Блистательное средневековье
Глава 1
Июньским утром Олег Игоревич Сомов, просыпаясь, счастливо улыбнулся лучам солнца, расплескавшимся по комнате, сладко потянулся, и вдруг сел, вспомнив, почему нет шторы.
Он неуверенно кашлянул, физически ощущая, как наваливается на плечи беда, и ему захотелось сигарету, хотя он давно не курил.
А еще нет кресел, стола, и шкафов. Взгляд свободно прошелся по пустой квартире.
«Вывезла все, – печально подумал Сомов, – как грабитель».
Память быстро и угодливо преподнесла картину прошлого утра.
«Я уже сняла жилье, мы уезжаем!» – Жена лучше всех в мире умела говорить с пафосом, громко и визгливо. Такой отчужденности на ее симпатичном, но теперь злом лице, Олег Игоревич еще не видел. Сотни раз она спорила с мужем, ругала его, обжигала красноречивым молчанием. Но всегда роковая черта оставалась где-то там – у горизонта.
Не сейчас…
Сейчас она деловито осматривала квартиру, прикидывая, что нужно не забыть забрать с собой.
Сомов наблюдал за ней.
Конфликт давно вошел в семью Сомовых, даже, успел стать привычным. Он возник много лет назад, синим облачком, разделив мужчину и женщину. Едва заметным, почти не ощутимым. Однако год за годом облачко становилось больше и холоднее.
Не развеяли туман ни рождение сына, ни покупка квартиры, ни сотни других радостных событий. Напротив, оно росло, превращаясь в тучу. Все чаще и чаще рождалась гроза, пока не превратилась в дикий смерч из страстей, окончательно разрушивших семью.
Особенно трудно было в последний месяц – май.
Конец весны – восторженно любимое Сомовым время. Яркая зелень, тепло первых дождей и одуванчики. Они всегда так умиляли – эти желтые цветы. «Не по-мужски как-то», – думал он, скрывая эту нежность, и лишь в душе, наедине с собой, восторгаясь совершенной простотой.
А тут…
Воздух в доме сжимался тягостным предчувствием. Искры проскакивали в каждом взгляде супруги, в любом слове. И, только Сомов, с неистребимым упрямством жаждал чуда. «Все разрешится. Она одумается и скажет: «Мы же любим друг друга. А остальное – ерунда…», – думал он, – она же разумный человек. А умные люди – должны разговаривать».
– Машина подойдет через пару минут. Я заберу диван, телевизор, и… – жестко проговорила жена.
– Забирай все, что считаешь нужным, – равнодушно оборвал ее Сомов и вышел из квартиры.
Вот и забрала.
Хорошо, что сын вырос.
«Все продумала, – презрительно улыбнулся Сомов, – время выбрала, когда Денис уехал. Взрослый он, конечно – двадцать три – но… хорошо, что его не было».
Тяжелые мысли не улетали в пространство, а скапливались вокруг головы, загустевали, тяжелели, и ложились на плечи, опуская их к земле, сдавливая дыхание и порождая новые – еще более тяжкие. И, вот уже Сомову кажется, что с ним произошло самое страшное, что может случиться с сорокашестилетним мужчиной. Непоправимое -ушла жена.
А давай еще раз, почему, собственно, так сложилось?
Отношения их умерли давно. И причин можно отыскать много. А в итоге все сведется к банальному – «не сошлись характерами». Именно так. И понятно-то все стало уже через год после свадьбы. Но Сомов – упрямая душа – недаром бык по гороскопу. Он с детства вбил себе в голову, что люди разумны и каждому можно объяснить, что угодно. Человек поймет. А если нет, значит, плохо излагаете.
И Сомов старался.
Говорил он много и всегда с душой, с нервами, искренне. Раскладывал проблему на кусочки, слои, атомы. Делал логические выводы, неоспоримые и красивые. Остроумно шутил, вставлял злые реплики, сводил все к самым примитивным примерам или уводил речь в небесные дали, наполненные словоблудием высшей пробы.
Ни один из его прекрасных методов не сработал. Логика отвергалась, юмор объявлялся пошлостью, а злость ставилась ему в вину.
В первые месяцы их споры могли продолжаться часами, днями, иногда – неделями. Но, постепенно, даже «бык» Сомов стал уставать, потому что заканчивалось все банальной истерикой.
Появилось равнодушное бессилие. И женщина окончательно взяла верх.
Жена стала главой семьи.
Ее мнение больше не оспаривалось никем, поскольку было единственно верным. Уделом же Сомова стал страх.
Женщина так ловко ставила ему в вину всякую неприятность, что скоро он стал опасаться даже ее взгляда. Легкое движение брови супруги, и слабая душонка замирает в ужасе: «Виноват?! Чем? За что каяться?»
Солнце погасло для Сомова. Счастливая жизнь осталась в далеком детстве и безмятежной юности. А закончить пытку браком он никогда бы не решился сам. Давно забыл, как принимаются решения. И эта его беспомощность, в конце концов, вызвала у женщины настоящую ненависть.
Решила, как всегда, она.
Страшно признаться, но Сомов, кажется, испытал облегчение, когда все закончилось. Будто вернулся с двадцатитрехлетней каторги.
«Тьфу! – сплюнул бывший теперь каторжанин, – а, вот, отныне мыслим позитивно».
Он улыбнулся.
«Да, и черт с ней! – Сомов слез с кровати и начал неохотно ее заправлять. – Зато нет больше липкого чувства вины. Даже за то, о чем и не думал». – Он расправил одеяло и взялся за покрывало.
«Не будет выволочек, когда тычут носом, словно нашкодившего кота, хотя проступок твой – выдумка хозяйки, – взмахнул покрывалом, и ловко опустил его на кровать прямо по периметру, – конец язвительным комментариям и поддевкам, которые считаются вершиной остроумия. И не будет, наконец, расписания каждого твоего шага на неделю вперед».
Сомов обернулся к окну и воздел руки к солнцу.
«Да здравствует свобода!» – картинно воскликнул он.
Сказал, и испугался своего голоса в гулкой пустоте.
И страх…. сделать что-то не так. Ведь ты всегда делаешь не то, и неправильно.
Этого больше не будет.
Он подошел к подоконнику и печально глянул на листок с цифрами.
А ведь сегодня счастье – начало отпуска. И даже деньги уже получены, хотя…
– Давай, дорогой, возьмем машину в кредит? Платить будем с твоей зарплаты. А на мою – жить. – Передразнил он жену.
– Договорились?
– Конечно, дорогая.
«Ох, Елена Николаевна, надежная ты, как швейцарский банк! – Сомов печально окинул взглядом руины семейной жизни, – мне теперь с ноля обживаться, и кредит платить. Как студент, блин!»
А, плевать!
Он резко повернулся и запрыгал бешеным орангутангом в кухню.
«Это будет лучшее утро твоей жизни, о, великий!» – Прохрипел голосом старого пирата весельчак, и свернул в ванную.
«Зеркало отвинтить не сумела что ли?» – Сомов замер.
Из зазеркалья хитро щурился тощий мужичок. Он повертел большим носом на треугольной физиономии, потрогал свежую щетину на подбородке и решил, что бриться будет завтра. Потом мужик долго разглядывал Сомова, думая, что тот не самый отвратительный тип на этой планете, а вполне даже славный.
Не беда, что грудь впалая и локти острыми шипами торчат в стороны. А вот глаза – вполне симпатичные. Умненькие такие, слегка печальные. И улыбка красивая. «Искренняя и подкупающая», – сказала как-то директор школы.
Умывшись, холостяк немного повозился у плиты, что одна осталась в кухне. Приготовил яичницу, согрел в кастрюльке чай и позавтракал из единственной оставшейся тарелки. Хлебнул чаю из такой же одинокой кружки и стало веселее.
«Обживемся, – бодро размышлял Сомов, оглядывая пустую кухню, – для начала купим стол и пару табуретов. Посуду возьмем….»
Чайник! – дернул он носом.
Это в первую голову.
Сегодня.
Через десять минут Сомов вытянул из кучи белья на месте, где когда-то стоял шкаф черные, видавшие виды джинсы, красную футболку с полустёртым ликом героя революции Че и, натянув одежду, направился к выходу. Нужно на работу – закончить бумажные дела. Чтобы: «В отпуск, с чистой совестью», – улыбнулся он.
Лифт угнали из-под носа, и Сомов вприпрыжку поскакал по лестнице. Вниз – не вверх, и он разогнался. Выбегая из подъезда, почти налетел на старуху с тросточкой.
– Пардон, – отскочил в сторону.
– Осторожно! – Блеснула строгость в глазах дамы.
«У! Старая клюшка, – обиделся Сомов, – ты еще меня не воспитывала!» – но с почтенным лицом поспешил мимо.
На улице он приосанился и неспешно направился к машине.
Старенький, видавший виды «Димка» приветливо мигнул габаритами на призыв сигнализации. «Мазда Демио» – машина моей мечты!» – горько пошутил Сомов.
Рыхлая молодка равнодушно потянула дверь блестящего кроссовера, что гордо возвышался над «Димкой», и, чуть дольше чем принято, задержала взгляд на Сомове.
«Иди, пей кровь того дурака, кто тебе это купил, – отвернулся оскорбленный блеском ее автомобиля Сомов, – не заработала же на такой агрегат».
«Нет, баста! Свобода форева! И ни одна баба больше не переступит порог моего дома, – Сомов втиснулся за руль и добавил, чуть подумав, – в качестве жены».
Школа, в которой Сомов работает учителем истории – не далеко, в двадцати минутах езды. Но, хоть поездка предстоит недолгая, он старательно выбрал кассету и включил музыку. Да, «Димка» так стар, что на его магнитоле можно слушать кассеты. Благо, у Сомова со времен счастливой юности завалялись пара десятков этих артефвктов. А музыку он любил всегда. Самозабвенно. Всякую. Но, только хорошую.
Какая хорошая? Да та, которая Сомову нравится. Зарычали гитарные рифы, и «Димка» стартанул.
Через полчаса, аккуратно припарковав машину, Сомов уже входил в большое серо-коричневое здание школы.
Собственно, как и большинство учителей, он испытывал чувство глубочайшего отвращения к месту своей работы в начале отпуска. Через месяц – полтора это проходит. Но сейчас его тошнило от одного вида храма знаний.
Учителя не зря во все времена на пенсию шли через двадцать пять лет. Такого многоуровневого и многостороннего давления не испытывают люди никаких иных профессий. Никто. Наверное…
С одной стороны – давят дети, со своими возрастными причудами. С другой – родители, испорченные тридцатью годами либерализма. С третьей – начальство, которое всегда чудит, и недовольно. С четвертой – государство – с бесконечными реформами и экспериментами. И, наконец – тучи проверяющих, с, безусловно, законными требованиями.
Вот и тошнит.
Сомов забежал в кабинет истории и, в ящике стола, быстро отыскал наспех сделанные документы. С наивной надеждой погладил по титульнику рукой, надеясь разгладить неровности. Мятый листок свой изъян скрыть не захотел и Сомов поморщился: «Надо бы исправить».
Но переделывать не хотелось.
«И так сойдет», – подумал с сомнением он и отправился к завучу.
– Лариса Викторовна! Здравствуйте, – робко поздоровался учитель, входя в кабинет.
Завуч, качнула тугой шишкой волос на голове, оторвалась от монитора и, увидев Сомова, не улыбнулась, а посмотрела на него строго.
Сомов в приветливость руководителей не верил вообще, поэтому вежливо протянул бумаги.
Лариса Викторовна приняла пакет.
– Исправили? – Поинтересовалась она.
– Да.
– Все? – уточнила завуч.
– Угу.
– А когда сдать надо было? – сухо поинтересовалась она.
Сомов почувствовал легкое головокружение.
– В-вчера, – неуверенно сказал он.
– Почему сроки не соблюдаем? – завуч с победным видом откинулась в кресле, – вы хоть понимаете, что вы у меня не один? А отчеты сдавать в Управление нужно вовремя… Вы, Сомов – разгильдяй, как и все мужчины, впрочем….
Вид Сомова, наверное, был совершенно дурацкий. Глаза его испугано расширились над большим носом, а руки нелепо замерли у впалой груди, словно этот взрослый мужчина собирается о чем-то умолять собеседницу. В общем, он выглядел так, что даже строгому руководителю стало смешно. Она улыбнулась и сменила гнев на милость.
– Олег Игоревич.
– Д-да.
– Вы мое предложение обдумали?
– К-какое? – не смог быстро перескочить на новую тему Сомов.
– Об элективном курсе по истории, – Лариса Викторовна смотрела теперь требовательно, – за лето спокойно приготовите документы. А в сентябре начнем?
– Вы знаете… – замялся Сомов. Ему вовсе не хотелось в отпуске заниматься подготовкой бумаг.
– Никаких «вы знаете», – в глазах руководителя снова мелькнула сталь, – это нужно, прежде всего вам. В том числе для аттестации.
– Да, – поник Сомов, – железо в глазах он не любил. Особенно у женщин. – Конечно… сделаю.
– Вот и славненько, – подвела итог его собеседница, – счастливо отдохнуть.
Настроение испортилось окончательно.
Всегда так. Стоит прийти на работу, как тут же обязательно вляпаешься в какую-нибудь неприятность. Если руководство похвалит, то дети напакостят. Если не дети, то родители придут с претензиями. Это «закон подлости». Сомов печально побрел к лестнице.
Внизу, у выхода, оживленно беседовали трое.
Физрук, Петр Алексеевич Думов – громогласный толстяк – рассказывал о храме Христа Спасителя в Москве, который он собрался посетить в летнем путешествии. Его слушали две коллеги – толстая математичка и очень красивая блондинка англичанка.
Петя – это бросалось в глаза – для иностранки старается. В свои тридцать лет он женское внимание ценит и старательно его добивается.
– А вот Сомов у нас – коммунист! – весело заржал Петя, протягивая руку Сомову.
Они давно сблизились, стали почти друзьями. Поэтому видеть его было приятно.
– Ну… – замялся Сомов, – я бы так не говорил.
– Черти они! – не слушал его физрук, – черти все коммунисты.
– Как? – удивленно выдохнул Сомов.
– А церкви разрушали? Вот! – Петя назидательно поднял указательный палец вверх, – нельзя церкви разрушать.
Сомов аж задохнулся от такой наглости.
Мало того, что этот болван берется рассуждать о том, где ни черта не смыслит. Он еще и Сомова, походя, унизил перед этими дамочками. И даже не заметил.
«Сомов – коммунист, – сказал он. И тут же добавил, – черти они все, коммунисты!»
– Ну, ты просто не понимаешь, – пробормотал Сомов, с трудом оправляясь от неожиданного удара.
– Да, ладно тебе. Знаем мы, что ты левый. Все, мне пора, – и, не интересуясь больше Сомовым, нахал развернулся и покатился по коридору.
Учительницы хихикнули и тоже разбежались.
Сомов окаменел.
«Да, это что такое! – злость толкнула кровь к голове, – в морду бы дать за такое. Или, хотя бы, рявкнуть в ответ, – подумал запоздало он, – эх, ты! Революционер хренов…».
Он с тоской посмотрел на стенд с расписанием.
«Как сговорились все…. А что делать? После драки, как говорится, не машут. И вообще – хорошая, мысля, приходит опосля!»
В эту минуту телефон в заднем кармане брюк завибрировал и разразился нелепой веселой мелодией. «Кто там еще?» – раздраженно выдернул его Сомов.
– Да, – ответил он, – да….
Сначала было даже не понятно, о чем говорит сестра. Сомов привычно обрадовался, услышав знакомый голос. Но она говорила навзрыд, всхлипывая. И вообще, что она несет?
«Завтра хороним. Приезжай… Вчера умер. Я уж на ночь звонить не стала. Вот сейчас-то еле с духом собралась…».
Рука с телефоном стала очень тяжелой.
– Хорошо. Скоро буду.
Сомов вышел из здания.
Мысли будто вареньем измазали, такими они стали липкими и медленными. Он сел в машину и замер, глядя перед собой.
«Пришла беда – отворяй ворота, – сами шепнули губы, – эх батя, батя…».
Отцу было семьдесят. Можно бы еще пожить. Осложнение после коронавируса, так сказала сестра. «Сгорел в три дня. Неожиданно».
Сомову звонить только собрались, мол – заболел. А старик вчера уже все.
Смерть всегда неожиданна. Даже если ее ждешь. Отцовскую он ждал, боялся ее, и поэтому торопил себя: «Надо ехать, поговорить. Очень надо!»
И все-таки опоздал.
Такое вот – известие….
Беда.
Она обволакивает туманом – ядовитым и удушливым – тем, который скрывает правду, не дает осознать ее до конца. А только давит и давит на горло, на сердце, и еще где-то у желудка. Так, что тяжело ходить, стоять, сидеть.
И даже лежать.
Так устроен мир, что однажды каждый принимает тяжкую весть. Потому что люди смертны.
Но, как же по-разному принимаем мы такие новости.
– Вы слышали, Андрей Округин умер?
– Как умер?
– Просто – сердце.
И пошли дальше, рассуждая о ценах, погоде, или будничных делах. И не верит ни один из говоривших до конца, что Андрея и в самом деле больше нет. Потому что этого не может быть. Мозг отказывается верить в такое. «Ну, как же так, ведь пару дней назад я видел его. Он шел по улице. Не было на нем никакой печати смерти. А был он обычен. Весел и даже разговорчив».
И долго еще Андрей будет в памяти умершим, но, в то же время живым. Первое – как известно. А второе – как протест: «Не видел мертвым – значит…».
Другое дело, когда сообщат о смерти близкого.
Вот тогда мы понимаем, что называют душой. Потому что она вздрагивает от удара, съеживается в горький комок и охваченная спазмом долго, иногда – очень долго, камнем висит над сердцем. Давит.
А затем появляется «Никогда».
Обычное, казалось бы, словечко. Миллионы раз мы его слышим и говорим, не придавая значения, или не понимая его истинного смысла. А разве может быть что-то страшнее для любящего сердца, чем это?
Сомову показалось, что слово медленно выросло над городом и закрыло собою небо.
Очнитесь, люди! Это значит, что вообще никогда больше. Во веки веков!
И хоть тресни, хоть разорвись на куски в стремлении что-либо исправить. Но неумолимый смысл простого сочетания букв не сокрушит даже вселенная.
Не будет больше ничего. Все! Приехали. Финал.
А с этим еще жить.
Потому что, как смерть нагло, по-хамски, врывается в жизнь, меняя ее течение и смыслы. Так и жизнь – не уступая в нахрапистости, отодвигает смерть. Лишь ненадолго отдавая ей дань почтения.
Потому что: «Ну и что, что смерть? А тут – жизнь. И давай: шагай, думай, делай. И без сантиментов! И без нытья! Иначе не будет тебе жизни…».
«Ладно, – взял себя в руки Сомов, – горе горевать будем позже. А сейчас нужно решить дела здесь – в городе – и до ночи успеть в Заболотск. Сто тридцать километров – два часа пути.
Он завел двигатель.
Глава 2
Летнее утро уже заполнило дом своими отвратительными звуками. Это так раздражает.
Все эти чириканья, визгливые голоса первых селянок, шипение шин по асфальту и общий вал техногенного шума, неумолимо накрывающий город, чтобы властвовать над ним до спасительной темноты. Это жизнь. И она безжалостно вторгается в самое крепкое убежище, не оставляя шанса: ни тишине, ни вечности, ни бессмертию.
Борис Андреевич встал с постели и отодвинул штору, чтоб закрыть окно. Солнце резануло по глазам острым, как бритва, лучом, и обожгло руку. Он быстро повернул ручку и отскочил в сторону.
«Вот, все равно солнце – это неприятно…, – раздраженно подумал он и снова плюхнулся на кровать, – угораздило еще родиться таким большим, почти двух метров ростом. Поди, спрячься от этой мерзости. Маленьким людишкам во всем лучше: Солнце жжет меньше, в толпе они неприметны, и тесноты не знают».
Борис Андреевич повернулся на бок и погладил мягкую материю одеяла. Кровать… .
Сон ему не требуется. Но, поскольку жить приходится среди людей, то нужно соблюдать их правила, пусть только внешне.
Первое время здесь, в Заболотске, Шумский не очень волновался о мнении окружающих. Но, когда обжился, разбогател, завел прислугу, и стали захаживать гости, пришлось налаживать быт. Точно – как у людей.
Поэтому он аккуратно лежал часть ночи на постели, даже расстилая ее, во избежание лишних вопросов. Умывался и завтракал. А потом еще и обедал, ужинал и ходил в душ.
В конце концов, ему это даже понравилось. В кровати, например, можно думать, не отвлекаясь ни на что. Строить планы, разрабатывать схемы, рассуждать о прочитанном, составлять мнение и вспоминать… вспоминать… вспоминать….
Ниже этажом завозилась горничная.
Она, конечно, старается работать тихо, но слух хищника легко улавливает самые легкие шорохи. Даже движение воздуха в складках ее платья.
Борис Андреевич вспомнил, как долго он привыкал к своему новому состоянию.
Вампир не человек. Он существо необычное, волшебное.
С приходом ночи люди отправляются спать, а ему не нужно. Напротив, чувства его лишь обостряются с наступлением темноты.
Это так непривычно сначала. В те далекие времена он мог до утра отдаваться новым ощущениям. И если был сыт, то мир наполнялся интереснейшими вещами.
Каждый скрип веточки за окном, шорох травы, любое движение на сотни метров вокруг. Все слышалось отчетливо и ясно. Мгновенно визуализировалось и почти материализовалось. Он видел и чувствовал. Он воспринимал все мелочи окружающего мира каждой клеточкой тела. Дьявольские способности.
А еще обоняние.
Нюх вампира тоньше, чем у самой породистой собаки.
Да, собакам и не снилось такое. Когда по одному атому в воздухе можно определить, кто шагал здесь пару часов назад, хромал ли он и какое кольцо надето на пальце его левой руки…
Правда, иногда это весьма болезненно. Когда дух пышущего здоровьем двуногого дурманит так, что в глазах темнеет от голода. А зубы, готовые к атаке, заостряются на столько, что можно порезать собственный язык. Тогда, только ночь надежно скрывает тихие преступления.
Потому что если ты зверь, и смысл твоей жизни – охота, еще и азарт легко захватывает тебя.
Чу! Звуки легкого дыхания детей, мирно спящих под «надежной» защитой родителей рождают боль. Это как любовь, сильная и неудержимая, которая не дает спать. Отметает прочь все дела. И думать ни о чем ином она тоже не позволяет. Тебе нужно только достичь и обладать.
Здесь так же.
Легкое причмокивание во сне красавицы из соседнего дома громом небесным бьет по ушам. Нет, прямо в сердце разит. В твое небьющееся, мертвое сердце. И оно, кажется, начинает трепетать. А холодный разум нежити затуманивается всепоглощающим стремлением. Ух!
И царапание мыши, и даже таракан, облизывающий свои усы, не остаются не замеченными.
А противиться вампиру нельзя. Невозможно. Потому что он – вершина пищевой пирамиды. Идеальный хищник, созданный… нет, не природой, а тем, кого людишки зовут дьяволом, пожалуй.
Он совершенен.
Ему не нужно дышать и тратить тысячи часов, чтобы набить вечно голодное брюхо. Достаточно несколько капель крови… А еще – телепатия.
М-да, телепатия…, возможности которой, к сожалению, сильно преувеличены. Это единственное качество, над которым создателю стоило бы еще поработать. Поскольку не может Борис Андреевич мысли читать. Ни как.
А может он только безошибочно угадывать, чувствовать агрессию к себе.
Вот это он чует: кожей, небьющимся сердцем, отсутствующей душой…
И это много раз спасало ему жизнь. Наверное, так и рождались байки о неуязвимости вампиров. Мол, невозможно с ними бороться, все знают наперед.
Нет, не знают. Просто чуют и вовремя принимают меры.
А иначе убили бы. Давно. Желающих всегда хватало. И сделать это не так трудно.
Но, тс-с-с! О таком знать никому не положено.
«Пора вставать!» – дал себе команду Борис Андреевич и, вскочив, быстро набросил на плечи мягкий халат.
Спустя десять минут хозяин уже сидел в столовой, попивая свежий кофе с булочкой и сыром.
Кушал Шумский всегда, хоть и мало. Нужно. Люди смотрят. Порядок есть порядок.
Попутно он увлеченно листал в смартфоне новости, то и дело довольно улыбаясь.
«В Сирии – война, на Украине – операция. А главная новость – гибель батискафа!»
Он с удовольствием перечитал абзац: «По словам представителя службы, аппарат дистанционного управления обнаружил хвостовую часть "Титана"на дне океана в 200 с лишним метрах от затонувшего "Титаника", с батискафом "произошел катастрофический направленный внутрь взрыв".
И еще, и еще, и еще на эту же тему, крутил он ленту.
«Браво, двуногие! Гибель пяти человек в необычных условиях, конечно интереснее, чем гибель тысяч и тысяч».
Раздался звонок.
Горничная нажала кнопку домофона.
– Надежда Николаевна, – доложила она о первом заместителе мэра города.
– Проси, – Шумский плотнее запахнул халат и связал пояс узлом.
Надежда Николаевна – женщина неопределенного возраста со счастливой, хотя и несколько натянутой улыбкой вошла в комнату.
«Да, какой там неопределенный возраст, – злорадно подумал Шумский, – сорок три тебе, девка, и мы это отлично знаем».
– Здравствуйте, дорогая Наденька, – изобразил он самую искреннюю симпатию на холеном, породистом лице, – с какими новостями ко мне?
Шумский мэра городка недолюбливал. А, вот с Надеждой общался охотно. Это быстро уловили, и все дела давно решались через нее. Она, в отличие от мэра, Шумского не боялась, а служила ради идеи. Любые его начинания, поддерживая всем сердцем и душой.
Надежда Николаевна смахнула ладонью невидимые пылинки с безупречно чистого и дорогого красного пиджачка с алым воротником, нежно потрогала пальчиком брошь с бриллиантом и, следуя приглашающему жесту хозяина, присела на стул.
Ее стареющее, но весьма ухоженное личико не выражало ничего, кроме бесконечной любви к Шумскому.
– А новости, Борис Андреевич не очень хорошие, – не убирая улыбку начала она.
– Что случилось? – принял озабоченный вид хозяин, – Лиза, сделай нам еще кофе! – обратился он к горничной, разглядывая гостью. «Это ты ради меня, что ли так вырядилась сексапильно? – рассмеялся он про себя. Как раз сейчас у него содержанки не было и Наденька, стареющая и замужняя, решила, кажется, будто может на что-то рассчитывать, – дура».
И все же Борис Андреевич уселся удобнее, и со всем вниманием выслушал новости, что принесла его гостья.
Надежда Николаевна рассказала о некоторых затруднениях в строительстве нового торгового центра, о трениях с пожарными, которые указывают на явные недоработки в безопасности. О том, что «наши» бы давно все подписали, но на них давят из области. Что спортивный клуб «Сорок пудов» уже не помещается в спортзале Дома культуры, и желающих вступить в его ряды стало слишком много. И, что городская газета работает топорно. Они там уже совсем обленились, и просто пишут, что коммунисты – варвары и звери, даже не утруждая себя обернуть это хоть в какую-нибудь литературную форму.
Борис Андреевич сделал несколько заметок на салфетке.
– Хорошо, красавица наша, – обратился он к гостье, – я отправлю человека к областным пожарным. Про новый спортзал нужно срочно обсудить с мэром. Пусть на думу выносит, финансами поможем. А к редактору я зайду. Все равно собирался. Еще что-то? – Он вопросительно посмотрел на женщину.
– Да… – неохотно продолжила Надежда Николаевна, – по улицам тут, вопросик возник.
– Что за вопросик? – Шумский насторожился.
– Мы переименовали почти все улицы, которые носили имена коммунистов. Но эта, – Надежда Николаевна кивнула за окно – улица Васильева – неожиданно получила защитников. Неравнодушные горожане, видите ли, сбились в группу противодействия и намерены собирать подписи под обращением к губернатору за то, чтоб оставить ее нынешнее название.
Горничная молча поставила перед гостьей чашечку кофе на золоченом блюдце и розетку с печеньем.
– Что предлагаете? – хитро прищурился Шумский, – ведь это моя улица, я здесь живу. И не хотелось бы, чтоб она стала ареной политических боев.
– Да, там проявился некий лидер. Совсем упертый, – с досадой проговорила гостья.
– Коммунист? – усмехнулся Шумский.
– Не совсем… Он не в партии сейчас. Из этих, бывших, что еще при Союзе был. Опытный, работал в администрации. Уперся, мол, хоть одну улицу отстою.
– При Союзе? Так это старик какой-то? В администрации? Кто таков?
– Николай Николаевич Кабанов.
– О! Помню, как же. Этот крепкий дед, – Шумский весело засмеялся, – денег предлагали?
– Слышать не хочет.
– Должность?
– Не желает.
– Должность и деньги его детям, внукам?
– Отказывается.
– Может он женщин любит? – шутливо и задумчиво сказал Шумский, – знаете, седина в голову – бес в ребро? – он плотоядно оглядел не первой свежести фигурку собеседницы.
Надежде Николаевне его взгляд понравился, она улыбнулась и взяла кофе.
– Боюсь здесь – лебединая песня, – вздохнула она, потягивая носом аромат напитка, – старик на закате дней решил совершить последний подвиг. И нашел десяток дураков, которые его поддержали.
Женщина отпила кофе и поставила чашку на стол.
– Ну, с этими-то, надеюсь, справитесь? – взгляд Шумского стал строгим. Ему надоел этот разговор, – я ничем вас ограничивать не буду. Давите красную заразу, как говорится, смело.
Надежда Николаевна поднялась.
– Конечно, справимся. Тогда я свободна?
– Да, Наденька, бегите, работайте, – рассеяно пробормотал Шумский, уже явно думая о другом.
Кабанов – в стремлении отстоять свою точку зрения неприятно напомнил ему о событиях молодости. Вот такое же упрямство и сыграло когда-то злую шутку с ними.
Берг…
Берг все спорил, доказывал тогда – в тысяча девятьсот девятнадцатом году. Доспорился до того, что стал Шумскому ненавистен.
Гражданская война уничтожила Россию. Ее предстояло собирать из осколков.
Но для этого нужна победа. А кто победит? Кто станет собирателем разбитой страны?
В тысяча девятьсот девятнадцатом году это было уже почти всем понятно – белые безнадежно проигрывали.
Остатками армии Колчака, после гибели генерала Каппеля руководил чех – генерал Войцеховский. Хотя, какой он, к черту, чех? Всю жизнь прослужил в русской армии.
На пятки колчаковцам наступала Пятая армия красных, и в поисках спасения Войцеховский вел свое воинство за Байкал. Была, конечно, идейка взять Иркутск, освободить Колчака и продолжить борьбу с адмиралом во главе. Но, скоро стало ясно, что это задача невыполнимая.
Шумский был тогда подполковником, и служил в штабе Войцеховского.
Там же служил и капитан Берг.
И, хоть оба они яростно сражались против красных, их политические взгляды сильно разнились. Берг слыл сторонником буржуазной демократии, пламенным революционером. Среди офицеров штаба он был самым политически активным. Говорил много, переживал искренне. К тому же эти его демократические настроения позволяли ему вообразить, что это нормально – спорить со старшим по званию. Вне службы, разумеется.
А Шумского воспитывали в верности престолу и Отечеству. И без царя России он не представлял. Отречение Николая переживал остро.
Споры вспыхивали часто. Вечерами. За бутылочкой рома разговор всегда приходил к одной теме – судьба России.
И Берг кричал, что Россия должна стать демократической республикой, потому что это самая передовая форма государства в мире.
А Шумский настаивал на том, что только Самодержавие способно объединить страну.
Берг говорил, мол, свобода и равенство дают возможность пробиться наверх самым талантливым и это хорошо для всех.
А Шумский отвечал, что только дворянство в союзе с духовенством и купечеством есть истинный русский народ. А быдло – крестьян, там всяких, и рабочих с инородцами – пускать во власть вообще нельзя.
Берг спорил, что главное – это свободная личность и за такое он готов умереть!
А Шумский отвечал, что жизнь отдавать нужно за царя и отечество. А также за веру православную.
Так они спорили.
Конечно, не каждый день. Но, стычки случались. И у того, и у другого среди офицеров были сторонники. Говоря, по совести, Берга поддерживало абсолютное большинство. На стороне же Шумского был лишь старый майор – интендант, да капитан – артиллерист.
Споры становились чаще, острее и под Тайшетом дело дошло до того, что Шумский вызвал Берга на дуэль. Ему очень хотелось убить этого сопляка, который чихать хотел на чины и звания, и чьи аргументы всегда очень убедительны.
Но, дуэль не состоялась.
Доложили о ссоре Войцеховскому, и тот категорически приказал оставить глупую рознь до мирного времени. Иначе грозился отдать обоих под трибунал, как дезертиров. Ибо устраивать дуэль в военное время, равносильно предательству.
А на следующий день Берга ранили в плечо. Довольно тяжело. И он поехал в обозе, не раздражая больше Шумского.
После расправы с зиминскими рабочими, когда расстреляли около шести десятков красных, как приказал Войцеховский, на выезде из города из придорожных кустов кто-то шмальнул из ружья по колонне. И пуля попала Шумскому в ногу.
Позже, когда минули годы, Шумский много раз вспоминал и обдумывал обстоятельства своего ранения. И всегда приходил к одному выводу, что это сама судьба взяла винтовку и выстрелила в него тогда – в далеком девятнадцатом году. Потому что изменения в его жизни, что принесло это событие сравнить можно только с вмешательством самого фатума. И никак иначе.
«Кость не задета, артерия тоже. Жить будете», – кратко сказал доктор, перевязав раненого. Обрадованный Шумский с огромными усилиями влез было в седло. Но десятиминутная болтанка на лошади так вымотала раненого, что он готов был сознание потерять от острой постоянной боли. Пешком было еще хуже. О том, чтобы идти с колонной не могло быть и речи.
Шумский поехал в обозе.
Глава 3
Через час после того, как сестра сообщила Сомову о смерти отца, бодрый «Димка» уже выруливал из Иркутска на федеральную трассу.
После страшного известия Сомов забежал домой, собрал деньги, документы, кое-что из одежды, и, не откладывая, выехал. «К вечеру буду там, – подумал он о забытом родном городке».
В Заболотске он не был – с девяносто девятого. То есть двадцать четыре года. Целая жизнь….
Тогда схоронили мать. И больше ездить стало незачем.
Отец всегда ограничивался вежливым холодным общением. Отбыв получасовую повинность хозяина, уходил к себе. А ты – занимайся, чем хочешь, гость. Да… гость….
Сестра с зятем сами приезжали в Иркутск раз в год, подгадывая к какому-нибудь празднику. Гостили, правда, недолго – часок, другой. Ну… хоть так.
Но, больше всего общаться с родственниками не хотела жена. И Олег Игоревич, как обычно, уступил.
А с отцом все было сложно.
Началось в девяносто первом, когда престарелые коммунисты в Москве попытались захватить власть и сохранить Советский Союз. Путч, как назвали эти события журналисты, подавили быстро. Агония великой страны закончилась, и началась новая история.
Но, пара тревожных дней случилась.
И, вот именно тогда, еще старшеклассник, Олежка Сомов прибежал домой и дерзко заявил отцу прямо в лицо: «Наши победили!» – радуясь торжеству демократии. А отец, побледнев, только и смог ответить: «Дур-р-рак!»
Развернулся и ушел в свою комнату.
Так, значит, и пошло….
Сомов старший был убежденным коммунистом. И с падением советской власти идеалам своим не изменил. Прошлого не стеснялся. И обогащаться, как миллионы его бывших товарищей, не бросился. Поэтому быстро оказался не у дел, и в бедности.
По своей карьере (он работал в партийном руководстве города) печалиться не стал, а ушел в школу – простым учителем физики.
«Как начинал, так и закончу», – сказал он.
А Олежка Сомов коммунистов ненавидел.
Да, и как могло быть иначе? Мальчишка он был читающий. А газета «Аргументы и факты» и журнал «Огонек» четко все объяснили: коммунисты – те же фашисты, миллионы невинных людей репрессировали и убили, даже войну выиграли не благодаря партии, а вопреки.
«Живем плохо, потому что проклятый марксизм довел «до ручки», – не отставало телевидение, – вот, сейчас перейдем к рынку, и наступит изобилие. Через год-полтора заживем как в Германии. Пивко из банок, жвачка и джинсы – рай».
Истины эти были непререкаемы как слово божие. Об том же гремели басы и гитарные рифы, ритмы и мелодии. С тем же лезли в души пацанам головокружительные кинобоевики с длинноногими красотками и удивительными атлетами – бодибилдерами.
Кто устоит?
Да, и само слово божие – в ту же дуду дудело.
А батя, еще пару раз попытался что-то сказать про бесплатное образование, жилье и медицину. Но аргументы его, конечно, оказались смешными. Мальчишка точно знал, где истина….
«Димка» резво набрал крейсерскую скорость до ста десяти километров, и за окном неспешно поплыло назад сибирское лето с яркой июньской зеленью, белым небом и синими горами на горизонте.
А память щедро подбрасывала картинки из прошлого.
Вот, отец – молодой еще – воскресным утром умывается в ванной. Его, собственно, и не видно. Но на весь дом льется песня: «Жил в городе Тамбове, веселый счетовод…» История неунывающего мужичка, страстного жизнелюба воспринималась домочадцами как философское кредо отца. Ведь он и был таким: «Живи, пока живется! На свете любо жить. Покуда сердце бьется, нам не о чем тужить!» 1
Петь он любил и умел. И песни его всегда казались Сомову народными. А как же иначе, ведь родился и вырос папка в маленькой деревеньке. Там, видно, и песни слыхал.
Но, оказались они песнями советских композиторов. Чаще всего – из старого кино.
«Раскинулось море широко, и волны бушуют в дали. Товарищ мы едем далеко. Подальше от милой земли…» 2– неожиданно спел Сомов во весь голос. И с песней этой выкатилась непрошеная слеза: «Эх, папка, папка…».
А вот другое. Копаем картошку. Ох и неприятное это занятие! Целый день в поле, на корточках – роешься в земле, бегаешь с полными ведрами, наполняешь и вяжешь мешки. А привычки к труду такому нет у городского мальчишки. И проклинает он это несчастное растение вместе со всем сельским хозяйством. Кто его только выдумал?
Вечером же, когда все с ног валятся от усталости отец, накинув старую штормовку капюшоном на голову, практически один разгружает машину, перетаскивая в подвал тяжелые мешки. Откуда такая сила в этом кабинетном работнике? Сын всегда поражался. И в тайне, и с нетерпением ждал, когда же он вырастет, чтоб вместе с отцом, накинув штормовочку, взвалить на плечи тяжелый мешок.
Вечерами всегда найдешь отца на его любимом диване – в большой комнате. Непременно с книгой. Читал он, вообще не отрываясь. Постоянно. Даже за столом. И очень много знал. Не было равных в разгадывании кроссвордов.
«Да…», – снова защемило сердце. Часто приходя из школы, Олежка находил на своей кровати книжку. Это значило, что отец был в библиотеке. Брал книгу себе и прихватывал сыну. И всегда это были отменные произведения, высшей пробы, захватывающе интересные.
А из летнего лагеря родители встречали сына обычно так.
С гордостью открывает отец дверь в детскую комнату. А там все свежее, окрашено – сияет. Новые красивые обои и мебель. Просто рай какой-то! А батя хитро смотрит на сына и жене подмигивает. Ждет похвалы, улыбается.
И как же так могло получиться, что этот же папка встречал его потом холодно, вежливо, но всегда неприветливо? Нет, он не отказался от сына – предателя. Не лишил своей помощи. Выучил его в университете. Женил.
А потом увидел, что парень встал на ноги и практически прекратил с ним общаться.
А Сомов жил дальше.
И, как нормальный человек, развивался.
Смотрел вокруг и все чаще замечал, что как-то не радужно наш счастливый капитализм выглядит. Закрылись все фабрики вокруг, за исключением единиц. На месте огромных оборонных заводов – торговые центры. Словно не нужно стране защищаться больше. Армия сокращается, имущество распродается.
А телевизор иное говорит. Мол, враги наступают, приближаются. А мы все закрываем, все приватизируем.
Своего, уже ничего не производим.
Искусство главной целью очернение недавнего прошлого явило: прямое, лживое, неприкрытое – лишь бы потемнее вышло. Да, так старались, что перегнули. Отвращение стали вызывать фильмы, спектакли и книги, где один замысел – показать греховность «проклятых совков».
В восемнадцатом году Сомов схватился в сети с неким критиком Ленина.
Случайно вышло.
И не заметил бы, как обычно – пролистал. Но уж очень беззастенчиво врал критик – в глаза бросилось. Тут цитата, там – цитата. И все получается некий кровожадный монстр. Исчадие ада, просто. И Сомов заглянул в собрание сочинений – проверить. Благо, критик, для видимой научности, указывал том, и страницу, откуда взяты изречения (все равно никто не проверяет).
И открылся перед Сомовым мир беззастенчивой лжи.
«Да, нас тут за кого держат?! – воскликнул он изумленно, – это ж надо, вырывают из текста! Кое-где топорно подправляют, снабжают комментариями и, вуаля: Ленин – во всей кровожадной красе.
Не правда, это все.
Раз так. Дело пошло. А может, еще, где врут?
Напрягся, почитал «Капитал». И, Боже мой – снова открытие.
Там – в книжке этой – все, что происходит вокруг, подробненько расписано. И почему? И зачем?
Но, окончательно сразило его то, что учительская пенсия, которая светила ему уже вот-вот (он уже выработал необходимые двадцать пять лет в школе), отодвинулась в туманную даль. Ее просто отняли. Заболтали, и украли. Высший пилотаж. «Пенсионная реформа», мать ее!
И все-таки он долго сомневался, и занял позицию осторожную.
Уж очень сильны были догмы священного либерализма, впитанные им в «святые девяностые».
Думалось так, мол, друзья-демократы, те, кто ненавидят коммунистов, убедите меня. Докажите, что большевики плохие. Представьте документы, и я охотно поверю. Вернусь, так сказать в лоно.
Но, шли годы, а все, что говорили обличители, при ближайшем рассмотрении, оказывалось такими же фальшивками, как цитаты Ленина, с которых все началось.
И Сомов постепенно прозрел.
Но, главный конфликт его жизни – с отцом – оставался не решенным.
Давно не было разницы во взглядах. Сто раз уж нужно бы поехать и поговорить.
И он порывался. Уже и в машину садился. Вот сейчас приеду и скажу: «Батя, ты был во всем прав. Прости меня…»
Но, было стыдно за свою глупость. За предательство. За годы молчания. Он откладывал, боялся. Снова и снова.
И дотянул…
Солнце покатилось к закату и начало больно бить по глазам. Вечером ехать на запад – то еще удовольствие. Сомов откинул козырек над лобовым стеклом на полную.
Сейчас будет эстакада и, здравствуй родной город. Сколько лет, сколько зим…
Сердце забилось сильнее. Все-таки – родина. Детство и юность тут прошли.
Поэтому, конечно, нужно сделать «круг почета» – проехать по улицам, полюбоваться.
После железной дороги – налево и дальше – знакомыми путями.
Сомов сбавил скорость и стал медленно объезжать город, пристально вглядываясь в обстановку. Улицы вроде бы те же, но бросилась в глаза их заброшенность. Казалось, люди оставляют это место. Тут и там заколоченные крест-накрест окна домов с зарастающими сорной травой палисадами. Их много.
До знаменитого болота, которое делит городок на две части – жилых улиц почти нет. Лишь новая церковь в районе железнодорожного вокзала ярким пятном скрасила убогость. Хотя, пожалуй, лишь подчеркнула.
А ближе к центру стали проявляться признаки жизни и даже какого-то развития.
В центральной части города и вовсе было на что поглазеть.
На мясокомбинате, прямо на подъезде, ветерок колышет флаг – черно-желто-белый.
«Это что ж, императорская фамилия в Заболотск перебралась? – хихикнул про себя Сомов, – или просто монархист ярый завелся?»
Однако, чуть дальше – такой же триколор на магазине. И на следующем, и на торговом центре.
«Чудны дела твои, господи!» – ухмыльнулся Сомов.
Центральный парк он объехал. Повернул вдоль изгороди и с удовольствием предался воспоминаниям. Здесь танцы были по выходным. Мальчишки много времени тут проводили. Вечерами собирались: болтали, дурачились, в волейбол играли.
У парковых ворот – казаки, трое, курят.
«Что? – Сомов притормозил. Такого никогда здесь небывало, он с изумлением оглядел желтые лампасы и околыши фуражек. Ногайки в руках усатых станичников ловко дополняли исторические наряды. – Казаки? У нас? Что за клоунада?»
Он с трудом оторвал взгляд от посланцев прошлого века, и с интересом огляделся.
В парке, было видно с дороги – крупная часовня появилась, и большой памятник. Черным истуканом над зеленью сада человек в длинной шинели и фуражке. Мрачно смотрит вдаль. Видимо, размышляя о судьбах родины.
«Кто бы это мог быть? – подумал Сомов, – надо спросить потом, кому памятник?»
Снова вырулил на центральную улицу и въехал в центр города.
У перекрестка, золоченым утесом, навис над городом большой, тяжелый храм – сияющий тремя куполами, белеющий чистыми, крутыми стенами. Его точно не было здесь.
«Красота какая! – восхитился Сомов, – громадина!»
Чуть поодаль – большая мечеть с минаретом. А дальше поплыли над домишками купола не, менее прекрасного, чем первый, собора.
«Раньше в городе – вспомнил Сомов – была церковка где-то на отшибе. И знать о ней толком никто не знал. А теперь – гляньте – духовная столица района. И вся эта прелесть для трех десятков старушек? Или тут все верующими стали?» – изумился он.
Перед большим храмом, в красивом скверике памятник гармонично вписался в ландшафт.
«О! – поморщился историк, – вот вам и святой государь. «Невинно» убиенный. Ох, земляки», – Сомов укоризненно покачал головой.
У перекрестка он остановился, пропуская необычных пешеходов. Снова диво – две монашки чинно протопали через дорогу. Ряса и апостольник на голове точно указали на инокинь.
Навстречу монашкам поскакала девчонка лет восьми. Весело хохоча и убегая, она показывала подруге непристойные жесты. Вторая догнала ее у храма. Дети, как по команде остановились, повернулись к церкви и истово перекрестились трижды, да с поклоном. Точно, как в фильмах про седую старину.
«У нас, и монастырь? И дети крестятся? Я в девятнадцатый век приехал?» – Сомов удивленно таращил глаза на происходящее.
Дальше по дороге ему попалось здание казачьей управы со знакомым черно-желто-белым флагом. И старая столовая «Березка», с вывеской «Трактиръ» – с ером. Удивил еще один памятник у Дома культуры – явно белый офицер. «Каппель, какой-нибудь», – сплюнул Сомов, крутя баранку. И третий раз назойливо бросился в глаза один и тот же баннер: «Сдавайте кровь! Вам нужно лишь позвонить! Номер 9-13-60». Самым необычным было то, что за кровь предлагалось большое денежное вознаграждение.
«Как медицина на малой родине развернулась!» – Сомов одобрительно качнул головой.
_____________________________________
1 – «Песенка о веселом счетоводе» – автор музыки и слов неизвестен.
2 – «Раски́нулось мо́ре широ́ко» – известная матросская русская песня. Основой для песни послужил романс А. Гурилева «Моряк» (1843). Автором нового текста считается поэт-любитель Г. Д. Зубарев (1900).
Глава 4
Надежда Николаевна – заместитель мэра города Заболотска ушла, одарив хозяина долгим преданным взглядом.
Шумский отодвинул в сторону кофе, и погрузился в тяжелые воспоминания. Перед его мысленным взором неслись картины былой юности, Гражданской войны, горячих споров о судьбах Родины. Взгляд его потерял искру жизни, и сам он замер, неудобно бросив руки на колени. Лиза – горничная – на цыпочках скользнула к двери.
Впервые, когда Шумский так задумался, она очень испугалась и пыталась вызвать скорую помощь. Было так страшно. Хозяин на вопросы не реагировал совершенно, а вид имел натурально мертвый.
А после – привыкла, и просто стала уходить в соседнюю комнату, чтоб не тревожить покой мыслителя.
Вот и сейчас, когда Шумский застыл, она шмыгнула в кухню и, убежав в самый дальний угол ее, облегченно вздохнула. Все-таки человек этот внушал ей страх, а в такие минуты – самый настоящий ужас. К тому же народ такое болтает о Шумском, что в пору перекреститься и бежать, куда глаза глядят.
Но, платили здесь щедро, и чаще всего хозяин бывал вполне живым, доброжелательным и, иногда, даже веселым. Поэтому Лиза старалась ни о чем не думать и ни во что не вмешиваться.
Тем временем Шумский вздрогнул, тряхнул головой, сбрасывая воспоминания, и
заторопился одеваться. Если идея приходила ему в голову, он очень не любил откладывать. Сейчас нужно вправить мозги газетчикам.
***
Спустя тридцать минут Борис Андреевич, как обычно – весь в черном – величественно вступил в кабинет главного редактора.
Не глядя на вскочившую при его появлении женщину, он продефилировал до кресла посреди комнаты и, согнув в талии свои два метра роста, с удовольствием плюхнулся на сиденье. Вольготно положил левую ногу на колено правой, руки сцепил в замок на выпирающем животике и только тогда с интересом посмотрел на хозяйку.
– Здравствуйте… – нерешительно выдохнула та, тревожно сдвинув брови.
«Сам! Не холуя прислал, как обычно, а собственной персоной. Быть беде. Черт бы тебя побрал!» – мысли отпечатались яркими вспышками на лице женщины. Шумский легко прочитал их.
– Здравствуйте, Ирина Петровна, – иронично прищурил глаз Борис Андреевич, оценивая эффект своего появления, – присаживайтесь.
Женщина поежилась под его взглядом и робко опустила зад на краешек кресла.
Борис Андреевич не спеша оглядел кабинет, увешанный благодарностями и грамотами. Задержал взгляд на портрете президента над головой хозяйки и опустил глаза к блестящему столу, за которым волновалась стареющая барышня.
В свои почти пятьдесят Ирина Петровна сохранила остатки былой фигуры, воспоминание о симпатичности лица и слабый налет интеллигентности на великолепном зеленом деловом костюмчике.
– Какое дело заставило вас прийти лично? – изумленно, но подобострастно спросила она, – можно было позвонить, и я бы сама ….
– Спасибо, – перебил ее посетитель, – я не сомневаюсь, Ирина Петровна, в вашем ко мне расположении. Но, собственно, зашел обсудить одну статейку.
– Да, да, – закивала главный редактор.
– Ну, вот, – Борис Андреевич, ловко перебирая ногами по полу, подкатил кресло вместе с собой и оперся локтем о стол, оказавшись в доверительной близости от собеседницы.
– Мне кажется, что наша пресса может сделать гораздо больше полезного, чем это ей удается, – с обидой в голосе сказал он, – почему бы не появиться в завтрашней газете хорошей исторической статье. Не обычные помои про большевиков. Мол, убийцы, да кровопийцы, репрессии и ГУЛАГ. Нет. Это время прошло. Нужно тоньше, хитрее и остроумнее. Вот бы вам талант применить и сочинить нечто этакое… – Борис Андреевич покрутил ладонью, словно выкручивая лампочку.
– О чем? – с готовностью спросила Ирина Петровна, но скрыть нотки недовольства ей не удалось. Всякая срочная внеплановая работа давно исчезла из ее жизни, и напрягаться сейчас не очень хотелось.
– О большевике Васильеве, разумеется, – Борис Андреевич стал серьезен, – если проявить известную долю старания, то получится.
– Но… – нерешительно пробормотала главный редактор, – об этом уже два очерка было в две недели.
– И? – поморщился Борис Андреевич.
– Надо еще?
– Надо.
– Но…
– Никаких «но», оборвал ее Борис Андреевич, – вы пишете о том, чьим именем мы хотим назвать улицу. И молодцы. Но, почему Васильева нужно предать забвению? Непонятно. Он что, не совершал преступлений, за которые его проклясть нужно?
– Совершал, конечно, – отозвалась Ирина Петровна неуверенно, – хотя, это же – документы поднимать. Историк нужен. Время.
– Нет, – с легким раздражение сказал Борис Андреевич, – никакой историк нам не нужен.
Он достал из внутреннего кармана пиджака небольшой синий томик с ярко красной закладкой.
– О большевиках надо писать то, что они говорили, но умело это используя. Понимаете? Вот красноречивый пример, – он снова помахал перед носом собеседницы книжечкой.
– Глядите, как нужно искать компромат в, казалось бы, непогрешимом и святом тексте. Это евангелие, – Борис Андреевич открыл книгу.
– Читаем, – ткнул он пальцем в страничку: «Евангелие от Матфея глава 15, стих 22- 28:
«И вот, женщина Хананеянка, выйдя из тех мест, кричала Ему: помилуй меня, Господи, сын Давидов, дочь моя жестоко беснуется.
Но, Он не отвечал ей ни слова…».
– И комментируем, – подмигнул Борис Андреевич:
«Не отвечал!» – Помилуй Бог, какая жестокость. А нам –то рассказывали, что он милосерден и готов помочь каждому…. Ложь?»
Хитро глянув на собеседницу, плут остался доволен. Ирина Петровна улыбнулась, глазки ее заискрились. А Борис Андреевич продолжил.
– И ученики Его, приступив, просили Его: отпусти ее, потому что кричит за нами. Он же сказал в ответ: «Я послан только к погибшим овцам дома Израилева».
– Каково? – Воздел указательный палец к небу Борис Андреевич, – «…только к погибшим овцам дома Израилева!» – он притворно сделал скорбное лицо. – А, остальных, значит, побоку? Это же самый настоящий махровый национализм. Граждане дорогие, что ж это деется? – он с возмущением затряс головой, – да как же – тот, кого нам говорили считать образцом и воплощением вселенской любви – сионист?
Печать огорчения легла на холеное лицо Бориса Андреевича. Подумать только – две тысячи лет лжи. И, вот только мы сейчас, эксклюзивно докопались до истины.
Он скорбно опустил очи долу и продолжил почти шепотом: «А теперь читаем дальше: «А она, подойдя, кланялась Ему и говорила: Господи! помоги мне. Он же сказал в ответ: нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам. Что это? – Захлопнул книжку обличитель, – вы слышали?
Этот нацист, изверг рода человеческого, все другие народы называет псами? И только иудеи у него – люди.
Ну, знаете! Это уже никуда не годится. Требуем новый Нюрнбергский процесс. Теперь – над христианством. Потому что религия эта – есть нацистская пропаганда, сеющая злобу и ненависть…
Борис Андреевич с торжеством выпрямил спину и свысока уставился на собеседницу.
– И не важно, – учительским тоном закончил он, – что случилось с Иисусом, женщиной, и ее дочерью дальше. Не имеет значения, как это толкуют отцы церкви. Приговор вынесен. Вот цитаты! – он снова хлопнул по книжке, – Любой может открыть библию и проверить…
– Браво! – захлопала в ладоши Главный редактор, – вы гений. Я поняла. Сама сегодня сяду за статью. Завтра гарантирую, выйдет в номере.
И только тяжелый вздох, который плохо удалось скрыть, едва не выдал ее.
Но, Борис Андреевич увлекся и уже не наблюдал за собеседницей.
– Ну, вот и договорились, – он медленно поднялся с кресла, – приятно с вами работать, – холодно кивнул гость, – с нетерпением жду результата. Но, если что-то не так, уж извините, покусаю, – он развернулся и зашагал к двери. Белоснежной сталью блеснули острые клыки, лишь на пару секунд проявившиеся под верхней губой.
Главный редактор этого не видела. Она весело улыбалась тому, что легко отделалась.
Ведь вначале казалось, что визит всемогущего означает ситуацию чрезвычайную. А вышло так, что он просто решил поучить ее как надо работать… и, эта шутка смешная – «покусаю»….
Шумский поехал домой.
Проезжая там, где когда-то стоял дом лавочника, он попросил водителя притормозить: «Вчера – Берг вспомнился, сегодня – опять он на память приходит. Надо бы позвонить, поинтересоваться, как жизнь его нечистая протекает», – ухмыльнулся он, мыслями убегая в самые тяжелые мгновения своей жизни.
***
Тогда, в девятнадцатом году, в Заболотске раненым было велено остаться.
Когда Шумского привели в дом лавочника и посадили на кровать в дальней комнате, он, конечно, обратил внимание, что спиной к нему, лежит раненый офицер. Но, лишь немного разобрав вещи и устроившись, решил приветствовать соседа.
«Господин капитан, – обратился он к офицеру, взглянув на френч с погонами у кровати, – рад вас приветствовать!»
Капитан обернулся, и Шумский с удивлением увидел сильно осунувшееся лицо Берга.
«Господин подполковник! – вяло улыбнулся капитан, – добро пожаловать».
Судьба снова свела спорщиков.
На этот раз оба пытались изо всех сил избегать политических тем и говорили в основном о