Колотун

Да завьюжило те дороги.

Меж тех сугробов, за подлеском,

Где потерялся след в ночи,

Спешу, завороженна блеском,

Слетаются на пир сычи...

Отдавши сердце на потеху,

А тело в благо всех людей.

Меж двух миров нашла прореху,

Ступая на тропинку змей.

Там злобный дух готовил танец,

В котором стерла стопы в кровь.

Морозный на щеках румянец,

И в инее точена бровь.

Все, кто шагнули в этот морок,

Остались жертвой колдовства.

Девиц тех было ровно сорок.

Лишь я по-прежнему жива...

И не придет никто в подмогу,

Любимый сам послал на смерть.

Осиля долгую дорогу,

Разверзнув под ногами твердь.

Костры догорали, освещая теперь лишь самый низ деревянныхидолов, расположенных чуть поодаль. Жадное пламя успело поглотить всеподношения, оставив после себя горсти пепла, чёрными пятнами выделяющиеся набелоснежном покрове сугробов, и обугленные кости, будто трутовики,выглядывающие в лунном свете.

— Думаешь, поможет? — мужчина в овчинном тулупе повернулся ковторому, посох которого небрежно разбрасывал пепел, оголяя костяные останки. —Волхв, зима в этом году суровая, не иначе как боги гневаются.

Откинув в сторону несколько обугленных рёбер и наконецобратив внимание на вопрошающего, волхв, звякнув множеством пришитых к меднойторбе монет и бусин, развернулся от капища, ступая на заметённую снегомтропинку. Махнув рукой, приглашая следовать за ним, он глухо произнёс:

— Должно помочь, Чернек.

Названный Чернеком поправил войлочный колпак, глубже надвинувего на морщинистый лоб, и засеменил следом.

— Чай сороковая была, говаривают, что десять зим теперь покояждать надобно, да только жаль мальчонку: и осиротел, и сам к утру околеет, — онобернулся на то место, где под елью виднелась чёрная вихрастая макушка ребёнка,— если волки не загрызут.

Где-то вверху, прячась на покрытых инеем ветках, заухал сыч,словно оплакивая несчастную жертву.

— Десять мало, уговор был о более долгом времени. А за щенкане думай, пусть лес сам решит его участь. Как говаривали деды: мороз и железорвет и птицу на лету бьет.Так что волки могут не подоспеть на теплое пиршество.

Чернек плотнее запахнул зипун,представляя расправу над ребенком. По его мнению, сын ткачихи мог бы послужитьлучше на пашнях по весне, чем грудой обглоданных костей после пиршествахищников, но видимо, так распорядились сами боги, когда показали тропкунесмышленышу, что убежал в лес вслед за матерью, отданной на сожжение. Мог лион быть еще одной жертвой? Или его побег из осиротевшей избы был лишьслучайностью? Помощник волхва не знал, но отчего-то печалился, чувствуя гадкоепослевкусие ритуала, наверное, потому, что дома его ждали собственные сыновья.

— Волхв, — Чернег замялся, боясь открыто перечить проводникугласа богов.

— Говори уж, раз начал.

— Что… что, если то было лишнее? — Чернег поскреб подбородок,обросший густой щетиной. — А как бы могли без крови обойтись?

Волхв грустно усмехнулся:

— Опять мороз зазывать, да киселем овсяным кормить?Так кормили, что сами нахлебались. Весь скот помер, а на полях второй годвсходит разве что щавель, и тот чахлый. "Не сегодня, так после померли бы,а так, — обернувшись на своего собеседника, волхв окинул его неодобрительнымвзглядом, — так они хоть богам послужили напоследок".

Чаща наполнилась звуками, обычными для столь позднеговремени. Глухая окраина села виднелась сквозь голые ветви дубов, покрытые лишьшапками снега.

Волхв остановился, завидев кого-то впереди, меж высоких елей.

— Все верно сделали, — прошептал он, будто онемевшими губами,не сводя тревожного взгляда с того самого места.

Чернег вгляделся, подслеповато оттягивая край века, и тут жеобомлел — там, возвышаясь над низким подлеском и опустившимся под весом снежнойшубы лапником, стоял черный силуэт, напоминающий то ли медведя, то ли лешего.Глаза нечисти сверкнули в лунном свете, отливая морозным серебром. И мужчиныповалились на колени, умоляя смиловаться того, кто только недавно должен былпринять все их кровавые дары.

Где-то вдалеке завыли волки. Протяжно, будто оплакивая чужиесудьбы.

Дрожа от страха, слыша лишь, как стучат собственные зубы,Чернег не сдержал протяжного выдоха, наблюдая, как страшный силуэтразворачивается к ним спиной, а после уходит в сторону волчьего воя. Лишьтолько когда он скрылся полностью, а сердце перестало биться в груди подобнозагнанной птице, Чернег рискнул раскрыть рот и обратиться к все еще сверлящемувзглядом высокие ели волхву:

— Что… что это было? — Ощущение ледяного первозданного ужасавсе еще помнилось слишком ярко.

Волхв медленно прикрыл глаза. На его губах появилась улыбка.

— Принял. Все жертвы принял.

Глава 1

Пригнувшись, я прошла в земляной погреб, подсвечивая себелучиной. Затхлый запах начинающих пропадать овощей смешивался с сыростью,однако казался мне предпочтительней свежести полевых цветов; только тут ячувствовала себя защищенной с тех пор, как умерла бабка Веда.

Пошла вторая зима, как не стало моей благодетельницы, и еслипервую я продержалась в относительном спокойствии, продолжая её заветы помогатьжителям селения, какая бы молва ни шла у нас за спиной, то к нынешнему первомуснегу ситуация изменилась в худшую сторону.

Веда нашла меня в младенчестве: кто-то, желая избавиться отненужного приплода, оставил на пороге местной знахарки запеленатого ребенка, неболее пары дней от роду. Так частенько поступали девицы, особенно еслипоследствия нечаянной любви появлялись не после Ивана Купалы, когда данныебогами дети считались священными и принимались в семью без лишних расспросов,а, например, после русалочьей недели или в солнцестояние. Так было и со мной.Зимним хмурым утром Веда взяла меня на попечение, будучи уже в летах, посеребреннаясединами, но всё еще обладая хватким характером и живым умом. Им-то она ипостаралась меня наделить, беря с собой к каждой роженице или захворавшейскотине, сразу же, как только я научилась делать первые шаги. С тех пор минуловосемнадцать зим, а я осталась единственной знахаркой в округе. Казалось бы,помощь людям должна была сыскать добрую молву, но нет… Близость к знаниям, атакже повивальному делу считалась нечистой для женщины. Лишь волхвы наделялисьпочестями, знахарка же считалась чуть ли не ведьмой.

Набрав слегка подгнившей репы в полу́ запа́на, я покинулакрошечную земляную кладовую, выбираясь наверх, прямо напротив давнопокосившегося деревянного стола, грубо сколоченного и всегда навевающего наменя мысли о домовине, а не о вкусном обеде.

Очистив, а после и закинув репу в глиняный горшок, отправилаее в печь. Благо, за свои прошлые старания бабка Веда выпросила у местногока́менщика, еще се́дмицу зим назад, сладить трубу, поэтому топить по-чёрному мыперестали, а окошко, закрытое отрезом козлиной кожи, теперь служило не длявывода едкого дыма, а даже больше мешалось, особенно сейчас, когда через полог,то и дело норовивший сорваться, в избушку пробирался морозный ветер.

Оттерев руки о́б окончательно испорченную понёву, я грустнооглядела узоры, вышитые на ней. Полумесяцы, волки и ели — обычная вышивка длятех, кто особенно близко расположил свое жилище к лесу, конечно, если при этомон не желает разгневать духов, обитающих в нем, и имеет хоть толику здравогосмысла.

Глухие удары — видимо, кулаком — в сухую, потрескавшуюся зазной прошлого лета дверь заставили насторожиться. Посреди ночи, да еще и вметель, мало кто рискнёт заглянуть к знахарке, живущей на самом отшибе. Открыльца избушки до первых ёлок и прячущихся за ними идолов Велеса, Перуна иМокоши рукой подать — не самое удачное место для праздной прогулки, только еслиничего не приключилось. Спеша в сени, на ходу пытаясь вспомнить, не тяжелела ликакая селянка в последние луны, я отперла дверь, застыв на пороге с немымвопросом в глазах. Пусто. Оглядев двор, обнесенный покосившимся забором, искудную растительность на грядке, которую мне удавалось поддерживать послесмерти Веды с великим трудом, я опустила глаза на ступеньку. Куцый букетик изполевых, крошечных, но таких милых моему сердцу ромашек сиротливо лежал передсамой дверью.

Букетик приятно лег в ладонь, слегка холодя пальцы замерзшимистебельками. Засушенные, но оттого не утратившие своей красоты цветы отозвалисьискренней улыбкой на моих губах.

— Нравится?

Тени за избушкой сгустились, а после шагнули вперед, обретаяочертания молодого парня.

— Сокол? — Я оглядела кутающегося в овчинный тулуп гусляра,задорно улыбающегося при взгляде на ромашки в моей руке. — Ты за отвар платупринес или опять на святки зазываешь?

Сокол нахмурился, не желая признавать моего хмурого голоса,но тут же вновь просиял, залихвацки поправляя меховую шапку на светлых,непослушных кудрях.

— Не люб я тебе совсем, Бажена.

Я отвернулась, пытаясь скрыть вспыхнувший совсем не от морозарумянец.

Права была бабка Веда, грозя мне скрюченным пальцем всякийраз, завидев молодого гусляра поблизости: он умело кружил голову, подобно чертув пляске, да только речи его пустые, неверные. Всяк в селе, да и за егопределами — в ближних деревнях Силово и Липовке — знали Сокола как охочего додевичьей красоты и ласки рук. Многие пропадали в зелени его глаз, такнапоминающей молодые листочки в березовой роще за озером Через, но еще ни однойдевице не удалось одеть на него красный сватовской кушак, выводя в огненныйкруг Мокоши, чтобы связать свои жизни воедино.

Не знаю, отчего гусляр так охоче принялся кружить вокругзнахарской избушки, но вот уже три зимы и два лета я отчаянно краснела, пытаясьне погубить саму себя в его чарах, помня о том, что, возможно, и я когда-тостала нежданным приплодом, нагуленным в подобной неосторожности.

До сих пор мне удавалось скрываться от его внимания, незаходя на гуляния, что устраивали молодые парочки на берегу реки или же, каксейчас в мороз, в одной из дальних хат на отшибе пшеничного поля, но как нестало рядом Веды, Сокол все чаще и всё более яро начал захаживать в одинокуюизбушку, сладкими речами и малыми подарками стараясь смутить и проложитьтропинку к моему сердцу.

Подумав, я протянула сухоцветы обиженно взирающему на меняпарню:

— Забери, в запасах и так хватает подобного добра.

Не растерявшись, он сжал пальцы поверх цветов и моей ладони,заключая её в замок.

— А как на счёт добра в твоей душе для меня, Бажена? —спросил елейным голосом, пытаясь заглянуть в мои глаза. — Не гони, метелькакая, дай отогреться, не в руках твоих, так хоть у очага.

Я выдернула руку. Букетик, не выдержав подобного обращения,упал к ногам, тут же покрывшись налетевшим снегом. Отпрянув от Сокола, стараясьскрыться в сенях, я поспешно забормотала:

— Ступай, Сокол. Гуляния без тебя идут, девицы скучают.

— Только ты не скучаешь. — Гусляр подпёр ногу сапогом изцельной кожи, слишком холодным для суровой зимы, но придающим молодому Соколустатный вид. — К чему гуляния, коль тебя там не увижу.

— Ступай, Сокол, — повторила, вцепившись в дверь так, что подподушечками пальцев закололи крошечные занозы.

— Да постой же ты!

Мужская ладонь легла поверх моей, вдавливая в дерево дверисильнее, препятствуя закрыть пусть и плохонькую, но защиту.

«Права была Веда, — пронеслось испуганной пичугой в голове. —Не с хорошими мыслями гости незваные в дом рвутся, да хозяйку остановитьпытаются».

Стараясь не выказать страха, а как завещала бабка-знахарка,набравшись терпения, подняла взгляд, уставившись в веснушчатое лицо уже неулыбающегося Сокола.

— Хорошо, я тебя выслушаю, но на порог не пущу, уж прости.Ночь в разгаре, а на рассвете мне идти в Силово, у дочки старосты тягостьподходит к сроку, нужно занести трав да отваров против боли.

Сокол, словно не слушая, кивнул, всматриваясь куда-то за моеплечо, вглубь избы. Прищурив глаза и всё же наклонившись так, чтобы нашивзгляды встретились, он, поежившись от очередного вьюжного порыва, принесшегоза собой горсти колких ледяных снежинок, заговорил:

— Знаю, что у старухи я был не в почёте. Это Веда тебе неразрешала со мной знаться, но теперь… — видимо, заметив тень боли от потериединственного человека, которого я могла назвать своей семьёй, Сокол осекся.Кашлянув, словно прочищая саднившее горло, он продолжил ласковым тоном: —Приходи завтра на святки, после того как вернёшься из Силово. Обещаю, никтокосо не посмотрит, худого слова не скажет. Просто приходи, не гоже передпразднеством одиноко вечера коротать, Веда тебя всему обучила, тебе быть знахаркой,но и забывать о том, что ты девица, не стоит. Позволь хоть один вечер тебескрасить.

Сокол подхватил мои пальцы, буквально примерзшие к дверномуполотну, порывисто прижимая к своим горячим губам.

Охнув, я вырвала руку, пряча её за спину.

— Не с того ты миловаться начал, Сокол, — как можно строжесказала я. — Да и не обещала я тебе ничего.

Позволивший себе лишнего, но нисколько не смутившийся гуслярлишь подхватил забытый букетик сухоцветов, возвращая его мне.

Принимать ромашки из рук балагура и бабника не хотелось, но иоставлять ни в чём неповинные цветы на морозе казалось неправильным, словно ихлепестки все еще могли чувствовать. Забрав непрошенный подарок, я убрала его вкармашек поневы, надеясь отогреть букет около печки, а после, если соцветияокажутся еще пригодными, то сделать себе сонный отвар, отчего-то не оставалосьсомнений в том, что ночь окажется без него бессонной и слишком долгой.

— Приходи, — просяще повторил Сокол. — Тогда и расскажешьмне, как я должен заслужить твое расположение.

Не дав мне вымолвить ни слова в ответ, гусляр, задорноулыбаясь, присвистывая какую-то песню, развернулся, а после и покинул маленькийдворик, не потрудившись затворить кособокую калитку.

Вздохнув, кое-как приладив под усилившимися порывами метелидверь, я, подумав, закинула сверху засов, надеясь, что хоть мне будетспокойнее.

Пустая изба встретила теплом от разгоревшегося в печи огня изапахом подгорелой репы. — «Только этого мне не хватало!» — всплеснув руками, япобежала доставать глиняный горшок, но, обжегшись, уселась на пол, рядом спозабытым поздним угощением, дуя на раскрасневшиеся пальцы. — Кожу саднило,пощипывая на месте образовавшегося пузырька, и мне с тоской подумалось, чтозавтрашний день окажется труднее, чем виделся до этого.

За окном продолжала бушевать метель, разгоняя белоепокрывало, легкой крупицей пробирающееся под кожаный полог оконца, но было втех звуках что-то ещё… что-то живое, из плоти и крови. — «Волки…» — вскочив наноги, я бросилась к оконцу, приподнимая полог и так и замирая около него,вглядываясь в темноту. — На самой кромке леса, не дальше чем на расстояниеполёта стрелы, стояли три серые тени. Вой вновь огласил округу, сплетаясь взамысловатую мелодию ветра и снежного бурана. — Это не к добру.

Насколько я знала, волков в нашем лесу не видели уже многолет. Как говаривала Веда, когда-то старый Волхв принес богам богатую жертву.Богатую и кровавую. На протяжении нескольких зим, чтобы задобрить не толькобогов, чьи идолы стояли посреди леса и почитались всегда медом и кровьюживотных, но и лютого духа мороза, из-за которого одинокие путники находилисмерть, а весна не смела приходить, оставляя землю промерзшей и не готовой дляпахоты, Волхв приносил кровавую дань. — Сорок девиц разного происхождения былиотданы как залог обильных урожаев и милости Колотуна — того самого духа морозаи одинокой смерти. Кого-то из девушек оставляли привязанными над столбами,зажигая под ними костры, и ожидая, пока не прогорят все, до самых костей, потомих пеплом вздобривали пшеницу и овес, другим же уготавливали другую смерть.Поговаривали, будто Колотун любит украшения, да необычные, ведь удел его всмерти и страданиях людских, а потому Волхв и его сподручные исправно оплеталиели теплыми внутренностями убиенных, смотря, как те колышутся на ветру, подобнопестрым лентам в головных уборах ярмарочных скоморохов.

Бабка Веда, всегда рассказывая о тех черных днях, непрестанноплевалась и называла Волхва последними словами, однако, насколько я помнила, ссамого моего рождения в окрестностях было тихо. Урожай исправно радовал, неоставляя без крошки хлеба ни единого жителя, даже того, за кем значилась лишьгорсть земли, а волки и медведи покинули ближний лес, перестав беспокоитьсвоими набегами на местных домашних птиц и неудачливых охотников. Даже путники,не страшась, проходили в темные зимние вечера через лес, ни разу не околев и незаплутав в дороге, хоть смельчаков и находилось немного, но все же они были…

Теперь же я рассматривала три волчьи фигуры, закрывая ротладонью. Они были не просто хищниками, вышедшими слишком близко к жилищу людей,они — дурной знак. — «Колотун проснулся».

***

Озеро отделяло лес и наше село Мильки от деревни Силовоглубокими водами. Водились тут и карпы с ладонь кузнеца, и проворные, зубастыещуки, а уж окунькам, красноперке и мелким рыбкам-рябушкам не было числа.

Перегнувшись через мостик, я посмотрела на спокойную гладь,покрытую толстой коркой льда. В этом месте не сидели рыбаки, слишком много людаходило по добротным доскам мостка, потому место считалось нечистым,приманивающим русалок и любящего побалагурить водяного, на собственную потехуутаскивающего людей и скот, неосторожно подобравшихся к кромке воды. Я могла быобойти озеро через поля, а после и вдоль деревни Липовка, но, сочтя такой крюкслишком большим и неоправданным ввиду появившихся за ночь сугробов, решила нечураться короткого пути, а лишь запаслась нехитрым угощением.

Несколько ягод бузины и рябины, что удалось раздобыть подороге к мостку, вместе с одной оставшейся печеной репой, я оставила у егоподножия, завернув в белую тряпицу, приговаривая:

— Не побрезгуй, батюшка, и вы, сестрицы, что косы по ветвямрасправили. Дайте пройти той, что уважение проявила.

Отряхнув ладони да покрепче завязав шнурки на овчиннойкороткой шубке, давно не знающей починки, я наскоро перебралась на другойберег, оглядывая показавшиеся за холмом крыши первых изб и печные трубы,пыхтящие облаками сизого дыма.

Дом старосты нашелся быстро, ноги сами несли к его добротномукрыльцу, не раз хаживая на тот порог. Брехливая собака, выскочив из конуры,стоило мне ступить на двор, тут же замолчала, дружелюбно завиляв хвостом.

— И тебе доброго дня. — Я погладила спутанную жесткую шерсть,напоминающую цветом осеннюю листву под старыми дубами. — Проводишь, или мнесамой дойти? — шутя спросила довольно повизгивающего пса.

— Правду говорят, что странная, — раздался мужской басовитыйголос.

Встрепенувшись, будто меня застали за ребячеством, несвойственным знахарке, я оглядела старосту, вышедшего на крыльцо менявстречать.

Некрас приподнял кустистую пшеничную бровь, щербато улыбаясь.Почтенный в своих летах, он до сих пор сохранял в своих ореховых глазах искоркиюности, пролетевшей в хлопотах о своей деревне, ее жителях и собственной семье— жене Всеславе и трем дочерям, к одной из них — Зорице — я и шла. Старшая дочьНекраса слыла первой красавицей: румяна и пышнобока, с длинной по самые пятыкосой толщиной в руку. Лишь прошлой весной ее засватали, а она уже носила подсердцем дитя, помочь родиться которому на свет я и должна была.

Некрас махнул рукой, не обращая внимания на полыраскрывшегося подбитого козлиным мехом плаща, зазывая в дом:

— Не стой, чудная, а то сляжешь с хворью на пару, николдовство, ни заговоры не помогут.

Пройдя через большие жарко натопленные сени, мы с Некрасомвышли сначала в просторную столовую, а после и на женскую половину терема, ксветлице Зорицы.

Тягость не убавила красоты молодухи, скорее наоборот —румянец разукрашивал пухлые щеки, заставляя светло-голубые глаза еще сильнеевыделяться на его фоне, а пополневшая, округлившаяся фигура придавала образутомной красавицы больше мягкости.

Зорица улыбнулась, завидев отца, а после помахала и мне:

— Бажена! Ты вовремя, малыш так толкается… ох, — выдохнув,она приложила ладонь к боку.

— Приляг, — сняв с плеча холщовую торбу, я опустилась наколени рядом с кроватью дочки старосты, — сейчас помогу, станет легче.

Некрас затворил за собой дверь, оставляя нас одних.

На низкой деревянной лавке выстроился ряд из несколькихглиняных кувшинчиков, накрытых восковой пробкой, и пучки трав, да отрез белойчистой ткани. Зорица лишь хлопала влажными, наполненными слезами глазами,рассматривая мои приготовления.

Веда всегда учила меня старым обрядам и способам помощироженицам. По ее словам, не было ничего более правильного, чем рождение в боли.Молодухе предписывалось находиться на корточках, в светлице, окуренной дымомспециальных трав, слушая восхваления Мокоши. Мать-сыра земля помогала каждойроженице, оберегая ту от смерти, а также её дитя, показывая ему путь в мирживых. Веда любила сохранять обряды в точности, никогда не отходя отпрописанных слов в ее большой старой берестяной книге, однако мне частостановилось дурно от спертого воздуха избы, наполненного не только стонамиболи, но еще и удушливым маревом от дыма, да и держать несчастных будущихматерей на кортах казалось чем-то кощунственным, оттого я поступала по-своему стого момента, как бабки Веды не стало…

— Давай уложим тебя на лавку. — Я кивнула Зорице, помогаяподняться на ноги, а после и лечь на застеленную белой тканью деревяннуюповерхность. — Можешь кликнуть кого из чернавок?

Зорица послушно прикрыла глаза, а после, набрав полную грудьвоздуха, закричала:

— Милька!

Не ожидая от раскрасневшейся девушки такой прыти, я закрылауши, но, видимо, крик оказался действенным. Не прошло и двух минут, как дверьсветлицы распахнулась, а на пороге замерла совсем молоденькая девчушка вперемазанном сажей сарафане.

— Звали? — встрепенувшись, она оглядела сначала комнатуЗорицы и стройный рядок моих пузырьков, а после остановила взгляд на самойхозяйке.

— Бажена, — всхлипнув от очередного болезненного пинкаизнутри, Зорица молча подала знак, чтобы я помогла улечься поудобнее, — Милькапринесет что надобно. Только скажи.

— Таз теплой воды, — я обернулась к чернавке, — полотенецчистых и пусть никто не входит, пока сама не позову. Дитя на свет просится.

Всплеснув руками, Милька выбежала за дверь. До слухадоносились ее громкие радостные причитания, оставалось только надеяться, чторадость за хозяйскую дочку не помешает девушке быстро выполнить мои поручения,так как времени у нас оставалось немного.

Зорица вцепилась в мою ладонь, стоило новому приступу болипройтись через ее уставшее тело. Молодая девушка, впервые разрешающаяся отбремени, выглядела испуганной.

Вспоминая заветы Веды и ее зычный, даже в последние мгновенияжизни, голос, я попыталась сосредоточиться на дыхании, успокаиваясь самой и темсамым заставляя Зорицу неосознанно подстраиваться в такт моему дыханию. Девушканемного расслабилась, опускаясь обратно на лавку, а я взялась за первыйпузырек, соскребая с него восковую крышку.

***

В светлице столпились все обитательницы женского крыла.Староста и сам не раз наведывался к дочери, однако его постоянно выпроваживали.

Духота в помещении становилась невыносимой, наполняемаяпостоянными стонами боли практически обескровленной Зорицы, она угнеталаобещанием скорой смерти. Я поменяла бесчисленное количество компрессов ипропитанных кровью полотен, заменяя их на свежие, чистые, но роды не желализаканчиваться. Зорица медленно потухала, лишаясь последних сил — ребенок шелножкой, застряв и не желая поворачиваться, как уж я ни пыталась помочь имобоим.

— Бажена, умоляю… — слабый шепот Зорицы пробивался сквозь шумкрови в моих ушах. Я не могла подвести их, только не так, не тех, кто был добрс самого начала и невинен пред ликом богов и духов. — Скажи Ярополку…

— Свидитесь еще, — перебила я, вновь скрываясь заокровавленным подолом девушки, стараясь в который раз развернуть плодправильно. — Вернется с ярмарки с гостинцами, а ты его с сыном на крыльцевстретишь.

Я уговаривала не столько несчастную молодуху, сколько себя.Знахарку, что не смогла принять роды, могли закидать камнями или выгнать изпоселения, но даже если бы не все возможные кары от ополчившихся из-засобственной скорби людей, я не желала брать на душу грех выбора, хотя и видела,что он неминуем.

Столпившиеся девки-чернавки не помогали, лишь мешая охами ипричитаниями, то и дело припоминая недобрый глаз или иную порчу, по причинекоторой казавшаяся пышущей жизнью хозяйская дочка не может разрешиться.

Солнце неумолимо начинало клониться к верхушкам виднеющейсячерез узкое оконце березовой рощицы, а глаза Зорицы все сильнее тускнели,наливаясь болью и отчаяньем, в конце концов, выйдя вперед, старая кормилицаМарфа наклонилась к моему уху так, чтобы горькие слова не достигли других:

— Некраса звать надобно. Пусть выбирает: либо дочка, либовнук. Обоим им через мостик Яви не перейти, слишком цепко их духи держат, когтипод кожу пускают. Вон, у Зорицы уже губы синеют, глядишь, и дитятко невыдержит, задохнется.

Мне не хотелось соглашаться со старой кормилицей, но другогопути не оставалось. Выдохнув, я опустила руки, запачканные горячей кровью посамые локти, в принесенную бадью с водой, смывая липкий слой с кожи.

— Зови, — обронила я, стараясь не смотреть ни на угасающуюЗорицу, ни на Марфу.

Кормилица подозвала одну из чернавок, поспешно передавая тойпросьбу позвать хозяина дома.

Он вошел в светлицу дочери с угрюмой маской на лице, будтовысеченный из камня, подобный тем идолам, что прятались в глуби векового леса.Некрас застыл глыбой перед лавкой, рассматривая небольшой тонкий нож изогнутойформы, который я успела ополоснуть в крепкой браге и теперь уложила на чистуюполотницу.

— Спасти обоих не выйдет? — безжизненно прошелестел он.

Зорица слабо приоткрыла глаза на голос отца. На миг в нихпрочиталось понимание, но ни тени страха там не таилось, лишь решимость.Непонятно откуда взявшимися силами девушка схватила висящую плетью ладонь отца,умоляюще протянув:

— Сына… прошу, спаси его.

Некрас сжал челюсть, мотнув головой.

Ослушаться последней воли умирающей считалось тяжким грехом,за которое духи и сама Мокошь, по поверьям приглядывающая за роженицей,непременно разгневаются, но слова дочери причиняли старосте слишком оструюболь.

— Она угасает, — поторопила я, видя, что и ребенку становитсяслишком трудно находиться на границе Яви.

Некрас сжал руку дочери, в последний раз посмотрев в еезаполненные слезами глаза, и кивнул. Развернувшись, перед тем как захлопнуть засобой дверь, он бросил через плечо:

— Спасай моего внука, Бажена, иначе гнев Перуна покажетсятебе милостью.

Чернавки притихли, зажав рты ладошками, лишь Марфаприблизилась к лавке, вопрошая полушепотом:

— Помощь нужна?

Я посмотрела на Зорицу, которая успела потерять сознание, новсе еще еле заметно дышала, отдавая последнюю дань жизни.

— Держите руки и ноги, — глухо потребовала я. — Мы не должныповредить ребенка.

Глава 2

Покидала Силово я затемно. Пробираясь