Люди зашевелились, засуетились. И в этой суете растворился коренастый силуэт Исмара. А Эйден остался стоять на месте — среди своих людей, но совершенно один.

***

Вечер наступил быстро. На востоке небо потемнело, а на западе солнце окрасило его в торжественные багряно-алые цвета с широкими мазками позолоченных облаков. Эти краски с каждым мгновением менялись, становились то нежно персиковыми, то ярко-малиновыми, чтобы совсем скоро угаснуть.

Людей во внутреннем дворе почти не осталось: замок готовился ко сну. Это было любимое время Эйдена: нет разговоров, нет глаз, нет ушей — лучшее время, чтобы разобраться в себе.

Он медленно брёл по внутреннему двору. В голове роились мысли одна другой хуже. «Я перегнул палку», «Я выставил отца дураком», «Что подумают люди, видя этот разлад?», «Почему отец не хочет слышать меня?», «Я так больше не могу». Эйден пытался упорядочить их, загнать самые мрачные мысли в глубины подсознания, как будто это могло помочь стереть сегодняшний день.

Замковый двор уже погрузился во мрак. Но солнце ещё освещало чёрный камень старого донжона, окрашивая его в огненно-рыжий цвет. Замок как будто бы горел. Или светился как драгоценный янтарь.

Эйден нырнул в тень внутренней стены, привратник услужливо открыл перед ним тяжёлую деревянную калитку. Молодой лорд кивнул ему, вышел. Триста лет назад здесь не было почти ничего — лишь несколько крестьянских домов, притулившихся к стенам хозяйского замка. Сейчас эта территория превратилась во внешний двор замка — вымощенный камнем, разделённый на участки: конюшни справа, за ними — кузница, плац и казармы; слева — склады, загоны для скота, хозяйственные постройки, дома для прислуги. Внешний двор был огорожен высокой каменной стеной с круглыми башнями по углам и возле двух ворот. За этой стеной уже следовал ров, а там — небольшой городок.

Взгляд уловил на зубчатом краю стены фигуру. Эйден всмотрелся и едва заметно улыбнулся. Исмар. Снова пришёл любоваться закатом. Молодой лорд перевёл взгляд на пыльную бутылку вина в руке, хмыкнул — не зря захватил.

Он пересёк внешний двор замка, нырнул в маленькую дверку привратной башни и стремительно взлетел по лестнице. Вышел на стену и замер, восхищенно любуясь творением природы. Закатное солнце освещало черепичные крыши домов под стеной. Замковые башни отбрасывали тени на внешний двор, и там, в полумраке, стражники уже разжигали масляные фонари.

Исмар сидел на парапете в центральной части стены. Спина чуть согнута, плечи расслаблены, взгляд устремлен на запад, обычно аккуратно уложенные пепельно-русые волосы взъерошены. Рядом — глиняный кувшин с вином.

— Исмар, — Эйден с улыбкой приблизился. — Так и знал, что найду тебя здесь.

Молодой человек повернул голову, медленно обвёл взглядом долговязую фигуру лорда-наследника.

— А я знал, что ты будешь меня искать, — губы Исмара тронула улыбка, но взгляд остался отстранённым. Он нащупал рукой кувшин с вином, протянул Эйдену. — Будешь? Здесь ещё осталось.

— Ха, — Эйден просиял, поднимая свою бутылку. — А если не хватит, у меня есть ещё. Стащил из личного погреба отца!

Исмар изумлённо изогнул бровь, взгляд его потеплел.

— Ты ради меня пошёл на такой риск! — Наигранно восхитился он. — Какая приятная неожиданность!

Эйден едва заметно выдохнул. Напряжение, возникшее между ними после того неловкого разговора с отцом, спало, и от этого словно камень с плеч свалился.

— Чего не сделаешь ради прощения друга, — Эйден хмыкнул и кивнул на парапет рядом с Исмаром. — Не возражаешь?

Короткий кивок. Исмар подвинулся и пригубил вина прямо из кувшина. Сделал два больших глотка, протянул кувшин Эйдену и молча уставился на стремительно затухающий закат. Молодой лорд взобрался на парапет, устроился рядом, с кивком принял кувшин.

Какое-то время они сидели молча, не решаясь нарушить тишину. С замковой стены открывался изумительный вид — бледно-зелёные бока холмов, коричневые ленты дорог, чёрные прямоугольники полей с жёлтыми конусами стогов, тёмный, почти чёрный, с всполохами золота и багрянца, лес вдалеке, за стеной которого уже почти спряталось солнце, окрасив небо во все оттенки алого.

— Прости, — наконец, нарушил тишину Эйден. Он опустил голову, рассматривая ладони. Это слово далось нелегко, и, едва оно сорвалось с губ, как глаза защипало, а к горлу подступил горький комок.

— За что? — Исмар даже не взглянул на него, продолжая любоваться видом.

— За то, что произошло днём, во дворе. Я не должен был говорить те слова…

Исмар вдруг повернулся к другу. В его тёмно-серых глазах отражался отсвет заката, выглядел он задумчивым, печальным и не по годам мудрым.

— Я понимаю, почему ты это сделал, — сказал он, наконец. — На твоём месте я бы поступил так же.

— Правда? И что ты думаешь обо всём этом?

— Думаю, что лорд Бреннар ошибается. Я не герой. Тогда я был только мальчишкой, и из-за меня погибли люди. Я рад, что ты понял это до того, как повторил мою ошибку.

— И ты не считаешь это трусостью?

— Напротив. Я бы никогда не посмел перечить отцу, да ещё и на глазах у черни, — Исмар сделал глоток из кувшина, а затем искоса взглянул на Эйдена и коротко хохотнул. — Да ты храбрее многих. Не всякий способен выставить отца круглым идиотом.

— Тебя это забавляет? — Эйден нервно сглотнул. Он знал, что отец этого ему так просто не спустит. Память у лорда Бреннара была феноменальной, особенно когда речь шла о его достоинстве.

— Скорее, восхищает, — Исмар лукаво подмигнул и чуть сжал плечо Эйдена. — Ничего не бойся. Всё будет в порядке.

Эйден кивнул. Хотелось бы, чтобы это было так. Впрочем, выхода нет ни у него, ни у отца: лорду Бреннару придется рано или поздно уйти на покой, а Эйдену — занять его место, пусть даже и вопреки собственным желаниям.

— Я боюсь не отца, — Эйден вздохнул и провёл рукой по волосам. — Я боюсь перестать быть собой. Боюсь стать как он — жёстким, холодным, ставить на кон всё ради власти.

— Твоя судьба в твоих руках, — Исмар пожал плечами. — Я вижу, что с ней ты управляешься лучше, чем я.

— У меня есть пример перед глазами, — Эйден хмыкнул. — Но и тебе было всего семнадцать…

— Даже будь мне тогда столько, сколько тебе сейчас, мой выбор бы не изменился. — Исмар потёр тонкую горизонтальную полоску шрама на скуле. — Только ощутив на себе последствия своих решений, я смог сделать выводы. Но это не вернёт мужчин их семьям.

— Мы похожи, знаешь? — Эйден печально улыбнулся, поболтал ногами в воздухе, глядя вниз. — Оба росли в тени своих отцов…

— Оба пытались доказать, что чего-то стоим, — подхватил Исмар.

— И оба оказались не там, где хотели, — Эйден вздохнул, поднял взгляд, прищурился, глядя на солнце, уже наполовину скрывшееся за лесом.

— Похожи, — собеседник кивнул. — И, в то же время, отличаемся.

Он повернулся к молодому лорду Янтарного Пламени и продолжил, дождавшись его вопросительного взгляда:

— Ты учишься на чужих ошибках, а я — на своих. Ты умнее.

Эйден хмыкнул, достал вино, зубами вынул пробку из тугого горлышка и отсалютовал бутылкой другу:

— За тех, кто понимает без слов.

— За друзей, — эхом откликнулся Исмар.

Бутылка и кувшин с глухим стуком соприкоснулись. Они выпили молча, и тишина между ними стала теплее.

Эйден, покачивая в ладонях бутылку, поглядывал на друга и вспоминал, каким тот попал в замок пять лет назад. Грязный, с окровавленным лицом и руками, извивающийся в руках солдат и извергающий проклятья — юный Исмар из дома Железного Кулака тогда ещё не знал, что отец и братья бросили его, оставив трофеем извечному сопернику. Эйден до сих пор помнил его голос — хриплый от криков, полный угроз страшной мести. А потом — тишину, когда до Исмара дошло, что назад его не ждут. К счастью, лорд Бреннар увидел в нём нечто особенное и сохранил жизнь. Так Исмар стал пленником Янтарного Пламени, гарантией мира между двумя домами, а позже — и единственным другом самого Эйдена.

— Ты не боишься, что я предам тебя? — в этот раз тишину нарушил Исмар.

— Нет, — без колебаний ответил Эйден и вдруг озорно подмигнул другу. — Потому что я вижу, что ты любишь Кайлу. А моя сестра никогда не свяжет своё сердце с предателем.

Исмар ощутил, как вспыхнули щёки от одного упоминания Кайлы. Он сжал пальцами ткань брюк, вжал голову в плечи, опустил взгляд, не в силах сдержать смущения.

— Т-твоя сестра… Почему ты вдруг вспомнил её? — сбивчиво заговорил он, не глядя на друга.

— Так я и думал: твоя голова забита мыслями о моей дражайшей сестрёнке! — Эйдена забавляла такая наивная и невинная реакция друга. Молодой лорд знал, какие чувства испытывает тот к его младшей сестре, и иногда беззлобно подтрунивал его. Сейчас он сделал это, чтобы немного разрядить обстановку, сменить тему разговора.

— Да. — Исмар рассматривал свои пальцы. — Она в моём сердце. И это глупо, правда? Мечтать о том, чего не может быть. Я пленник, она…

— Глупые предрассудки, — Эйден оборвал его на полуслове. — Ты давно стал членом нашей семьи.

— Боюсь, лорд Бреннар придерживается другого мнения. Да, война закончена, но я для него — всего лишь гарантия. И то весьма сомнительная.

Эйден не спешил отвечать. Исмар был прав. Но молодой лорд Янтарного Пламени свято и, возможно, наивно, верил, что всё ещё может измениться. Он повернулся к Исмару. Не говоря ни слова, смотрел на него. И, наконец, проронил:

— Ты хочешь просить её руки?

Исмар вздрогнул — не такого вопроса он ожидал. Но серьёзный взгляд Эйдена заставил его ответить — искренне, не скрывая тлеющей в сердце боли и надежды:

— Да, но… боюсь. И если отказ лорда Бреннара я смогу понять, то отказ Кайлы… — Исмар покачал головой. — Разобьёт мне сердце. Поэтому лучше я оставлю свои чувства при себе. И ты, — пленник поднял на Эйдена полный мольбы взгляд, — прошу, сохрани это в тайне.

Эйден чуть наклонил голову, с мягкой улыбкой рассматривая Исмара. Он понимал друга. Догадывался он и о чувствах Кайлы — шестнадцатилетняя девушка совсем не умела скрывать томных вздохов при виде его друга. Но сейчас Эйден был не в силах что-либо изменить.

— Солнце зашло, — Исмар поспешил сменить тему. — Идём?

Эйден кивнул, спрыгнул с парапета на стену, оправил складки на одежде. Исмар очутился рядом парой мгновений позже, подхватил кувшин и забытую другом бутылку вина.

— На рассвете собираюсь пофехтовать. Присоединишься?

— Как я могу отказать другу, — Эйден улыбнулся. — Только в этот раз не поддавайся!

— Как скажешь, — Исмар вернул улыбку. — Идём, пока нас не хватились.

Они сделали несколько шагов к лестнице, когда ночную тишину разорвал резкий топот лошадиных копыт и крик часового:

— Всадник! В белом!*

За ним, ниже, раздался взволнованный голос:

— Ради Всесущего**, откройте, молю!

_______

* Белый — цвет униформы срочных посланников Университета.

** Всесущий — единый бог.

Глава вторая

Исмар схватил Эйдена за плечо, заставив обернуться.

— Это плохо, — проговорил он тихо.

Плохо… ещё как плохо. По спине Эйдена пробежал холодок, замер в области груди, сжался там в тугой комок. Университет никогда не отправит гонца в белом без причины.

Эйден с силой дёрнул на себя дверь, рванул внутрь, стремительно, перепрыгивая через ступеньку, сбежал с лестницы. Исмар следовал за ним — молча, как тень.

Гонец всё ещё стоял у ворот. Стражник растерянно оправдывался, дескать запрещено после захода солнца впускать кого-либо без личного дозволения лорда. Но, услышав шаги и шумное дыхание Эйдена, осёкся на полуслове, растерянно уставился на него.

— Милорд! Как хорошо, что вы здесь! Этот…

— Это специальный посланник Университета, — Эйден оборвал его на полуслове. — Впустить! Немедленно!

— Да, милорд! Как скажете, милорд! — промямлил гвардеец, затем выпрямился и рявкнул в сторону. — Поднять ворота!

Эйден отступил на шаг назад, наблюдая за тем, как медленно, с натужным скрипом, поднимается деревянная, обитая сталью, решётка. Наконец, она почти полностью скрылась в пазах в верхней части проёма и замерла.

Гонец вошёл во внешний двор, ведя коня в поводу. Белая одежда покрыта пылью и тёмными пятнами, на осунувшемся лице — ссадины, в глазах, даже в темноте, заметно беспокойство. Эйден знал его — несколько раз встречал в Университете, молодой человек служил лично ректору. Кажется, его зовут Ганц. Младший сын какого-то западного лорда, подавшийся в науку.

— Молодой господин, — посланник поклонился, приложив руку правую руку к груди и убрав вторую за спину. — У меня чрезвычайные вести.

— Надо полагать, — Эйден вежливо улыбнулся, коснулся плеча Ганца, разрешая выпрямиться. Указал стражникам взглядом на серого в яблоках жеребца гонца: бока животного были покрыты пеной, тяжело вздымались, ноздри раздувались после изнурительной скачки. — Отведите коня в конюшню, велите конюху сейчас же им заняться.

Стражник, что разговаривал с посланником, отделился от прочих, подхватил жеребца под уздцы и поспешил скрыться с глаз молодого лорда. Эйден задумчиво проводил его взглядом: нужно узнать, кто и как проводит инструктажи, раз часовые не знают элементарных правил.

— Я предупрежу лорда Бреннара, — Исмар сказал тихо, чтобы услышал только Эйден. — И Мордрейка.

— Хорошо. Спасибо, — Эйден кивнул другу, повернулся к гонцу. — Пройдёмте в замок. Мой отец вскоре к нам присоединится.

Они направились в сторону внутреннего двора. Шли в полной тишине. Гонец не смел нарушать молчание первым, а Эйден… Эйден просто боялся узнать новости. И думал. Что могло привести чрезвычайного посланника в такое время в Эмберкрост? Что за ссадины у него на лице? Что с его одеждой? Носить белую униформу — честь, поэтому к ее внешнему виду каждый гонец относится особенно ревностно.

Посланник водил глазами по двору замка. Его взгляд скользнул по прочной каменной кладке стен, задержался на знамёнах с изображением герба дома Янтарного Пламени — золотого феникса, держащего в клюве сосновую ветку, окружённого семью янтарными камнями разных цветов. Тёмно-пурпурная ткань в ночи казалась чёрной и едва колыхалась на лёгком ветру.

Они прошли в пустынный внутренний двор, стремительно пересекли его, поднялись на высокое крыльцо. Эйден открыл дверь, пропуская гонца в замок. Их встретил полумрак, разгоняемый лишь редкими масляными светильниками. Один из них взял Эйден и поднял перед собой.

— Не ожидали гостей, света мало. — Извиняющимся тоном произнёс молодой лорд. Его слова, хоть и сказанные тихо, эхом отразились от стен и отдались едва слышным гулом под потолком. — Пройдёмте в библиотеку, там мы сможем поговорить.

Эйден повёл гостя по замковым коридорам. Их шаги гулким эхом отражались от каменных стен. Губы Ганца постоянно шевелились — будто он беззвучно повторял свою речь.

Наконец, они остановились перед тяжёлой дубовой дверью, Эйден с усилием толкнул её и жестом пригласил гостя войти. Тот покосился на молодого человека, затем осторожно заглянул в дверной проём и только затем вошёл. Молодой хозяин замка последовал за ним.

Библиотека была любимым местом Эйдена — здесь пахло бумагой, кожей, чернилами и пылью. Сейчас её освещали лишь пламя в камине в центре длинной стены да лунный свет, льющийся из окна в торце. Кованая люстра на три дюжины свечей под потолком была погружена в темноту. Во мраке тонули и многочисленные книжные стеллажи вдоль стен, уходящие под сводчатый расписной потолок.

Эйден сделал шаг — под ногами тихо скрипнул наборной паркет. Прошёл дальше — и шаги утонули в ворсе красного с затейливыми узорами ковра, который лорд Бреннар привёз из-за моря, с Востока. Молодой лорд поставил светильник на низкий стол красного дерева, жестом указал гонцу на софу.

— Присаживайтесь, я пока зажгу свечи.

Гость вошёл, изумлённо оглядываясь. Кажется, даже его поразила коллекция книг, собранная в этих стенах.

— Впечатлены? — Эйден улыбнулся, удовлетворённо заметив взгляды молодого человека. Он ревностно относился к библиотеке и сам приложил руку к её пополнению, поэтому такое внимание ему польстило.

— Безусловно, — гонец медленно шёл вдоль стеллажей, рассматривая кожаные и тканевые корешки книг, протянул руку к одной из них, замер, вопросительно взглянул на Эйдена. — Вы позволите?

— Конечно, — Эйден кивнул. Ганц улыбнулся, аккуратно поддел пальцем одну из книг. Тень беспокойства на его лице померкла, и Эйден был этому рад — хоть ненадолго этот семнадцатилетний парень забудет о том, через что ему пришлось пройти.

— Многие поколения моего Дома собирали все эти книги здесь, — молодой лорд поставил на столик подсвечник и по одной разжигал свечи. — Здесь — душа каждого из них.

— Вы тоже? — Ганц закрыл книгу, поставил на место.

— О, мой вклад весьма скромен, — Эйден улыбнулся. — Но я рассчитываю это исправить. Присаживайтесь. — Он указал на софу. — Вина или воды?

— Воды. — Ганц облизнул кончиком языка сухие губы, в его взгляд вновь вернулась встревоженная усталость. — Увы, сейчас не время для вина.

Гонец сел — с прямой спиной, сложив руки на коленях. Он то и дело поглядывал на двери — ожидал Бреннара.

Эйден прошёл к столику возле камина, на котором стояли два графина и пара серебряных фужеров. Налил воды гостю, поставил бокал перед ним, сам сел напротив.

Ганц сделал несколько больших глотков, с облегчением выдохнул и тихим стуком поставил его на столик. Повисла тишина. Эйден его не торопил — понимал, что тот хочет дождаться хозяина замка. Так они и сидели: Ганц рассматривал библиотеку — книги, фрески на облицовке камина, огромное янтарное панно над ним, — а Эйден наблюдал за ним и прислушивался к звукам.

За дверью раздались шаги. Быстрые, сбивчивые — длинные и короткие. Мордрейк и прислуга. Дверь распахнулась, в библиотеку вошёл мажордом — слегка растрёпанный, с разрумянившимися щеками. Он тяжело дышал от суеты и бега.

— Прошу прощения, что заставил ждать, милорды, — он коротко поклонился, затем шагнул в сторону, пропуская пару сонных женщин с подносами. Те вплыли в библиотеку, с поклоном поставили перед Эйденом и Ганцем тарелки с закусками.

— Лорд Бреннар будет через несколько мгновений, — добавил Мордрейк, выпрямляясь. — Я разбудил его, как только господин Исмар предупредил.

Эйден кивнул. Служанки бесшумно удалились, мажордом задержался у двери, коротоко обернулся через плечо — будто хотел что-то сказать, но передумал — и вышел следом.

Тишина вернулась. Ганц снова сложил руки на коленях, взгляд его метнулся к двери. Эйден слышал, как огонь потрескивает в камине, как тикают высокие часы в углу библиотеки. А потом к этим звукам добавился ещё один — тяжёлые шаги в коридоре. Размеренные, неторопливые. И глухой стук трости о каменный пол — раз, два, три.

Ганц выпрямился ещё сильнее, если это вообще было возможно. Эйден поднялся, незаметно отёр вспотевшие ладони о бёдра. Шаги приближались.

Дверь распахнулась, и в проёме показалась массивная фигура лорда Бреннара. Он прищурился, привыкая к свету, коротко взглянул на Эйдена и тут же повернулся к Ганцу. Наследник Янтарного Пламени за этот краткий миг успел заметить в глазах отца горечь и… тревогу. Да, отец явно был встревожен.

— Подмастерье? — хмуро спросил Бреннар, оглядывая молодого гонца. — Почему ректор не послал мастера?

— Отец, — Эйден вмешался, — посланник проделал тяжёлый путь. Ранг сейчас неважен — важны вести.

Бреннар снова коротко взглянул на него — нетерпеливо, даже раздражённо. Но всё же кивнул.

— Ты прав, — он прошёл внутрь библиотеки. Звук его шагов и трости утонул в густом ворсе ковра. Он тяжело опустился в кресло возле камина, кивнул Эйдену на софу напротив посланника. Молодой человек послушно опустился на край.

— Говори, — коротко приказал Бреннар, не сводя глаз с Ганца. Тот на мгновение сжался под этим взглядом. Затем сделал глубокий вдох, снова выпрямился и, глядя в глаза лорду Янтарного Пламени, заговорил:

— Чрезвычайное послание, составленное в Академическом городе Университета двадцать четвертого дня месяца Золотого Серпа, года тысяча триста сорок третьего от прихода Всесущего, для лорда Бреннара из дома Янтарного Пламени, властителя Пламенного Предела, от имени ректора Университета, Аларика Второго, действующего властью Совета Магистров.

Вызубренные слова слетали с губ гонца. Он говорил медленно, проговаривая каждый слог, делая длинные паузы там, где, видимо, были запятые. После долгого вступления Ганц остановился, облизнул губы кончиком языка, снова сделал вдох и продолжил:

— Настоящим доводится до вашего сведения следующее: Первое. В период со второго по двадцать третий день месяца Золотого Серпа текущего года зафиксировано значительное усиление активности леса по всей протяжённости Университетского тракта, граничащего с территорией Пламенного Предела.

Лорд Бреннар застыл, слушая гонца. Его крючковатые пальцы вцепились в деревянные подлокотники кресла с такой силой, что костяшки побелели. Взгляд старого лорда был напряжён, в глазах расплескалась тревога.

А Ганц тем временем продолжал:

— Второе. По состоянию на момент составления настоящего послания, лесом поглощены четыре населённых пункта, а именно: деревни Ольшань, Каменный Брод, Западная Застава и Верхний Сад. Общее число пострадавших оценивается не менее чем в двести человек.

Бреннар тихо вздохнул, его губы шевельнулись, эхом повторяя фразу «двести человек». В груди Эйдена рос холодный комок. Молодой лорд пытался проглотить его, избавиться от этой ледяной тяжести, но с каждым словом он становился всё невыносимее. Верхний Сад… деревня, окружённая прекрасным старым яблоневым садом. Там, рядом, поместье его двоюродного дядюшки, где Эйден и Кайла проводили лето в детстве. Неужели сада больше нет? А дядя? Что с ним?

Но пока не время для расспросов. Нужно слушать дальше. Ганца нельзя прерывать, пока он не завершит послание.

— Третье. — Голос посланника дрогнул, он быстро моргнул, прогоняя вдруг проступившую влагу. Университетскими патрулями зафиксированы следующие потери: пять… — он запнулся, сжал пальцами белую, покрытую бурыми пятнами, ткань брюк, но, быстро придя в себя, продолжил: — патрульных отрядов общей численностью тридцать человек объявлены пропавшими без вести. Три патрульных отряда численностью двадцать один человек вернулись с потерями личного состава и признаками тяжёлого умственного расстройства, природа которого на данный момент не установлена.

Ганц остановился, с мольбой во взгляде посмотрел на Бреннара. Тот кивнул. Пальцы юноши сжались вокруг ножки бокала с водой, и он в три больших глотка осушил его. Когда посланник поставил кубок на стол, Эйден заметил на его щеке влажную дорожку, оставленную одинокой слезой. Кто-то близкий был в этих отрядах? Или…

— Четвёртое. — Голос Ганца стал приглушённым — В означенный период пропали без вести трое студентов Университета, а именно: Кальдрик из дома Серебряной Воды, наследник первой очереди, возраст двадцать лет; Вейлин из дома Медного Ключа, младший сын, возраст восемнадцать лет; Астра, дочь помещика Дарвена из Железных земель, возраст шестнадцать лет. Обстоятельства исчезновения устанавливаются.

Что? Эйден не ослышался? Кальдрик?

Эйден поднял взгляд на отца. Тот смотрел на него, нервно постукивая пальцами по подлокотникам. Кажется, они думали об одном и том же. Если лорд Кальдрик пропал, всё ещё серьёзнее — лорд Тайдмар хоть бодр и здоров, но его возраст нельзя списывать со счетов. И если с ним что-то случится, наследником станет Неван, десятилетний брат Кальдрика. Мальчик слишком добр и слаб здоровьем, и его окружение может этим воспользоваться. А что может быть дальше — и представлять не хочется.

Ганц заговорил быстрее, громче, как будто передавал тон и голос Ректора, и уже не останавливался:

— Пятое. В связи с вышеизложенным, решением Совета Магистров от восемнадцатого дня месяца Золотого Серпа, Академический город объявлен закрытым для въезда и выезда до особого распоряжения. На основании изложенного, ректор Университета, действуя от имени Совета Магистров, обращается к вам со следующими просьбами:

Первое. Принять незамедлительные меры по эвакуации населённых пунктов, расположенных в непосредственной близости от границы леса, в глубь территории Пламенного Предела.

Второе. Усилить охрану границ ваших земель и выставить дополнительные патрули на Университетском тракте.

Третье. Оказать Университету содействие в виде предоставления вооружённого отряда численностью не менее тридцати человек для укрепления обороны Академического города.

Ректор Университета выражает надежду на скорейшее разрешение сложившейся ситуации и заверяет в неизменном уважении к дому Янтарного Пламени.

Составлено в Академическом городе, двадцать четвертого дня месяца Золотого Серпа, года тысяча сто сорок третьего от Основания.

Ректор Университета, Аларик Второй.

Скреплено печатью Совета Магистров.

Посланник закончил и, тяжело дыша, откинулся на спинку софы. Эйден поспешно налил ему воды, подвинул бокал. Ганц благодарно кивнул, прильнул к кубку и долго, медленно пил.

В библиотеке повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым сопением лорда Бреннара, треском дров в камине и тиканьем часов. И в этой тишине особенно оглушительной была мысль — лес объявил людям войну.

Глава третья

Сквозь зелёные кроны яблонь пробиваются лучи солнца, играя на румяных боках яблок. Между деревьями петляет усыпанная мельчайшим белым гравием дорожка. В ветвях шумит ветер, щебечут птицы. Всё как в детстве.

Он идёт по знакомым лабиринтам, щурится от яркого света, с улыбкой касается шершавой коры. Протягивает руку к наклонившейся под тяжестью плодов ветке, трогает пальцем наливное яблоко. Оно послушно падает в руку.

Гладкая кожица тёплая от солнечных лучей и источает тонкий сладкий аромат, напоминающий о днях, когда единственной заботой было сбежать с урока фехтования. Он снова улыбается, подносит яблоко к губам, предвкушая сочную хрустящую сладость.

Укус. Зубы увязли в мякоти, рот наполнился тошнотворно-приторным соком. Он медленно отстраняет плод, смотрит на коричнево-бурую и мягкую, как болотная земля мякоть. Чёрный сок сочится из места укуса. И смердит сероводородом.

Он поспешно выплёвывает омерзительный кусок. К горлу из живота подступает горький комок тошноты. По спине бежит волна холода — и замирает где-то между лопаток.

Пальцы разжимаются, выпуская яблоко. Плод падает в траву, как комок грязи, и земля вокруг него вскипает. Чернота сотнями отвратительных щупалец бросается врассыпную, устремляется к его ногам.

Он пятится — боится, что чернота поглотит его. Спина упирается в ствол яблони, и от этого лёгкого удара на голову обрушивается дождь из листьев — скрученных, высохших, безжизненных. Он поднимает взгляд — и видит только кривые чёрные ветви, тянущиеся к вмиг потемневшему небу.

Бежать. Нужно бежать.

Что-то скользкое, ледяное, касается ноги, пытается обвить щиколотку. Нет, лучше не смотреть. Он делает шаг в сторону, огибает дерево и срывается на бег, с ужасом замечая, как быстро чернеют деревья, как тускнеет белый гравий.

Быстрее.

Ноги сами несут его. Он бежит, не разбирая дороги. Ветки бьют по лицу, хватают за одежду. Земля чавкает под ногами, цепляется за ступни, замедляя бег. Деревья становятся всё чаще, как будто хотят преградить ему путь. Вот уже приходится протискиваться, позволяя ветвям рвать одежду и терзать плоть.

Остановишься — умрёшь! Эта мысль придаёт сил. Он закрывает глаза, выставляет вперёд плечо, делает рывок и врывается в сеть ветвей и шипов. Они с ликующим хрустом вонзаются в тело.

Ещё чуть-чуть!

С сухим треском, похожим на ломающиеся кости, ветки поддаются. Сопротивление резко исчезает, и он вываливается из ловушки. Падает на четвереньки в траву. Дыхание с хрипом вырывается из груди, перед глазами плывут круги от боли, руки и ноги мелко дрожат.

Не время. Вставай. Гниль придёт и сюда.

Он медленно поднимается. Ноги с трудом подчиняются ему, но всё же дрожь удаётся унять. Осматривается. Он на залитой лунным светом поляне, окружённой стеной исчезающих где-то под самым небом деревьев.

В центре поляны — чёрный экипаж. Колёса с изящными спицами оплетают корни — и тут же пускают ростки, распускающиеся тёмно-зелёными листьями. Они тянутся выше, выше, выше…

Земля вокруг экипажа движется и бурлит. Так кипит бульон в котле на замковой кухне: по поверхности идут пузыри — большие, маленькие, — они лопаются, брызгая какой-то тёмной жидкостью.

Он приближается к экипажу. Медленно, осторожно ставя ноги, напряжённо вглядываясь в полумрак.

— Помоги… — раздаётся и тут же захлёбывается хрип из-за кареты.

Он огибает экипаж и останавливается. Земля расступается перед ним, обнажая белые кости. Человек. Взгляд скользит по скелету вверх, видит ошмётки богатых одежд, вышитый на груди слева герб — лебедь на ровной глади, лента серебряного потока и меч в лавровом венке. Серебряная вода. Это… Он переводит взгляд на голову и вместо костей видит лицо: синюшно-серое, с тёмными провалами вместо глаз и носа, почерневшими губами, острыми скулами, ввалившимися щеками. Изуродованное смертью, но всё ещё узнаваемое.

Кальдрик.

— Помоги… — челюсть трупа медленно движется, из истлевшей гортани доносится булькающий хрип. — Эйден…

Костяная рука с трудом поднимается, кости скрипят друг о друга, за ними нитями тянутся тонкие корни, земля, трава. Эйден невольно резко отшатывается назад, спотыкается, падает на спину. Он пытается пятиться, но земля вскипает под ним, брызгая торфом, мхом и чем-то отвратительно-тёмным, тёплым, липким. В ноздри бьёт сладковато-металлический запах — так пахнет кровь и разлагающееся тело.

Он хочет кричать, но этот крик застывает в груди. Корни вздымаются в далёкое ночное небо и обрушиваются на него, бьют в грудь, плечи и живот, впечатывая в землю. Ослепляющая боль пронзает тело. Перед глазами вспыхивают мириады звёзд — чтобы тут же одна за другой угаснуть, сменившись темнотой. И больше вокруг не остаётся ничего — только шёпот тысяч голосов, ликующих, зовущих и сулящих вечный покой.

***

— Господин Эйден! Ваша светлость! — Мордрейк тряс молодого лорда за плечи, но тот продолжал стонать, не открывая глаз. На лбу выступила испарина, волосы разметались, спутались, ресницы мелко дрожали. — Проснитесь, господин Эйден!

Мажордом ещё раз встряхнул его — никакой реакции. Тогда он быстро осмотрелся и занёс руку, чтобы ударить молодого лорда по щеке. Ох, если об этом узнает лорд Бреннар, ему не сносить головы.

Но бить не пришлось. Эйден открыл глаза и крепко сжал запястье Мордрейка пальцами. Мажордом замер.

— Что ты делаешь? — спросил Эйден. Голос был хриплым, тихим со сна.

— Вы… я пытался вас разбудить, — мажордом замялся. — Кажется, вам приснился дурной сон.

— Дурной сон… — Эйден отпустил руку мажордома, сел. Тело, затёкшее после сна в неудобной позе, отозвалось ноющей болью.

Дурной сон. Верно. Он провёл ладонью по лицу. Кажется, пора прекращать работать допоздна. Не иначе разум сыграл с ним дурную шутку, собрав все самые худшие опасения в этом кошмаре.

— Вы в порядке, ваша светлость? — Мордрейк наклонился, встревоженно рассматривая лицо Эйдена.

— В порядке, — молодой лорд кивнул, отнял руку от лица, посмотрел на пальцы: они мелко дрожали. — Дай воды.

Мажордом засуетился. Эйден вздохнул, закрыл глаза. Снова увидел почерневший яблоневый сад, экипаж в лесу, оживший труп, кипящую землю. По телу прошла волна ледяной дрожи. Он обхватил себя руками за плечи, сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

Этот сон был настолько реальным и жутким, что покой библиотеки, царящая здесь тишина и пробивающиеся через витраж лучи утреннего солнца казались неправильными. Эйдену и раньше снилось нечто подобное, но те кошмары были размытыми и быстро забывались. Но не этот. Этот сон въелся в память, кажется, навсегда.

— Вот, возьмите, ваша светлость, — Мордрейк поставил на стол серебряный фужер, отодвинув в сторону исписанные бумаги и открытую чернильницу — следы ночной работы. Эйден поднял на мажордома взгляд, рассеянно кивнул и взял бокал в руки. Заглянул в него: по воде шла мелкая рябь — дрожь всё не унималась.

— Если желаете, можете поделиться. — Предложил мажордом, заискивающе заглядывая в глаза молодому лорду. — Рассказанные кошмары быстро забываются.

— Это лишнее. — Эйден покачал головой. — Что гонец? Уже уехал?

— М… да, на рассвете, — Мордрейк отвёл взгляд. — Раз ваша светлость проснулись, смею напомнить, что у вас запланирован утренний спарринг с Исмаром. Он просил передать, что будет ожидать на плацу у казарм.

Точно, поединок. Эйден едва сдержал стон. Не этим ему хотелось бы заняться после такой ночи. Но, возможно, это поможет снять ноющую боль в мышцах.

Эйден кивнул, отбросил в сторону тяжёлый плащ. Замер на мгновение. В ноздри ударил знакомый запах. Так мог пахнуть только отцовский плащ. Видимо, Бреннар укрыл его, когда Эйден, утомлённый вестями, разговорами и планами, забылся сном.

Этот отеческий жест старого лорда застал его врасплох. Эйден сжал пальцами шерстяную ткань плаща, задумчиво посмотрел в окно. Не того он ожидал после прилюдного скандала.

— Я отнесу плащ господину, — Мордрейк протянул руку за накидкой, но Эйден вдруг прижал её к себе и покачал головой.

— Не стоит, я сам. — Молодой лорд встал, аккуратно свернул плащ, повесил его на спинку софы. — Лучше отнеси его в мою комнату, я зайду за ним после спарринга.

— Как прикажете, — мажордом поклонился. — Будут ещё распоряжения?

— М… Да. Прикажи принести воды для умывания в мои покои. — Эйден хмыкнул и неловко провёл рукой по затылку. — Чувствую, она мне точно понадобится.

Мажордом вернул Эйдену понимающую улыбку. Исмар превосходно владел мечом, в то время как лорд Янтарного Пламени предпочитал использовать в качестве оружия свой мозг и язык. Так что молодому господину, если пленник не поддавался, приходилось несладко.

— Удачи, милорд, — Мордрейк поклонился. Эйден кивнул, на мгновение молча сжал плечо мажордома, благодарно улыбнулся и быстрым шагом вышел.

Дверь с хлопком закрылась за спиной молодого лорда. Мордрейк осмотрел библиотеку: разложенную на столе карту, записи, исписанную бумагу, открытую чернильницу, перо на ковре и расплывшееся под ним по красному ворсу тёмно-синее пятно.

Он поднял перо, покрутил в пальцах, затем оглянулся на открытую чернильницу. Крышка лежала рядом, поблёскивая серебром.

— Двадцать лет, — пробормотал он задумчиво, — двадцать лет я пытаюсь приучить вас закрывать чернильницу. Двадцать лет проигрываю.

Он вздохнул, наклонился, закрыл чернильницу и аккуратно положил крышку сверху. Затем посмотрел на пятно на ковре.

— Эту битву я тоже проиграю, — хмыкнул он и направился к двери за тряпкой и ведром.

Внутренний замковый двор встретил Эйдена холодным ветром. Небо, ещё четверть часа назад чистое, затянуло тёмно-серой пеленой облаков. В воздухе висела взвесь дождевых капель. Эйден поёжился, потёр плечи, плотнее запахнул кафтан, поднял воротник и быстро зашагал в направлении внешнего двора.

Стражники у ворот приветствовали его, вытянувшись струной. Молодой лорд рассеянно кивнул им, вышел за калитку, перешёл на бег. Погода не располагала к неспешным прогулкам, но помогла взбодриться, сняв последние следы недавнего сна.

Исмар тренировался с чучелом на плацу. На нём была льняная рубаха, простые коричневые брюки и кожаные ботинки с тонкой подошвой. Вокруг толпились солдаты, не сводя с него глаз. Движения Исмара были отточены до совершенства: стойки, шаги, удары, даже дыхание. Эйден невольно поймал себя на том, что следит за его тактикой. Но чучело долго не продержалось: точный удар разрубил деревянный стержень, и соломенная голова покатилась по земле, подняв облачко пыли.

Солдаты восхищённо загудели. Исмар выпрямился, опустил меч остриём вниз, вытер дождевые капли со лба тыльной стороной ладони.

— И со счётом один-ноль уверенную победу над опасным и кровожадным чучелом одерживает Исмар! — Эйден приблизился, медленно хлопая в ладони и широко улыбаясь.

Молодой человек обернулся, просиял и приветственно поднял меч вверх остриём. Эйден сдержал вздох. Конечно, он сегодня особенно в ударе.

— Думаешь, сможешь его превзойти? — Исмар вернул колкость другу.

— Ты настолько низкого мнения обо мне? — Эйден бросил кафтан на ближайшее чучело, размял плечи и шею, прошёл к оружейной стойке, вытянул стальной меч, покачал в руках, проверяя балансировку, провёл пальцем по кромке — затупленный.

— Никак нет, мой лорд, — Исмар обезоруживающе улыбнулся, протянул свой клинок ближайшему стражнику, и тот поспешил его забрать. — Ты же знаешь правило: я не критикую твои изобретения, ты не критикуешь мои удары. Но сегодня ты сам напросился.

— И не жалею, — Эйден криво усмехнулся, подходя к нему. — Хотя, возможно, буду жалеть через пару минут.

Исмар хмыкнул:

— Я постараюсь, чтобы это было не так больно.

— Только у меня есть условие: не поддаваться! — Эйден с вызовом посмотрел на приятеля и направил ему в грудь остриё меча. В его глазах сверкнули озорные искры. Он знал, что не продержится и минуты, если Исмар возьмётся за меч всерьёз. Впрочем, даже если тот поддастся, шансы Эйдена на победу стремятся к нулю.

— Тогда готовься, милорд, — Исмар вытянул из стойки за спиной затупленный меч, лёгким движением кисти покрутил его перед собой. — Сегодня ты обзаведёшься парой новых синяков.

Они встали друг напротив друга, подняв оружие. Солдаты отступили, образовав широкий круг. Кто-то засвистел. Кто-то крикнул: «Давай, милорд!», и Эйден криво улыбнулся: повод для сплетен — не больше.

Исмар атаковал первым — диагональ сверху. Эйден отступил, принял удар на плоскость клинка и тут же ушёл назад с уколом. Исмар отбил. Ещё шаг — ещё укол. Длинные руки держали дистанцию.

Исмар усмехнулся — оценил тактику, — и начал кружить, выматывая. Пот выступил на лбу Эйдена; руки тяжелели. Финт влево — вправо, и Эйден на миг потерял равновесие.

Этого хватило. Исмар бросился вперёд, нанёс короткий удар снизу вверх. Эйден едва успел отбить — и тут же на него обрушилась серия ударов. Меч становился всё тяжелее, дыхание сбивалось, дистанция таяла.

Он рискнул — выпад в грудь. Исмар легко отвёл клинок вниз — и шагнул вплотную. Эйден встретился взглядом с его серыми смеющимися глазами, попытался отступить, но споткнулся о камень, пошатнулся. С усмешкой Исмар ударил его рукоятью в грудь.

Эйден рухнул на спину, меч выскользнул из рук. Над горлом остановилось остриё.

— Конец, — сказал Исмар с победной улыбкой. Опустил меч, протянул руку.

Эйден тяжело дышал, глядя в небо. Спина ныла, руки гудели, удар рукоятью отзывался болью в груди. От нехватки воздуха лёгкие горели. Но он улыбнулся, и улыбка хоть и вышла кривой, но была искренней. Взял руку Исмара, позволил ему поднять себя.

— Ты хорошо бился, — Исмар хлопнул его по плечу. — Умная тактика. Держал дистанцию, использовал длину рук. Я даже слегка вспотел.

Эйден фыркнул, отряхивая пыль с одежды:

— Вспотел? Ты даже не задыхаешься!

— Немного, — Исмар усмехнулся. — Ты продержался дольше, чем в прошлый раз.

— В прошлый раз я упал через тридцать секунд, — сухо заметил Эйден.

— Вот именно, — Исмар хмыкнул. — Прогресс.

Солдаты загудели, заулюлюкали. Кто-то крикнул: «Молодец, милорд!». Эйден поднял руку в приветствии, склонил голову. Исмар похлопал его по спине, подобрал его меч, протянул:

— Через пару дней попробуем ещё раз?

— Попробуем, — Эйден вздохнул, забирая клинок. — Но в следующий раз я принесу книгу. Может, смогу тебя ею зашибить.

Исмар рассмеялся:

— Попробуй. Но только не «Основы алхимии». Она весит больше, чем ты.

— Хм, я думал о «Трактате о пропорциях и гармонических соотношениях в построении правильных многогранников с приложением таблиц логарифмов», но твой вариант мне нравится больше.

— Ооо… как ты это читаешь? — Исмар показным жестом зевнул, прикрывая рот ладонью. — От одного названия клонит в сон!

— Неблагодарный, — Эйден хмыкнул, отряхивая пыль с рукава. — Это фундаментальный труд!

— Фундаментально скучный, — парировал Исмар.

Эйден театрально вздохнул:

— Вот поэтому ты останешься неграмотным варваром с мечом, а я — цивилизованным человеком с книгой.

Исмар усмехнулся, похлопал его по плечу:

— Зато какой потрясающий тандем! Я буду твоим клинком, а ты — моими мозгами.

Эйден замер на мгновение, посмотрел на друга. В его глазах мелькнуло что-то тёплое, благодарное. Он кивнул:

— Да, идеальная комбинация. — Затем усмехнулся. — Но сейчас я бы не отказался от другой — запечённого каплуна и бокала подогретого вина.

Исмар рассмеялся:

— Кажется, что-то такое сегодня обещали на завтрак. Пошли.

Эйден кивнул, накинул на пыльные плечи кафтан и вместе с другом направился во внутренний двор замка. Ноги и руки мелко дрожали, на спине выступил пот, но он был доволен. Исмар повёл себя благородно, не став выставлять его полным неудачником, да и сам Эйден достойно продержался, хоть и всего пару минут.

— Тревожные вести? — Исмар нарушил молчание, когда они уже вошли во внутренний двор.

— Белые посланники обычно иные не приносят, — Эйден вздохнул. — Но в этот раз всё действительно паршиво.

Он замолчал, вспоминая прошлую ночь. Его лицо накрыла тень тревоги. Исмар молчал — ждал, зная, что другу нужно время, чтобы собраться с мыслями. И Эйден вскоре действительно прервал тишину:

— Лес начал действовать. Пропадают студенты, Университетские патрули разгромлены, опустели четыре деревни. И неизвестно, что с дядей, — Эйден сглотнул, — двоюродным братом моей матери.

— Паршиво, — Исмар запрокинул голову, подставляя лицо брызгам дождя, прикрыл веки. — Было ещё что-то?

Эйден покачал головой:

— Гонец только передал послание от ректора… и запрос на помощь. Больше ничего. Мордрейк сообщил, что он уже покинул замок.

— Да, — Исмар кивнул. — Видел его на рассвете в сопровождении солдат. Большой отряд, человек пятьдесят, не меньше.

— Да? — Эйден изогнул бровь и взглянул на друга, едва сдержав улыбку. Ночью у них с отцом завязался жаркий спор: Бреннар не желал выделять больше полутора десятков гвардейцев, а Эйден стоял на необходимости укрепления обороны Университета. Также пара десятков человек, видимо, направились на защиту границы Пламенного Предела с лесом. И ещё Эйден надеялся, что отец позаботился о помощи дяде. Нужно хотя бы убедиться, что у него всё хорошо. Ведь это был единственный человек, который связывал Эйдена с его почившей матерью.

— У тебя загадочный вид, — Исмар хмыкнул, искоса глядя на него. — Что-то задумал?

— А? — Эйден отвлёкся от размышлений и озадаченно прикусил нижнюю губу. — Нет, пока ничего особенного. Разве что только выяснить, почему вдруг проснулся лес.

— Опять в библиотеку к пыльным книжкам?

— И это тоже. Но сначала нужно поговорить с отцом. Кажется, он что-то знает. Но до этого — завтрак.

— Верно мыслишь, мой лорд, — Исмар взбежал по ступенькам на замковое крыльцо, посмотрел на Эйдена сверху вниз. — На сытый желудок и мозг работает лучше.

Эйден хмыкнул: сомнительное утверждение. Но спорить с другом не стал. К тому же, после недавнего спарринга пустота в желудке стала ощущаться особенно остро, напоминая о себе пока ещё тихим урчанием. Да и силы для разговора с отцом понадобятся.

Молодой лорд взлетел по лестнице наверх, поравнялся с другом, и они вместе шагнули в прохладную тень замковых коридоров.

Завтрак накрыли в малой столовой — уютной комнате в приватном крыле замка. Через высокое стрельчатое окно в восточной стене в помещение проникали приглушённые облаками лучи солнца, за стеклом в саду покачивали ветвями яблони, в их позолоченной листве алели крупные плоды.

В центре комнаты, под круглой кованой люстрой, стоял овальный дубовый стол, уже заставленный всевозможными блюдами: в центре красовался крупный запечёный каплун, фаршированный каштанами, яблоками и копчёной грудинкой, вокруг — блюда с тушёными овощами, дымящимся отварным картофелем, фермерским сыром, свежим хлебом и фруктами из сада. Рот наполнился слюной — и только теперь Эйден осознал, насколько он голоден.

За столом, на одном из массивных дубовых стульев, сидела девушка. Её рыжие волосы стянуты в тугой узел на затылке, несколько непослушных прядей выбились, обрамляя острое лицо с веснушками. Глаза серые, как грозовое небо, безучастно рассматривали яства на столе. Одета она была в шерстяной камзол с воротником-стойкой, застёгнутый на восемь блестящих серебряных пуговок, и тёмно-синие кюлоты, заправленные в высокие сапоги для верховой езды. Эйден едва сдержал ухмылку. Одежда сестры скорее подходила молодому офицеру, чем дочери лорда.

— Доброе утро, Кайла, — Эйден тепло улыбнулся сестре, прошёл в столовую. Исмар тенью последовал за ним.

Девушка отвлеклась от раздумий, повернулась к нему, и улыбка осветила её лицо.

— Брат, — она радостно кивнула ему, убрала рыжую прядь за ушко, но, заметив за его плечом пленника замка, вдруг замялась, опустила взгляд. На щеках вспыхнул и тут же погас румянец.

— Леди Кайла, — Исмар поклонился. — Доброе утро.

— Исмар, какая неожиданность, — девушка поёрзала на стуле, но быстро взяла себя в руки, мягко улыбнулась гостю. — Эйден, мог бы предупредить, что придёшь не один, я бы оделась более… подобающе.

— А по мне, ты прекрасно выглядишь, — Эйден подмигнул сестре. — Правда, Исмар?

— Абсолютно с тобой согласен, — молодой человек выпрямился, улыбнулся девушке. — Этот камзол идеально подчёркивает цвет волос миледи.

— С-скажете тоже… — Кайла вспыхнула, поспешила скрыть алеющие щёки за ладонями, отвела взгляд.

Эйден наклонил голову, пытаясь рассмотреть лицо сестры, с губ уже готовился сорваться колкий комментарий, но лёгкое касание Исмара к предплечью остановило его. Молодой лорд посмотрел на друга, и тот с мольбой в глазах покачал головой. Губы Исмара едва шевельнулись, произнося «Не стоит». Эйден ухмыльнулся, кивнул.

— А где отец? — он сразу заметил, что место во главе стола не накрыто, но задал вопрос сейчас, чтобы перевести тему. Лорд Бреннар редко пропускал завтраки.

Кайла нахмурилась:

— В покоях. Он всю ночь не спал, кажется. Утром Мордрейк сказал, что у него болит голова.

Эйден замер. Головная боль? Отец в последнее время частенько жаловался на это.

— Он в порядке? — осторожно спросил он.

Кайла пожала плечами:

— Мордрейк сказал, что это пройдёт. Но отец не хотел, чтобы его беспокоили. — Она прищурилась. — Хотя, если ты зайдёшь, он, наверное, не будет против.

Эйден кивнул, опустился на стул. Значит, отец тоже плохо спал. Тоже кошмары? Беспокойство за Предел? Или из-за того, что они друг другу наговорили днём?

— Ты что-то задумал, — Кайла подалась вперёд, прищурилась, рассматривая лицо брата.

— Я? С чего ты взяла? — Эйден невинно улыбнулся. — Ничего особенного, просто хочу вернуть ему плащ.

— Плащ? — сестра изумлённо вскинула брови.

— Угу, — Эйден кивнул, потянулся за каплуном. — Ночь выдалась тяжёлой, я уснул в библиотеке. Видимо, отец укрыл меня.

Девушка откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. Усмехнулась:

— Вот как. Значит, и старый медведь способен на нежности.

— Не называй отца так, — напомнил Эйден, но без строгости. Кайла только фыркнула.

Исмар сидел напротив и тихо наблюдал за ними, потягивая вино. Эта семья была странной: отец суровый, сын учёный, дочь — воин в юбке. Нет, не в юбке — в кюлотах. Ещё более странно. Но в этом определённо что-то есть.

— Я слышала про гонца, — девушка задумчиво намотала на пальчик прядь огненных волос. — Тревожные вести?

— Угу, — Эйден кивнул. — Видимо, из-за них отцу нездоровится.

— Зато ты, я вижу, полон сил, — девушка ехидно улыбнулась, метнула быстрый взгляд на Исмара. — Я видела ваш утренний спарринг.

— Спарринг? То было форменное избиение, — фыркнул Эйден, жуя мясо. Последнее, что он ожидал — это такой резкий переход к его недавней минуте позора.

— Не знаю, я видела отточенную технику, грацию и скорость, — Кайла из-под ресниц бросила взгляд на Исмара. Он успел заметить это и от неожиданности вздрогнул, ударился мизинцем о ножку стола. Тут же стиснул зубы, чтобы не зашипеть от боли.

— Ты, видимо, не на меня смотрела, — Эйден хмыкнул, потянулся к бокалу.

— Ты как всегда проницателен, — Кайла хихикнула, подвинула брату кувшин с водой и с озорной улыбкой взглянула на Исмара. — И сколько раз ты уронил моего брата?

Исмар сверкнул зубами в улыбке:

— Один. Но Эйден продержался целых две минуты.

— Ого! Прогресс! Сколько было в прошлый раз?

— Тридцать секунд, — Эйден хмуро посмотрел на девушку над бокалом, перевёл взгляд на Исмара. — Вы, верно, издеваетесь…

Кайла рассмеялась — звонко, громко, совсем не по-дамски:

— Брат, я тебя люблю, но ты с мечом — это комедия.

— Зато ты и учебники — целая трагедия. — Беззлобно проворчал Эйден. Ему нравился смех сестры, нравилось видеть её такой — светящейся от радости. Ради такого он был готов терпеть её ехидство.

— Зато с мечом я управляюсь получше некоторых, — Кайла не удержалась и показала брату кончик языка. — Может, в следующий раз ты сразишься со мной? А Исмар будет зубрить формулы.

От последней реплики Исмар поперхнулся вином и закашлялся. Эйден бросил на него взгляд и захохотал:

— Формулы? Да Исмар быстрее выучит эльфийский, чем разберётся в каком-нибудь «Трактате о пропорциях».

— Мне кажется, ты его недооцениваешь, брат. Исмар…

— Гм, я всё ещё здесь, — подал голос молодой человек и покатал вилкой картофелину в тарелке. — Не заставляйте меня краснеть, миледи.

— Прости-прости, — Кайла хихикнула, посмотрела на Эйдена, но уже серьёзно, будто пыталась прочесть его мысли. — А почему ты вдруг вспомнил про эльфийский?

— Я пошутил, — Эйден отмахнулся, но тут же помрачнел. — Хотя… если мы не остановим лес, возможно, это будет полезно. Эльфы тогда станут нашими близкими соседями.

— Надеюсь, что не станут, — сестра покачала головой. — Слышала, что светским беседам они предпочитают стрелу в глаз собеседнику.

В столовой повисла тишина, нарушаемая лишь лёгким стуком серебряных вилок по фарфору. Угроза леса, до того призрачная, оказалась весьма реальной, и даже дружеская перепалка не смогла скрыть тревожность всех присутствующих о будущем — своём, друг друга, Пламенного Предела.

Наконец, молодой лорд отодвинул тарелку, вытер губы салфеткой.

— Пойду навещу отца, — сказал он, поднимаясь. Исмар подскочил, было, следом, но Эйден жестом остановил его. — Останься, Исмар. Это может занять время.

Молодой человек кивнул и плавно опустился на место, откинулся на спинку стула. Он проводил взглядом Эйдена и, когда за тем закрылись двери, повернулся к Кайле.

— Может быть, вина? — неловко предложил он.

— Да, — девушка потупила взгляд и сжала пальцами ткань кюлотов на коленях. — Спасибо.

Глава четвёртая

Глава четвёртая

Мордрейк принёс плащ в покои Эйдена: аккуратно сложенный, он лежал на кушетке справа от двери. На столике для умывания молодого лорда ждала пара кувшинов с тёплой водой, мягкое полотенце, бритва и мыло, а на ширме поодаль висела чистая одежда.

Эйден заглянул в зеркало. Оттуда на него смотрел высокий угловатый молодой человек с двухдневной щетиной и растрёпанными рыжими волосами, припорошёнными пылью. Поперёк чересчур резкого прямого носа — багровый след ожога. Кончики ресниц опалены огнём. И эти глаза. Ему всегда указывали на его инаковость. Меченый. Изгой. И только покойная мать видела в этом не проклятье, а дар.

— Ну что ж, — Эйден усмехнулся своему отражению. — Зато меня сложно забыть.

Он встряхнул головой. Рыжие локоны разметались по лбу, в воздух взметнулось облачко пыли.

Ладно, нужно привести себя в порядок. Так, где тут мыло?

Четверти часа хватило, чтобы смыть пыль после утренней тренировки. Ещё столько же — чтобы побриться и переодеться. Наконец, отражение в зеркале стало чуть более приятным. Так гораздо лучше.

Он кивнул самому себе, убрал за ухо прядь волос и направился к выходу. У двери задержался, чтобы взять плащ отца. Пахнуло сонными травами — пустырником, валерианой, экстрактом пиона. Эйден вдохнул этот запах, смешанный с запахом шерсти, кожи и пота. На миг внутри потеплело, и это тепло заставило его прижать отцовский плащ к себе. Совершенно внезапно Эйден осознал, что Бреннар неумолимо стареет, а этот запах… он говорил о том, насколько сильно лорд Янтарного Пламени устал.

Вот, что отец имел в виду вчера, во дворе. Он хочет увидеть в сыне достойную замену до того, как эта усталость окончательно сразит его. Вот почему он так спешит.

Эйден опустил взгляд на тёмно-серую ткань плаща. Он не может подвести отца. Но…

— Надеюсь, и ты меня не подведёшь, отец, — прошептал молодой лорд и быстрыми уверенными шагами вышел из комнаты.

Покои Бреннара находились в той же башне на первом этаже. Не самое благоразумное решение, но единственно правильное в свете состояния здоровья лорда-правителя: пять лет назад, после очередного похода колени стали подводить его, и от былой удали не осталось и следа. В тот день он одержал очередную победу над человеком, но пал под натиском возраста.

Эйден быстро сбежал по стёртым каменным ступеням, прошёл по коридору, ведущему в дальнюю часть крыла, остановился перед массивной деревянной дверью.

Волна беспокойства на мгновение накрыла его. Он дрожащими пальцами расправил складки на тёмно-бордовом кафтане и поправил воротник, давая себе время успокоиться. И только после этого, набрав в грудь воздуха, трижды постучал.

— Входи, — последовал незамедлительный ответ. Эйден толкнул дверь, вошёл и замер на пороге — в кабинете, залитом солнцем, вновь выглянувшим из‑за туч, было ослепляюще-светло. А ещё — удушающе-жарко от растопленного камина. На спине моментально выступила испарина. Почему так натоплено? Отец никогда не любил жару.

Старый лорд сидел за столом у окна, зябко кутаясь в шерстяной кафтан, и что-то читал. Он удостоил Эйдена взглядом над пергаментом коротко бросил:

— Сын.

— Я принёс плащ. — Эйден пересёк комнату, ступил на жёсткий мех медвежьей шкуры у стола, остановился. — Спасибо.

Молодой человек положил плащ на край стола, на мгновение задержал ладонь на колючей шерстяной ткани, затем отступил.

— Не сюда, — отец даже не поднял на него взгляд, поёжился. — На плечи.

На плечи? Но ведь здесь так натоплено! Как бы он не перегрелся.

Ослушаться Эйден не посмел. Он развернул плащ, прошёл за спину отца, легко встряхнул полотно и накинул его на плечи старого лорда. На миг сжал их и с мимолётным ужасом осознал, какими они стали хрупкими. Бреннар удовлетворённо вздохнул.

— Не думаю, что ты только за этим пришёл. — Он указал пальцем на кресло. — Сядь.

— Верно. Я хотел справиться о твоём здоровье…— Эйден сел и тут же сощурился от солнца: кресло стояло прямо в освещённом квадрате.

— И? Убедился? — бледные губы Бреннара едва шевельнулись, произнося эти слова.

— Кайла сказала, у тебя болит голова…

— Кайла слишком много болтает. — Отрезал Бреннар и вернулся к пергаменту.

Эйден стиснул зубы. Она беспокоится о тебе, отец. И я беспокоюсь. Почему ты не хочешь это видеть?

Сын смотрел на отца, на эти тени под глазами, эти седые волосы и бороду, эти глубокие морщины на лице, на усталый взгляд. Когда он успел так состариться? Ещё каких-то десять лет назад отец мог легко поднять Эйдена на руки, а пять лет спустя разгромил Железный Кулак. Так почему это случилось так быстро?

Неужели тот последний поход так на него повлиял? Возможно, тогда случилось что-то, о чём ему, Эйдену, решили не сообщать?

Тишина в кабинете затягивалась. Пламя в камине потрескивало поленьями, за окном щебетали птицы, в углу тикали часы. Лорд Бреннар шумно дышал, глядя в послание. Но он не читал его, скорее, следил за сыном и ждал, когда тот перейдёт к делу.

— То, о чём говорил гонец… — Эйден, наконец, заговорил. — Подобное ведь уже случалось?

Отец поднял на него тяжёлый взгляд, отложил пергамент, и тот тут же свернулся.

— Случалось, — Бреннар кивнул, в его глазах мелькнула тёмная тень от воспоминаний о прошлом. — При твоём деде.

Старый лорд был верен себе и не разбрасывался словами. Но Эйдену казалось, что краткость в этом случае только мешала. Требовалась конкретика, но её приходилось буквально вытягивать из отца. Он сдержал вздох: разговор будет непростым.

— Расскажешь как всё было? Как удалось справиться? — Молодой лорд вперил взгляд в лицо отца, но тот остался непоколебим.

— Как и с людьми: огнём и мечом. Вырубили поросль, зашли в лес, выжгли опушку. Всё.

— Кто придумывал тактику и вёл людей? Ты? Дед?

— Я, — Бреннар раздражённо повёл плечами. — У меня было достаточно опыта, чтобы взять это на себя.

Он так говорил, будто тогда это было чем-то обыденным. Тогда почему от одного упоминания леса у него темнеет взгляд?

— А дед? Неужели он был в стороне всё это время?

Эйден не верил. По рассказам отца он помнил, что лорд Киран был отличным тактиком и мудрым правителем. Вряд ли он мог спокойно стоять в стороне.

Лорд Бреннар изменился в лице: ему не нравился этот допрос.

— Какое тебе дело? — Он резко встал, навис над сыном. Тяжёлый плащ свалился с плеч. Глаза гневно сверкали под кустистыми седыми бровями. Эйден инстинктивно отпрянул, всем телом прижавшись к спинке кресла. — Лес насытился и остановился. Это главное. И я «накормлю» его снова, раз он так просит.

Отец резко замолчал. В кабинете стало слышно, как в камине потрескивают поленья. Он медленно вдохнул — будто пересчитывая до десяти. А затем нащупал руками подлокотники кресла, тяжело опустился в него. Кажется, эта внезапная вспышка ярости высосала из него все силы.

Эйден смотрел на отца, не двигаясь, мысленно прокручивая его слова. Что значит лес «насытился»? И как отец собирается его «накормить»? Жертвоприношение?

Но задать вопрос Эйден не успел. Бреннар пришёл в себя: спина прямая, глаза холодны, на лице застыла непроницаемая маска.

— А ты, — он указал на Эйдена пальцем, — не смей и носа высовывать из замка. Понял?

Эйден поднял голову. В груди всё сжалось от одной простой, но унизительно горькой мысли: отец не доверяет ему. Пальцы сами собой стиснули ткань брюк. В горле застыл тугой комок обиды. Но он не смог промолчать.

— Почему? — голос молодого лорда прозвучал тихо, надломлено. — Ты думаешь, я не справлюсь?

— Просто сиди здесь и не лезь туда, куда не звали. — Холодно бросил Бреннар. — Это всё, можешь быть свободен.

Эйден выждал минуту. Он смотрел на отца, отец не сводил взгляда с него. Наконец, молодой лорд поднялся, отодвинул кресло так, что оно громко скрипнуло ножками по полу. Но пошёл не к дверям, а за спину Бреннара. Поднял плащ, с громким хлопком встряхнул его и снова набросил на плечи отца. Сжал их, наклонился к уху отца и сказал спокойно и твёрдо:

— Я разберусь. С твоей помощью или без неё.

Он отпустил плечи Бреннара, резко выпрямился и вышел, не обернувшись. Старый лорд проводил его усталым взглядом, шумно вздохнул, откинулся на спинку кресла, запрокинул голову, закрыл глаза. Пальцы сжали резные подлокотники — до хруста суставов, до боли, до побеления костяшек.

— Прости… — прошептал он в пустоту, обращаясь то ли к почившему отцу, то ли к ушедшему сыну.

***

Эйден стремительно шагал в библиотеку. Впервые за долгое время на его лице застыла хмурая непроницаемая маска: густые брови сведены к переносице, на лбу пролегла глубокая морщина, в глазах — холод, смешанный с тревогой.

Отец становился всё более невыносимым. Или это он, Эйден, так быстро менялся. Но это и неважно. Что действительно важно, так это то, что отец не говорит всей правды. И он всё выяснит, даже если старый лорд попытается ему помешать.

Слуги встречали его улыбками, но, столкнувшись с его потяжелевшим взглядом, спешили отвести глаза. Впрочем, их Эйден не замечал — сейчас голова была занята совсем другими мыслями.

— Эй, Эйден! Ты меня слышишь? — Исмар догнал его, положил руку на предплечье. Эйден вздрогнул, посмотрел на него. Взгляд на мгновение потеплел, морщина на лбу сгладилась.

— Это ты, — он постарался выдавить улыбку, но смог лишь едва заметно дёрнуть вверх уголок рта. — Прости, Исмар, не заметил.

— Выглядишь паршиво, — молодой человек встревоженно заглянул в глаза друга. — Разговор пошёл не по плану?

— Ни один разговор с отцом ещё не шёл по плану, — Эйден горько усмехнулся. — Но в этот раз я бездействовать не собираюсь.

— И что ты намерен делать?

— Перевернуть библиотеку, — хмуро бросил Эйден. — Ты со мной?

— Навести беспорядок в твоей святыне? — Исмар вскинул брови. — Веди!

— Тогда идём. На месте всё объясню.

Дверь в библиотеку, едва скрипнув петлями, закрылась. Эйден прижался к ней спиной и закрыл глаза, позволяя себе минуту слабости. Очень хотелось сползти на пол, закрыть ладонями лицо и просидеть так весь оставшийся день, купаясь в жалости к себе и обиде на недоверие отца.

Он привык делать как ему скажут, быть нужным и полезным, даже если приходилось ломать себя. Кто-то — не Эйден, — придумал для него эту «шкалу правильности», которой он должен был следовать. Кажется, настало время её пересмотреть и придумать собственное мерило своим поступкам.

— Показывай, где копать? — Исмар закатал рукава, окинул беглым взглядом стеллажи с книгами, обернулся к другу и заметил, как переменилось его лицо. — Эй, ты чего?

— Всё… всё в порядке. Просто устал. — Эйден потёр переносицу, со вздохом отделился от двери, прошёл к столику, где стояли кувшины. Плеснул себе вина в бокал. Исмар тихо подошёл, придвинул второй бокал. Они встретились взглядами — и поняли друг друга без слов. Эйден налил другу вина, и они вместе, не чокаясь, выпили.

— Что ж, — Эйден поставил бокал на место. — Начнём с конца. Ты ищи всё, что так или иначе связано с лесом и моей семьёй и выглядит подозрительно. А я… — он вздохнул, — я погружусь в своё генеалогическое древо.

— Ты хочешь, чтобы я перебрал это всё? — Исмар застонал, рассматривая стройные ряды книг на стеллажах, медленно повернулся к Эйдену. — Сжалься! Я отсюда до старости не выйду!

Эйден ухмыльнулся:

— Можешь считать это реваншем за утреннюю минуту позора на плацу.

— Хорошо, — Исмар картинно вздохнул. — Но если я ослепну от букв, вся вина ляжет на тебя.

— Ладно-ладно, — Эйден тихо засмеялся. — Опись на третьей полке стеллажа «А», слева, в зелёном переплёте. Только, прошу, бери книги по одной и ставь на место сразу.

Исмар смерил его долгим тяжёлым взглядом:

— Спасибо, конечно, но не так я себе представлял твоё предложение перевернуть библиотеку.

— Что поделать, я полон сюрпризов, — Эйден сочувственно похлопал его по плечу. — Ладно, за дело.

Родословная книга хранилась под замком в консоли между стеллажами. Ключи были только у членов семьи Янтарного Пламени, а записи мог вносить только писарь Университета в их присутствии. В книге содержалась информация обо всех предках, начиная с семерых основателей дома — от рождения и деяний до обстоятельств смерти.

Ключ он носил при себе — на простом шнурке на шее, рядом с обручальным кольцом матери. Им он отпер замок, достал тяжёлый талмуд в кожаной чёрной обложке с выгравированным фамильным гербом. С трепетом открыл книгу. На первой, жёлтой, с потемневшими краями, странице строгим почерком был выведен эпиграф:

Сей родословец начат в 841 году от Воцарения Всесущего рукою Эйдена Первого, Прозорливым прозванного, учёного мужа и брата Тайрона Первого, основателя Дома Янтарного Пламени и правителя Пламенного Предела.

Потомкам же завещаю: хранить книгу сию бережно и вписывать в неё истину — неугодную и славную равно, — дабы не померкли в веках имена владык Пламенного Предела и да не исказилась память о них.

Эйден благоговейно провёл пальцами по буквам. В сердце зародилась надежда — возможно, от книги Бреннар не утаил то, что пытался скрыть от сына.

Осторожно, чтобы не повредить старый пергамент, он открыл последние исписанные страницы. Взглядом скользил по строчкам биографии своего отца, где аккуратным почерком старшего писаря Университета были описаны его деяния за всё время правления. Вот заголовок — «Лорд Бреннар, четвёртый этого имени, пятнадцатый правитель Пламенного Предела».

Палец водил по строчкам: «Занял пост лорда-правителя Пламенного Предела четырнадцатого дня месяца Поздней Жатвы тысяча триста четырнадцатого года».

Двадцать девять лет назад. Но где информация об укрощении леса? Ага, вот она, почти в самом начале: «Возглавил кампанию в лес в возрасте двадцати одного года, стабилизировал обстановку и восстановил безопасность лесных рубежей».

Неужели отец прав — и никакого подвига в этом нет?

Эйден перелистнул страницы, погружаясь в биографию деда, лорда Кирана Третьего, прозванного Открывателем. О его жизни Эйден был наслышан немало, но вот о смерти… отец никогда не рассказывал, как он умер.

Вот, последние строки: «Скончался тридцатого дня месяца Золотого Серпа тысяча триста четырнадцатого года». Ни обстоятельств смерти, ни иных подробностей. Только это и эпитафия, написанная твёрдой рукой лорда Бреннара: «Он прошёл дальше карты. Пусть потомки пройдут дальше страха».

Эйден задержал взгляд на эпитафии. Вполне в его духе — коротко, но неоднозначно. Молодой лорд прочитал надпись несколько раз, запоминая.

Взгляд поднялся выше на странице, остановился на последней предсмертной записи в самой верхней части страницы: «Сделал последнее открытие. Отправился в лес». Почерк, коим были написаны эти слова, отличался от предыдущих заметок. Но был похож на почерк эпитафии. Запись внёс Бреннар — не писарь Университета.

Отец нарушил правило.

Эйден замер, пожирая глазами строки на пергаменте, проговаривая их про себя, впечатывая в память. Затем со свистом втянул воздух, будто собирался нырять — и стал быстро переворачивать страницы, задерживаясь лишь на последних записях. «Внезапно», «скоропостижно», «по воле Всесущего» — большинство жизнеописаний заканчивались примерно так, без указания обстоятельств. И всё это выглядело странно на фоне подробных описаний подвигов и деяний.

Хватит. Он захлопнул книгу, шумно выдохнул и навис над талмудом, опустив голову. И вдруг тихо засмеялся. «Вписывать в неё истину». Ха! Да вся эта книга — сплошные умолчания!

Последние слова он произнёс вслух. Они вознеслись под потолок, прозвенели там и затихли. Исмар поднял взгляд от своей книги, едва слышно вздохнул. Всё же Эйден был истинным сыном Янтарного Пламени — импульсивным, вспыхивающим каждый раз, когда видел несправедливость. И железное спокойствие самого Исмара иногда помогало его заземлять.

— И кого они защищают? — он встал за правым плечом друга и задал вопрос тихим, ровным голосом. Эйден медленно повернул голову, озадаченно взглянул на Исмара.

— Ложь может защищать только того, кто её породил. — Голос Эйдена был тихим, полным горечи. Он постучал пальцем по обложке книги. — Всех этих людей.

Исмар вздохнул, сокрушённо покачал головой.

— Весь этот мир построен на лжи. Кто-то спасает себя, кто-то — своих близких. Подумай, для чего и для кого всё это было сделано. А я пока поделюсь с тобой своими находками. Идём присядем.

Исмар подхватил несколько книг, провёл Эйдена к креслу у камина. Тот рухнул на мягкое сиденье.

— Я нашёл фразу, она повторяется во всех этих рукописях. — Исмар разложил перед Эйденом книги, открыл их, по очереди ткнул в каждую. — Вот, посмотри. «Стабилизировал обстановку и восстановил безопасность лесных рубежей». В каждой книге есть эти слова. И всё это — о подвигах разных лордов. Эти слова… они будто печать, не просто запись, не находишь?

Эйден медленно наклонился к книгам. Взгляд по очереди зацепился за одинаковые слова, написанные разными руками.

— Я уже видел эти строки, — сказал он, кивнул на родословную книгу. — Там. Слово в слово.

— Значит, это не один человек. Не один писарь. Это система. — Исмар тихо добавил то, что крутилось у Эйдена в голове. Он закрыл книги, отодвинул их на край стола, поднял взгляд на друга.

— Ох, — Эйден резко отстранился от стола, словно от жара, провёл рукой по лицу, потёр пальцами переносицу. — Они даже ложь пишут одинаковыми словами. Чтобы никто не задавал вопросов.

— Но мы их зададим. Ты их задашь. И найдёшь ответы. — Исмар уверенно кивнул, собрал книги, прижал к груди. — Давай сделаем по уму. Выпишем, в каких годах встречается эта фраза и у кого именно. Потом — к университетскому писарю.

Эйден слушал друга и понимал: он хочет как лучше. Но прямо сейчас эти подбадривания, эти попытки воззвать к рассудку не то, что не работали, они только делали хуже. А вот что точно могло помочь, так это дело. Дело, изнуряющее разум и тело.

— Нет, сейчас по уму не выйдет. — Наконец сказал Эйден, резко встал. Исмар заметил, как напряжены его плечи, как ходят желваки под острыми скулами. — Сначала нужно привести себя в чувства.

Он расправил складки на тёмно-бордовом кафтане и поправил воротник — механически, нарочито ровными движениями.

— Я в оружейную. Спущу пар и продолжим.

— Хорошо. Я буду здесь. — Исмар кивнул. — И… Эйден, не делай глупостей.

Молодой лорд остановился уже у самой двери, обернулся, холодно улыбнулся:

— Я не глупый. Я злой.

Он вышел, оставив друга одного. Исмар взглянул на не запертый родовой талмуд, на одинаковые слова в разных книгах — и впервые за вечер нахмурился. Потом сел, взял лист пергамента, перо, чернила и вывел первую строку «Опись лжи Янтарного Пламени».

Рассудительность всегда была сильной стороной Эйдена. По крайней мере, он привык так о себе думать. Но сегодня от знаний, что вскрылись в библиотеке, внутри всё бурлило и жгло — так, что хотелось ударить даже не человека, а воздух.

Он шёл на автопилоте и, чтобы не сорваться, отсчитывал шаги — ровно, упрямо, как будто этим мог удержать себя в границах.

… Сто семьдесят три…

Он сбился дважды, но пересчитывать не стал — это не играло роли. Важно было другое: пока он считает — он не сорвётся.

Вот дверь покоев. Ключ в кармане. Пальцы непослушные: попали в замочную скважину только с третьего раза. Два поворота — открыто.

Нужны чертежи и янтарный порох. Работа вернёт разум на место.

Четырнадцать шагов. Стол. Ящик. Замок. Листы на стол. Нужный — в руку. Колба — во внутренний карман. Остальное — обратно под замок. И в мастерскую.

Он насчитал больше тысячи шагов от замка до оружейной мастерской — массивного каменного строения с высокой куполообразной крышей. Остановился перед тяжёлой деревянной дверью, с силой потянул её на себя. В лицо пахнуло жаром горна, в ноздри ударил запах горячего железа, дыма, угольной пыли и кожи. От этой смеси защипало в глазах — молодой лорд быстро заморгал, смахивая выступившие от едкой гари слёзы.

— Милорд Эйден! — из кузницы показалась лысая голова оружейного мастера. Пышные усы мужчины взъерошились над растянувшимся в улыбке ртом. — Давненько вас не было! Вы проходите, я сейчас!

Оружейник, мастер Роран, был едва ли не единственным человеком во всём замке, разделявшим страсть Эйдена к изобретениям. Он был первым, кто показал тогда ещё совсем юному мальчику, как сушить селитру, и прикрывал перед лордом Бреннаром, когда молодой лорд сбегал с уроков по фехтованию.

То ли жар в кузне, то ли радушный приём Рорана растопили лёд, сковавший сердце молодого лорда. Губы Эйдена тронула улыбка. Он по привычке наклонился, входя в низкий дверной проём, прошёл к чертёжному столу, разложил на нём чертёж, склонился над ним, изучая выверенные линии.

— Предположу, у вас есть новости по янтарному пороху? Надеюсь, хорошие? — Роран приблизился, на ходу снимая кузнечный фартук, заглянул через плечо Эйдена. — А это что? О, позвольте взглянуть!

Эйден с улыбкой шагнул в сторону, пропуская оружейника к чертежу. Всё же, дело было в мастере Роране. В этой его непосредственности, простоте и заинтересованности в Эйдене не как в своём господине, а как в коллеге.

— Ага… мушкетон… — Роран навис над чертежом, потом прищурился. — Постойте. Это не мушкетон. Вы казённик режете. — Он ткнул пальцем в заднюю часть ствола. — Крышка? Клин? А где затвор?

— Верно подметили, мастер, — Эйден лукаво улыбнулся. — Я придумал кое-что новое. Я хочу заряжать оружие не с дула, а с казны. Так быстрее и безопаснее.

— Так, — Роран кивнул и вмиг посерьёзнел. — Значит, казённик укрепляем. И уплотняем. — Мастер постучал ногтем по месту стыка. — Иначе порох ударит не только в металл, но и в лицо.

— Вы правы. — Эйден указал пальцем в линии на пергаменте. — А сверху — обручи, они возьмут нагрузку на себя.

— Полагаю, материал — кованая сталь? — Оружейник искоса взглянул на Эйдена. Тот кивнул и улыбнулся, разглядывая выражение лица Рорана: удивлённое, задумчивое и, вместе с тем, предвкушающее.

— Хм… — Роран почесал затылок. — Сталь я ковал. Но так, чтобы не повело ствол и канал… Это работа тонкая, требовательная. На факт, что сразу дам результат.

— Значит, будем работать пока не получится, — Эйден поднял взгляд. — Начнём с пары «жертвенных» стволов. Мне важнее понять предел, чем сделать сразу красиво.

Роран усмехнулся одними усами:

— Вот за это я вас и уважаю, милорд. Ладно. Такого я не делал. Но хочу попробовать.

Эйден просиял:

— Прекрасно! Предлагаю начать прямо сейчас! И заодно, — он извлёк из внутреннего кармана кафтана колбу с янтарным порохом и покачал ею перед собой. Порох с шелковисто-золотистым мерцанием перекатывался за стеклом. — Придумаем одёжку для этого.

— Оооо, — Роран разулыбался, протянул руку к колбе, и Эйден вложил склянку в его мозолистые пальцы. Мастер покатал колбу в ладони, рассматривая завораживающее мерцание пороха. Он поднял взгляд на Эйдена, в его карих глазах вспыхнуло нечто мальчишеское. — Хорошая работа всегда красивая, милорд. Одёжку этому мы тоже сделаем под стать. И у меня уже есть пара идей. Пустите старика к пергаменту и карандашу — я вам всё покажу!

Глава пятая, ч. 1

Иволга думала, что знает лес. Что он делится с ней своими секретами. Что она может слышать малейший его шёпот. Но лес, кажется, знал её лучше. Поэтому прятал самые сокровенные тайны.

Эльфийка много раз наблюдала, как к нему приходят люди. С дарами и жертвами, с мольбами, таинствами и ритуалами. Лес отпускал их — милостиво, снисходительно, безмолвно обещая исполнить их просьбы. И он держал слово.

Удивительно. Для леса — слишком мягко.

Но все эти люди, приходившие сюда, к алтарям у упавших деревьев и трухлявых пней, неумолимо менялись. Каждый раз в них появлялось что-то новое. Сначала это был навязчивый кашель, будто что-то мешалось в горле. Потом менялся запах: становился едва уловимо сладковатым и усиливался после каждого возвращения. Следом был тонкий зеленоватый узор на коже, будто клеймо, — у всех в разных местах, но одинаковый, похожий на пока не развернувшийся молодой побег. Наконец, с последним визитом менялось поведение — движения заторможенные, речь замедленная, певучая, взгляд стеклянный.

Это не было милостью леса. Это было всего лишь отсрочкой — меткой. И Иволга поняла это слишком поздно.

Лес изменился. Ему потребовалось всего двадцать девять лет — ничтожный срок по эльфийским меркам. Раньше он действовал в лоб. Теперь — хитрее, терпеливее. А ещё он научился обманывать — даже Слышащих. Это было хуже всего.

И вот лес начал действовать. Корни и топи расползались даже там, где вчера была вымощенная камнем дорога. Ростки просыпались в деревнях — и звали родителя.

Потом он стал брать людей. Патрули в белом, студентов после попойки, парочку на лугу у молодой поросли. Он их проглотил.

Единственным, кто вышел живым, был возничий, что убил своего господина с лебедем на гербе. Его вывела Иволга — и начала сомневаться, что поступила тогда правильно.

Теперь она его ищет. Не для того, чтобы убить. А чтобы попытаться спасти — если не его, то хотя бы тех, кто окажется рядом.

Иволга стояла на границе чащи. Лес кричал ей в спину. Требовал остановиться. Но она притворялась глухой. Шаг — и боль прошила тело, точно заноза: от щиколоток к сердцу. Шрамы на коже вспыхнули зелёным, раскалились, словно кто-то насыпал на них тлеющие угли.

Это значило «Ты моя». И это правда. Но в этот раз она не может остаться в стороне. То, что лес делает, слишком жестоко даже для него.

Эльфийка с шипением втянула воздух сквозь зубы.

— Только не снова. Не так, — выдохнула она. Перед глазами всё плыло. Но девушка знала: боль отступит. На время. Главное — успеть.

Иволга пошла вперёд — медленно, едва переставляя ноги, затем всё быстрее. Лес хлестал её болью, словно пронзая тело острыми шипами, цеплялся за лодыжки ползучими корнями. Но, едва различая дорогу из-за застлавшей глаза пелены, она продолжала идти и только ускоряла шаг, пока не сорвалась на бег.

Лес крикнул в последний раз — надрывно, тысячами мёртвых голосов. А потом в груди будто лопнула струна. И боль прошла. Слишком легко. Лес отпустил её, но не потому, что она победила.

Он понял: болью её не остановить.

В предрассветных сумерках мелькнул силуэт — кто-то быстро пересёк дорогу, нырнул в лес. Иволга остановилась:

— Стой!

Но силуэт уже скрылся.

Морок или человек?

Из редколесья донёсся кашель. Она прислушалась. Кашель не прекращался. Она уже слышала его не раз — хриплый, с надрывом. Так кашляли те, кого «помиловал» лес. Проверить?

Эльфийка сделала шаг, и лес зашевелился — в ветвях зашумели птицы, ветер ворвался в кроны, со звоном перебирая золотые и багряные листья. Он пытался помешать ей услышать. Убедиться.

Иволга сделала несколько шагов, замерла, закрыла глаза и задержала дыхание — так слух становился острее. Кончики острых ушей шевельнулись, улавливая звуки: треск ветвей, шорох лесной подстилки под мышиными лапками, шелест чешуи змеиной кожи. И кашель. Сухой, повторяющийся, монотонный. Неправильный кашель. Слишком ровный. И неживой — без судорожного вдоха, дрожи горла, пауз, рывками выталкиваемого воздуха.

Это не человек. Морок. Лес хотел, чтобы она повернула не туда.

Эльфийка опустилась на корточки, коснулась пальцами земли, прислушиваясь уже к ней. Корни там, куда скрылась тень, были слишком живыми — пульсировали, потрескивали. Лес словно хотел привлечь её внимание. И у него получилось. Но Иволга заметила и кое-что другое: в противоположной стороне царила тишина. Вязкая. Тяжёлая. Как болотная вода.

— Играешь, — уголки губ эльфийки едва заметно дёрнулись вверх. Она встала и направилась туда.

Земля скоро стала мягче. Трава сменилась молодым мхом. Под ногами захлюпала вода. Запах сырости смешался со сладостью спор. Топи. Старый приём леса — затопить земли, затем прорасти в мутной вонючей воде.

Впереди показались силуэты домов — деревня. Девушка осторожно приблизилась, осматриваясь. Деревянный частокол покосился, ворота лежали на земле, дома с затопленными порогами зияли чёрными провалами окон, двери — настежь, словно раскрытые в немом крике рты. Повсюду — тошнотворный смрад гниения. Улица залита мутной жижей, поросла молодыми побегами: те тянулись к домам, будто хотели зайти. И ни души. Деревня погибла быстро. Возможно, жители даже не успели понять, что происходит.

Иволга медленно выдохнула. Здесь уже нечего делать, нужно идти дальше. Она обогнула деревню. Вышла на тропу, но та почти сразу затерялась между кочками, утонула в болотной воде. Пришлось идти наощупь.

Ещё немного — и между чёрными кочками проступили ровные ряды деревьев. Яблони. Стволы почернели, на коре поблёскивает зеленоватый узор — как на коже у заражённых. Листья осыпались, плоды сгнили, сморщились. Воздух пахнет не яблоками — сладостью спор.

Иволга знала этот сад. Люди, следящие за ним, приходили в лес, просили не трогать урожай. Лес сдержал обещание по-своему.

Для сада всё было кончено. Но Иволга знала — для леса это только начало. Она подняла голову, рассматривая медленно светлеющее небо. И замерла.

Впереди, за садом, поднимался чёрный столб дыма.

***

Виконт Ирвин, сюзерен и шурин лорда Бреннара из дома Янтарного Пламени, в своей жизни имел две большие страсти: к лошадям и порядку. На первых держалось его собственное здравомыслие, а на втором — всё в его доме: от книг учёта до нужников.

Он очень не любил, когда случалось что-то, что нарушало привычный уклад жизни. Но не мог даже предположить, что однажды весь порядок рухнет из-за лошадей.

Это были две прекрасные зильберрос. Порода, выведенная для правящей семьи Серебряной воды. Компактные, с мощной, высоко посаженной шеей, крепкой спиной, сильным задом, слегка покатым крупом, с выпуклой головой и аккуратными прямыми ушами. И окрас пречудный: белый с небольшими тёмно-серыми пятнами по всему корпусу.

Просто так таких лошадей было не достать, а тут судьба сама преподнесла подарок: жеребец и кобыла в самом расцвете лет! Но владеть такими животными человеку, далёкому от семейства Серебряной воды, было преступлением. Поэтому, как бы Ирвин ни хотел оставить этих великолепных, прекрасных, ладных лошадок, ему пришлось направить в Вассершлот голубя, а продававшего их старика — запереть до разбирательств.

Но не прошло и дня, как тот занемог.

Сначала — кашель. Сухой, надсадный, будто у старика в горле застрял комок пыли. Ирвин велел отметить это в журнале, как отмечали всё в этом доме: время, частоту, характер. Три приступа за утро, два — после воды. Просто кашель, без мокроты или крови.

На вторые сутки появился запах. Не гниль, не лекарственная горечь, а что-то приторно-сладкое, неуместное для конюшни. От него зильберрос в ближайших денниках занервничали: кобыла била копытом в стену, жеребец шёл боком и дёргал шеей. Кони так ведут себя при змее или пожаре, а не при больном старике за перегородкой.

Ирвин распорядился переставить обоих зильберрос в дальний ряд. Лично проверил замки на их денниках. Потом ещё раз прошёлся по конюшне и убедился, что ветер тянет от каморки не в сторону лошадей.

Семейного лекаря звать к оборванцу не стал — это было бы нарушением порядка не меньшим, чем впустить грязного нищего в дом без приглашения. Вместо того велел привести деревенского знахаря: пусть посмотрит и скажет — заразно или нет.

Знахарь пришёл к вечеру. Постоял на пороге каморки, морщась от сладкого духа, попросил воды и тряпицу на рот. Осмотр занял четверть часа и не принёс ничего, кроме тревоги. Знахарь мямлил, часто кланялся, извинялся. Говорил, болезнь неведома. Мол всё повидал на веку, но такое — впервые.

Тогда Ирвин сам заметил метку. На плече старика, ближе к ключице, под грязью проступал тонкий зеленоватый узор — как скрученный побег. Не синяк или ожог. Не след от клейма. Рисунок выглядел так, будто его выгравировали изнутри.

— Это что? — спросил Ирвин ровно.

Знахарь ответил не сразу:

— Плохое, господин.

В следующие дни стало хуже. Носильщик еды — мальчишка из дворовых — докладывал каждый раз одно и то же: старик ходит кругами, по стенам, от двери к углу и обратно. Не ложится. Не говорит. Не просит воды. Только мычит — монотонно, как корова перед забоем.

Ирвин слушал и отмечал в журнале: одно и то же время, один и тот же маршрут, один и тот же звук. Слишком ровно.

Тогда он велел усилить караул у каморки. Не из жалости — из расчёта.

Порядок держится на том, что всё находится там, где ему положено быть.

А этот старик выбивался из этого правила.

Но в один день звуки прекратились. И эта тишина была даже более неправильной, чем предшествовавший ей шум.

Это обнаружил сам Ирвин незадолго до рассвета, во время обхода конюшни. Он проверял, всё ли в порядке с лошадьми, есть ли овёс, вода, закрыты ли денники. И заметил: в конюшне тихо. Слишком тихо и спокойно для места, где стоят две дюжины лошадей. А ещё увидел: все животные жмутся к одной стороне денников. И сторона эта — дальняя от каморки.

Он посмотрел на дверь комнаты, где был заперт старик. Караульный в сине-чёрной форме на месте — только что сонно зевал, но вытянулся в струнку, едва его коснулся взгляд господина. А за дверью — тишина.

В несколько больших шагов хозяин поместья Верхнего Сада преодолел расстояние, отделявшее его от каморки. Остановился перед караульным, снизу вверх строго зыркнул на него из-за толстых стёкол очков.

— Тишина давно?

Караульный удивлённо моргнул, мотнул головой к двери, будто убеждаясь, что она на месте. Снова вытянулся по стойке смирно и ответил:

— Давно, господин!

В царящей тишине эти слова прозвучали особенно звонко. Ирвин поморщился. Не столько от громкости голоса, сколько от того, что кто-то снова отказался соблюдать правила.

— Почему не доложил? — виконт понизил голос, заговорил вкрадчиво, как хитрый змей.

— Так это… — Караульный замялся. — После смены, хотел-с доложить.

В янтарных глазах виконта вспыхнули молнии. Всесущий, кто только берёт на службу этих оболтусов! Нужно немедленно переговорить с командиром стражи. Но до этого…

— Открывай! — рявкнул он, и караульный, вздрогнув, достал ключи, стал судорожно искать в связке нужный. Ирвин смотрел на него, сложив руки на груди и нетерпеливо притоптывая ногой. Затем, картинно вздохнув и закатив глаза, вырвал связку из неуклюжих пальцев охранника, выцепил нужный ключ, вставил в замок и открыл его.

Из распахнутой двери пахнуло гнилостно-сладкой вонью. Мужчина спрятал нос и рот в сгибе локтя, чтобы хоть немного приглушить запах и прогнать подступивший к горлу комок тошноты. Осмотрел помещение. В догорающем пламени свечи увидел силуэт старика — он неподвижным бесформенным комом лежал справа от двери, в углу.

— Свет! — скомандовал виконт. Караульного как ветром сдуло, а всего парой мгновений спустя в протянутую руку господина лёг фонарь.

Ирвин медленно осветил комнату. Отметил детали — как делал всегда. И заметил то, чего в докладах не было.

На стенах — следы человеческих ногтей. На полу — лужи рвоты и испражнений. Старик лежит, выгнув спину дугой, вцепившись окровавленными пальцами в соломенный пол. Дышит, едва заметно раздувая ноздри.

Живой.

Кожа на руках расчёсана до ссадин. Покрыта багровыми волдырями. Голова повёрнута набок, глаза широко открыты, слепо смотрят перед собой, рот приоткрыт, будто пытается улыбнуться.

Странная болезнь. Неправильная. Старик похож на сломанную куклу, а не на человека.

Раздался сухой щелчок, будто сломали ветку. Старик шевельнулся. Ирвин поднял фонарь выше, замер.

Голова старика едва заметно повернулась.

Зрачки, до того стеклянные, резко дёрнулись, двумя точками встали на виконте. Взгляд был нечеловеческим. Не звериным.

Неживым.

Фонарь в руке дрогнул. Пламя заплясало. Виконт резко отпрянул. Уткнулся спиной в грудь охранника. Повернул к нему голову и заметил маску ужаса на побелевшем лице.

— В… выходим, — прохрипел Ирвин. — Быстро. Ну же!

Он толкнул охранника в грудь, тот отшатнулся, выпал в конюшню — и тут же бросился в сторону, к пустому ведру, согнулся в приступе рвоты. Виконт вывалился следом, захлопнул дверь, прижался к ней спиной. Желудок свело, рот наполнился желчью. Сердце бешено колотилось в ямке между ключицами, готовое вот-вот выскочить.

Лошади. Нужно спасать лошадей. Скорее.

Эта мысль вернула ему голову на место. Он отделился от двери, рванул к денникам. Колено предательски хрустнуло, прожгло болью. Но Ирвин даже не поморщился — не до того.

Он шёл быстро, хромая, почти бегом, на ходу дёргая щеколды и распахивая ворота денников. Лошади вытягивали шеи, провожали его взглядом, выходили и, настороженно косясь на каморку, брели в дальний край конюшни.

Ирвин понял неладное на последнем деннике — на зильберрос. Животные не вышли наружу. Они столпились в углу, за спиной самого крупного жеребца. Кобыла‑зильберрос тоже прижалась к табуну.

Шеи натянуты, ноздри раздуваются. Уши у всех смотрели в одну сторону. На каморку.

Раздражение вспыхнуло — и тут же погасло от одной,в спыхнувшей красным в сознании, мысли: я закрыл дверь?

Виконт замер, обратил взгляд на каморку. И увидел щель. Тень.

Он не повернул ключ.

Скрипнули петли. Дверь качнулась.

Старик вышел. Неловко, дёрганно переставляя ноги. Остановился. Поднял голову — не на Ирвина, а в пустоту. И вдруг нашёл его взглядом. Хрустнула шея. Голова резко легла правым ухом на плечо. Воздух задрожал. Рот старика открылся, губы шевельнулись, из горла вырвалось хриплое:

— Seln ves en.¹

И старик замертво рухнул в солому.

Ирвин сделал неуверенный шаг к нему. Всё кончилось?

Нет.

События понеслись стремительно — как породистый рысак на бегах. Лохмотья на старике вздыбились. Слух разрезал треск рвущейся… нет, не ткани — человеческой плоти. Волдыри на коже мертвеца завибрировали, взорвались, разбрызгивая кровь, смешанную с гноем.

Треск нарастал, стал резче, будто трещали сухие ветки. Или кости. Мёртвое тело выгнулось — и из-под рёбер, сквозь кожу, проступили корни, как пальцы. Они нащупали солому и ввинтились в землю.

Раздался крик. Это был охранник, стоявший всего в паре шагов от трупа. По лицу, шее, рукам и сине-чёрной униформе тягуче стекала кровь мертвеца, забрызгавшая его при первом всплеске. Он побелел, задрожал, метнулся влево, вправо. И побежал.

Заржали лошади. Стоявший первым жеребец взвился на дыбы, рванул в карьер. Остальные — за ним. Ирвин едва успел отпрыгнуть. Упал, откатился — во что-то вязкое, тёплое, смердящее. Кровь старика.

Рядом что-то шевельнулось. Ирвин поднял голову. Слепо щурясь сквозь разбитые стёкла очков посмотрел на труп. Корни копошились, белыми червями расползаясь в стороны.

Что-то влажное, холодное, коснулось ноги. Обхватило лодыжку. Виконт с силой дёрнул ногу — корень отпустил его. Слишком легко, будто всего лишь примерился. Ирвин неловко встал. Правое колено прошило болью, нога предательски подогнулась. Нет, только не сейчас!

Лошади обезумели. Они метались вокруг, сносили вёдра, переворачивали корыта, врезались в опоры и громко, надсадно ржали. Между ними с воплями метался стражник. Недолго. Конь повалил его наземь. Хрустнул проломленный череп. Крик оборвался. Как и жизнь охранника. Такой была цена паники.

Ворота. Нужно открыть ворота.

Подволакивая ногу, едва различая путь, старый виконт пробирался к выходу. Лишь чудом не попав под копыта разгорячённых лошадей, он достиг ворот. С трудом сдвинул тяжёлый засов, плечом налёг на створку. Воротина поддалась, с низким металлическим скрипом распахнулась.

Всего на мгновение лошади замерли. И устремились на выход.

Он обернулся — и увидел белое пятно груди жеребца. Удар. Мужчина отлетел в сторону, ударился затылком о землю. Воздух выбило из лёгких. Боль пронзила тело. Перед глазами вспыхнули искры, сознание поплыло.

Лошади всё выбегали и кружили по мощёному двору, выстукивая копытами неровный ритм. От конюшни потянуло дымом.

«Пожар. Всё пропало...» — пронеслась последняя мысль, и сознание покинуло его.

____

¹ Seln ves en — «Я заберу своё», эльф.

Глава пятая, ч.2

Больно. Мир сузился до боли. Но она говорит: он жив.

Голова кружится. Веки налиты свинцом, не повинуются. Тошнота перекатывается внутри, скручивает желудок в тугой узел, давит, не давая вздохнуть. Сейчас он жалеет, что всё ещё жив. Ведь всё, что он собирал и выстраивал годами, весь этот порядок, рухнул словно карточный домик.

Лошади. Что с лошадьми?

Что-то тёплое и почти неощутимое коснулось шеи — там, где под кожей глухо бьётся пульс. Робкое, почти невесомое, словно лепесток яблони. Коснулось — и через мгновение упорхнуло, оставив после себя только едва уловимый запах хвои. Тепло опустилось на грудь, стало более осязаемым — мягким, живым, исполненным осторожности. От этого касания сердце забилось чаще, разгоняя кровь по телу.

Хорошо. Стон вырвался из груди — одновременно и от боли, и от секундного облегчения. Тепло отпрянуло, но не исчезло совсем. Виконт открыл глаза. И увидел над собой лицо — округлое, по-своему милое, с огромными, слегка раскосыми, ярко-зелёными глазами. Это лицо в золотистом облаке волнистых волос выглядело… обеспокоенным.

И оно, это лицо, было ему знакомо.

— Ты, — хрипло выдохнул Ирвин, потянулся к девушке, скрючил пальцы, будто хотел ухватить её за шею. Девушка показала зубы, быстро скользнула рукой на пояс, достала короткий нож, направила остриё на мужчину.

— Vaelier¹, Ирвин, — холодно бросила она. В зелёных зрачках заплясали золотые искры-светлячки. Простое. Сухое. Человеческое приветствие — не то, что эльфы говорили друг другу в лесу. — Eldren’an².

— Зато ты не изменилась, Птичка, — Ирвин криво улыбнулся, попытался сесть, сморщился от боли.

— Не двигайся. Я помогу. — Эльфийка смотрела на него со смесью жалости и злобы. Когда-то он чуть её не прикончил. И она это не забыла.

Ирвин послушно замер. Он знал: она не плохая. Просто… не такая. Поцелованная лесом.

Он не сводил взгляда с рук эльфийки. Та плавно повернула нож, убрала его в ножны. Отбросила волосы за спину, опустилась на корточки. Занесла руки над его лицом.

Ирвин закрыл глаза.

— Господин!

Топот десятка ног заставил эльфийку замереть, обернуться. От поместья бежали — к ней, не к господину — слуги: в одних портках, похватавшие первое, что попалось в руки: подсвечники, сковороды, кочергу.

— Останови их, — приказала эльфийка.

Ирвин собрал силы, поднял руку. Со свистом втянул воздух в лёгкие:

— Стойте!

От одного этого слова люди замерли как вкопанные, недоумённо переглянулись.

— Но, господин, эльфийка… — кто-то осмелился подать голос.

— Я знаю, что это эльфийка, — на выдохе отрезал виконт. Повернул голову. Рот наполнился металлическим привкусом. Ирвин сплюнул — кровь. Нехорошо.

— И что нам… что теперь делать, господин? — второй мужик растерянно переводил взгляд с Ирвина на эльфийку, затем на полыхающую конюшню.

— Тушите, — выдавил мужчина и едва дёрнул головой в направлении конюшни. К горлу снова подступил тошнотворный комок. — И не мешайте. Пусть делает, что должно.

Он снова закрыл глаза, подчиняясь воле этой девушки с птичьим именем. Она заговорила на эльфийском — быстро, глухо, как заклинание.

Шрамы вспыхнули зелёным.

И боль вернулась к ней.

Эльфийка запнулась, из глаз брызнули слёзы. Но она втянула воздух сквозь стиснутые зубы и заговорила вновь.

Свечение передалось тонким длинным пальцам. И вместе с ним по сломанному телу Ирвина, разлилось тепло. Тошнота стала отступать. Боль в затылке, груди, ключице притупилась, а затем исчезла совсем. Стало легче дышать. Всего на миг.

Где-то под рёбрами осталась заноза: холодная, липкая. Она шевельнулась, уколола, — и к горлу снова подступила тошнота.

Иволга убрала руки.

— Наполовину, — сказала она.

Ирвин попытался сесть — и сразу сложился в кашле. Очень знакомом. Так кашлял тот старик. Совпадение?

— Что значит «наполовину»? — прохрипел виконт, и снова приступ содрогнул тело.

— Кашель. — Иволга говорила ровно, глядя поверх его головы. В зелёных глазах девушки отражалось пламя пожара на конюшне. — Это споры. Я могу усыпить их. За услугу.

— Споры? — приступы прекратились, и Ирвин смог, наконец, говорить. — Что за споры? Откуда?

— Метка леса. Кто-то принёс её сюда. — Она скользнула взглядом по фигуре мужчины, задержалась на бурых пятнах на его дублете и ладонях, втянула носом воздух. — Этот запах. Лес.

Ирвин посмотрел на свои руки. Испачканные кровью старика пальцы мелко дрожали. Он поднял взгляд.

— Ты можешь убрать их из меня?

Эльфийка покачала головой:

— Я не богиня. Могу усыпить — на время.

— Надолго?

— Зависит не от меня. — Она повела хрупкими плечами. — Но это шанс. Согласен?

— А от кого? — Ирвин повысил голос, подался вперёд. В груди снова кольнуло, и кашель лавиной обрушился на него.

— О тебя, скорости твоего коня. И лордов из Янтарного замка. — Эльфийка смотрела ровно, безучастно. — Споры любят тепло, множатся быстро. От кашля до безумия — неделя…

— Хватит, — оборвал её Ирвин, пытаясь отдышаться. — Я знаю. Согласен. Чего ты хочешь?

— Я усыплю лес в тебе. Ты доставишь моё послание Янтарным лордам. Обоим. Если они исполнят мою просьбу — споры в тебе погибнут. Если нет… — глаза девушки сверкнули, — лес закончит начатое.

Это звучало очень просто. Ирвин с облегчением вздохнул:

— Идёт, я согласен.

Он протянул руку — по привычке заключать сделки. Девушка безучастно взглянула на ладонь, подалась вперёд и положила руку ему на лоб.

— Будет больно. Недолго. — Сказала она, и её пальцы вспыхнули, на миг ослепив человека.

Заноза внутри него будто превратилась в факел, прожигая рёбра, мышцы, подбираясь к сердцу. Ирвин стиснул зубы, но не сумел сдержать крик — он вырвался из глотки, заглушив рёв пламени. И мгновенно захлебнулся в рыданиях, когда боль прошла, уступив место облегчению.

Ирвин хотел сказать что-то ещё — про лошадей, про пожар, про старика. Но в горле осталось только тепло. Он обмяк, повалился на спину. А на его грудь без чувств упала эльфийка. Шрамы на её теле кровили, прокладывая новые дорожки по зеленовато-фарфоровой коже.

— Господин! — снова закричали где-то рядом.

Его тряхнули за плечо.

Виконт открыл глаза — над ним нависло обеспокоенное лицо конюха. Где Иволга?

Он поднял взгляд. И увидел, как двое тянут Слышащую за руки. Третий — мотает верёвку. Что, мох их забери, они творят?!

— Не трогать! — гаркнул виконт. Он вскочил, оттолкнул попытавшегося его поддержать конюха. — С дороги!

Слуги от неожиданности бросили эльфийку, верёвку. А вид разъярённого хозяина заставил их съежиться, отступить.

— Господин, помилуйте! — они рухнули на колени, когда Ирвин оказался рядом. — Мы думали, она вас насмерть убила!

— Болваны! — Виконт замахнулся, слуги попрятали головы в плечи. Но он медленно сжал пальцы в кулак, опустил руку. Продолжил уже холодно, зло: — Чем одолевать полумёртвую эльфийку, лучше бы занялись пожаром. Пока всё поместье не превратилось в пепелище. Ну! Быстро!

Мужики на четвереньках отползли в сторону, затем подскочили и побежали прочь. Ирвин провожал их взглядом, пока они не превратились в чёрные размытые пятна на фоне оранжево-алого пламени. Затем повернулся к эльфийке, опустился на колени рядом. Осторожно похлопал её по щекам.

Ещё не хватало, чтобы она умерла.

Взгляд скользил по лицу, шее, плечам, рукам девушки. Кожа стала ещё бледнее. Тонкая зелёная ткань одежды пропиталась кровью. Узоры на теле покрылись бурыми корками. Его спасение дорого обошлось ей. Слишком дорого.

— Ну же, просыпайся, — он осторожно тряхнул эльфийку за плечи. Затем ещё раз. И ещё.

Ресницы девушки задрожали. Она застонала. Открыла глаза. Села. Поморщилась от боли. Взгляд её скользнул по лицу Ирвина, устремился за его спину — там, у левады, среди двух дюжин лошадей она заметила две пятнистые фигуры. Знакомые кони. Перевела взгляд на догорающую конюшню. Видимо, это из-за того старика.

Ирвин проследил за её взглядом. Дым над деревянной конюшней стал густым, чёрным, заволок посветлевшее небо, скрыл солнце. Раздался треск — обрушились стропила. За ними тут же обвалилась крыша, хороня всё, что он так долго строил. Виконт горько покачал головой.

Главное, что лошади целы. Остальное можно отстроить.

— У меня мало времени, — заговорила Иволга. Ирвин повернулся к ней. Её зелёные глаза встретились с янтарём его зрачков.

— И готов исполнить твою просьбу, — он сел прямо, сложил руки на коленях.

— Хорошо. Запоминай. И донеси слово в слово. Без прикрас.

Она набрала в грудь воздуха и продолжила:

— Я знаю, как остановить это. Где старый лорд поймёт цену — младший лорд поймёт шанс. Всё закончится у серебряной ивы. Там правда о вашем предке — и там же янтарь обращается в прах.

Голос эльфийки — спокойный, ровный — затих. Ирвин сглотнул. Это было не просто послание. Это был мотив действовать.

— Запомнил? — Иволга всё ещё не сводила с него глаз. — Повтори.

Ирвин повторил. Дословно, до точки. Иволга кивнула:

— Saeth³. Но помни: если что-то перепутаешь — отец мальчика умрёт зря.

Она медленно встала. Пошатнулась. Неловко ухватилась за плечо Ирвина и тут же одёрнула руку, будто коснулась чего-то неприятного. Мужчина сделал вид, что не заметил.

— Мне пора. — Эльфийка кивнула самой себе, её золотые волосы разметались по плечам. И пошла прочь, спотыкаясь, заваливаясь, будто пьяная.

Ирвин пошёл следом. Молча, держа дистанцию. Наконец, у самых ворот, он окликнул её:

— Птичка!

Эльфийка остановилась. И Ирвин сказал лишь одно слово:

— Спасибо.

Она бросила взгляд через плечо.

— Я рассчитываю на тебя, Líren⁴.

Отвернулась и побрела прочь.

А Ирвин смотрел на неё — на неровную походку, скрюченные после магии пальцы, слабо светящиеся шрамы, — и понимал: она тоже страдает от леса. Едва ли не сильнее, чем весь человеческий род. И впервые он увидел в этой девушке не врага, а помощника, даже союзника с ясной целью и знанием, как положить бесчинству леса конец.

— Господин, пожар потушен, что прикажете делать? — из-за спины послышался робкий вопрос. Ирвин не обернулся, но ответил:

— Седлайте коня. Я еду в Эмберкрост.

______

¹ Vaelier — Встретились (нейтральное, эльф. приветствие)

² Eldren’an — Ты постарел (эльф.)

³ Saeth — Верно (эльф.)

⁴ Líren — Мотылёк (эльф., пренебрежительно-нейтральное обращение к людям)

Глава шестая

Последние дни Эйден провёл в оружейной мастерской. Физический труд помогал упорядочить мысли, а дружелюбие мастера Рорана стало тем самым бальзамом, необходимым сейчас его душе.

Лишь иногда, проходя мимо покоев отца или встречаясь с ним в замке, молодой лорд темнел лицом. Его разрывали вопросы, недосказанности, обида. Но он не смел высказать их — опасаясь не столько реакции отца, сколько своей вспыльчивости.

Бреннар видел эти изменения в поведении сына. И вспоминал себя в его возрасте. Тогда он тоже восстал против отца и его недомолвок. И потерял его. А теперь, кажется, судьба возвращала ему те поступки беспощадным бумерангом.

Главное, чтобы Эйден не совершил тех же ошибок.

Лорд Бреннар ощущал своё угасание. Кошмары становились более тусклыми — но даже так высасывали из стареющего тела крупицы жизни. Он знал, что ему предстоит. Впервые за много лет ему было страшно. И чем ближе был этот миг — тем сильнее становился ужас.

Изменение в поведении лордов заметили все. И лишь только Кайла пыталась исправить это. В последний раз она попыталась примирить их «по-солдатски». Поймала Эйдена в коридоре, перехватила за локоть, почти волоком довела до кабинета Бреннара и без стука распахнула дверь.

— Вы оба ведёте себя как дети, — бросила она, переводя взгляд с отца на брата. — Сядьте и поговорите.

Бреннар побледнел и холодно велел ей выйти. Эйден, едва не задохнувшись от ярости и стыда, как ошпаренный выскочил за сестрой и молча захлопнул дверь — слишком громко. После этого Кайла заметила, что коридор пустеет, стоит ей появиться. Всё же у них гораздо больше общего, чем они сами себе представляют.

За эти дни замок принял полсотни беженцев. Бреннар возражал, но Эйден настоял, воззвав к милосердию отца — это был единственный их состоятельный разговор за последнее время. Лагерь для людей — в основном, крестьян — разместили во внешнем дворе, в походных шатрах, огородив наскоро возведённым частоколом от хозяйственных построек. Питание, воду, обогрев — всё взяли на себя Янтарное Пламя.

Вечерами Эйден наблюдал за тем, как лагерь готовится ко сну. Он поднимался на стену, устраивался на парапете и просто смотрел. И каждый раз к нему присоединялся Исмар. Так они сидели — молчаливые, хмурые, предчувствующие грядущие перемены.

Сегодня Исмар пришёл на стену первым. Накрапывал мелкий осенний дождь, над полями за городом навис туман. Исмар, нахохлившись, как мокрая ворона и укутавшись в плащ, сидел на своём месте, смотрел вдаль. Эйден просто сел рядом.

— Я закончил опись, — не глядя на друга, бросил Исмар. — Из пятнадцати правителей лишь у пятерых описаны обстоятельства смерти: от яда, в результате несчастного случая на охоте, в бою и так далее. Но все лорды после них проходили «крещение лесом». И ещё момент: у лорда Тайрона Первого единственного в причинах смерти указано «отдал жизнь лесу».

— Ты читал родословец, — не спросил, констатировал Эйден. В груди кольнуло: он сетовал на нарушение правил, и сам же не смог их соблюсти.

— Ты его не запер, — Исмар пожал плечами, дождевые капли скатились по плащу. — Я прочитал и убрал на место.

— Значит, этой лжи уже больше четырёх веков, — губы Эйдена тронула горькая усмешка. — С перерывами на совсем уж оригинальные случаи.

— Ты слишком жесток.

— Это не жестокость. Это правда.

— Что будешь делать с этой информацией? — Исмар покосился на друга.

— Не знаю… Но обязательно её использую. А тебе лучше эту «опись» сжечь. Не хочу, чтобы о ней узнал кто-то лишний.

— Сжечь? — Исмар даже привстал от возмущения. — Это же доказательство!

— Опасное доказательство. В первую очередь, для тебя.

— Я всего лишь пленник, мне никто не поверит.

— Не забывай, ты — из семьи нашего заклятого врага. Тебе могут приписать всё что угодно.

Исмар нахмурился. Как бы он не хотел это признавать, Эйден был прав.

— Хорошо, я сожгу его. — Наконец, сказал он и покосился на руку друга, что легла на его плечо.

— Спасибо. — Эйден заглянул ему в глаза. — Ты очень мне помог.

— Ты знаешь — это меньшее, что я могу сделать.

Исмар ободряюще улыбнулся. Эйден кивнул. И они продолжили молча наблюдать за тем, как внизу копошатся люди.

Но в лагере что-то изменилось. Беженцы засуетились быстрее, женщины подозвали детей, игравших на дороге. Мужчины выступили вперёд — будто пытались защитить свои семьи от чего-то.

А затем раздался топот копыт, и в открытые ворота внешнего двора стремительно влетел конный всадник. Гнедой длинноногий жеребец высек подковами искры из камня брусчатки и остановился. Всадник бросил поводья, тяжело спустился с лошадиной спины и громко крикнул, глядя вверх:

— Виконт Ирвин. Требую аудиенции лорда Бреннара и молодого господина Эйдена!

Заскрипели подъемные механизмы — стражники уже поднимали решётку.

Молодые люди переглянулись. И Исмар сказал то, что было у обоих на уме:

— Кажется, такое уже было.

Виконт Ирвин. Эйден не видел его шесть лет — с похорон своей матери. Так что сказать, что он обрадовался — значило ничего не сказать. Он бросил извиняющийся взгляд на Исмара — тот понимающе кивнул, — и со всех ног, как в юношестве, рванул в башню. Слетел вниз, перепрыгивая через две ступеньки и, оттеснив плечом стражника, нырнул под зубья решётки.

— Дядя! — Эйден не сумел сдержать радости и разулыбался, увидев знакомое лицо. У виконта Ирвина прибавилось седины в и морщин, но взгляд янтарных глаз оставался цепким, проницательным.

Ирвин на миг улыбнулся — по‑настоящему, как в старые добрые времена. Шагнул вперёд. Сжал Эйдена за плечи, будто проверяя, вырос ли.

— Вырос, — констатировал он, коротко обнял племянника, два раза хлопнул его ладонью по плечу и отстранился.

Даже этих кратких объятий хватило, чтобы Эйден почувствовал запах гари. Он посмотрел в усталое лицо дяди, увидел треснутую линзу очков, ссадину на щеке, следы сажи на обычно всегда белом воротнике. Улыбка медленно сползла с губ.

— Что произошло? — спросил Эйден тихо. Ирвин на мгновение отвёл взгляд, но быстро совладал с собой и, вытянув шею, посмотрел за плечо племянника.

— Где твой отец? Нужно поговорить.

— В кабинете, — Эйден мотнул головой в сторону замка. — Так что случилось?

— Малыш, — Ирвин по привычке так обратился к племяннику, внутренне отметив, что этот парень давно уже перестал быть похожим на малыша. — Прошу, избавь меня от необходимости дважды пересказывать эту историю. Идём к Бреннару. Там ты всё узнаешь. Только прежде, — он перевёл взгляд на своего взмыленного жеребца, приплясывающего позади, — нужно остудить Вереска.

— О, кажется, я знаю, кто будет этому рад. — Эйден поднял голову к зубцам. — Исмар! Спускайся.

Исмар спустился стремительно — будто только этого и ждал. Остановился рядом, переводя взгляд с Эйдена на взмыленного жеребца.

— Конь моего дяди. Его надо остудить и отвести в конюшню, — сказал Эйден. — Справишься?

Исмар удивлённо вскинул брови:

— Я…

Ирвин смерил его долгим взглядом и не спешил отпускать поводья. Сначала лицо с тонким шрамом на скуле — от меча. Потом руки — сухие, сильные, без мозолей. Потом осанка: слишком ровная для простолюдина. Под этим взглядом Исмару стало не по себе, и он повёл плечами.

— Из всего двора я могу доверить Вереска только… — виконт запнулся, — другу моего племянника.

Он протянул Исмару поводья. Но выпустил их не сразу. Прищурился, заглянув в его глаза:

— Скажи-ка… ты ведь не местный?

— Нет, милорд, — выпалил Исмар так быстро, что это прозвучало почти отрепетированно.

Ирвин едва заметно кивнул — и только тогда разжал пальцы.

— Знаешь, что делать с перегретым конём?

— Конечно, — Исмар просиял, будто получил не поручение, а разрешение на дыхание. — Вы позволите?

Он вопросительно посмотрел на виконта. Тот кивнул. И лишь тогда Исмар подошёл к жеребцу, дал обнюхать ладонь. Вереск фыркнул, но не отпрянул. Молодой человек поднырнул под крутую шею, приложил ладонь к подгрудку. Шкура была влажной от пота и горячей.

Исмар вскочил в седло — легко, без суеты, как человек, который слишком хорошо помнит это движение. Жеребец затанцевал, ощутив смену седока. Тогда Исмар одной рукой натянул поводья, ногами слегка сжал мыльные бока. Вереск фыркнул, дёрнул головой — и спокойно пошёл шагом. Повернул за угол стены — и скрылся.

Ирвин проследил за ним взглядом. В янтарных глазах мелькнула тень, но тут же испарилась. Он повернулся к Эйдену, словно ничего не случилось

— Надо же, как хорошо держится в седле! Будто в нём родился.

— Почти так и есть, — Эйден проводил взглядом друга. Лицо его потемнело от одной простой, но леденящей мысли: ещё одно правило отца треснуло. И треснуло легко.

Голос Ирвина вырвал его из размышлений:

— Теперь — к Бреннару. Быстро.

Эйден кивнул. И они нырнули под решётку ворот.

Внутренний двор уже осветили полторы дюжины масляных фонарей. Этого света хватило, чтобы немногочисленные встречные могли рассмотреть герб на груди камзола Ирвина — цветущую яблоню и двух ласточек по бокам от неё. Прислуга кланялась, переглядывалась, за спиной слышались тревожные шепотки.

В замке их встретила Кайла. Она увидела гостя в окно спальни и быстро, в одном халате поверх ночной одежды, сбежала вниз.

— Дядя! — радостно взвизгнула она и повисла на шее Ирвина, едва за ним закрылась дверь. — Я так рада, что ты приехал!

Ирвин сначала удивлённо замер, рассматривая рыжие волосы. Легко отстранился, рассмотрел лицо — округлое, с мягкими чертами, вздёрнутым носиком с россыпью веснушек, — и улыбнулся.

— Юная леди, я вас не узнал! — он приобнял девушку, приподнял, покружил и поставил на пол. — Вы так повзрослели!

— Ещё бы! — Кайла фыркнула. — Вы шесть лет не навещали нас!

— Но подарки присылал исправно, — Ирвин подмигнул. — Как тебе последний?

Девушка просияла:

— О, просто невероятный! Вы точно знали, как меня порадовать!

— Ты же моя племянница, — Ирвин хмыкнул. Ещё бы ему не знать: девушка всецело разделяла его страсть к лошадям. Поэтому на шестнадцатилетие он заказал для неё с восточных рубежей кобылку изабелового окраса — изящную, стремительную, но своенравную, под стать самой Кайле.

— Нам нужно идти, — Эйден аккуратно коснулся локтя дяди, пока разговор о лошадях не зашёл слишком далеко.

Кайла надула губы:

— Вы уже уходите?

— Увы, — Ирвин сжал её ладони. — Но обещаю: завтра я всецело в твоём распоряжении.

— Я запомнила! Не засиживайтесь там, — глаза Кайлы озорно блеснули глазами, она поднялась на носочки, коротко чмокнула Ирвина в щёку и упорхнула прочь.

— У неё глаза Бреннара, но в остальном она очень похожа на Мейрин, — гость проводил девушку с печальной улыбкой. Эйден молча кивнул. Воспоминания о матери ножом полоснули по сердцу, к горлу подступил ком. Наверное, поэтому он так любил Кайлу. И так боялся её потерять.

Ирвин коснулся его плеча, и этот жест помог вынырнуть из воспоминаний. Нужно идти. Эйден чувствовал: сегодня прозвучат важные слова.

Лорд Бреннар ждал их. Он стоял у окна и задумчиво считал капли, скользящие по стеклу. Окно выходило в небольшой садик, посаженный супругой, и в его центре, покачивая ветвями на ветру, стояла яблоня, украшенная желтеющими листьями и краснобокими яблоками. Её саженцем Мейрин привезла из Верхнего Сада. Теперь ни сада, ни жены больше не было. А эта яблоня росла и плодоносила — как символ стойкости и надежды. Или как насмешка.

— Отец, виконт Ирвин здесь, — за спиной раздался холодный голос сына. Бреннар вздрогнул: лёд в словах Эйдена никогда прежде не звучал. Что может растопить его? Впрочем, об этом позже.

Бреннар завёл руки за спину, повернулся. Его обескровленные губы тронула улыбка. В усталых серых глазах на мгновение зажглись искры радости — и тут же погасли, стоило Ирвину ступить в круг света. Старый лорд Янтарного Пламени знал это выражение лица шурина. И ничего хорошего оно не предвещало.

— Рад видеть, Ирвин, — Бреннар сделал шаг, протянул руку. Виконт приблизился, пожал ладонь. По лицу Ирвина пробежала тень — рукопожатие было слишком слабым для его зятя. Значит, Птичка была права.

— Я с новостями, — виконт перевёл взгляд с Бреннара на Эйдена. — Они касаются вас обоих.

От Ирвина не укрылось, как вздрогнули плечи зятя. Боится неудобного разговора? Племянник же подобрался, подошёл ближе. В комнате повисло напряжение.

— Прошу, садитесь, — Бреннар указал на кресла у камина. Сам сел в то, что стояло ближе к огню. Ирвин опустился напротив.

— Вина? — Эйден вопросительно посмотрел на мужчин. Ирвин сухо кивнул, отец устало махнул рукой на буфет под окном, дескать «делай, что хочешь».

Этот жест — безразличный, отстранённый — царапнул Эйдена сильнее, чем прежний гнев. Отец всегда дорожил своей коллекцией, а теперь… Молодой лорд подошёл к буфету, достал «Кровь Заката» — гордость погребов Янтарного Пламени, вино, которое откупоривали лишь в дни великих побед или накануне больших сражений. Кажется, снова настало его время.

Бутылка легла в ладонь непривычной тяжестью. Эйден на миг замер, чувствуя себя самозванцем, не достойным даже касаться этой отцовской святыни. Он ждал окрика, но в кабинете стояла тишина, нарушаемая лишь треском поленьев.

Пробка вышла с глухим хлопком, похожим на выстрел. Рука дрогнула, когда он разливал густое, почти чёрное вино, и одна капля, как кровь, упала на полированное дерево столика. Эйден торопливо стёр её рукавом, раздал стеклянные, на толстой высокой ножке, бокалы старшим и, наконец, сел сам. Сделал большой глоток — жадно, не смакуя, лишь бы унять дрожь. Напиток обжёг горло, но тепла не принёс.

— Думаю, вы уже знаете: лес начал действовать, — Ирвин заговорил негромко, глядя на тёмно-бордовую жидкость в бокале. Он будто снова погружался в тот день, когда порядок превратился в хаос. Наконец, он поднял взгляд на Бреннара:

— Вот только он действует совсем иначе, не как тогда.

— Что ты хочешь сказать? — Бреннар подобрался, подался вперёд. Эйден мысленно отметил, что сейчас он стал снова похож на себя прежнего: контролирующего, властного, сильного.

— Он больше не охотник. Он — профессиональный убийца. Хладнокровный, расчётливый и хитрый. Лес использует всё, до чего только может дотянуться. Корни и топи — старый метод. Сейчас в ход идут люди.

— Люди? — Эйден нервно сглотнул, мягкое кресло вдруг стало жутко неудобным. — Что вы имеете в виду, дядя?

Янтарные глаза обратились к молодому лорду, и он увидел в них страх. На памяти Эйдена это был первый раз, когда Ирвин не скрывал, что боится.

— Я видел это своими глазами, Эйден. В собственном поместье. — Ирвин поставил бокал на стол с резким стуком. — Лес не просто убивает. Он учится. И первое, чему он научился у людей — это лгать.

Ирвин поднёс бокал к губам. Пригубил вино, покатал его на языке, проглотил. Напиток тягучей волной опустился по горлу к желудку. Мужчина замер, наслаждаясь разлившимся по телу теплом. Но уже в следующее мгновение отставил бокал, подался вперёд и начал свой рассказ.

Он рассказал, как десять дней назад к нему пришёл старик с породистыми лошадьми Серебряной воды, как он слёг, как стремительно угасал. И как страшно он умер. Рассказал про корни, пожар в конюшне, про эльфийку, которая спасла ему жизнь.

При упоминании эльфийки Эйден удивлённо вскинул брови. И даже ощутил некое сожаление, что его не было там в тот момент — до сих пор он видел лесной народ только на иллюстрациях в книгах. И то каждый художник изображал эльфов по-своему.

А вот Бреннар нахмурился. Его глаза потемнели, морщины, кажется, стали ещё глубже.

— Она всё-таки пришла, — задумчиво прознёс он, поднял взгляд на Ирвина, и тот считал в нём сомнение. — Как ты можешь быть уверен, что всё это — не её рук дело?

Ирвин ожидал этого вопроса. И счёл, что это лучший момент, чтобы перейти к неудобному продолжению разговора. Он подался вперёд, понизил голос:

— Она помогла мне, Бреннар. Как тогда. Но взамен попросила об одолжении.

— Каком? — Бреннар свёл брови к переносице, будто готовился услышать что-то ещё более пугающее, чем недавний рассказ Ирвина.

— Передать слова. Вам обоим.

Лорд Бреннар выпрямился в кресле, сжал пальцами подлокотники так, что побелели костяшки пальцев. Эйден обеспокоенно взглянул на отца — тот стал мрачнее тучи, взгляд забегал. Он будто знал, что сейчас скажет Ирвин. И до умопомрачения боялся этих слов.

Наконец, Бреннар взял себя в руки. Он со свистом втянул воздух сквозь зубы, повернулся к сыну и перехватил его взгляд. В глазах отца Эйден прочёл мрачную решимость, граничащую с обречённостью.

— Говори, мы слушаем, — наконец, сказал лорд Янтарного Пламени.

И Ирвин сказал. Слово в слово — как наказала ему Птичка:

— Я знаю, как остановить это. Где старый лорд поймёт цену — младший лорд поймёт шанс. Всё закончится у серебряной ивы. Там правда о вашем предке — и там же янтарь обращается в прах.

Ирвин умолк. В кабинете повисла тишина. Или это Эйден оглох? Иначе как ещё описать этот громкий писк в ушах? И почему перед глазами на краткий миг всё поплыло?

Молодой лорд сжал пальцами бокал. Хруст прорезал тишину — сломалась ножка из тончайшего стекла. От неожиданности Эйден выронил бокал, и тот с пронзительным звоном разбился. Алая терпкая жидкость обагрила каменный пол возле камина, тягуче потекла к медвежьей шкуре у рабочего стола Бреннара. Эйден опустил взгляд на руки: они тряслись, на правой ладони из порезов проступила кровь, один тонкий осколок торчал в основании среднего пальца, и багряные капли медленно стекали по нему. Удивительно, но больно не было. Разве что только сердцу.

— Лекарь, нужно… — Бреннар засуетился, попытался схватить сына за запястье. Ирвин коснулся плеча зятя, покачал головой.

— Не надо, — Эйден отдёрнул руку, сжал основание ладони, будто это могло помочь унять дрожь. — Я сам.

Молодой лорд поднёс ладонь к лицу, двумя пальцами ухватил тонкий осколок, вынул, не глядя кинул в огонь. Кровь потекла быстрее.

— Вот, возьми, — Ирвин протянул платок. Эйден благодарно кивнул, прижал белую тонкую ткань к ладони, проследил за взглядом Бреннара: тот, не мигая, смотрел на поблёскивающие в луже вина осколки бокала. Злится? Вряд ли. Скорее, разочарован.

— Что значат эти слова? — Эйден не отводил взгляд от отца. — Про иву, цену… прах? Мне кажется, ты всё понял.

— Это… — Бреннар запнулся. — Тебя не касается, сын.

В груди вспыхнула злость. Опять отец за своё! Так, спокойно, Эйден. Не время.

— Не касается? — молодой лорд изогнул бровь и понизил голос. Он подался вперёд, к отцу, перехватил его взгляд. Но лицо Бреннара оставалось непроницаемым.

— Кажется, лорд Ирвин ясно сказал, что послание предназначено нам обоим. — Эйден заговорил вкрадчиво, но в его голосе ясно слышались стальные нотки раздражения. — Может, пора перестать избегать правды и всё объяснить?

— Здесь нечего объяснять, — Бреннар, наконец, поднял голову, в его голос вернулась прежняя сила и властность. — Не лезь в это дело, если не хочешь… — он перевёл взгляд на ладонь сына, — снова пораниться.

Эйдена как холодной водой окатили. Он сейчас что, насмехается?

— Ты считаешь меня недееспособным, отец? Думаешь, я не могу защитить себя, защитить свой дом?

Голос Эйдена становился всё громче с каждым словом, пока предательски не сорвался. Бреннар стиснул зубы, едва ли не физически ощущая, как больно сейчас его сыну. Но он не мог поступить иначе.

— Всё верно, — старый лорд Янтарного Пламени сказал это холодно, как отрезал. — Ты не способен. Всё, что ты можешь — это тихо сидеть над пыльными книгами.

Эйден замер, чувствуя, как пульсируют порезы на ладони и как оглушительно стучит сердце.

Ирвин, ощутив, как раскаляется воздух, принял единственно верное решение — стать невидимым. Он опустился на корточки у камина и принялся методично собирать крупные осколки стекла с пола.

«Пусть сами разбираются со своими проклятиями, — подумал он, аккуратно складывая стекло на край подноса. — Моё дело маленькое — не порезаться».

— Твои чертежи, твои механизмы... — Бреннар с пренебрежением махнул рукой, будто отгоняя саму суть собственного сына. — Это всего лишь игрушки. Забавы в тёплом замке, который построил не ты. Ты думаешь, управлять Пламенным Пределом — это всё равно, что выводить формулы на пергаменте? Нет. Это грязь и кровь, Эйден. А ты мягкотелый. Веришь летописям больше, чем реальной жизни, но там, в лесу, твоя логика не стоит и медного гроша. Ты слеп. И пока ты слеп, твоё место, — Бреннар ткнул пальцем в подлокотник кресла, — здесь.

Пока отец говорил, Эйден не отводил от него взгляда, и взгляд его становился отстранённее и мрачнее с каждым словом. В этой тираде не было ничего, что могло бы вызвать у него страх или жалость к себе. Они сделали другое: раздули угли холодной, расчетливой злости — той, что тлела в груди с последнего открытия в библиотеке.

— Летописи? — Эйдену собственный голос показался чужим: слишком холодным, слишком жёстким. — Те самые, которые моя семья поколениями вымарывала и переписывала? Моя логика говорит мне, что фундамент этого «тёплого замка» сгнил, отец.

Ирвину как будто стало нечем дышать — так наэлектризовался воздух. Оставаться рядом с этими двумя он не собирался, поэтому осторожно скользнул в тень книжного стеллажа. Вытащил первый попавшийся том, раскрыл его где-то посередине и с подчеркнутым интересом уставился в текст. Трактат о разведении охотничьих собак его совершенно не интересовал, но лучше так, чем стоять между пылающими лордами.

А Эйдена уже было не остановить. Он вцепился в подлокотники кресла длинными пальцами, невзирая на боль в порезанной ладони, подался вперёд. Голос его зазвенел — жёстко, беспощадно. Он будто препарировал каждое слово отца, каждую его недомолвку, вытаскивая наружу сгнившее нутро их семейной истории:

— Столетиями моя семья позорно скрывала факты. Стирала имена, подделывала даты. Все мои предки — и ты тоже — выставляли себя героями, а на деле… прятали голову в песок, не замечая, как ворох проблем становится всё неподъёмнее. — Эйден прищурился. — Думаешь, я не сложил факты? Гонец из университета, пустые страницы в летописях, твои вечные запреты, а теперь ещё послание от эльфийки.

— Как ты смеешь… — Бреннар попытался вставить слово, но Эйден ударил ладонью по подлокотнику кресла. Таким озлобленным и, одновременно, встревоженным, старый лорд своего сына ещё никогда не видел.

— Дай мне договорить! — голос Эйдена взвился под потолок. — Слова этой эльфийки — прямое доказательство вековой лжи Янтарного Пламени. Янтарь всегда был символом защиты, но эта защита конечна. Как там она сказала? «Янтарь рассыпается в прах»? А что насчет «правды о предке»? Кто и когда совершил нечто ужасное, что свело с ума… даже не эльфов, а лес? Кто из Основателей допустил фатальную ошибку и почему никто так и не смог её исправить?

Ирвин наблюдал за зятем и племянником поверх старого талмуда. И видел в Эйдене того, кем его отец был каких-то пару десятков лет назад. Глаза молодого лорда лихорадочно блестели, пальцы судорожно сжимали гладкое дерево подлокотников, ноги широко расставлены, будто это даёт ему дополнительную опору, волосы взъерошены, как у разъярённого волка. Белый платок под правой ладонью побагровел от пропитавшей его крови.

Эйден замолчал лишь на мгновение, чтобы перевести дыхание. Он чувствовал на себе взгляды мужчин. Знал, что сейчас нарушает одно из неприкосновенных правил этого дома — не ставить под сомнение решение старших. Но он уже был не в силах остановиться.

— Я понял, — сказал он тихо, — зачем ты собрался в лес. Почему дед ушёл в лес. И прадед. И все, кто были до них. Вы думали, что ваша кровь может его усмирить, обновить защиту, остановить смерти. — Губы Эйдена изогнулись в ледяной усмешке. — Какое благородное… и бесполезное самоубийство. — Он оттолкнулся ладонями от кресла, встал, взглянул на отца сверху-вниз, и тот вдруг показался маленьким, слабым. Незначительным. — Но я не позволю тебе умереть из-за ошибок семьи. И найду другой способ выплатить кредит, который мои предки когда-то взяли.

На негнущихся ногах Эйден проследовал к выходу. Остановился у самой двери, так и не коснувшись кованой ручки. Он не обернулся. Просто заговорил, глядя перед собой:

— Не смей покидать замок, — его голос был глух и вибрировал от напряжения. — Пришло моё время решать проблемы. Наши проблемы.

Ирвин, вжавшись в тень у стеллажей, увидел, как Бреннар медленно осел в кресле и обмяк. Его губы шевельнулись. Ирвин не был уверен, но ему показалось, что старый лорд прошептал:

— Слово в слово...

Эйден вышел, тихо, с едва различимым щелчком, закрыл за собой тяжёлую створку. Он был уверен, что победил. Бреннар же знал, что проиграли они оба.

Ирвин поставил книгу на место. Взгляд янтарных глаз устремился на Бреннара. Тот почти лежал в кресле, глядя в одну точку.

— Что ты будешь делать? — голос виконта потревожил затянувшуюся тишину. Лорд Янтарного Пламени медленно повернул голову в его сторону, поднял руку и небрежно махнул рукой.

— То, что мне велел сын, — уголки губ Бреннара дёрнулись в улыбке. — Сидеть в замке и не высовываться.

— Он не наделает глупостей?

— Эйден? — Бреннар устало хохотнул. — Нет, он сама рациональность. Хотя… после этого фортеля я уже ни в чём не уверен. Помоги встать.

Он упёрся ладонями в подлокотники, подтянулся. Ирвин подхватил его под руки, помогая подняться. Сердце горько сжалось от осознания слабости Бреннара. Когда он успел так сдать?

Лорд Янтарного Пламени медленно, зябко кутаясь в тёплый плащ, приблизился к окну. Опёрся плечом о стену, устремил взгляд на улицу. Ночь уже залила двор замка иссиня-чёрными чернилами, и лишь пляшущие оранжевые огоньки масляных светильников в руках солдат разгоняли тьму.

— Эйден изменился, — Бреннар вздохнул.

— Он вырос, — резонно заметил Ирвин. — И тебе нужно принять это.

— Нужно, — Бреннар кивнул, опустил взгляд. Виконт заметил, как он стиснул кулаки. — Но знал бы ты, как сильно я за него переживаю! Он ведь… такой мягкий. Этот мир, то, что ему предстоит узнать, сломает его. Вот, чего я боюсь.

— Это неизбежно, ты знаешь это.

— Знаю, — эхом отозвался старый лорд. — Вот только готов ли он? Впрочем, другого пути нет.

Он всмотрелся во мрак за стеклом. И увидел долговязую фигуру сына, стремительно пересекающую двор. Эйден шёл, не сгибая ног — будто на ходулях. Голова опущена, движения резкие, угловатые. Таким Бреннар его не видел… пожалуй, со дня похорон матери. Что же творится в этой голове?

Эйден споткнулся. Остановился. Ковырнул брусчатку носком ботинка. Минуту разглядывал что-то. Затем, ощутив взгляд отца, поднял голову, посмотрел в его сторону. Вряд ли в полумраке мальчик видел лицо старого лорда, но Бреннар каждой косточкой ощутил, с каким отчаянием смотрит на него сын. Наконец, Эйден распрямил плечи, отвернулся и пошёл прочь.

Старый лорд проводил сына взглядом. Глаза вдруг защипало. Возможно, эти слова, прозвучавшие в кабинете сегодня, были последними, что они друг другу сказали.

— Ирвин, — глухо сказал Бреннар, не поворачиваясь к шурину, чтобы тот не увидел слёз. — Составишь мне компанию?

Ирвин подошёл. Сжал пальцами иссохшее плечо зятя.

— Ты же знаешь, я с тобой до конца.

Глава седьмая

— Ох, прошу прощения, господин — Мордрейк согнулся в поклоне и спешно попятился, когда Эйден налетел на него грудью. Наследник остановился, смерил его взглядом.

— Ты что, подслушивал? — от ледяного тона по спине мажордома прогарцевали мурашки. Он склонился ещё ниже, пряча бегающий взгляд.

— Никак нет, милорд, я просто… о, ваша рука! — Мордрейк заметил кровь на ладони молодого господина.

— Ничего серьёзного, — Эйден поспешно спрятал руку за спину. Прищурился, разглядывая фигуру мажордома. Он был уверен: старик подслушивал. Иначе что он делал так близко к двери?

Впрочем, всё равно. Прислуге простительно проявлять любопытство. Даже столь… неосмотрительное.

Но в любом случае Мордрейку в кабинете отца делать нечего. Да, мажордом почти член семьи. Но это не одно и то же. И то, что произошло за этой дверью, его не касается.

— Вели готовить коня. — Сухо бросил Эйден. — Мне нужно отбыть из замка.

— Сейчас? По поручению лорда Бреннара? — Мордрейк поднял удивлённый взгляд на молодого господина. Тот редко покидал замок в одиночку.

— Верно, — Эйден кивнул, пряча горькую усмешку. — По поручению лорда Бреннара.

— Как прикажете, милорд, — Мордрейк поклонился, бросил взгляд на дверь за спиной Эйдена, облизнул кончиком языка пересохшие губы и поспешил удалиться.

Молодой лорд проводил его тяжёлым взглядом. И, когда тот скрылся за поворотом коридора, позволил себе устало прислониться к холодной каменной стене и закрыть глаза. На душе было погано. Сердце сковал ужас. Но это был единственно правильный выход.

Он отправится в лес.

От этой мысли на спине выступил холодный пот. Он не может так просто пойти. В одиночку шансов нет — мечом он не владеет, мушкетон и янтарный порох не испытаны. Гвардейцы? Нет. Они присягали отцу. Лояльность — абсолют. Даже если удастся кого-то склонить на свою сторону, шанс саботажа — восемьдесят пять процентов. Исмар? Друг. Надёжный. Но его отсутствие заметят. И тогда — конец всему.

Остаётся единственный вариант. Риск — шестьдесят процентов, но им можно управлять.

Эйден оттолкнулся от стены. Решение принято. Наёмники. Он купит их преданность. И они станут его мечом и щитом.

Где их искать?

В трактирах на Порогах. Рынок труда для тех, кто не имеет клятв. «Дырявый щит», «Медвежий приют», «Беспечный покойник». Известные заведения. Аудитория соответствующая.

Он расправил плечи. Ноги сами понесли прочь от кабинета отца. За спиной закрылась дверь замка, в ноздри ударил ночной воздух, дыхание вырвалось изо рта облачком пара. Эйден замер на мгновение, позволяя осеннему холоду привести себя в чувства. Затем быстро сбежал по лестнице, нырнул во мрак внутреннего двора.

Он шёл быстро, не глядя под ноги, погруженный в планы. Сначала — в оружейную. Затем…

Споткнулся.

Пальцы правой ноги взорвались пульсирующей болью. Эйден прикусил губу, зашипел, в груди вспыхнула и тут же угасла злость. Вторая травма за вечер — да ему везёт!

Он всмотрелся под ноги. Носком сапога покачал выступающий камень брусчатки. Той самой, что была заложена ещё при Основателях. Символ нерушимости. Который рушился.

Губы исказились в горькой улыбке. Горло сжало. Мир поплыл.

Стоп. Не разрушение. Изменение. Старый порядок привёл нас к этому. Пришло время строить новый.

Он выпрямился. Посмотрел на окно кабинета отца. Заметил тёмный силуэт. Вздохнул. Они точно должны поговорить снова, всё обсудить, помириться. Но только когда всё закончится.

Эйден кивнул сам себе, сжал кулаки, выпрямился и поспешил дальше, едва заметно прихрамывая.

В маленьких окнах оружейной горел свет — слишком яркий для горна. Внутри скользили тени: Роран не спал — работал.

— Снова жена выгнала? — Эйден скользнул в дверь и возник за плечом мастера. Тот подпрыгнул от неожиданности.

— Милорд, меня так удар скоро хватит! — Роран картинно схватился за сердце, с укором посмотрел на Эйдена. — Пожалели бы вы старика.

— Какой там старик, — губы лорда тронула улыбка, — ты ещё мне фору дашь!

— Что привело вас в столь позднее время? — Роран заглянул в лицо Эйдена. Они слишком много работали вместе, так что от него не ускользнули перемены во взгляде молодого лорда. — Я слышал, в замке неожиданный гость…

— Да, приехал дядя с визитом, — Эйден пожал плечами. — Ничего такого, из-за чего тебе стоило бы волноваться.

— Зато я вижу тревогу на вашем лице.

— От тебя ничего не скрыть, — Эйден прошёл к горну, уставился в огонь, убрав руки за спину. — Надеюсь, ты меня порадуешь. Как наш проект?

— О! — Роран засуетился. — Я подготовил несколько образцов и осмелился провести небольшие испытания. Погодите, я сейчас.

Он нырнул за занавеску, отделявшую мастерскую от кузни. Запыхтел. Что-то с грохотом упало, Роран тихо ругнулся, что-то подвинул, что-то отбросил. Наконец, вышел, неся в руках продолговатый свёрток и сияя, как начищенный медяк.

— Вот! Посмотрите! — он аккуратно устроил свёрток на верстаке, благоговейно развернул, шагнул в сторону.

Эйден приблизился. На верстаке лежал мушкетон — его детище, воплощённое в чёрном, отполированном до зеркального блеска стали. Укороченный ствол, изящная изогнутая ложа из ореха, отделанная латунными насечками. Курок с хитрым спусковым механизмом — его собственная разработка, позволявшая стрелять без открытого запала. Рядом — кожаный подсумок с восемью патронами янтарного пороха.

Длинные тонкие пальцы пробежались по гладкому металлу ствола, обхватили пистолетную рукоять. Оружие удобно легло в ладонь — баланс идеален. Эйден передернул затвор, проверил ход курка, нажал на спусковой крючок. Механизм звонко щёлкнул.

— Хорош, правда? — Глаза Рорана горели от возбуждения. — Порох твой янтарный — зверь! Дважды быстрее обычного горит, пулю гонит как молнию. Но ствол раскаляется, рукоять обжигала. Пришлось добавить медных вставок для отвода тепла. И затвор — пока туго ходит, нужно дошлифовать.

— Сколько ещё нужно времени? — Эйден задумчиво рассматривал ствол, рассеянно поглаживая пальцами рукоять.

— Не могу сказать точно, — оружейник замялся. — Это не все изъяны, казённая часть…

— Сколько? — Эйден перевёл взгляд на мастера. Тот отшатнулся, увидев холодную решимость в его глазах.

— Ну… пара недель, потом испытания, доработки, снова испытания… До первого снега будет готов!

— Долго, — Эйден покачал головой, сжал рукоять мушкетона. — Я возьму этот.

— Но, господин Эйден, мушкетон не испытан! — Роран в ужасе уставился на молодого лорда и вырвал оружие из его рук. — Вероятность разрыва ствола — двадцать пять процентов…

— Двадцать пять? — Эйден невесело хмыкнул. — Это приемлемо.

— Приемлемо?! Милорд, вы…

— Роран, — Эйден положил ладонь на пальцы оружейника, судорожно сжавшие рукоять мушкетона. — Там, куда я иду, вероятность смерти — девяносто два процента. Мушкетон может меня убить. Или спасти. Лишь один из четырёх выстрелов будет неудачным. Трёх остальных мне достаточно.

— Вы убьёте себя… — мастер побелел, глаза его метались, рассматривая лицо Эйдена. — Вы сошли с ума, не иначе.

— Возможно. Но если это необходимо, чтобы остановить кошмар, я готов. Так что? Ты согласен?

Роран молча смотрел на Эйдена. Взгляд его был серьёзен и взволнован. Он не хотел рисковать наследником Янтерного Пламени, но видел, что тот непреклонен.

— Вы же уже всё решили, — оружейник со вздохом протянул мушкетон Эйдену, но из рук не выпустил. — Только… поклянитесь, что будете осмотрительны.

— А как иначе, — Эйден хмыкнул. — Я — сама осмотрительность.

— Хорошо, — Роран нехотя позволил Эйдену забрать оружие. — Но знайте: мне эта затея не по душе.

Молодой лорд понимающе кивнул, глядя, как в чёрном металле отражается танец огня в горне.

— Мне тоже, мой друг, — сказал он, — мне тоже.

***

Конь, выбив копытами искры из дорожного камня, остановился у двухэтажной постройки на окраине городских Порогов. Эйден окинул здание взглядом: покосившиеся деревянные стены, крохотные оконца на разных уровнях с потемневшими от копоти и грязи стёклами, из глиняной крыши торчит каменная труба — кажется, единственная фундаментальная конструкция во всём этом сооружении, — из неё в ночное небо тянется струйка сизого дыма. На небольшом крылечке, ровно над дверью, покачивается на цепях вывеска с карикатурным мертвецом, жонглирующим собственной головой, и надписью — «Беспечный покойник».

Вся эта затея перестала нравиться Эйдену едва жеребец вынес его за пределы замковой стены. Один, в ночи, в квартале с дурной славой, ищет неизвестно кого, чтобы отправиться неизвестно куда навстречу неизвестно чему. Это внушало почти животный страх. Но было кое-что сильнее — жажда справедливости и любопытство учёного, коим Эйден пока ещё себя считал. Они толкали его навстречу неизвестному, суля новые открытия и возможность доказать — отцу, дяде, себе, — что он не слабак.

Эйден спрыгнул с лошадиной спины, бросил трактирному мальчишке поводья.

— Отвечаешь за него головой, — он вложил в ладонь паренька серебряную монету. Тот, округлив глаза от попавшего в его руки богатства, быстро закивал, поклонился и попятился, уводя коня в поводу.

Эйден же посмотрел на нелепую вывеску. Вздохнул. Что ж пути назад нет.

Он шагнул под тень крыльца и открыл дверь. В лицо ударил рассеянный оранжевый свет чадящих масляных светильников. В ушах зазвенели десятки громких голосов: они горланили, гоготали, наперебой звали румяных официанток, угрожали, уговаривали и изрыгали проклятья. Ноздри защекотала убийственная смесь запахов — разведённого пива, кислого вина, горелого мяса, немытых тел, дешёвых курительных смесей. Эйден закрыл лицо тканью плаща — вся эта какофония, эти люди в нищих одеждах с опухшими от беспробудного пьянства лицами, не вызывали в нём ничего, кроме благородного отвращения.

Неужели здесь он сможет найти тех, кому можно доверить свою жизнь?

Не проверит — не узнает.

Набрав в грудь воздуха как перед прыжком в воду, он направился к барной стойке, где трактирщик — коренастый широкоплечий мужчина с чёрной густой шевелюрой и всклокоченной бородой — переругивался с каким-то забулдыгой. И он не заметил, что из дальнего конца зала за ним уже следят.

— А вот и новое личико, — Равена откинулась на спинку своего стула и покачала в руках оловянную кружку. Она рассматривала фигуру долговязого гостя, переминавшегося на пороге. Тот явно был не в своей тарелке — плечи напряжены, прячет лицо в капюшоне плаща (который явно стоит больше, чем могут себе позволить все собравшиеся здесь мужики!), озирается, будто что-то ищет.

— Пф, щегол, — бросил Талиас, покачивая пальцем по столу медяк. На губах полуэльфа играла насмешка: неожиданный посетитель явно выделялся на фоне собравшегося здесь контингента. И рисковал попасть в неприятности.

— Он в поисках, — Радмир вперил в незнакомца взгляд льдисто-голубых глаз.

— И если сейчас же не возьмёт ноги в руки и не уберётся отсюда, будет ещё и в беде, — полуэльф кивнул на парочку бродяг, увязавшихся за гостем. — Кажется, им понравился его плащ.

— Как думаете, стоит ему помочь? — Равена вопросительно наклонила голову. Прядь каштановых с проседью волос упала на лицо, и женщина резким движением головы отбросила её в сторону.

— И напроситься на проблемы? — фыркнул Талиас и плашмя прижал монету к столу. — Без меня.

— Ой, вечно ты перестраховываешься, — Равена ткнула приятеля локтем в бок. — Что эти двое нам сделают? Нас больше. К тому же, у нас есть… здоровенное преимущество.

Она покосилась на Радмира. Тот действительно производил неизгладимое впечатление. Больше шести футов ростом, широкоплечий, с мощной бычьей шеей и не менее могучими ручищами. Вьющиеся волосы и всклокоченная борода цвета зрелой пшеницы, колючие холодные глаза под кустистыми бровями. Даже в простой льняной рубахе он выглядел угрожающе, а суровый взгляд отбивал желание вступать в конфронтацию даже у самых отъявленных негодяев. Истинный хьёрд — пришелец с северных земель, представитель одного из самых скрытных народов.

Радмир пропустил ремарку Равены мимо ушей и вернулся к своему занятию — продолжил крохотным ножичком вырезать фигурку из поленца.

— Бабы, — Талиас снова фыркнул, и подмигнул приятельнице. — Вечно ввязывают мужиков в неприятности.

— Лучше быть бабой, чем листоухой трусливой принцесской, — парировала Равена, в два больших глотка осушила кружку, со стуком поставила её на стол и встала.

— Куда собралась? — полуэльф схватил её за запястье, но женщина сбросила его руку.

— За выпивкой. Попрошу своего нового друга угостить даму.

Она шагнула в сторону, пошатнулась, ухватилась за спинку стула. Талиас покачал головой: Равена едва держалась на ногах и явно была не в себе, раз решила вмешаться в чужие проблемы.

— Только не навороти дел, — буркнул он с нотками тревоги в голосе. Ему совершенно не хотелось разгребать последствия её действий. Равена расплылась в улыбке:

— Как мило! Ты за меня волнуешься? — Она наклонилась к полуэльфу так близко, что он мог рассмотреть каждую веснушку на её скулах. — Не боись! Я же само обаяние!

Она подмигнула Талиасу, взъерошила его короткие чёрные волосы, затем оттолкнулась от его стула и, покачиваясь, направилась к стойке. Полуэльфу оставалось только устало вздохнуть.

Эйдену становилось тревожнее с каждым шагом. Он слышал, как люди замолкают, едва он с ними поравняется. Он видел, как меняются их лица — становятся подозрительными, непроницаемыми. Он чувствовал, как с каждым его шагом меняется атмосфера — будто сгущаются тучи перед грозой.

Машинально Эйден плотнее прижал кошель к бедру. И ему показалось, что ближайший к нему человек заметил это — и хищно улыбнулся, будто почувствовав беззащитную добычу.

Нужно было взять с собой Исмара. Он владел мечом, да и выглядел куда как более устрашающе, чем его воспитанный наукой друг. Но Исмара рядом нет. Значит, придётся выкручиваться самостоятельно.

Барная стойка всё ближе. Вот он уже различает слова трактирщика — тот всё ещё спорит с тем же забулдыгой, угрожая выкинуть его из заведения, если прямо сейчас не получит оплату. Другие завсегдатаи недовольно ворчат, требуя выпивку и закуску.

Внезапно на плечо легла миниатюрная пухлая ладонь.

— О, милый, наконец-то! — раздался снизу женский голос. Эйден удивлённо моргнул. Маленькая, круглолицая женщина лет сорока вторглась в его пространство. Веснушки на скулах, уродливый шрам от ожога на правой стороне лица, каштановые волосы с проседью торчат из длинной толстой косы. Тонкие губы растянулись в улыбке.

— Это вы мне? — Эйден быстро огляделся. — Кажется, вы ошиблись…

— Ой, да брось ты, солнышко! — маленькая женщина ухмылялась не убирая ладонь с его плеча. — После всего, что между нами было, ты просто не можешь так со мной поступить!

— Но…

Незнакомка не дала договорить. Маленькая пухлая ладошка внезапно с силой дёрнула его за плащ, заставляя наклониться. Сама поднялась на носки, к самому его уху. Лицо обдало горячим дыханием, в ноздри ударил запах стойкого перегара.

— Прямо сейчас я спасаю твою благородную павлинью задницу от двух придурков, которым очень понравился твой плащ, — зашептала она. — Не оборачивайся! Подыграй!

Эйден замер. Откуда такая сила в таком маленьком теле?

— Но… — он попытался вдохнуть.

— Просто подыграй, — по слогам произнесла женщина и резко отстранилась.

Уф! Наконец-то воздух! Всесущий… сколько же она выпила?

— Ну что, теперь вспомнил? — громко сказала незнакомка, обхватила его за пояс, прижалась своим бедром к нему. — Согласись: такую как я невозможно забыть!

— О, да… невозможно, — Эйден как мог изобразил глупую улыбку, неловко положил руку на плечо незнакомки, но притянуть её к себе не осмелился. Женщина со вздохом закатила глаза и переложила его руку себе на талию.

— Всему вас, молодых, учить надо! Идём, угостишь меня пивом. — Женщина повела его к стойке, расталкивая плечом людей. Эйден послушно шёл рядом. Ему было странно. И, вместе с тем, интересно.

— Эй, дамочка, вообще-то мы тоже хотели поговорить с нашим другом, — за спиной раздался голос: низкий, растягивающий гласные, и очень недовольный. Эйден хотел, было, обернуться, но незнакомка коротко сжала его пальцы. Затем бросила взгляд через плечо и холодно ухмыльнулась:

— Что ж, мальчики, видимо, вам придётся постоять в очереди, потому что на внимание этого прекрасного юноши рассчитывают ещё и мои друзья. О, кстати, вон они сидят!

Она поднялась на носочки, широко улыбнулась и помахала кому-то рукой. В ответ два мужчины за дальним столом хмуро ей кивнули. Эйден уставился на них — светловолосого великана и слишком хрупкого и изящного на его фоне брюнета. Медленно им кивнул.

— Милейшая, так вы с северянином! — голос за спиной вдруг утратил спесь, стал сбивчивым, быстрым. — Покорнейше прошу прощения! Конечно же, мы подождём, наше дело терпит.

— Долго ждать придётся, — женщина сказала это уже Эйдену и подмигнула ему. — Что ж, мои друзья только что спасли твою шкурку. Надеюсь ты их щедро отблагодаришь.

«А если не отблагодарю, то, верно, сильно об этом пожалею», — подумал Эйден и попытался отстраниться, но женщина удержала его ладонь.

— Не боись. Просто закажи нам выпить, и мы проводим тебя домой. Целым, невредимым и, — она потеребила ткань плаща, — даже в этой ценной одёжке.

— Зачем ты мне помогаешь? Чего ты хочешь? — Эйден смотрел не на женщину, а на её друзей. Светловолосый богатырь что-то строгал в руках ножом, а его темноволосый спутник — лениво катал пальцем по столу монету, изучая его, Эйдена, лицо.

— Можешь считать меня старой сердобольной женщиной, — незнакомка подмигнула. — Ну так что, возьмёшь нам выпить?

— Д-да, конечно, — Эйден кивнул и поднял руку, привлекая внимание трактирщика. — Три кружки эля. Лучшего. Для моих друзей.

— Восемь, — поправила женщина. — Восемь кружек. — Затем повернулась к Эйдену. — Идём, я тебя представлю. И поговорим. Я Равена. Тот бородатый здоровяк — Радмир, хьёрд. А принцесска рядом с ним — мой ушастый друг Талиас.

— Хьёрд и эльф? — Эйден удивлённо вскинул брови. Любопытная компания.

— Почти, — Равена ухмыльнулась. — Полуэльф. Что, впрочем, не мешает ему вести себя как чистокровный засранец. А ты? Как зовут тебя?

Эйден остановился, прищурился, глядя на женщину.

— Ты правда не узнала меня и этот герб? — он пальцем постучал по вышитом на груди феникса.

— А должна? — Равена с насмешливой ухмылкой изогнула тонкую бровь. Она изучала стоявшего перед ней молодого человека — долговязый, с рыжими патлами, веснушками по всему лицу. И глазами разного цвета. От вида которых она даже протрезвела. Во всём Пламенном Пределе такой цвет глаз и такие волосы могут быть только у одного человека. И это…

— Эйден, наследник Янтарного Пламени, — озвучил Эйден её догадку.

С губ Равены сползла улыбка. Взгляд вдруг стал ясным, серьёзным. Она долго всматривалась в его лицо. Наконец, она вздохнула:

— Если сам наследник Янтарного Пламени без свиты шляется по подобным местам, значит, дела действительно хреновые. Видимо, нам будет, о чём поговорить.

Глава восьмая

— Ну что, друзья, позвольте представить вам Эйдена, — Равена подтолкнула лорда к столу, взгляды хьёрда и полуэльфа обратились к нему. — Того самого Эйдена, будущего хозяина Пламенного Предела.

Медяк со звоном упал на стол. Нож в руках хьёрда замер над деревянным болванчиком. Мужчины долгие полминуты смотрели на Эйдена, будто пытались прожечь в нём дыры.

— А, понятно, — полуэльф пожал плечами и подобрал монету. Хьёрд что-то промычал и вернулся к своему занятию. Эйден опешил, бросил изумлённый взгляд на Равену.

— Вот и познакомились, — женщина хмыкнула, с грохотом отодвинула ближайший стул, кивнула на него. — Падай, приятель. Этот молчаливый великан — Радмир, а эльфийская принцесска с лучистыми глазками — Талиас.

Эйден кивнул наёмникам, опустился на край стула. Равена села напротив, по правую руку от Талиаса.

— И на кой ты его привела? — полуэльф вертел в руках монетку; она то мелькала между тонкими пальцами, то скрывалась в ладони. — Говорил же, что напросишься на проблемы.

— Талиас, тебе всего семьдесят лет, а ворчишь, как старый дед, — Равена надулась.

— По человеческим меркам я и есть старый дед, — Талиас с улыбкой наставил на неё палец.

— А по эльфийским ты ещё сосунок, — Равена отвела его руку в сторону. — Неужели вам не интересно, что в этом всеми забытом месте делает наследничек местного лорда?

— Возможно, нам будет это интересно, если он сам за себя будет говорить, — Талиас повёл плечами, уставился на Эйдена.

По спине пробежал холодок. Эти неестественно-голубые глаза с всполохами бирюзовых и тёмно-синих искр в зрачках вызывали почти суеверное беспокойство — будто человеческого в полуэльфе было не больше, чем мыши в кошке.

Но глаз Эйден не отвёл. Он сам давно знал цену взгляду. В светских гостиных, на приёмах, на учёных диспутах люди нередко отводили глаза первыми — кого-то смущала гетерохромия, кого-то раздражало его спокойствие. Он умел играть в эту игру. И он не привык уступать.

Молодой лорд выдержал паузу, не моргнув.

— Я могу сам за себя говорить. Но могу ли я вам доверять?

Талиас подкинул и перехватил медяк в воздухе, вальяжно откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. Искры в его глазах весело плясали, на губах блуждала ироничная улыбка.

— Оглянись вокруг: в этом месте никому нельзя доверять. Если только у тебя нет при себе толстого кошелька.

— Или хотя бы хорошей выпивки, — Равена задорно подмигнула Эйдену. — О, а вот и она! Наконец-то, я уж думала, придётся на сухую болтать.

Официантка в пожелтевшем переднике со стуком опустила на стол поднос. Украдкой бросая на Талиаса игривые взгляды, она принялась выставлять перед гостями большие оловянные кружки. Полуэльф же не удостоил её внимания, продолжая буравить искристыми глазами молодого лорда. Когда она удалилась, убрав поднос подмышку, Равена подвинула одну из кружек Эйдену. Тот рассеянно провёл пальцем по влажному холодному оловянному боку.

— Я знаю, где я нахожусь. Мне не нужны друзья и, — он демонстративно отодвинул кружку, повернув её ручкой к полуэльфу, — собутыльники. Мне нужны те, кто станут моими мечом и щитом.

— Таких смельчаков тут нет, — Талиас сделал вид, что не заметил жеста Эйдена. — Поищи в «Щите».

— А я, возможно, знаю одну троицу, — Равена незаметно пнула приятеля под столом, тот дёрнул скулой от раздражения. — Храбрые и дружные ребята. Только не знаю, хватит ли у нашего лорда денег на их услуги.

— И под этой троицей ты имеешь в виду вас? — Эйден допустил в голос нотки иронии и вскинул брови, переводя взгляд с сидящих перед ним наёмников. Острый на язык полуэльф, молчаливый и погруженный в себя хьёрд и женщина-выпивоха. Да, хороша компания!

— А ты видишь здесь других трёх прекрасных ребят? — Равена отсалютовала ему кружкой и пригубила напиток. — Уф, хорошо! Не то, что то пойло, какое здесь обычно подают!

— Отодвинутая чаша доверия не прибавит. Как и утаённая правда. — Густой, ровный баритон хьёрда прозвучал негромко, но полуэльф и женщина тут же умолкли. В этом голосе не было насмешки Талиаса или игривости Равены — только почти первобытная тяжесть. Радмир сдул древесную стружку с лезвия своего крохотного ножа, отложил деревянную фигурку и впервые за вечер поднял на Эйдена взгляд морозных, пробирающих до костей глаз. — Ты ищешь щит, но прячешь врага в тени. Куда лежит твой путь?

Эйден выдержал этот взгляд. В отличие от сверкающих, как озеро на солнце, глаз Талиаса, глаза хьёрда были похожи на айсберг. Холодные, тяжёлые и абсолютно спокойные.

Эйдену вдруг стало предельно ясно, кто в этой разношерстной компании принимает решения. Равена была их голосом, Талиас — настороженностью, но этот великан был их стержнем. И остальные подчинялись его авторитету без слов.

Молодой лорд медленно убрал руки со стола, принимая правила игры северянина. Больше никаких светских уловок.

— В Лес, — ровно произнес Эйден, наблюдая за реакцией троицы. — Мне нужно отправиться в Лес.

За столом повисла тишина. Три пары глаз уставились на Эйдена, будто выискивая в нём что-то — возможно, подвоха, или рассудка.

— Сейчас не лучшее время для праздных прогулок по опушкам, лорд, — наконец, медленно заговорил Талиас. — Зачем тебе в Лес?

— Я должен его остановить.

— Ты? — полуэльф вскинул брови. — Ты не похож на того, кто способен на… гм… подвиги.

Эйден вспыхнул. Что он себе позволяет? Даже этот полукровка видит в Эйдене лишь беспомощного щенка!

— Ты ходишь по грани, полуэльф, — процедил он, подавшись вперёд и вперив взгляд в глаза Талиаса. Тот остался невозмутим:

— Я вашим манерам не обучен. Говорю, что вижу. А вижу я богатенького засранца, слишком поверившего в себя и кошелёк своего отца. Он-то хоть знает, куда его сынок собрался?

Эйден взорвался. Он вскочил, упёрся ладонями в стол и навис над полуэльфом. Стул с грохотом опрокинулся на пол. Люди вокруг замолкли, все взгляды обратились к ним.

Талиас даже не шелохнулся. Он достаточно повидал таких людей в своей жизни и знал, что они не способны ни на что, кроме сотрясания воздуха. Полуэльф сложил руки на груди и нагло улыбался раскрасневшемуся от гнева молодому лорду.

Хьёрд встал — слишком тихо и плавно для своих размеров. Поднял стул поставил его за спиной Эйдена и положил ладонь на его плечо.

— Огонь, вырвавшийся из очага, сжигает лишь собственный дом. — Пальцы северянина мягко, но с непреодолимой силой надавили на плечо Эйдена, заставляя того опустить глаза. — Гнев — плохой доспех для того, кто идёт в проклятые земли. Сядь, лорд. И береги ярость для настоящих врагов.

Эйден с шумом выдохнул сквозь сжатые зубы. Тяжелая рука хьёрда подействовала безотказно — ярость, вспыхнувшая от колких слов полуэльфа, схлынула, ей на смену пришла холодная, кристальная ясность. Радмир прав. Эйден повёл себя как избалованный мальчишка, которому наступили на больную мозоль. Этого и добивался Талиас.

Он медленно расправил плечи, стряхивая остатки эмоций, и поднял взгляд. Теперь в его глазах не было ни капли прежнего смущения или злости. Только расчёт.

— Ты прав, северянин. Мой гнев мне ещё понадобится, — ровно произнес Эйден. Он сунул руку под плащ и с глухим стуком опустил на залитый пивом стол увесистый кожаный кошель, а следом — свёрток с мушкетоном. Сел, сложил руки перед собой. — Талиас спросил, знаю ли я, куда иду. Я знаю. И в отличие от моего отца, я знаю, как это остановить.

Глаза Равены вспыхнули при виде пузатого кошеля. Она облизнулась и протянула к нему руку. Талиас глухо фыркнул, и Равена замерла, не донеся пальцев до монет. Поймала взгляд полуэльфа — тот едва заметно качнул головой. Наёмница демонстративно вздохнула, одёрнула руку и сложила пальцы в замок.

Радмира же заинтересовало кое-что другое. Он наклонился над плечом Эйдена, лёгким движением откинул край холщовой ткани свёртка. В свете масляных светильников блеснул чёрный металл ствола мушкетона. Обычно сдержанный хьёрд шумно вдохнул, вопросительно посмотрел на Эйдена:

— Можно?

Эйден кивнул. Огромные руки северянина, способные, казалось, ломать бычьи шеи, взяли оружие с неожиданной, даже бережной, аккуратностью. Палец скользнул по гладкой ложе из ореха, задержался на медных вставках, ощупал утолщенный казённик.

— Сборка чистая. Рука мастера, — наконец, резюмировал Радмир, возвращая мушкетон на стол. — Но сплав в замке вызывает вопросы. Давление будет огромным.

Эйден думал, что сегодня его ничто не удивит. Но замечание северянина застало его врасплох. В груди шевельнулось искреннее уважение. Этот дикий с виду великан только что определил главную проблему экспериментального образца!

— Я знаю, — кивнул Эйден, чувствуя, как между ними возникает невидимая нить понимания. — Порох тоже моя разработка. Горит в два раза быстрее обычного. Металл может не выдержать.

— Погодите, — раздался голос Талиаса. Полуэльф подался вперёд, ироничная улыбка сползла с его губ, уступив место искреннему недоумению. — Ты предлагаешь нам идти в проклятый лес, кишащий тварями, с поделкой, готовой в любой момент рвануть в руках и превратить лицо в кашу?

— Я же сказал, что порох горит быстрее. У тварей не будет шансов, — парировал Эйден.

— Если только ты не прикончишь себя раньше, — полуэльф фыркнул и закатил глаза. — Воистину, мы подряжаемся в няньки к самоубийце!

— То есть, вы берёте заказ? — Эйден сделал вид, что не заметил выпада Талиаса, обернулся к хьёрду. Тот пригладил бороду, окинул друзей взглядом и, наконец, медленно кивнул.

— Да. Мы с тобой, лорд.

— Вот и славно! — Равена даже подпрыгнула от радости. Она снова протянула руку к деньгам, но хьёрд её опередил, накрыв кошель ладонью и подвинув его обратно к Эйдену.

— Деньги побереги у себя. — Сказал он. — Равена — не лучшая хранительница.

— Ой, да полно тебе! То было всего один раз, — наёмница надулась, сложив руки на груди.

— Ага, а после него нам пришлось еду и кров отрабатывать, — Талиас хохотнул. — Тут я с Радмиром согласен: кошель целее будет у заказчика. Только, — он перевёл взгляд на Эйдена, — все дополнительные расходы заказчик тоже берёт на себя.

— За исключением выпивки, — Эйден кивнул на кружки эля. — Это — не в счёт.

Равена скривилась. Талиас снова хмыкнул. Радмир кивнул:

— Резонно. Теперь — к сути. Какая перед нами задача?

Глава девятая

Они условились встретиться на рассвете у западных городских ворот. Времени на сон почти не осталось, но Эйден и не уснул бы после событий минувшего вечера. Всю оставшуюся ночь он призраком бродил по замку — чтобы подготовиться и чтобы впечатать в память эти коридоры. Что-то в самой его глубине подсказывало: эта поездка затянется, и в родные стены он вернётся не скоро. Если вообще вернётся.

Тёмно-серый в яблоках жеребец ждал у конюшни, нетерпеливо перебирая ногами. Эйден провёл рукой по крутой, словно припорошённой серебряной пылью, шее, взял коня под уздцы, повёл к воротам. Подковы звонко цокали по брусчатке. Этот стук эхом отражался от стен, взвиваясь в иссиня-серое небо, и замолкал там.

— Молодой господин куда-то уезжает? — стражник у ворот перевёл взгляд с Эйдена на коня, бегло скользнул глазами по набитым седельным сумкам.

Эйден молча кивнул. Обернулся, всмотрелся в тёмный силуэт замка с его разномастными башнями и слабо светящимися оконцами в крыле для слуг. Сердце защемило, горло сжалось. Впервые он оставлял это место так — крадучись, как вор, не попрощавшись с отцом, не пожав руку друга, не обняв сестру. Наверное, они будут расстроены. Но простят его, когда он вернётся с добрыми вестями.

Он сжал в кармане тонкий шёлковый платок — подарок Кайлы на его прошлый день рождения. Отвернулся.

— Открывай, — отдал короткий приказ. Нужно скорее покинуть это место. Тогда, возможно, камень на сердце станет немного легче.

Стражник подчинился. Всем весом налёг на рукоять ворота. Заскрипели механизмы, зазвенели цепи. Тяжёлый дубовый мост начал опускаться, рассекая туман над замковым рвом.

Едва мост с глухим стуком лёг на противоположный берег, стражник стегнул вола, привязанного к другой лебёдке. Тот недовольно замычал и послушно зашагал по кругу. Массивная железная решётка медленно поползла наверх и, едва она поднялась на достаточную высоту, Эйден скользнул за замковую стену.

Здесь он снова, в последний раз, обернулся. Благодарно кивнул стражнику, взобрался в седло и ударил коня пятками по бокам, посылая галопом. Больше, до самых западных ворот, он не оборачивался. Хотя очень этого хотел.

Наёмники уже его ждали. Радмир, звеня тонкой кольчугой, затягивал подпругу у крупного буланого жеребца с мощным хвостом и косматыми пястьями. Равена, зевая во весь рот, потягивалась в седле длинноногой саврасой кобылы и то и дело поправляла на голове слишком большой для себя шлем, пробитый в области затылка. Талиас, сидя на пороге ближайшего дома, проверял тетиву лука.

Полуэльф первым услышал приближающегося всадника. Кончики заострённых ушей дёрнулись, улавливая звук. Он поднял голову в тот момент, когда Эйден появился из-за поворота улицы.

— Все лорды так задерживаются или ты один такой непунктуальный? — Талиас не упустил возможности отвесить колкость. Эйден мрачно зыркнул на него, кивнул Радмиру и Равене.

— Я готов. В путь?

— Паршиво выглядишь, — заметила Равена. — Поди, глаз не сомкнул?

— Успею ещё отоспаться, — Эйден повёл плечом. Он действительно чувствовал себя отвратительно из-за всего сразу — новостей дяди, ссоры с отцом, конфликта в трактире, ночных сборов и побега из замка. Видимо, это оставило отпечаток на его лице.

— Я бы на это не рассчитывал, — полуэльф ловко вскочил в седло, похлопал рукой в тёмно-коричневой перчатке саврасого жеребца по шее и натянул поводья, заставляя его затанцевать на месте.

— Талиас, прибереги свои колкости до привала, — Равена вклинила свою лошадь между полуэльфом и Эйденом. — Не видишь, парень не в своей тарелке?

— Оба прекратите, — подал голос хьёрд. Он уже восседал верхом на своём огромном коне, отчего выглядел ещё больше и внушительнее. — Время не ждёт, в путь.

Он легко ударил жеребца пятками, и тот послушно направился к воротам. Стражники приоткрыли одну створку, и путники цепочкой — сначала Радмир, затем Эйден, Равена и Талиас, — покинули город.

В лицо тут же ударил ветер, принося запах стылой земли и далёкого дождя. Эйден плотнее запахнул плащ и обратил взгляд на спину Радмира. Богатырь расслабленно сидел в седле, управляя жеребцом одной рукой. Позади о чём-то тихо спорили Равена и Талиас, но молодой лорд их не слушал, увлечённый собственными размышлениями. Он поглядывал на просторы Пламенного Предела и вьющуюся далеко впереди широкую ленту Центрального тракта. В сердце его нарастало странное чувство — чувство, что прошлая жизнь навсегда осталась за спиной.

— Радмир! — Подал голос полуэльф, северянин чуть повернул к нему голову. — Если мы будем так ползти, мы состаримся раньше, чем увидим закат!

— Терпение — спутник живых, — ответил хьёрд. — Время есть, не будем его торопить.

До Центрального тракта они ехали неспешной рысью в абсолютной тишине. Равена тихо похрапывала в седле. Талиас накинул поводья её лошади на луку седла и вполглаза поглядывал за приятельницей — кабы не свалилась. Радмир зорко вглядывался в даль.

Эйден не мешал. Он был только рад молчанию — можно было детально продумать маршрут и решить, что делать, когда он встретит ту загадочную эльфийку.

Заморосил дождь. Ветер крепчал. Он быстро гнал по небу свинцовые тучи и прижимал к земле высокую траву. Вместе с ветром нарастало тревожное чувство. Эйден беспокойно ёрзал в седле и перебирал пальцами поводья, чтобы немного унять откуда-то взявшуюся дрожь.

Радмир тоже что-то почувствовал. Он дал знак спутникам остановиться. Вытянулся в седле, наставил руку наподобие козырька, вгляделся в предрассветный сумрак.

— Фигуры, — сказал он. — Шестеро. Справа от дороги. Идут к нам.

Талиас толкнул Равену. Та громко всхрапнула, пыталась было возмутиться, но полуэльф шикнул и указал на силуэты. Равена кивнула, направила лошадь к Эйдену, заняла позицию слева от него. Талиас остановил коня справа.

Раздался металлический щелчок — Радмир пальцем поддел меч в ножнах. Равена нахлобучила пониже шлем и небрежно положила ладонь на рукоять боевого топорика на бедре. Талиас потянулся за луком.

Это же всего лишь люди. Почему они так насторожились?

Эйден привстал в стременах, вытянул шею, пытаясь разглядеть случайных встречных.

— Что происходит? — спросил он тихо. — Это же просто люди.

— В такое время «просто люди» по дорогам не шарятся, — тихо ответила Равена. — Держись за нами.

— И не лезь, — добавил Талиас, держа лук горизонтально перед собой.

Группа людей приближалась. И тогда Эйден заметил, что идут они странно — дёрганно, угловато, раскачиваясь из стороны в сторону, будто кто-то ведёт их за ниточки.

Налетел порыв ветра, бросив в лицо капли дождя и принеся странный сладковатый запах. Лошади встревоженно заржали, выгнули шеи, затанцевали, пытаясь отступить влево.

— Не нравится мне это, — пробурчал в бороду Радмир, крепче перехватив рукоять меча.

— Так пахнет лес, — в тон ему ответил Талиас.

— А по мне, так пахнет славная битва, — Равена бросила взгляд на Эйдена и озорно подмигнула ему. — Доставай свою игрушку, мальчик. Только смотри, не пристрели нас.

Эйдена обуяла паника. Он дрожащими руками потянулся к седельному чехлу. Нащупал холодное дерево укороченной ложи и гладкий металл ствола. Вытянул мушкетон, тяжёлый, несмотря на свои скромные размеры. Непослушные пальцы нырнули в подсумок, достали патрон с янтарным порохом, втолкнули его в казённик и с щелчком закрыли затвор. Тяжесть оружия и механические действия должны были его успокоить. Но мушка на стволе только плясала в такт трясущимся рукам.

И это заметил Талиас:

— Не лезь не в свою битву. На тебе — лошади. С остальным мы справимся. — Он заглянул в глаза Эйдена. В них плескался первобытный ужас. — Эй! Ты меня услышал?

Эйден сглотнул и судорожно закивал. Талиас накинул свои поводья на луку его седла, привстал в стременах и прицелился.

И в эту самую минуту шесть фигур вдруг замерли. Казалось, они только сейчас заметили, что на дороге не одни. Синхронно, как один, они повернули головы, уставились на всадников глазами с мутными светло-зелёными зрачками. И рванули к ним.

Свистнула стрела с чёрным оперением. И настигла цель, вонзившись в глазное яблоко одного из нападавших. Кто-то вскрикнул. Эйден с удивлением обнаружил, что это он. Человек же будто ничего не заметил — лишь слегка пошатнулся, замедлился и продолжил движение.

Эйдена бросило в холодный пот. Как такое может быть? Он должен быть мёртв!

Талиас выпустил ещё две стрелы и спрыгнул с коня. Равена сиганула следом, достала топорик, подбросила его в воздухе, перехватила за древко поудобнее и с воплями понеслась навстречу врагам.

Радмир тяжело спешился, обнажил меч и шлёпнул своего коня по крупу. Тот взвился на дыбы и поскакал прочь. Лошади Равены и Талиаса рванули следом, потянув за собой жеребца Эйдена.

— Нет, Иней, стой, — крикнул Эйден. Он одной рукой натянул поводья, удерживая в другой мушкетон. Жеребец заржал, встал колом, упёрся всеми ногами в землю. С луки седла соскользнули поводья коня Талиаса, и тот, взбивая копытами влажную землю, устремился за остальными лошадьми в поле. Эйден не смог сдержать вздоха: кажется, только что он дал полуэльфу ещё один повод для язвительных комментариев. Если только они выживут.

Справа раздалось мычание. Иней испуганно скосил глаза, загарцевал на месте, пошёл боком. Под кожей коня крупной дрожью ходили мышцы. Он храпел, раздувая ноздри, и отчаянно мотал головой, пытаясь вырвать поводья. Животное чувствовало то, чего пока не видел всадник: противоестественный, сладковатый смрад гниющей плоти, от которого хотелось бежать без оглядки.

Эйден крепко сжал ногами бока коня, пытаясь удержать его на месте. Обернулся. И столкнулся взглядом с бледно-зелёными слепыми глазами.

Прямо на него, скрючив почерневшие пальцы, шёл человек. Или НЕ человек? Кожа пепельная, покрыта множеством похожих на жировики бугров. Шея неестественно повёрнута. Челюсть отвисла. Ноги переступают неровно, дёрганно. А на груди, на испачканной кровью и глиной одежде, вышит золотой феникс с сосновой веткой в клюве.

Эйден узнал его. Солдат. Он видел этого парня — своего ровесника — во время множественных спаррингов с Исмаром. Кроме последнего. Один из гарнизона. Один из лучших. А теперь что с ним случилось?

— Не подходи! — Эйден вскинул оружие. Солдат, вернее, то, что от него осталось, остановился. Хрустнула шея — он наклонил голову к плечу, практически уложив на него ухо. Услышал? Понял? Значит, не всё ещё потеряно?

И тут рот существа растянулся в улыбке — безобразной, хищной, без следа былой жизни и очарования. Эйден сглотнул, положил палец на спусковой крючок. Сейчас, или

Нет. Не могу.

Неживой солдат вдруг прыгнул на коня. Иней шарахнулся влево, встал на дыбы. Эйден, потеряв баланс от шока и неожиданности, вылетел из седла. Упал. Мушкетон отлетел в сторону. Жеребец, обезумев, рванул прочь.

От удара о землю воздух выбило из лёгких, перед глазами вспыхнули звёзды. Эйден застонал, попытался подняться, но руки не слушались, голова шла кругом. Перед глазами темнело. Нет, нельзя, иначе всё пропало.

Талиас отбросил лук, выхватил из ножен длинный кривой кинжал. Прыгнул на ближайшую марионетку, вонзил клинок снизу-вверх, под челюсть. Выдернул. Снова вонзил. И в третий раз. И в четвёртый. Пока то, что когда-то было человеком, не повалилось наземь без движения.

Тыльной стороной ладони смахнул с лица следы мутной зеленовато-бурой крови. Осмотрелся. Равена, играючи орудуя своим миниатюрным боевым топором, уже проломила череп одной марионетки и остервенело наносила удары другой, сидя на ней верхом. Радмир работал мечом с абсолютно невозмутимым видом, будто рубил дерево, а не кости. Выпады его были короткие, движения мягкие, но точные. Прямо на глазах Талиаса он подрезал сухожилия ног марионетке и, когда та упала на колени, одним движением снёс ей голову.

— Не подходи! — раздался крик. Отчаянный, почти срывающийся на фальцет. Талиас обернулся на звук.

И увидел, как Эйден целится в одну из марионеток. Мешкает — всего долю секунды, — но этого достаточно, чтобы лес сделал ход. Марионетка прыгает. Жеребец Эйдена вздымается на дыбы, сбрасывая седока. Бежит прочь, сбивая грудью марионетку.

Видно, что лорд пытается подняться, но падает раз за разом. А марионетка уже пришла в себя — и идёт на него.

— Draeth*, — сквозь зубы выругался Талиас. — Draeth morr’an**.

Тянуть нельзя. Полуэльф рванул к Эйдену. Перепрыгнул через обезглавленный труп, ускорился. Марионетка уже наклонилась над лордом, протянула руки.

В два прыжка Талиас преодолел расстояние, отделявшее его от Эйдена, размахнулся кинжалом и вонзил острие в шею мёртвого солдата. С хрустом дважды провернул клинок и толкнул марионетку в грудь, освобождая оружие. Нелепо взмахнув руками, тварь упала на спину. И замерла.

Талиас, тяжело дыша, вытер клинок о брюки, убрал в ножны. Навис над Эйденом. Тот широко открытыми глазами смотрел сквозь него, сжимая побелевшими пальцами чёрную землю.

Шум за спиной стих. Талиас бросил взгляд через плечо. Марионетки в неестественно изогнутых позах лежали на земле, Равена и Радмир убрали оружие.

— Всё кончилось, — Талиас снова повернулся к Эйдену, нехотя протянул ему руку. — Вставай, лорд.

Эйден осоловело смотрел перед собой, будто не понимая, что произошло. Затем помотал головой, разгоняя пелену перед глазами, и только потом увидел протянутую руку и склонившегося над ним полуэльфа. Лицо Талиаса было забрызгано бурыми пятнами, губы сомкнуты в тонкую жёсткую линию, а в чуть раскосых голубых глазах плескалась целая смесь чувств — возбуждение после боя, страх и жалость, смешанная с брезгливостью.

Молодой лорд понял: Талиас разочарован. Полуэльф видит в нём не более чем обузу, ни на что не способного мальчишку.

Эйден отвёл глаза. Нашёл взглядом мушкетон — тот валялся в грязи в нескольких шагах от него.

— Ну, ты встаёшь? — в голосе Талиаса послышалось раздражение. Эйден снова посмотрел на протянутую ладонь. Он ни за что не примет этой помощи. Хватит.

— Я сам, — он отбил руку полуэльфа, медленно поднялся, покачнулся от приступа головокружения, но устоял на ногах.

— Малец, ты в порядке? — раздался женский голос: Равена в сопровождении Радмира шла к нему.

— Бывало и лучше, — Эйден криво усмехнулся и тут же сморщился от приступа тошноты. Кажется, он сильно приложился головой.

Радмир молча поднял мушкетон, бережно отёр краем рубахи грязь с чёрного металла.

— Ты не выстрелил, — спокойно, без тени осуждения, сказал он. Эйден покачал головой.

— Я не смог. Не смог. Он же человек.

— Был им, — коротко бросил Талиас. — Теперь — всего лишь оболочка.

Эйден резко к нему повернулся.

— Я знал его! Видел его каждый день на плацу в замке. Он был моим ровесником. Один из лучших в гарнизоне. Оболочка? Да как ты смеешь так говорить?! Для тебя все люди — пустышки?

Он почти кричал. Глаза защипало, и вот первые слёзы проложили дорожки на щеках. Эйден был не в силах совладать с этим — эмоции взяли верх, вырвались на волю. Это была смесь ужаса, горя и почти физической боли потери. Он не знал имени этого солдата, но переживал за него как за любого, кто присягнул его семье. Если бы не он, если бы Эйден не настоял, возможно, отец не отправил бы этого парня на верную смерть. Если бы не он...

Эйден опустился на корточки, обхватил колени. Плечи тряслись от рыданий, слёзы градом катились по лицу, прокладывая дорожки в грязи.

Наёмники стояли над ним. Молча. Талиас отвернулся, не в силах вынести слабость молодого лорда. Равена беспомощно поглядывала то на Эйдена, то на Радмира, в её глазах плескалось почти материнское беспокойство. Северянин же, тихо вздохнув, положил тяжёлую, горячую ладонь на плечо молодого лорда.

— Каменное сердце не болит, но и не бьётся, лорд Эйден, — густой баритон хьёрда звучал ровно, перекрывая шум ветра. — Твоя рука дрогнула, потому что ты вспомнил живого. Это то, что отличает нас от Леса. Сохрани эту силу.

Радмир мягко, но непреклонно потянул Эйдена вверх, заставляя подняться. Затем аккуратно вложил мушкетон в дрожащие руки.

— Тот мальчик умер там, на тракте. А то, что пришло за тобой, лишь осквернило его память. В следующий раз... стреляй в Лес. Даруй мёртвым покой.

Эти слова, сказанные твёрдо, но с практически отеческим теплом, заставили Эйдена поднять голову. Слёзы замерли в глазах. Он кивнул. Губ коснулась благодарная улыбка.

— Спасибо, Радмир. В следующий раз я не дрогну.

— Господа, я ни на что не намекаю, — Равена как всегда бесцеремонно ворвалась в разговор, — но, кажется, мы их не до конца убили.

Эйден, Радмир и Талиас одновременно обернулись к ней. Равена указала пальцем на ближайшее тело. Все взгляды перевелись на него. В наступившем молчании, перекрывая едва слышный шум дождевых капель, раздался единичный хруст. Затем ещё один. И снова.

Равена попятилась. Радмир отступил на два шага. Эйден вытянул шею, чтобы рассмотреть солдата. Талиас наклонился над телом, изучая его. Один из бугров на теле марионетки лопнул. Тёплая зеленоватая жижа брызнула на лицо полуэльфа, из разрыва показался росток.

— Sshaer!*** — полуэльф отшатнулся, брезгливо стирая с лица тошнотворную слизь.

Треск усиливался. Бугры на теле марионетки лопались один за другим, и из открывшихся ран прорастали то зелёные ростки, то белые, похожие на червей, корни.

Место, куда попала кровь мертвеца, вдруг кольнуло — будто сосновой иголкой. И тут же вокруг укола растёкся испепеляющий жар. Полуэльф зарычал, сложился пополам, впился ногтями в кожу, будто пытаясь выцарапать боль.

— Талиас! — крикнула Равена, рванула к нему.

— Стой! Не подходи! — Талиас выставил руку. Радмир ухватил женщину за запястье, притянул к себе. Она в ужасе уставилась на полуэльфа.

Эйден остолбенел. Не от страха. От неправильности происходящего. Человек прорастал, будто клумба в замковом саду. Ростки тянулись к небу, покрываясь корой, распускаясь резными зелёными листьями. Чёрные корни змеями расползались в разные стороны, ввинчивались в землю и исчезали там.

— Ты! Не стой! Прочь! — Талиас повернулся к Эйдену, и тот заметил зелёную отметину на его щеке. Молодой лорд попятился, споткнулся, пошатнулся.

Треск нарастал. Превратился во влажный, хлюпающий хруст — то ломались кости, рвались ткани, разбрызгивалась кровь. Талиас что-то выдавил сквозь зубы, прыгнул к Эйдену, отталкивая его плечом, повалил на землю, накрыл собой.

Тело марионетки рвануло. Громко, словно огромный пузырь. Равена закричала. Талиас стиснул зубы. Слева и справа на землю обрушился зловонный дождь из ошмётков одежды, плоти, густой крови. Эйден поднял взгляд. Полуэльф низко навис над ним. Отметина на острой скуле слабо светилась изнутри. Зубы стиснуты, руки дрожали

—Талиас, ты в порядке? — тихо окликнул Эйден. Полуэльф повернул к нему голову, судорожно кивнул. А потом глаза его закатились, и он без чувств упал на него.

___* Бесполезный

** Ты — бесполезная обуза

*** Проклятье

Глава десятая

— Осторожно, Радмир, ты его сломаешь! — сверху закудахтала Равена.

— Ты слишком о нём печёшься, — в голосе северянина прозвучали непривычные ироничные нотки. Он наклонился, аккуратно подхватил тело полуэльфа и легко, как пушинку, снял его с Эйдена. Молодой лорд с шумом втянул воздух: Талиас хоть и оказался на удивление лёгким, но его веса хватало, чтобы сдавить Эйдену грудную клетку.

— В нём от эльфа больше, чем кажется. Я однажды локтем его в рёбра ткнула, так он потом три недели руку поднять не мог и дышал через раз. О, Эйден, как дела? Встать можешь?

Эйден кивнул, сел. Ухватился руками за голову. Сделал глубокий вдох, медленно выдохнул. Полегчало. Поднялся, выпрямился. Пошатнулся. Равена поднырнула под руку, подставила плечо.

— Да, досталось тебе. Идём, приведём тебя в чувства. У меня в седельной сумке а, мох побери, лошади!

— Простите, — Эйден вздохнул, опустил голову. Талиас доверил ему лошадей, а он даже с этим не справился.

— Не беда, — Радмир закинул полуэльфа на плечо, поднёс пальцы к губам и низко, протяжно свистнул. — Василёк приведёт. Идём, нужно отойти дальше.

Эйден обернулся на марионетку. На её месте вымахала целая рощица — не меньше дюжины деревьев и разветвлённая сеть корней, скрывших тело солдата и уходящих глубоко под землю. Его передёрнуло.

— Мы не можем оставить его так. И остальных тоже.

— Сначала спасём живых, — резонно возразил Радмир. — Мёртвые подождут.

Они вышли на дорогу в паре дюжин метров от места боя. Радмир осторожно опустил Талиаса на пожухлую траву. Тот застонал, ресницы дрогнули, но глаз он не открыл. Эйден сел рядом. И без того бледное лицо полуэльфа было белее мела, и на нём особенно чётко выделялась отметка, напоминающая зелёный скрученный побег.

Талиас накрыл его собой. Не раздумывая. Если бы не он, у Эйдена тоже были бы такие метки. Но зачем это полуэльфу? Они же друг друга на дух не переносят.

— Он делал свою работу. Не кори себя. — Равена опустилась на корточки рядом. Осторожно повернула голову полуэльфа. Судорожно втянула воздух сквозь зубы. На шее, у линии роста волос, слабо светилась ещё одна метка.

— Что это за символ?

— Не знаю, — женщина повела плечами. — Впервые вижу. И твари эти то есть, люди. Не думала, что лес на такое способен.

Эйден знал этих наёмников несколько часов, но уже привык к легкомысленному и по-детски непринуждённому поведению Равены. Сейчас же она открылась с новой стороны. И выглядела обеспокоенной, уставшей, как будто враз постаревшей.

Талиас много для неё значил. Все их перепалки были просто подтруниванием старых друзей, без малейшего намёка на оскорбления и соперничество.

Эйден коснулся плеча женщины. Она шмыгнула носом.

— Всё будет в порядке, — сказала Равена. — Этот засранец ещё нас всех переживёт.

За спиной раздалось ржание. Эйден обернулся и не смог сдержать улыбки: лошади возвращались к своим седокам. Первым шёл Василёк, остальные растянулись за ним.

— О, наконец-то! — Равена просияла, вскочила, отряхнула брюки. — Мои запасы вернулись! — Обернулась к хьёрду. — Радмир, не знаю, как ты это сделал, но ты прелесть!

Она подорвалась навстречу лошадям, обняла голову своей кобылы и порывисто чмокнула её в нос. Затем подхватила под уздцы, сгребла другой рукой поводья Инея и коня Талиаса, повела животных к месту стоянки.

Василёк подошёл к Радмиру, ткнулся в протянутую ладонь лбом, замер так, закрыв глаза. Между северянином и его конём как будто была установлена невидимая связь. И, возможно, именно эта связь заставила других лошадей идти за Васильком — как Равена и Талиас шли за хьёрдом.

— Вот, держи, — наёмница нависла над плечом молодого лорда, опустила перед глазами кожаную флягу.

— Что это? — Эйден поднял недоверчивый взгляд, но флягу взял.

— Лекарство от бессилия, — Равена хохотнула, с размаху уселась на траву рядом с ним. — Пей, не пожалеешь!

Эйден открыл крышку. Принюхался. В ноздри ударил резкий спиртовой запах со сладковатыми нотами.

— Это же самогон, — он протянул флягу Равене. — Без меня.

— Э, не обижай! — Равена надулась. — Всего глоток вернёт тебе силы и радость жизни.

— И наставит на путь алкоголизма, — Эйден мягко улыбнулся и покачал головой. — Я как-нибудь справлюсь.

— Радмир, скажи ему! — Равена подняла голову на северянина. Тот хмыкнул, забрал у Эйдена флягу, сделал два больших глотка. Вытер губы тыльной стороной ладони.

— Это не лекарство, лорд, — Радмир вернул флягу насупившейся наемнице. — Это плата за сон без кошмаров. Умный человек пьёт воду, чтобы жить. Мы пьём это, чтобы иногда забывать, как мы живём.

— Сон без кошмаров, говоришь — Эйден задумчиво посмотрел на флягу в руке Равены. Кошмары уже стали частью его жизни. И, если с лесом не удастся договориться, они высосут из него силы так же, как из его отца. Пусть это не лекарство, но если принесёт ему спокойный сон, возможно, стоит попробовать.

Равена заметила его взгляд. Молча протянула флягу. Эйден кивнул, обхватил кожаные бока пальцами, прижался губами к горлышку. Сделал осторожный глоток.

Напиток обжёг рот, горячим комом скатился по горлу и растёкся теплом в желудке. Эйден поперхнулся. Из глаз брызнули слёзы. Он отвернулся, закашлялся, одновременно возвращая флягу Равене.

— Ну и пойло, — прохрипел он между приступами кашля. — В жизни не пробовал ничего более отвратительного!

— Да? — Равена покачала флягу перед собой. — А по мне, ничего хуже «Риттервейна» тысяча триста тридцать восьмого года люди ещё не изобрели. Кислятина такая, что скулы сводит, зато лорды за него золото отваливают.

— Я что, похож на стол? — раздался слабый голос Талиаса снизу. — Какого мха вы вокруг расселись?

Три удивлённых взгляда опустились на полуэльфа. Встретились с его мерцающими глазами. Лицо Равены просияло, рот расползся в широкой улыбке.

— Талиааааас! — протянула она. — Принцесска моя ненаглядная! С возвращением в наш бренный мир!

— Ты меня уже поминала с новым другом? — Талиас нахмурился. — Не рановато ли?

— Ой, типун тебе на язык, — Равена скривилась. — Мы тут, между прочим, переживаем!

— Ага, я заметил, — Талиас попытался привстать на локтях, но тут же без сил рухнул обратно. Закрыл глаза. Вздохнул. — Может, поможете?

— Не думаю, что это хорошая идея — Эйден попытался возразить и тут же прикусил язык: вряд ли после всего произошедшего Талиас примет его заботу.

— А ты не думай, — полуэльф на него даже не посмотрел. — Просто помоги. И дай сюда флягу.

Эйден на миг растерялся. Но увидел едва заметный кивок Радмира. Наклонился к Талиасу, подхватил его под лопатками, помогая сесть. Не удержавшись, взглянул на метку на лице полуэльфа. И ему показалось, или она мягко пульсирует? Будто бьётся сердце.

— Нравится? — голос полуэльфа вернул его в реальность. — Хочешь себе такую же?

— Не нравится, — Эйден отстранился, сжал губы в тонкую линию. — Не хочу.

— Тогда не рассматривай, — Талиас отвернулся, пряча гримасу боли: метки на лице и теле словно ввинчивались в кожу.

Равена вложила в руку приятеля флягу. Он задумчиво посмотрел на сосуд, будто что-то взвешивал. Пальцы правой руки скользнули к бедру, где в ножнах покоился кинжал. Может, просто вырезать это из себя? Нет, лес так просто не вывести.

Талиас поднёс флягу к лицу. Рука дрожала, горлышко ходило ходуном, губы никак не могли его поймать. Равена не спешила помогать — знала, что друг откажется. Он не настолько слаб. Полуэльф ухватил флягу второй рукой, прильнул к горлышку, начал пить.

Равена считала глотки. Один. Второй. Третий. Четвёртый.

— Так, приятель, стоп, — на пятом она выдернула флягу из пальцев Талиаса. — Ты ж не хмелеешь. Так не переводи продукт — оставь тем, у кого есть такой талант.

Талиас устало усмехнулся. Сил спорить с наёмницей не было. Тем более, что она права. Но так он хотя бы мог чувствовать себя одним из них — простых людей. Смертных. Конечных.

Он тряхнул головой. Бросил взгляд на Эйдена. Тот выглядел не лучше: грязный, мокрый, опустошённый и испуганный. Как выброшенный на улицу щенок. Интересно, сможет ли он вырасти в большого и грозного волка?

Взгляд скользнул на колени Эйдена. Зацепился за блестящую чёрную сталь. Мушкетон. Патрон. Янтарный порох.

— Что ты там говорил про этот свой порох?

Вопрос заставил Эйдена вздрогнуть. Это было последним, что он ожидал услышать.

— Горит в два раза быстрее обычного.

— В два раза быстрее, — Талиас будто взвешивал каждое слово. — Это мне подойдёт. Дай.

Он протянул руку. Эйден уставился на дрожащую ладонь.

— Что ты хочешь сделать?

— Не твоего ума дело, — окрысился Талиас. — Просто дай сюда!

— Моего, раз порох у меня, — Эйден вскинул подбородок, свысока смерил Талиаса взглядом. — Что ты собираешься делать?

Талиас коснулся метки на скуле, неотрывно глядя молодому лорду в глаза.

— Выжечь эту гнусь до самых корней.

Три пары глаз снова уставились на полуэльфа. Только смотрели не с радостным удивлением, а как на полоумного.

Выжечь? Эйден даже представить себе не мог, какие у этого могут быть последствия. Он слишком хорошо помнил, как неправильная мерка и давление в камере спровоцировали взрыв в мастерской.

Молодой лорд незаметно потёр след от ожога на запястье. Он только недавно перестал беспокоить, но продолжал багровым рубцом напоминать о цене ошибки.

— Ты, верно, спятил — Эйден, наконец, заговорил. — Ты убьёшь себя.

— Лес в любом случае меня убьёт. А я не хочу давать ему такой радости.

— Я не могу тебе этого позволить, — молодой лорд ближе подвинул к себе мушкетон. — Найдём другой способ.

— Лес остановит только огонь, — Талиас покачал головой. — Дай. Я знаю, что делаю.

Эйден покачал головой, сжал пальцами ствол мушкетона. Ровно в тот момент, когда Талиас слишком стремительно для серьёзно раненого накинулся на него, перехватил мушкетон по обе стороны от его рук, с силой дёрнул на себя.

Взгляды пересеклись. В глазах Талиаса Эйден увидел ледяную решимость. В глазах молодого лорда полуэльф рассмотрел доселе скрываемую твёрдость. Никто не собирался сдаваться.

— Отдай по-хорошему, — рыкнул Талиас. — Пока я не сломал тебе пальцы.

— Лучше сломать пальцы, чем погубить жизнь, — в голосе Эйдена зазвенела сталь. Он дёрнул оружие на себя, полуэльф по инерции наклонился за ним, упёрся ногами в землю, потянул к себе.

— Мальчики, не ссорьтесь, — протянула Равена, подперев щёку кулаком. — Если вы так из-за одной железки дерётесь, может, нам у кузнеца заказать вторую? Желательно подлиннее, чтобы никто не чувствовал себя обделённым.

Талиас и Эйден одновременно замерли. Два ледяных, раздражённых взгляда — один мерцающий, другой разноцветный — скрестились на наёмнице.

— Заткнись, Равена, — хором, не сговариваясь, прорычали они.

В следующее мгновение Талиас снова рванул мушкетон на себя. Эйден едва не упустил, но успел перехватить. Расстегнулась манжета дорогого кафтана на правом запястье, обнажив багровый след ожога. Талиас заметил, прищурился. Понял, откуда это.

Радмир шагнул к ним, занося огромные руки, чтобы разнять сцепившихся. Талиас провернул ствол вправо, пытаясь выкрутить его из пальцев Эйдена. Рука полуэльфа соскользнула по гладкому дереву ложи. Пальцы зацепили спусковой крючок.

Глаза Эйдена округлились. Мушкетон содрогнулся. Вместо обычного сухого хлопка раздался пугающий, громоподобный рёв. Короткий ствол плюнул широким снопом яростного пламени.

Отдачей Талиаса оторвало от земли и швырнуло на спину. Эйден завалился на бок, выронив ходящее ходуном оружие.

Всё это произошло практически одновременно, но Эйдену показалось, что время замедлилось. Он будто со стороны видел дымящийся в траве ствол, испуганное лицо Равены, собственный шок... Стоп. Радмир лежит? Хьёрд, непоколебимый, как скала, лежит в грязи? Они что выстрелили в него?

Равена подрывается с места, летит к хьёрду. Что-то кричит, но Эйден не слышит — уши заложило плотной ватой, в них поселился нестерпимый писк. Талиас сидит рядом, мотает головой, держась за ушибленное плечо и пытаясь справиться с оглушением. Вокруг беснуются сошедшие с ума от испуга лошади.

Хаос.

Наёмница помогает Радмиру сесть. Эйден с облегчением отмечает: живой. Хьёрд качает головой, отстраняет руки Равены. На одежде крови нет. Не ранен. Огромный северянин просто успел рухнуть наземь, спасаясь от летящей в лицо пули.

Радмир медленно поднялся. Смахнул с бороды грязь. И перевёл потяжелевший взгляд с дымящегося мушкетона на Эйдена и Талиаса.

— Он заряжен, — пробормотал Эйден, едва слыша собственный голос, опустил голову, не в силах вынести осуждение в глазах хьёрда. — Был.

— Я вижу, — сухо обронил Радмир. Он с силой отряхнул рубаху и возвысился над обоими. Взгляд колючих глаз поочередно пригвоздил к земле сначала полуэльфа, затем молодого лорда. — Нам не нужны твари леса. Вы сами себя перебьёте быстрее, чем мы доберёмся до первого привала. Если вам так не терпится сдохнуть — сделайте это молча. Не тратьте моё время.

Слова Радмира звучали глухо, будто за стеной. Но и Талиас, и Эйден поняли — он не просто зол. Хьёрд был в ярости. Той ледяной расчётливой ярости, на которую могут быть способны только северные варвары.

Талиас и Эйден переглянулись, будто нашкодившие подростки. Губы обоих тронула неловкая улыбка, которую они одновременно попытались скрыть, всё ещё чувствуя тяжесть взгляда северянина на себе.

Пауза затягивалась. И в этой тишине писк в ушах отступал. Звуки окружающего мира — фырканье лошадей, сопение перепуганной Равены, пение редких птиц в посветлевшем небе, шум травы на ветру, — становились всё отчётливее. А потом к ним добавился другой, уже знакомый звук — сухой треск. Эйден посмотрел за спину Радмира — туда, где лежала группа поверженных марионеток. Лес разрастался. Деревья тянулись к холодному небу. Листья желтели на глазах, будто вспомнив про осень.

Эйден молча поднялся. Закинул мушкетон за спину. Руки больше не дрожали. Радмир был прав — с этой штукой нельзя обращаться как с игрушкой. Он залез в подсумок, достал новый патрон с янтарным порохом и кресало.

— Что ты делаешь? — хмуро спросил Талиас.

— Очищаю путь, — коротко ответил Эйден, повернулся в сторону прорастающих мертвецов.

Талиас вскинул брови. Такая перемена в поведении молодого лорда его удивила. Всего за пару часов из никчёмного богатенького сынка он превратился в расчётливого и безжалостного мужчину. Это так на него подействовала мораль Радмира?

— Поможешь? — Эйден обернулся к Талиасу. Достал из подсумка патрон, бросил полуэльфу. — Запасное кресало в седельной сумке. Тот солдат. Отправь его к Всесущему.

Талиас посмотрел на патрон на своей ладони. Перевёл взгляд на Эйдена. Мальчишка так уверен, что он не исполнит задуманное? Как он это понял?

Полуэльф кивнул. Встал. Отряхнул брюки.

— Именем Света, Суда и очищающего Пламени, — негромко произнес Талиас молитву отпущения, сжав патрон в кулаке. — Пора покончить с этим.

Он подошёл к Инею. Конь нервно переминался с ноги на ногу, прядая ушами, косясь в сторону скрежещущей рощи. Талиас коснулся лошадиной морды, успокаивающе провёл ладонью по бархатному серебристому носу.

— Thuum*, Иней, — тихо произнёс он. — Vael'en**.

Низкий спокойный голос подействовал на коня сразу же. Животное перестало танцевать, опустило шею, потянулось к траве под ногами.

— Вот так, — Талиас потеребил жёсткую гриву, мягко улыбнулся. Занырнул рукой в седельную сумку, нащупал кресало. Шатаясь, прошёл к рощице, проросшей из тела солдата. Вскрыл кинжалом патрон, высыпал треть пороха на корни. Те зашевелились, заскрипели, уходя глубже под землю.

— Чувствуешь, Sshaeth***? — Талиас буквально выплюнул эти слова, наслаждаясь паникой леса. — Это только начало.

Со второго раза он высек искру, отступил на шаг. Порох с шипением вспыхнул. Пламя загудело, взвилось вверх, объяло молодые деревья, поползло по корням. Роща зашевелилась, забилась в конвульсиях. Корни метнулись навстречу Талиасу, но, объятые пламенем, тут же рухнули на землю, какой-то дюйм не дотянувшись до его лица.

Полуэльф с улыбкой смотрел на горящие деревья. Он не мог выжечь лес в себе. Но вид объятого пламенем, мечущегося от ужаса монстра, успокаивал его душу.

Ветер принёс запах дыма. Талиас обернулся. И увидел столб пламени, взвившийся над пятью проросшими мертвецами. И на этом фоне, вскинув руки к небу, стояла тёмная фигура Эйдена. Он, отринув прагматичность учёного, возносил молитву, прося Всесущего отпустить грехи мёртвых.

Когда всё было кончено, на дороге остались лишь чернеющие воронки пепла. Запах горелого дерева перебил тошнотворный сладковатый смрад гнили.

Дышать стало легче.

Небо окончательно посветлело, ветер разогнал тучи. Солнце высоко поднялось над горизонтом и согрело замёрзшие тела и души лорда и его наёмников.

Радмир и Равена подготовили коней. Эйден повесил мушкетон обратно на седло, взобрался на спину Инея. Нужно было спешить: они потеряли здесь слишком много времени.

Лошади всё ещё нервно прядали ушами, но Василёк уверенно задал темп, и отряд снова двинулся по тракту. Талиас задумчиво разглядывал поникшую спину Эйдена — казалось, мужество покинуло молодого лорда, едва догорела роща.

Равена поравняла свою кобылу с конём полуэльфа. Долго и придирчиво рассматривала бледный профиль приятеля и светящуюся метку на его скуле.

— Мы в пути едва ли два часа, а уже теряем бойцов, — покачала она головой, пряча за напускным вздохом искреннюю тревогу.

— Даже не надейся, — Талиас усмехнулся, не поворачивая головы. — Во мне от эльфа больше, чем ты думаешь... Что ты лыбишься?

— Да так, — Равена хихикнула, поудобнее перехватывая поводья. — У дураков мысли сходятся.

____

* Тише, успокойся

** Всё позади

*** Гнусь, гниль

Глава одиннадцатая

Им удалось нагнать время и к вечеру выйти к деревне Дубок. Селение расположилось на холме и было прекрасно заметно издалека. Эйден, уже едва сидящий в седле от усталости, облегчённо вздохнул: здесь они смогут найти кров и переночевать, не переживая, что очередные марионетки набредут на отряд в чистом поле.

По пути они встретили не один десяток рощиц. Но запомнилась Эйдену только единственная. Это произошло после полудня. Небо снова затягивало тучами, когда ветер, вольно гулявший по неубранному полю уже почерневшей пшеницы, принёс знакомый сладковато-гнилостный запах. Лошади занервничали, но продолжили идти вперёд — нехотя, медленно, боком.

Впереди показалась одинокая повозка. Дерево потемнело, корпус накренился вправо. Перед повозкой, запряжённый в дышло, лежал вол. Ребра проступили через кожу, глаза выклеваны, внутренности вывалились через разодранный дикими собаками живот. Над трупом животного кружился рой насекомых, а в пустых глазницах копошились белые черви. Смерть настигла его пять дней назад, не меньше.

Повозка проросла. Из всех щелей в старой древесине в землю тянулись тугие канаты корней. В небо, переплетаясь друг с другом, устремились древесные стволы. Голые ветви, насмешливо скрипя, покачивались на ветру.

Вокруг были разбросаны вещи. Вот простое зелёное женское платье с аккуратной латкой на юбке. Вот — мужской сапог, почему-то один. У заднего колеса — раскрытый старый сундук с посудой и всевозможным скарбом. А на правом борту, беспомощно повиснув в сплетениях корней, — тряпичная кукла. Глазки-пуговки незряче смотрят перед собой, нарисованная углём улыбка растеклась чёрным пятном.

Эйден навсегда запомнил эту картину. Лес боролся не только с солдатами и лордами. Он забирал простых людей. Женщин. Детей. Не щадил никого.

В глазах защипало. Этот кошмар, он происходил наяву. Происходил на его земле. С его людьми. За что? Откуда эта жестокость? Ни в одной летописи, ни в одной прочитанной за всю жизнь книге, ни в одной рассказанной няней страшной сказке не было даже малейшего упоминания подобного.

Эйден спешился. Уставился на нарисованное кукольное лицо. Рука машинально потянулась к подсумку с порохом. Нужно сжечь здесь всё. Очистить это место от скверны. Подарить покой тем, кто просто искал убежище.

— Что ты собрался делать? — Талиас поравнял с ним коня.

— Сжечь.

— И что тебе это даст?

— Им. Им даст. Покой.

— Они уже нашли его, лорд, — полуэльф говорил без тени насмешки. — Оставь их.

— Они — мои люди. Я не могу, — Эйден сжал кулаки. Он не смотрел на полуэльфа. Просто не мог. Не хотел, чтобы Талиас снова увидел его слабость.

— Ты не выжжешь океан свечкой, Эйден, — полуэльф впервые назвал его по имени, заставив резко повернуться. — Их здесь сотни. Посмотри на горизонт — эти рощи теперь повсюду. Метка на моей щеке чувствует их сердцебиение.

— Ты предлагаешь просто так всё бросить?

— У нас нет выбора. Это всё равно, что бороться с ветряными мельницами. Лучше поберечь силы для главной битвы.

— Талиас прав, — сказал Радмир. Обычно спокойный голос северянина звучал с надломом: вид детской куклы, пойманной в путы леса, смог поразить даже его холодное сердце. — Сколько у тебя зарядов, лорд? Пять? Десять? Ты потратишь их на мертвецов, которым уже не больно. А чем ты будешь защищать живых, когда марионетки придут за ними?

И снова Радмир стал голосом разума. И он сказал главное: янтарный порох конечен. Потрать Эйден его сейчас, и в нужный момент он останется безоружным. Нет, этого нельзя допустить.

— Хорошо, — Эйден вздохнул, отвернулся от куклы. — Но я должен сообщить об этом отцу. В ближайшей деревне найдётся голубь.

В ближайшей деревне птиц не было. Вообще никого не было. И в следующей за нею. Только свежая поросль леса. С каждым пророщенным домом лицо Эйдена становилось всё мрачнее. Даже Равена, до того без умолку трещавшая, затихла и настороженно вглядывалась в чёрные провалы окон покинутых хижин.

Надежды гасли с каждым часом. Какова вероятность, что Дубок встретит их уютным светом и сизым дымом из глиняных труб?

Когда холм, на боку которого приютилась деревня, показался на горизонте, сердце Эйдена защемило. Он не был готов снова увидеть пустоту. Но что это? У входа в деревню покачивался слабо мерцающий фонарь, а над крышами поднимались в небо струйки дыма. В деревне кто-то есть.

— Свет, — Равена довольно потянулась, бросив поводья на шею кобылы. — Значит, сегодня едим и спим в тепле.

— Хоть одна хорошая новость, — в голосе Талиаса слышалась тяжесть усталости. Ему не терпелось смыть с себя этот проклятый день и забыться сном. Эйден в кои-то веки был с ним согласен. Последние сутки принесли слишком много горечи.

— Не спешите с выводами. — Радмир снова вернул отряд в жестокую реальность. — Тяжёлые времена обращают слабые сердца в камень. Неведомо, что нас встретит.

— Значит, нужно поспешить. Возможно, нас уже заметили и ждут. — Равена не сдавалась и продолжала верить в хорошее.

— Ага, если только очередные проблемы, — хмыкнул Талиас.

Равена закатила глаза. Эйден промолчал. Веры в хорошее в его сердце почти не осталось.

Деревня начиналась на восточном склоне холма и простиралась до самой его вершины, где рос старый раскидистый дуб. Неизвестно, был ли он дитём Леса, но жители превратили его в своего рода идол, которому поклонялись, приносили жертвы и просили защиты. Если деревня выжила, возможно, дуб действительно их защитил. Или просто Лес до неё не добрался.

Деревня была обнесена свежесрубленным и наспех возведённым частоколом высотой в полтора-два человеческих роста. Единственную дорогу перекрывали деревянные ворота. Над ними высилась башенка для часового.

— Дальше ходу нет, — над ограждением башенки показалась лохматая седая голова. — Вертайте взад!

— Так нам вперёд надобно, милейший, — Равена задрала голову, пытаясь разглядеть говорившего.

— Ничо не знаю. Вертайте, пока я вас камнями не закидал.

— Ну что же ты так сразу, — Равена обезоруживающе улыбнулась, показав щербинку между передними зубами. — Мы же можем договориться. Серебро, золото — что хочешь.

Эйден выразительно посмотрел на наёмницу. Не все вопросы решаются деньгами. И здесь они точно не помогут.

Он как в воду глядел. Часовой хрипло рассмеялся:

— Серебро? И что нам с ним делать? Жрать что ли? Милость Леса на деньги не купишь. Вертайте! Ну!

— Послушай, старик, — Радмир двинул коня вперед, его густой баритон перекрыл шум ветра. — Мы не ищем ссоры. Нам нужна вода, еда и крыша на одну ночь. Открой ворота.

— И не подумаю. Вдруг вы порченные? Вон тот, в капюшоне, чего рожу прячет?

Талиас чуть не подпрыгнул от неожиданности, по спине пробежал холодок. Метка на скуле словно отозвалась на слова старика дёргающим жжением.

Он действительно был единственным в отряде, кто не снял капюшона — из-за острых ушей, при виде которых люди были готовы поднять его на вилы. Эльфов никогда не любили. Сейчас, когда Лес снова проснулся, — тем более. И уж точно никто не стал бы разбираться в его, Талиаса, происхождении. Эльф, полуэльф — для них он всё одно лесная гниль.

Талиас стиснул зубы. Набрал полную грудь воздуха, на выдохе сорвал капюшон, нашёл взглядом глаза часового. Тот с четверть минуты рассматривал его — задержал взгляд на метке, затем на кончике правого уха. Злобно, порывисто, втянул воздух сквозь зубы.

— Аааа, ушастый, — брезгливо сказал, наконец, старик, наклонился через перила и смачно плюнул. Плевок упал к ногам коня Талиаса. Полуэльф не повёл и глазом, хотя глубоко внутри кипел от ярости. — Ещё и меченый. Убирайтесь! Иначе поднимем на вилы!

— Мы не хотим навлечь на вас беды, — Эйден заставил коня выйти вперёд. Задрал голову, рассматривая старика. Грязный, осунувшийся, в оборванной одежде, он выглядел скорее жалко, чем воинственно. — Лес не передаётся так. Прошу, откройте. Нам нужен голубь, чтобы отправить весть

При упоминании голубя лицо старика перекосило от бешенства. Он так низко свесился с вышки, что путникам показалось, будто он сейчас сверзнется.

— Весть?! Кому? Лорду Бреннару? — он перешёл на крик, брызгая слюной. — Да чтоб его Лес сожрал, труса окаянного!

Лес сожрал? Отца? За что? Что заставило простого деревенского мужика так озлобиться?

— Мы слали ему голубей! — продолжал орать часовой. — Полдюжины раз слали! Ни одна птица не верталась! Все как в гузне сгинули! Ждали, надеялись, что замок пришлёт солдат, поможет! А он нас бросил! Половина деревни вымерла, длинный дом на куски разорвало, а от вашего лорда ни пёрышка, ни словечка не пришло! Чтоб ему провалиться!

Эйден оторопел, кровь отхлынула от лица, кожа побелела от шока.

— Не может быть, — он покачал головой. — Ни одного письма из Дубка не было. Я сам проверял. Возможно, с голубями что-то случилось.

— О, конечно, что-то случилось, — старик буквально сочился ядом. — Все разом в лепёшку разбились! Валите к своему лорду! Нам от Янтарного Пламени помощи больше не надыть!

Талиас закипел. Он больше не мог слушать глупость, упрямство и оскорбления, что лились в их адрес. Полуэльф ударил коня пятками, тот скакнул вперёд, едва не налетев грудью на ворота.

— Закрой пасть, паскуда — его голос, обычно тихий и вкрадчивый, сейчас звенел как натянутая тетива. — Открывай эти сраные ворота, если не хочешь болтаться в петле за измену! Перед тобой Эйден, наследник дома Янтарного Пламени! Твой господин!

Повисла тишина. Старик удивлённо хлопал глазами. Равена звонко ударила себя рукой по лбу. Радмир горестно покачал головой. Эйден захлебнулся от возмущения: полуэльф просто воспользовался его титулом, не ведая последствий.

Но это возымело эффект. Старик вдруг медленно стёк за ограждение башни. Послышался скрип лестницы под ногами. Затем — расторопное шаркание. Тишина.

А спустя пару минут — топот не менее десятка пар ног.

— Ну, вот и всё, — вздохнула Равена, положив ладонь на древко топора. — Нас идут убивать.

— Или открывать ворота, — Талиас заставил коня попятиться и поравняться с остальными.

— Ага, чтобы удобнее было на вилы насаживать, — Равена нервно хохотнула.

Никто ей не ответил.

По ту сторону с грохотом отодвинулся тяжёлый засов. Створки отворились. И перед путниками предстали люди. Измождённые. Уставшие от неопределённости. Озлобленные господским молчанием. Мужчины и женщины, которым больше нечего было терять. Дрожащий свет факелов отражается на остриях вил, играет на заточенных лезвиях тяпок и топоров. Но оружие опущено — люди не собираются пускать его в ход. Во всяком случае, пока.

Толпа зашевелилась, плавно, как морская вода, расступилась, выпуская вперёд мужчину. Лет сорок, коренастый, мускулистый, с густой чёрной шевелюрой и длинной бородой с заплетённым в косу концом. На мужчине — простая одежда из холстины и кожаный фартук. Кузнец. Возможно, с ним Эйден сможет найти общий язык.

Молодой лорд привстал в седле, перекинул ногу, чтобы спешиться. Радмир положил руку ему на плечо, вопросительно посмотрел на него.

— Я буду говорить с ним. На его уровне, не свысока, — ровно сказал Эйден. — Поверь, Радмир, я знаю, что делаю.

Северянин убрал руку, жестом велел остальным развести коней по сторонам от ворот. Сам заставил Василька отойти за круп Инея. Отряд дал Эйдену простор. И был готов действовать, если что-то пойдёт не так.

Эйден спешился. Встал напротив мужчины.

— Стало быть, вы — милорд Эйден из Янтарного Пламени, — деревенский лидер не поклонился. Он говорил громко, слова сквозили холодом, а слово «милорд» он едва не плюнул.

— Верно, — Эйден кивнул, не отводя взгляда от мужчины. — А вы?

— Гарад. Исполняю обязанности старосты этой деревни.

— Что здесь произошло, Гарад?

— Лес, — староста повёл плечами. — Вы прибыли слишком поздно. От деревни осталась горстка людей. Древний Дуб нас больше не слышит.

С воцарением Всесущего на небесном троне поклонение идолам было не в чести. Но в тяжёлые времена было неправильно судить людей за то, что они ищут спасение извне. В конце-концов, к кому крестьянам обращаться, если Единый бог позабыл про них?

Эйден понимающе кивнул.

— Расскажи мне всё, — мягко попросил он. — Возможно, я смогу помочь

— Мы отправляли птиц. Мы ждали помощь раньше. — Гарад устремил взгляд на вершину холма, где на фоне сумеречного неба темнел силуэт древнего дуба. —- Теперь же, боюсь, ничто не сможет нас спасти.

— И всё же я попытаюсь, — Эйден был непреклонен. — Только позвольте мне и моим людям войти.

Гарад по очереди смерил взглядом наёмников. Мотнул головой.

— Хорошо, — помедлив, сказал он. — Пройдёмте.

Люди нехотя расступились, пропуская Гарада и Эйдена. Наёмники, спешившись и ведя лошадей в поводу, направились следом. И, едва они вошли в деревню, как ворота закрылись за их спинами.

— Не нравится мне это, — Равена оглянулась через плечо, наблюдая, как мужики ставят засов на место.

— Ворота и частокол от леса не защитят, — Талиас кивнул. — Как бы чего не случилось.

— Я верю лорду, — Радмир выглядел расслабленным, но не сводил взгляда со спин Эйдена и Гарада, готовый в любой момент броситься на помощь. — Благодаря ему мы здесь.

— Как бы они нас в жертву этому своему дубу не принесли, — буркнула Равена. Талиас согласно хмыкнул, но промолчал.

— Всё началось с Анни и Давека, — между тем говорил Гарад. — Сбежали однажды к рощице на западном склоне холма да пропали. А как вернулись днями позже — мы их и не узнали. Взгляды пустые, молчаливые, нелюдимые. На телах и лицах — волдыри и отметины, как у вашего эльфа. Разошлись по разным концам. Анни к Дубу ушла. Давек — в длинный дом, к старосте, то бишь. Там они и проросли.

Гарад остановился, замолчал. Эйден видел, как тяжело ему говорить.

— Я был в кузне, когда закричала Эйра. То жрица наша. Бросил всё, побежал к дереву. Но Анни уже проросла — лежала там, а из тела расползались корни. А Эйра... Корень пронзил её в грудь. Вырвал сердце. И распял на священном Дубе.

Голос Гарада звучал с каждым словом всё глуше. Мужчина не смотрел на Эйдена — он смотрел себе под ноги. Молодому лорду захотелось коснуться его плеча, утешить. Но никакие слова не смогли бы избавить кузнеца от этой боли.

— Давек тоже пророс. Забрал с собой Бергора, старосту. Заразил жену и детей. Они в муках проросли днями позже. Длинного дома больше нет. Корни разорвали его в щепки, проросли чащей. Мы пытались рубить, но они забрали ещё троих.

— А огонь?

Гарад покачал головой.

— Дома слишком близко. Деревянные все. Подожги мы хоть один — сгорит вся деревня.

— Лес уничтожит только пламя, — Эйден задумчиво потёр пальцами подбородок. — Я видел, как он боится янтарного огня. Думаю, с этим я смогу помочь. А что с Дубом?

Гарад помедлил, нехотя кивнул на вершину холма.

— Он там. Мы боимся подходить ближе.

— Ты не пойдёшь со мной? — Эйден вопросительно посмотрел на мужчину. Тот покачал головой.

— Нет, лорд Эйден. Идите без меня. Я распоряжусь о ночлеге, — он отвернулся и добавил: — Спасите наш Дуб. Докажите, что Янтарное Пламя с нами.

Эйден благодарно кивнул, повернулся к наёмникам.

— Радмир, Равена, идите с Гарадом. Талиас, — он перевёл взгляд на полуэльфа. Метка на щеке наёмника слабо пульсировала в полумраке. — Составишь мне компанию?

В венах Талиаса текла эльфийская кровь. А эти метки — наёмник говорил, что они чувствуют Лес. Возможно, эта способность — или проклятье, — им пригодятся.

Талиас думал всего пару секунд. Затем медленно, будто нехотя, кивнул. Кинул поводья Равене и вслед за Эйденом направился по дорожке к вершине холма.

Дуб был огромным. И чем ближе они подходили, тем более внушительным он казался. И тем сильнее обжигали метки. Тем не менее, Талиас не издал ни звука за всю дорогу. От Эйдена не укрылось, как тот до скрежета стиснул зубы, как на его висках выступила испарина. Молодой лорд уже пожалел о своей просьбе. Но знал, что Талиас не отступит.

Вершины холма они достигли в абсолютном молчании. И замерли, будто пригвождённые к земле гремучей смесью ужаса, отвращения и, вместе с тем, благоговения.

Дерево было исполинским — ствол не меньше, чем в пять обхватов, покрытый глубокими морщинами вековой коры. Но сейчас его величие казалось печальным. Снизу, из взрытой земли, по стволу ползли почерневшие, бугристые канаты корней. Они словно змеи обвивали древнего исполина, впиваясь в древесину, стягивая удушающим захватом. У подножия Дуба, там, где поросль была особенно густой, едва угадывались жуткие, искорёженные очертания слившихся воедино тел — всё, что осталось от юной Анни и жрицы Эйры.

Лесная скверна тянулась вверх, стремясь добраться до самой макушки дерева. Но Дуб не сдавался. Он продолжал жить. Высоко над землей, там, куда ещё не успела доползти гниль, раскинулась могучая крона. Её укрывали листья — золотые, словно впитавшие в себя весь солнечный свет ушедшего лета. Ветер путался в ветвях, и крона отзывалась протяжным, траурным шелестом. Дерево будто плакало.

Талиас судорожно выдохнул, схватившись за щёку. Метка жгла так, словно ему в лицо ткнули раскалённым железом. Превозмогая боль, он поднял ошеломлённый взгляд на золотые листья.

— Талиас? — Эйден с тревогой посмотрел на спутника. Тот выглядел так, будто увидел призрака.

Полуэльф слышал Лес. Но раньше он улавливал в этом гуле только ярость, сосущий голод и мерзкое, скрежещущее безумие. А здесь, сквозь этот тошнотворный шум, пробивался другой голос. Голос самого Дуба. Древний, невероятно печальный и абсолютно лишённый зла. Он не кричал, не угрожал. Он звучал как тихий плач в самом сознании полуэльфа.

Дерево молило о спасении.

— Он живой, — прошептал Талиас, не в силах отвести взгляд от контраста чёрных корней и золота кроны. — Этот Дуб, Лес в нём... он живой, Эйден. Настоящий. Не такой, как эти корни. Светлый.

Боль пронзила шею и скулу. Она была другой — не обжигающе горячей, а пробирающе морозной, как ледяные шипы. И эта боль нарастала, проникала всё глубже в ткани, ввинчивалась в череп, в позвонки. Талиас громко, надрывая лёгкие и связки, закричал. Ноги подкосились, голова запрокинулась. Он упал — сначала на колени, а затем навзничь, лицом в потемневшие листья.

Эйден схватил его за плечи, перевернул. Он что-то говорил, тряс его, бил по щекам.

Талиас будто со стороны наблюдал за ним. Слабак. Даже ударить как следует не может.

Боль нарастала, заполняла собой каждую его клеточку, заставляя позвоночник изгибаться, а пальцы — до хруста костяшек впиваться в сырую землю.

Эйден наклонился, заставил сесть. Почему его руки такие горячие? Или это его, Талиаса, тело вдруг остыло?

Он что, умирает?

Эта мысль не потрясла его. Она пришла на удивление ровно, спокойно, коснулась сознания мягкой лапой и тут же осторожно отпрянула. Талиасу вдруг захотелось, чтобы это было правдой. Закончить свой путь в этом месте. Слиться с этим деревом, стать его соком.

Эйден всё ещё что-то говорил. Глупый мальчишка, он же ничего не слышит. Бесполезная суета. Человечишка.

Лорд набросил себе на шею руку Талиаса. Рывком встал, поднимая. Поволок куда-то. Талиас отстранённо заметил, что даже пытается ему помогать, слабо переставляя ноги.

Ещё одно пятно-лицо. Мелкое, круглое, с этим уродливым следом от ожога на щеке. Равена. Машет руками перед глазами, рот открывается и закрывается.

Эти люди так любят болтать.

Женщина взяла его под другую руку и вместе с Эйденом повела его прочь. Дуб становился всё дальше. С каждым шагом боль нехотя, огрызаясь, отступала. Возвращались звуки — шаги, шумное дыхание лорда и наёмницы, шорох одежды. И вместе с ними наваливалась тяжелейшая усталость.

Земля вдруг сменилась грубыми скрипучими досками. В нос ударил запах пыли и горящих поленьев. Мир перед глазами полуэльфа сузился до одной нечёткой детали — расшитого золотом воротника на кафтане Эйдена, за который он цеплялся слабеющими пальцами. А потом тьма накрыла его тяжёлым, душным одеялом.

Последним, что полуэльф услышал, были слова:

— Потерпи, дружище, ещё чуть-чуть

Это сказал Эйден.

Глава двенадцатая

В маленькой крестьянской хате было натоплено до духоты. Огонь в очаге весело плясал, бросая тени на побеленные стены и облизывая дно чугунного котелка. Вода закипела, забурлила. Пузыри лопались, летели в огонь, тот недовольно шипел и вздрагивал.

— Уже кипит? — Равена влетела в избу взлохмаченная, раскрасневшаяся после бега. В руках она держала корзинку, доверху набитую какими-то травами, кореньями и порошками. Не дожидаясь ответа, она подошла к очагу, водрузила корзину на скамью и, что-то бурча под нос, стала один за другим доставать ароматные пучки и бросать в воду. Затем порылась на полках, нашла половник, начала медленно помешивать отвар.

Совсем скоро хата наполнилась ароматами перечной мяты, терпкого толчёного ореха и чего-то сладко-пряного, похожего на сушёную золотую лозу.

Равена бросила в котелок последнюю горсть тёмно-бордовых корешков.

— Вот только попробуй после этого варева не встать на ноги, листоухий, — проворчала она, глядя на лежащего в углу Талиаса. Тот даже не пошевелился. — Я тебе с ним клизму сделаю, клянусь Всесущим!

Радмир хмыкнул в бороду, не отвлекаясь от своего занятия — в огромных руках снова мелькал крохотный нож и деревяшка. Эйден, сидевший на скамье у стены, слабо улыбнулся. За грубыми шутками наемницы скрывалась искренняя, почти сестринская тревога.

Он принюхался.

— Медвежий корень и золотая лоза? — поинтересовался молодой лорд, наблюдая, как вода в котелке приобретает густой, чайный оттенок. — Сильный тоник. Учащает сердцебиение и разгоняет кровь.

— Так наш лорд разбирается в корешках, — протянула Равена, ещё раз помешала варево и сняла котелок с огня. — Будешь? На вкус как конская моча, зато мёртвого поднимет. Тебе бы не помешало. Выглядишь так, будто сам с Лесом целовался.

Эйден, подумав, кивнул. Он чувствовал себя ровно так, как сказала Равена — опустошённым и обессиленным. Но если физически он был вымотан, то мозг лихорадочно перебирал последние события, пытаясь найти решение головоломки священного Дуба.

Он знал, что не уснёт. По крайней мере, пока не упорядочит этот хаос.

Равена сунула ему в руки деревянную кружку, доверху наполненную янтарным чаем.

— Осторожнее, не обожгись, — сказала она. Водрузила другую кружку перед Радмиром и с ещё одной направилась к Талиасу, села возле него, поставила отвар в стороне.

Полуэльф не приходил в себя уже больше часа. Метки на его лице перестали светиться после того события на холме. Но они потемнели, обзавелись отростками-корнями, разрастающимися в разные стороны. Ничего хорошего от этого ждать не приходилось.

Эйден задержал взгляд на лице Талиаса. В который раз за последний час? Третий, четвёртый? Он надеялся увидеть хотя бы след румянца на щеках полуэльфа, но тот всё ещё был бледен, хотя уже не казался таким мертвенно-белым, как тогда, на холме.

Он поднёс кружку к губам. Лицо обдало горячим паром, в ноздри ударил целый букет ароматов — вполне себе даже приятных. Эйден сделал глубокий вдох, закрыл глаза. Прильнул губами к краю кружки, осторожно отпил. Скривился. Это была дикая смесь: тягучая, как смола, одновременно кислая, горькая и вяжущая, жгучая и в то же время охлаждающая.

— В сортах конской мочи я не разбираюсь, — Эйден с трудом проглотил варево, отставил чашку в сторону. — Но беру свои слова насчёт твоего самогона обратно: этот отвар гораздо отвратительнее.

— Зато действенный, — Равена хмыкнула. — Сейчас глаза на лоб полезут, и ты поймёшь, о чём я. Радмир, помоги приподнять Талиаса.

Северянин положил на стол нож и деревянный болванчик. Грузно встал, в два глотка осушил свою чашку — и даже не поморщился, — направился к полуэльфу. Эйден вытянул шею, разглядывая плоды трудов хьёрда: на столе лежала миниатюрная и весьма искусно исполненная птичка. Радмир уже закончил саму фигурку и приступил к резьбе, тонко очерчивая каждое пёрышко.

— Осторожно, держи голову, — суетилась Равена. — Да, так. Повыше. Ага. Нежнее, ты ж не мешок с картошкой ворочаешь!

Радмир аккуратно приподнял Талиаса, прислонил к стене, подложив огромную ладонь ему под затылок.

— Так, ваше полуэльфийское высочество, давай-ка обратно в мир живых, — проворчала Равена.

Она похлопала Талиаса по щеке, растёрла ему грудину костяшками пальцев. Полуэльф едва заметно поморщился.

— Ага, вот и славно. Радмир, держи ровнее.

Она коснулась ложкой его нижней губы, дала стечь в рот нескольким горячим каплям. Талиас дёрнулся, закашлялся, попытался отвернуться.

— Живой, мох тебя забери, — с облегчением буркнула Равена. — Раз сопротивляться силы есть, значит, и глотать сможешь.

Следующую ложку она поднесла медленнее, выждала, пока он сам судорожно сглотнёт.

Эйден незаметно выдохнул. Он переживал за Талиаса и в чём-то ощущал свою вину за то, что случилось. Всего день в пути, а полуэльф уже дважды пострадал из-за него. Высокомерный прагматик внутри молодого лорда шептал, что наёмник получает деньги за такой риск. Но простая человеческая эмпатия брала верх, оставляя на сердце лёгкую горечь.

Нельзя, чтобы всё это было зря. Там, у Дуба, Талиас сказал, что дерево живое. Что тьма ещё не захватила его. Значит, шанс на спасение есть, нужно им воспользоваться.

Эйден перевёл взгляд с наёмников на свою кружку с отваром. Обречённо вздохнул. Набрал в грудь воздуха и быстро выпил. Со стуком отставил кружку в сторону, шумно выдохнул.

Отвар подействовал почти мгновенно. Сердце с силой ударилось о рёбра, по венам прокатился жар. Туман в голове резко рассеялся, уступая место звенящей? даже болезненной ясности.

Тело вдруг наполнилось силой — плечи расправились, дыхание стало глубже. Эйден шумно втянул воздух. Улыбнулся. Ошеломительный эффект!

За работу. Нужно найти решение до того, как действие этого чудо-зелья закончится.

Эйден осмотрелся. Взгляд упал на белую стену. Идеально. Он упёрся руками в стол, надавил, отодвигая его в сторону — тяжёлые дубовые ножки ответили протяжным, пробирающим, скрежетом. Деревянная птичка и ножик на столешнице покачнулись.

— Вот это нашего лорда таращит, — удивлённо протянула Равена.

— А мою кровь этим сеном не разгонишь. Только спать сильнее тянет, — Радмир потянулся, громко хрустнув суставами, спрятал зевок тыльной стороной ладони.

— Да ты себя-то видал? Тебе в три раза больше этой дряни надо выпить, чем нашему рыжему задохлику, — Равена хмыкнула. — Вали, спи. Я подежурю.

— Ты права. — Радмир благодарно кивнул. — Ночи — сон, рассвету — разум.

Крякнув, он поднялся на ноги, сгрёб рукой свою поделку и нож и, тяжело ступая от усталости, направился к свободному тюфяку, постеленному прямо напротив входной двери — чтобы быть первым, кого встретят незваные гости, реши они заявиться в дом. Ещё какое-то время он возился там, устраиваясь, а потом шумно засопел, засыпая.

Эйден как будто не обращал на них внимания. Он сдвинул в сторону несколько обугленных деревяшек в очаге, схватил один из горячих угольков и, с шипением перекидывая его из ладони в ладонь, направился к стене. Ему не терпелось перенести вспыхнувшие яркими красками мысли из головы на свой импровизированный холст. Сегодня он найдёт решение загадки древнего Дуба.

Пальцы с силой прижали уголь к стене так, что его кончик с тихим щелчком отломился и упал под ноги. Но Эйден не придал этому значения: его всецело поглотили идеи. Широкими жестами, скрипя углём по неровной стене, он чертил линии. Соединял их, переплетал, пока к потолку не протянул широкие ветви могучий дуб.

Эйден отошёл на пару шагов, глядя на своё творение. Исписанный кусочек угля упал под ноги. Перепачканные чернотой пальцы задумчиво потёрли подбородок, оставив след на коже и рыжей однодневной щетине.

Молодой лорд кивнул. Вернулся к очагу, выудил очередной, уже остывший уголёк, вернулся к рисунку. И стал стремительно что-то писать.

Равена вытянула шею, рассматривая строчки, написанные ровным почерком — слишком простым для знатного лорда и в самый раз для сосредоточенного учёного:

Янтарный порох. Жар. Глина. Щёлок. Спирт?

Он снова отступил, посмотрел на записи, прокручивая в пальцах уголёк. Правая нога лорда-учёного отстукивала дробь по деревянному полу.

— Угомони этого дятла, — недовольно проворчал Талиас, приоткрыв глаза. — Он будто на голове у меня пляшет.

— Тшшш, — Равена приложила палец к губам и перешла на шёпот. — Перед нами удивительное явление: человек рассуждающий.

Стук прекратился — Эйден замер, так и оставив правую ногу на пятке. Затем перенёс вес на пальцы, шагнув вперёд. Забормотал:

— Если температура горения пороха вдвое выше… кора дуба не выдержит… как создать прослойку? Разница теплопроводности...

Снова что-то начал писать — какие-то странные символы, цифры, буквы. Равена наблюдала за ним, подперев подбородок локтем. Талиас же, протяжно вздохнув, сполз по стене на соломенную подушку, подтянул одеяло повыше и закрыл глаза — сил на то, чтобы смотреть это шоу, у него не было.

Отвар будоражил мысли и разгонял кровь. Стало нечем дышать, спина взмокла. Эйден рывком расстегнул ворот кафтана, перепачкав дорогую ткань углём.

— Интересно, всё учёные такие неряхи или это нам повезло? — протянула Равена. Но молодой лорд её не слышал. Он шагнул почти вплотную к стене и размашисто, резко, будто с раздражением, начал один за один вычёркивать свои формулы.

— Янтарный огонь, — бормотал он. — Слишком высокая температура. Не годится. Взрыв? Уничтожит дерево. Рубка? Погубит жизни. Как в длинном доме. Не сходится. Что-то не сходится. Где же

Действие отвара стало слабеть. Усталость свинцовым грузом навалилась на плечи — казалось, она давит вдвойне сильнее, чем раньше. В голове перепутались формулы и мысли. Нет, не время, ещё не время.

Эйден быстро помотал головой. На чём он остановился? Никак не вспомнить.

Он потёр переносицу, закрыл глаза. И остался так стоять, не в силах разомкнуть ресницы и закончить начатое.

— Эй, приятель, — Равена тихо подошла, коснулась его локтя. Эйден вздрогнул, быстро заморгал, обернулся. — Ложился бы ты спать. Еле на ногах стоишь.

— Не могу, я должен...

— Ты уже сделал всё, что мог. — Равена покачала головой. — Если ты не выспишься, завтра от тебя толку не будет. И дереву ты не поможешь. И вот это вот всё, — она указала сначала на Талиаса, потом на рисунки на стене, — было зря. Давай, не упрямься.

Эйден хотел было возразить, но не смог выдавить и слова — не только тело, но и собственный язык перестал ему повиноваться. Наконец, он едва заметно кивнул. Равена неожиданно мягко, почти по-матерински, улыбнулась.

— Вот и правильно, хороший мальчик. Идём, я тебя уложу.

Эйден смутно запомнил, как женщина вела его к его матрасу, чуть в стороне от очага, как помогла ему лечь. Как грубым рукавом отёрла сажу на носу и подбородке. Как укрыла одеялом.

— Спи, лорд, — услышал он её слова будто издалека. — Завтра будет сложный день.

***

Маленькое тело. Хрупкое. Тесное. Почему все люди такие неудобные? И их жизненная сила — всё равно что капля росы на траве: не хватит даже приглушить вечную жажду.

Тонкие как ивовые прутики женские ножки с трудом поднимаются по холму. Мышцы уже окаменели от долгого подъёма, но нельзя бросать это тело здесь, когда цель так близко.

Взгляд на вершину холма. Там, печально шурша золотыми листьями, стоит исполин. Идол, которому поклоняются глупые люди. И часть Вечного Леса. Та часть, что полнится первородной Силой.

Оболочка вдруг заваливается, неловко упираясь в землю слабыми ручонками. Под кожей на правой щиколотке что-то влажно и сухо хрустнуло — сустав не выдержал. Бесполезная, никчемная опора. И почему люди сделаны из такого хрупкого материала? Слишком легко сломать.

Подъем становится легче. Исполин — древний Дуб, почти такой же древний как сам Лес, — угрожающе гудит, размахивая ветвями. Знает, что за Сила пришла к нему. И знает, что конец его близок и неотвратим.

— Не подходи, — слышится его низкий басистый шёпот. Оболочка плотоядно улыбается — слишком широко и неестественно для живого человека.

Из груди вырываются хрипы, ноги дрожат. Это тело уже исчерпало себя. И оно больше не в силах держать Его.

— Анни, наконец-то! — позади раздаётся голос. — Мы вас потеряли!

Кто это?

Неловкий, на пределе сил, поворот головы. Перед глазами — женщина. Волосы тронуты серебром, кожа тонкая, сморщенная, как вялое яблоко. Но от неё исходит сила — как отголосок Леса. На груди, там, где сердце, едва светится золотистый узор, похожий на резной лист. Дуб выбрал себе Поцелованную? Человека? Какой в этом толк?

— Анни? — женщина наклоняет голову, в карих глазах вспыхивает тревога. Она что-то видит. Чувствует. Нахмурилась. Шагнула вперёд. Протянула руку. Касается. Тело вздрагивает, от пят до макушки словно проходит электрический разряд — так чувствует себя дерево, когда в него попадает молния.

Эта сила, она Ему знакома. Первородная. Как у Его Слышащей. Только светлая, как ясное летнее утро.

Хочется. Хочется её.

Сбросить этот ненужный корсет. Дотянуться, проникнуть в жрицу. Выпить.

Кожа вдруг кажется невыносимо тугой. Рёбра — как тесная, душная клетка, которая мешает распрямиться.

Но ростки всегда находят путь в земле.

Влажный хруст разрываемой плоти наполняет пространство. Сосуд открывает рот в немом крике — голос был первым, что Он забрал. Позвоночник резко выгибается назад, тело швыряет на спину. Руки тянутся перед собой, судорожно скрючив пальцы в тщетной попытке удержать рвущуюся изнутри мощь.

С сухим треском хребет ломается ровно по центру. Свобода.

Вздувшиеся вены на шее девицы лопаются, брызгая густой тёмной смолой. Из-под ключиц, разрывая тонкую бледную кожу, с чавканьем вырываются гибкие, покрытые шипами ветви. Нижняя челюсть с отвратительно-сладостным хрустом распахивается шире человеческих пределов, разрывая щёки — и из гортани взвивается ввысь толстая, пульсирующая лоза.

Долгожданное цветение. Свобода. Триумф. Жрица что-то кричит, выставляет вперёд руки. Кончики пальцев вспыхивают золотым сиянием. Обжигающим даже на расстоянии. Дуб поделился с ней силой. Но в этой смертной оболочке той силы — капля.

Старуха встаёт между ним и дубом. Какая прелесть — она жертвует собой ради своего господина. Не волнуйся. Я возьму вас обоих.

Он засмеялся. Но смех этот не был рождён человеческим горлом — это был скрежет ветвей, взвившихся ввысь из разорванной в клочья человеческой оболочки.

Длинная ветвь — гибкая, как у ивы, — броском разъярённой змеи бьёт вперёд. Плетью обвивается вокруг тонкой шеи Жрицы, вскидывает вверх. Женщина вцепляется в Него сухими пальцами, пытается вдохнуть, широко раскрыв рот и выкатив глаза.

Этот ужас на её лице. Как он прекрасен. Бойся. Твой страх делает тебя только желаннее.

Глаза начинают закатываться. Нет, не спеши. Твоё сердце нужно мне живым.

Он ослабляет хват. Жрица делает вдох. И в следующий миг под золотистый узор на её груди входит острый шип, с игривой лёгкостью проламывая грудную клетку, словно картон

Старуха не кричит. Она умирает мгновенно, безвольно повиснув на древесном шипе.

Тепло. Горячо. И вкусно.

Он бьётся в экстазе, ощущая, как замедляется биение её сердца, насаженного на лозу. Её светлая магия, пряная, хмельная, перетекает в него. Кровь жрицы вязкими ручьями стекает по его корням, густо покрывая землю.

Ещё. Нужно больше.

Ошмётки того, что было телом Анни, становятся просто никчёмным мусором. Его цель дальше. Исполин.

Дуб гудит всё громче, листья источают слепящий, обжигающий свет. Его кора кажется неприступной бронёй. Но у любого доспеха есть изъян.

Его корни жадно ощупывают гиганта. Вот оголённый корень. Здесь — глубокая борозда от старого топора. Вот оно!

Он вливается в эту трещину. Дуб кричит как раненая птица — громко, пронзительно. Но никто его не услышит — его Слышащая выпита до дна.

Светлая древесина отвечает на вторжение горячим терпким соком. Тот прожигает борозды в Его чёрных корнях. Лес плотоядно хохочет. Он ждал. Борозды в раненых корнях наполняются мутной слизью. Пузырясь, будто вскипая, она въедается в ткани Вечного Дуба, заставляет того содрогаться в конвульсиях.

Лес ввинчивается в размягчённую древесину. Слизь густеет, кровавой коркой запирает места, где вошли корни, образуя огромные, пульсирующие чёрные наросты. Узлы.

Дуб кричит. Но в крике этом нет больше и капли боли. Лишь ярость раненого зверя. Он всё ещё силён. Но скоро, совсем скоро, он сдастся. И больше на этой кроне никогда не распустится листва.

***

Эйден распахнул глаза, судорожно хватая ртом воздух. Потолок тёмным пятном кружился над ним. Из груди вырывалось хриплое дыхание. В желудке поселилась голодная тошнота, граничащая с горечью. Во рту — металлический привкус крови, смешанный с чем-то омерзительно-кислым.

Ему приснился кошмар. И в этом сне он был самим Лесом — тем, что убил тех солдат, что пророс из той повозки и убил ту маленькую девочку. Жестоким. Озлобленным. Беспощадным.

Но хуже всего было то, что Эйден во сне испытывал удовольствие, граничащее с экстазом. В голове мелькали сцены — разрываемая плоть Анни, жрица в удушающих объятиях лозы, её сердце, медленно бьющееся на кончике острого шипа, дуб, кричащий от боли и бессильной ярости. Он наслаждался этим во сне.

А сейчас он стал сам себе омерзителен.

Мозг продолжал лихорадочно перематывать кошмар. Эйден пытался найти смысл. Но стоило ли искать его в жестокости?

Перед мысленным взором вдруг в яркой вспышке возникла финальная сцена. Вот оно! Эти узлы. Под этой коркой пульсирует чёрное сердце Леса. И там — его слабое место.

В голове резко прояснилось. Он сел, уставился на свой рисунок на стене

— Понял. Я понял, — едва шевельнув губами, прошептал Эйден. Он скинул одеяло, через бок встал. Деревянный пол встретил его холодом: за ночь очаг погас, и осенний ветер быстро выдул из домика тепло. Босиком, шипя от прикосновения к остывшим доскам, пробежал к очагу. Так, кремень, кресало. Высечь искру. Зажечь огонь. Нужен свет.

От очага снова повеяло теплом. Эйден удовлетворённо кивнул, повернулся к стене, на которой чернели чертежи. Окинул взглядом. Нашёл. Вот, где ошибка. В руке снова оказался уголёк, и Эйден-учёный принялся править формулы.

— Ух, мох тебе в задницу! — Равена возникла за его левым плечом. — Вот так в нужник ночью встанешь, а тут такое зрелище: лорд лунатит

— О, Равена, я вовсе не сплю, — шёпотом ответил Эйден, восхищённо разглядывая своё творение. — Я нашёл решение.

Наёмница уставилась на стену. Она видела только какие-то каракули вокруг кривовато нарисованного дерева.

— Аааа, — протянула она, делая вид, что всё поняла. — Ну, ты молодец! А теперь давай спать. До рассвета ещё часа три, не меньше.

Эйден покачал головой. Он знал, что уснуть не сможет. Не столько из-за научного возбуждения, сколько из-за страха, что кошмар вернётся. Что-то Равена увидела в его глазах. Она сощурилась, разглядывая его лицо. Взгляд остановился на тенях под глазами, прикушенной до крови губе.

— Так это ты стонал во сне, — вынесла она вердикт. — Что, кошмары?

— Да, — Эйден потёр переносицу. — Лес играет со мной.

— И часто тебе такое снится?

Эйден криво улыбнулся:

— Каждую ночь, когда я сплю, — он отвернулся. — Но это сейчас неважно.

— Ну это как сказать, — Равена почесала затылок. — От такого крыша едет. А ты ж учёный, тебе нельзя. Утрать ты разум, что останется, кроме красивых глаз?

— Поэтому я должен успеть закончить начатое до того, как сойду с ума, — Эйден снова посмотрел на стену. — И первый результат я получу уже утром.

— До утра ещё дожить надо, — нахмурилась наёмница. — И если ты сейчас не ляжешь, завтра будешь шататься не хуже деревенского пьянчуги после попойки.

Она потянулась к сумке, висящей на скамье, выудила знакомую кожаную флягу.

— Давай. Пару глотков моей микстуры. Вырубит без снов, обещаю.

Эйден отрицательно помотал головой.

— Нет. Алкоголь притупляет разум. Завтра мне нужна идеальная концентрация. Если я ошибусь с пропорциями янтарного пороха, мы все взлетим на воздух вместе с дубом.

Равена закатила глаза. Ох уж эти благородные учёные! Но, мох его дери, рыжий прав.

— Ладно, трезвенник, мне больше достанется, — Равена сунула флягу обратно в сумку. — Ща, есть идея.

Она встала, шумно шаркая, дошла до корзины, брошенной в дальнем углу хаты. Порылась там. Нашла какой-то корень, поднесла к носу, понюхала, скривилась. Отбросила в сторону, что-то проворчала. Продолжила копаться. Эйден с любопытством следил за ней.

— Вот оно! —- она тихо вскрикнула на радостях, подняв над головой кривой тонкий корешок.

Талиас нервно заворочался на своём тюфяке и шумно, показательно, вздохнул. Равена бросила на него быстрый взгляд и виновато прикусила губу.

— Нашла, — Равена перешла на шёпот, сунула корешок в руки Эйдена. — На, жуй.

— Это что? — так же шёпотом спросил Эйден. Он понюхал корешок — тот пах сырой землёй.

— Лунный корень. Выменяла у травницы, когда для ушастого травки на снадобье собирала. Рассудок твой драгоценный не замутит, но сердце успокоит. Снов от него не бывает — ни хороших, ни плохих. Просто пустота до самого рассвета. Жуй, лорд. — Равена выразительно посмотрела на ЭЙдена. — Иначе я сама тебе его в глотку затолкаю.

Эйден снова посмотрел на корешок. Затем на Равену — в её глазах читалась ультимативная забота. Он вздохнул, закинул корень в рот. И тут же чуть не выплюнул — горько! Рот наполнился слюной, будто это могло помочь смыть этот ужасный вкус.

— У тебя в арсенале хоть что-то приятное есть? — сказал он, когда с трудом прожевал и проглотил корешок. Равена ухмыльнулась.

— Есть, но ты же у нас не пьёшь, — она ему подмигнула. — Молодец! Вот, на, запей водичкой и на боковую.

Эйден благодарно принял ковш с водой, осушил его до дна. Вернулся на свой тюфяк. И действительно, едва он лёг, как тяжесть в груди начала отпускать, а мысли о щупальцах Леса растворились в мягком, сером тумане без сновидений.

Глава тринадцатая

— Ваша сонная светлость, вставайте, — Равена кончиками пальцев похлопала Эйдена по щекам. Тот недовольно сморщился, отвернулся и снова мирно засопел.

— Да вылей на него ведро воды и дело с концом, — буркнул Талиас над кружкой.

— Но-но-но! — Равена с наигранной строгостью погрозила ему пальцем. — Забыл, кто тебя тащил на горбу с того холма?

— Тот же, кто меня туда привёл, — Талиас хмыкнул, шумно хлебнул из кружки и сморщился: вчерашний отвар настоялся за ночь и раскрывался новыми вкусами, преимущественно, неприятными. Он с отвращением отставил чашку в сторону.

— У тебя была возможность отказаться, — ответил Эйден, не открывая глаз. Ему очень не хотелось возвращаться из уютного ничего в беспощадную реальность.

— Хе-хе, а наш лорд прав, — Равена хихикнула. Талиас закатил глаза и демонстративно отвернулся к окну.

Эйден нехотя открыл глаза. Дом был погружен в мягкий полумрак. Из-за приоткрытых ставней на пол падала полоса жёлтого солнечного света. В очаге весело играл на поленьях оранжевый огонь. Талиас, откинувшись спиной на стену, уже вертел в руках красное яблоко. А на белой стене напротив очага чернели рисунок дуба и многочисленные надписи вокруг.

— Твои каракули? — Талиас указал на стену. — И что они значат?

Эйден сел, на губах его играла загадочная улыбка.

— Что сегодня мы устроим Лесу жаркий приём.

Он с хрустом потянулся, разминая затекшую спину. Шумно зевнул, прикрыв рот пальцами. Разум окончательно прояснился. Молодой лорд и забыл, когда в последний раз так сладко спал. Всего пара часов, а следы усталости после долгого дня и ночного кошмара как рукой сняло.

— Ты хочешь воспользоваться Янтарным порохом? А не взлетит ли всё на воздух? — Талиас не скрывал сомнений.

— Не взлетит, — Эйден отбросил одеяло. — Если сделаем всё по уму.

Он встал, прошёл к своим рисункам, по очереди указал на точки на корнях и основании ствола.

— В этих местах паразит присосался к дереву. Узлы защищены ороговевшей коркой и ядовитым соком. Но, разрушив их, мы сможем сломить эту защиту и уничтожить корни Леса. А поможет нам янтарный порох, глина, зола и, — Эйден повернулся к Равене, его улыбка стала шире, — самогон.

— И что даст тебе грязь и сомнительное пойло? — Талиас изогнул бровь.

— Я бы попросила мою чудо-микстурку не обижать! — возмущённо вставила Равена.

— А здесь, дружище, самое интересное, — Эйден просиял будто начищенная медная сковорода.

Талиасу не понравилось его обращение — какой он ему дружище! Но полуэльф решил оставить разборки на потом. Сначала — дело.

— Зола, как вы понимаете, это мощная щёлочь. А самогон — превосходный концентрат спирта, — Эйден подошёл к стене вплотную, водя пальцами над символами. Речь его звучала всё быстрее, глаза лихорадочно горели. — Я вывел идеальную формулу. При точечной диффузии щелочная среда вызовет полную нейтрализацию кислотных соков паразита, а концентрированный спирт выступит как агрессивный растворитель, провоцируя стремительное расщепление ороговевших тканей. После того, как мы добьёмся деградации поверхностного слоя, в дело пойдет катализатор — паста из янтарного пороха. Экзотермическая реакция в замкнутом объеме создаст направленный термический резак, который

Он осекся. Грудь молодого лорда высоко вздымалась от возбуждения, щёки раскраснелись, глаза сияли. В сочетании с взлохмаченной копной ярко-рыжих волос и следами сажи на щеках, руках и одежде это создавало впечатление, что у Эйдена не все дома.

Повисла тяжёлая тишина.

Талиас медленно отложил яблоко и сцепил руки в замок на коленях. Равена моргала, глядя на Эйдена так, словно у него выросла вторая голова.

— Чего? — наконец озвучила она общую мысль.

— Я ни слова не понял после «самогона», — признался Талиас. — Ты можешь говорить по-человечески?

Эйден моргнул, словно выныривая из транса, и смущённо кашлянул.

— Если проще... Сначала мы напоим Лес до беспамятства, отравим его яд золой, а когда он ослабит хватку — подорвём ему корни.

— Ты, верно, шутишь, — выдохнул полуэльф. — Взрывы разворошат древесину. Ты же сам говорил, что янтарный порох вдвое мощнее обычного.

— Да. Именно поэтому его потребуется самый мизер, — Эйден постучал пальцем по очередной формуле. — Я уже рассчитал меру.

Равена громко поцокала языком:

— И ты думаешь, что Лес нам просто так позволит это сделать?

— Конечно нет, — Эйден покачал головой. — Поэтому мне нужны вы с Радмиром и ваше оружие. А Талиас, — он заглянул в глаза полуэльфа. Тот всё понял без слов, но позволил Эйдену закончить: — Талиас, мне снова будет нужна твоя помощь. Без тебя я не смогу быстро найти все узлы.

— Опять хочешь тащить его на холм? — Равена побледнела. Она встала между Эйденом и полуэльфом, уперев руки в бока — Только через мой труп! Ушастый едва копыта не отбросил!

— Успокойся, наседка, — хохотнул Талиас, с громким смачным хрустом откусив яблоко. — Я уже в порядке и сам могу за себя решать.

Он смерил Эйдена тяжёлым, мерцающим взглядом, наставил на него палец.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Потому что если я снова отрублюсь, тащить меня будешь сам.

Эйден знал. Как знал и то, что шансы на успех — пятьдесят на пятьдесят. И знал, что если что-то пойдёт не так, Равена ему этого никогда не простит. Да что уж там: он сам себя возненавидит.

Дверь открылась, и в прямоугольнике света возникла огромная фигура Радмира. Он шагнул в дом, ногой захлопнул дверь. Постоял, привыкая к полумраку. Затем прошёл внутрь, водрузил на стол испачканный чем-то красно-бурым свёрток. Руки богатыря тоже по локоть были испачканы этой субстанцией.

— Ты что, убил кого-то? — Равена подошла, откинула край холщины со свёртка. — Тююю кусок грязи.

— О, это не грязь, — Эйден вклинился между ней и Радмиром. — Это глина!

— Смотрел твои заметки, — Радмир мотнул головой на рисунки. — Речная глина для такого не годится — сползёт. Я накопал красной у оврага, она плотная.

— То, что нужно! — Эйден просиял, сжал пальцами плечо хьёрда. — Спасибо, Радмир!

Северянин добродушно хмыкнул. Густая борода дёрнулась — кажется, он улыбнулся.

— Ну, за работу! — Эйден порылся в своей сумке и со стуком поставил перед собой патрон с янтарным порохом. — Равена, где там твоя фляга?

***

Отряд во главе с Эйденом шёл по дороге на холм, туда, где на фоне безоблачного голубого неба горела золотом крона Дуба. Следом постепенно стягивались люди. Деревенские с любопытством вытягивали шеи, заглядывали в корзину в руках наследника Янтарного Пламени, но, заметив там лишь комочки глины, мгновенно теряли интерес.

За спиной звучали удивлённые и даже раздражённые шепотки. И чем больше людей собиралось, тем смелее они становились.

— Гляньте, лорд куличики слепил! — крикнул какой-то мальчишка.

— Грязевыми пирожками Лес кормить будете? — подхватил мужик у кузни.

— Мечи затупились, так грязью кидаться решили! — гоготнула баба с крыльца.

Толпа засмеялась — нервно, глупо. Эйден даже не повернул головы. Равена беспокойно поправила шлем. Талиас лишь хмыкнул — ему такие словечки слышать не впервой. А Радмир остановился и просто посмотрел на гогочущего мужика. Смех резко оборвался, мужик попятился, вклинился спиной в толпу и исчез.

Гарад встретил их на том же месте, где вчера оставил Эйдена. Выглядел он хмуро, даже озабоченно.

— Лорд Эйден, — поздоровался он лёгким кивком.

— Доброе утро, Гарад, — Эйден вежливо улыбнулся, остановился напротив. — Тебя что-то беспокоит?

— Скажу прямо, милорд, — Гарад посмотрел на корзину в руках лорда. — Неужели вы действительно решили сразить Лес этим?

Эйден понимал, о чём он. Корзина, доверху набитая комочками красной глины, действительно выглядела сомнительно.

— Некоторые вещи куда сложнее, чем кажется на первый взгляд, — он перехватил корзину поудобнее. — Так и здесь — не просто глина. Вы всё увидите, если доверитесь мне.

— Нам-то что от этого доверия? Мы беспокоимся, что наследник Янтарного Пламени здесь погибнет. Лорду Бреннару потом не объяснишь, что это вы по своей глупости.

Эйден тихо, коротко посмеялся.

— Я не погибну, — сказал он и обвёл взглядом спутников. — Мои друзья этого не допустят.

Староста по очереди посмотрел на наёмников. Задержал взгляд на Талиасе, разглядывая потемневшую метку на его щеке. Покачал головой, тяжело вздохнул.

— Хорошо, — сказал он, отступая в сторону. — И да не покинет вас свет Всесущего.

Люди вокруг зароптали. Им явно не понравилось решение Гарада. Наконец, из толпы вышел старик — тот самый, с башенки над воротами.

— Эт самое Гарад! — старик прочистил горло, приосанился, убрал руки за спину и вздёрнул нос. — Народ сумлевается! Вчерась они Древо злили, сегодня с грязью приперлись! Чего они удумали-то? Дубу-то ихняя мазня не слюбится, он на нас порчу напустит! Ты не ведись на енти речи, не пустим мы их, покуда не скажут, что за пакость принесли!

— Ой, как же ты достал, — Равена резко шагнула к старику, тот отшатнулся и впечатался спиной в стену односельчан. — Хочешь узнать, что это за пакость такая? — она наклонилась вперёд, сузила глаза, на губах заиграла хищная улыбка: — Давай я суну один такой комочек прямо тебе в задницу, а наш многоуважаемый лорд его подожжёт. Там и посмотрим, успеешь ли ты напустить на нас порчу прежде, чем взлетишь над крышами от радости. Гарантирую: лететь будешь далеко и ярко!

Старик побледнел, широко раскрыв глаза от испуга, но ничего не сказал. Толпа дружно подалась назад, и «глас народа», не удержавшись, со всего маха сел на землю.

Эйден укоризненно вздохнул и покачал головой.

— Равена, зачем так радикально? — пробормотал он, хотя глаза искрились от едва сдерживаемого смеха. — Мы же только-только договорились о доверии.

— Не, ну а что он начал? — Равена фыркнула. — Плохое время выбрал, чтобы докопаться: я не выспалась. А самогонку мою всю извели на средство для этого их Древа.

— И всё же держи себя в руках, — Эйден чуть сжал её плечо и едва заметно благодарно кивнул: Равена избавила его от необходимости разъяснять деревенским суть своего замысла, теряя драгоценное время.

Он подошёл к старику, протянул ему руку.

— Похвально, что ты защищаешь Древо и деревню, — ровным тоном сказал Эйден. — И я тоже хочу защитить своих людей и то, что для них дорого. Обещаю: я освобожу Древо.

Старик удивлённо глазел на протянутую ладонь. Лорд, человек из высшего света, вдруг подаёт руку смерду? Он нервно сглотнул, неуверенно сжал пальцы Эйдена, и тот помог ему встать. Старик отряхнулся, поднял голову на лорда.

— Ладно, милсдарь, будь по-твоему. Но коль Древу навредить удумаешь, деревня тебе спуску не даст.

Эйден со всей серьёзностью кивнул. Талиас перехватил руку Равены, уже потянувшуюся к корзине за «аргументом», и со смешинками в глазах покачал головой. Радмир одобрительно хмыкнул.

— Пора, — сказал хьёрд. — Лес ждать не будет.

Лес действительно не ждал. Он рос, душил могучий ствол Священного Дуба чёрной лозой, обвивал толстые ветки, тянулся к золотым листьям. И всё это — в зловещей, почти осязаемой тишине.

Эйден подошёл ближе, рассматривая пульсирующие наросты у корней и там, где тело Дуба было когда-то ранено. Хватило бы зарядов

Талиас глухо застонал за спиной. Эйден обернулся — полуэльф, согнувшись пополам, держался рукой за метку на скуле.

— Быстрее, — выдавил наёмник. Он кое как выпрямился, с болью во взгляде посмотрел на лорда. — Я долго не протяну.

— Тогда за дело, — Эйден кивнул. Равена и Радмир, не дожидаясь команды, встали спиной к нему и полуэльфу, обнажили оружие.

Эйден достал флягу наёмницы, зубами выдернул пробку, подвесил корзину с глиной на сгиб локтя.

— Начинаем, — коротко бросил он.

Талиас сконцентрировался на метке. Но не на боли, а на том, что она прятала. Картинка перед глазами начала расплываться, цвета померкли. И на передний план вышло то, что не смог бы увидеть человек: свечение. Мягкое золотистое свечение Дуба и грязно-зелёное, с бурыми пятнами, свечение Леса, сетью оплетавшее ствол. У корней и на коре, там, где лоза вошла в тело Древа, мягко пульсировали яркие концентрированные сгустки оскверненной силы.

Талиас присмотрелся: не все узлы светились.

— Есть фальшивки, — выдохнул он. — Начинай, я буду вести. Быстрее.

Эйден кивнул. Глубоко вдохнул и шумно выдохнул, пытаясь справиться с дрожью в руке. Талиас с силой толкнул его в спину в сторону Дуба и, едва чёрные скользкие корни оказались перед глазами, Эйдена замутило. Страх сковал тело, сомнения сжали сердце в тиски.

— Лес тебя дурит! — заорал Талиас. — Шли его во Мглу! Эйден!

Эйден вздрогнул, будто его выдернули из кошмарного сна. Обернулся. Лицо полуэльфа исказилось от боли. Равена с ужасом смотрела на друга. Радмир хмуро всматривался в копошение корней.

Точно. Лес залез в его голову. Думает, что сможет остановить его. Значит, боится. Боится!

Молодой лорд тряхнул головой, склонился над первым наростом.

— Лей! — крикнул Талиас. И Эйден наклонил флягу над узлом.

Кислотная смола с шипением поддалась. Лицо обдало ядовитым паром, в ноздри пахнуло едкой вонью. Нарост забурлил, размягчился, растёкся, обнажая сердцевину — чёрный, блестящий, сморщенный, похожий на изюм сгусток.

Эйдена перекосило от отвращения. Эту гниль нужно выжечь.

Перехватить флягу, достать глину из корзины, запечатать узел.

Лес закричал — казалось, этот яростный вопль слышит вся деревня. Корни с визгом взвились ввысь, устремились к Эйдену. Коротко свистнул меч Радмира. И корни упали к ногам лорда, беспомощно извиваясь.

Быстрее к следующему. Услышать «Лей» Талиаса, проделать всё заново. И ещё раз. И снова. И снова. Нет, Талиас кричит «Мимо». Значит, это обманка.

Эйден полностью сосредоточился на деле. Он не видел, как корни пытаются вырвать корзину, как стремятся зацепить его за ноги и поймать за запястье руку, в которой он держит флягу. И как Радмир раз за разом встаёт у них на пути. Он не видел, как шипастая лоза устремляется к Талиасу и пытается пронзить его грудь, но скрещивается с топором Равены.

А ещё не видел, как из деревни к ним бегут мужики — с мотыгами, лопатами и тяпками. И как вступают в бой с озлобленным и кричащим Лесом.

— Последний, — выдыхает Талиас. Падает на колени, начинает заваливаться на бок. Равена принимает на древко топора удар лозы, хватает друга под мышку, пытается утащить. И кричит от боли — острый шип вонзился ей в плечо, дёрнул, заставляя отпустить полуэльфа. Равена с остервенением нанесла по лозе удар топором.

Эйден закладывает последний заряд. Пытается высечь искру. Перепачканные глиной, трясущиеся руки не слушаются. Бьёт кремнем по кресалу. Раз, два. Искры летят мимо фитиля. Ну же! Поджигайся!

Рядом будто из ниоткуда возникают мозолистые руки Гарада. В один удар он высек искру, та упала на промасленный фитиль. Раздалось опасное шипение.

— Сейчас рванёт, — хрипло сказал Эйден, и уже громко крикнул союзникам: — Отходим, быстро!

Гарад помог ему выпрямиться. Эйден схватил его за запястье, потащил прочь. Радмир последовал за ними, прикрывая спину от яростных атак Леса. Равена, шипя от боли в пронзённом плече, волокла в сторону Талиаса. Хьёрд и Гарад, не сговариваясь, помогли им отойти на безопасное расстояние, где уже толпились запыхавшиеся мужики.

На мгновение стало тихо. Даже Дуб замер. А затем раздались взрывы.

Пламени не было.

Вместо него ствол Дуба содрогнулся от серии глухих, тяжелых хлопков — будто великан бил кувалдой по камню. Один, второй, третий. Глиняные панцири не разлетелись: они покрылись сеткой трещин, из которых на миг брызнул белый раскалённый свет.

В нос ударил запах горелой гнили и палёной земли.

Раздался влажный, хлюпающий треск. Узлы Леса, принявшие на себя всю ярость запечатанного янтарного пороха, просто перестали существовать, осыпавшись серой золой. Чёрная лоза, только что рвавшаяся к людям, внезапно обмякла. Она дернулась в последней судороге, ослабляя хватку на теле Дуба, и безжизненными плетями рухнула в траву.

На янтарной в лучах солнца коре Древа остались чёрные подпалины. Люди зашептались.

Древо пало?

Бряцнуло железо за спиной: мужики начали снова поднимать своё оружие. Только уже против своего лорда. Радмир оттеснил Эйдена. Равена неразборчиво ругнулась, подняла выше топор.

И тут Дуб вздохнул. По стволу дерева от самых корней к кончикам веток пробежала дрожь. Листья мелко затрепетали, будто на свежем ветерке. Чёрные ожоги на коре на краткий миг блеснули мягким золотом.

Дубу было больно. Но всем вдруг стало ясно: то боль исцеления.

— Спасено! — крикнул кто-то из толпы. — Древо спасено!

Толпа загудела, заволновалась, побросала оружие и хлынула на вершину холма, увлекая за собой Эйдена, Радмира и Равену, вцепившуюся в мертвенно-белого Талиаса.

Люди ликовали. Плакали. Смеялись. Обнимали друг друга. Прижимались всем телом к тёплой коре Дуба. Танцевали. Пели. И всё это одновременно.

Эйден с усталой улыбкой наблюдал за ними. Ещё вчера отстранённые и недружелюбные, сегодня эти люди праздновали возвращение своего защитника. И он, Эйден, был частью этого.

Лорд-учёный одержал свою первую значимую победу. Но если бы не все эти люди, если бы не жертва Талиаса, не наглость Равены и не твёрдость Радмира, этого бы не случилось.

— Ты справился, мастер Эйден, — пророкотал хьёрд рядом. — Теперь они пойдут за тобой хоть во Мглу.