Османская аристократка. Путь к мудрости. Книга первая

Иллюстрации Нейросеть: https://www.sberbank.ru/ru/person/kandinsky

© Андрей Владиславович Сафонов, 2025

ISBN 978-5-0068-7714-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Наполнение сюжета частично опирается на реальные исторические факты (развитие культуры, искусства, некоторые исторические деятели условленного периода времени). В большей степени все персонажи и повествование – художественный вымысел. Персонажей и события в подавляющей части нельзя привязать к реальным историческим фактам. Историческая эпоха в этой работе – лишь основа, на которую опирается весь остальной вымысел.

Посвящается всем ценителям атмосферы сериалов «Великолепный век» и «Империя Кёсем».

1 глава

С самого раннего утра под куполами мечети Айя София разглашался призыв к молитве. Имамы Хасан Аскари и его соратник Али Талиб готовились к всеобщей службе. Чалмы, тюбетейки и тюрбаны с каждой последующей секундой становились все кучнее и кучнее, того и гляди перекрыв солнечный свет, едва проскальзывавший через двери в залы здания – толпился народ. Пришли помолиться верующие. Но обыденной молитвы недостаточно. За ниспосланную Всевышним благодать впору не просто молиться, а взывать к Аллаху с почестями и безмятежной благодарностью. Падишах одержал великую, долгожданную победу, раз и навсегда разрешив вопрос, который потом, кровью, слезами и десятками сотен жизней пытались разрешить предки султана. Политические распри остались в прошлом. Люди освободились от страха, точно от кандалов, сковывавших и причиняющих страдания. Шах Персии повержен, низложен как в прямом, так и в переносном смысле этого слова. Государство освободилось от вопиющего тиранического гнета. В воздухе больше не пахло кровью и порохом. Теперь всюду в Стамбуле благоухают розы и тюльпаны, а теплый летний ветерок разносит по улицам сладкий пряный аромат разгоревшегося ладана. Тот же ладан уже ощущался и здесь, под куполами Айя-Софии.

– А Падишах не придет? – выискивая глазами облик султана, засуетился один из шейхов, «пододвигаемый» к центру мечети толпой.

– Придет, – отвечал ему пожилой мужчина, – как не прийти по такому случаю? Падишаха все и ждут.

Здесь и взрослые, и подростки, и даже младенцы, сотрясавшие своим невинным плачем строгую атмосферу мечети. Служба по случаю победы воспринималась не просто пятничной молитвой, учитывая, что сегодня была пятница. Так люди решили выразить Падишаху свою благодарность. Именно поэтому в мечеть пожаловали и мужчины, и женщины: женщинам по сложившимся обычаям не положено было посещать мечети, однако сегодня сей запрет меркнул пред триумфом, навеянным победой армии султана.

– Мама, я не хочу ее надевать, мне в ней жарко, – всхлипывал детский девчачий голос среди толпы.

– Ну, доченька, мы пришли на службу в мечеть, пришли к нашему Господу – Аллаху. Надо надеть паранджу. Смотри, я тоже надела. Давай, – сказала ей мать.

– О, Аллах, неужто мы теперь вздохнем с облегчением? – послышалось из непроторенной скученности.

Небывалое количество народу шагнуло сегодня в здание Айя-Софии: казалось, даже дышать трудно было.

Не сложилось, чтобы Падишаха, всех его пашей² и свиту торжественно приветствовали и склоняли головы, завидев их, подобно тому, как султанов чествуют в их дворцах и гаремах. Мечеть – это такое особое сакральное место, где можно обратиться с мольбами к Аллаху, поговорить со Всевышним, в конце концов. Ибо, как гласит шариат: «Падишах – тень Аллаха на Земле». Все равны перед мощью и силой Всевышнего, даже султан.

Вот еще показалось две женщины, скромно и учтиво переступивших порог исламской святыни: как и подобает, обе в парандже, в платье до самых пят, с покрытой головой и с убранными волосами. Иначе и быть не может. Законы, по которым жили мусульмане в Османской империи семнадцатого века писаны были не вчера, и не в прошлом году, – это целая история, уходящая корнями в позолоченные купола мечетей Мекки и Медины, в строгие геометрические формы Каабы³, да в священные тексты сур⁴ Корана.

Одна из женщин была чуть выше, а другая чуть ниже ростом друг относительно друга. Их скромность и почтительность считывались на медленном перешагивании, на строгости в одежде и на молчаливости.

– Ты когда-нибудь видела султана, мама? – тихонько, вкрадчивым шепотом сказала девушка ниже ростом.

– Нет, Акджан, не видела, – ответила ей высокая, мать, – а почему спрашиваешь?

– Говорят, султан Абдулла сегодня придет в мечеть.

Мать покивала головой.

Стамбул. 1690 год.

Кое-что об османских дворцах и гаремах европейские послы знали и слышали при личном или опосредованном общении с Падишахом, а кое-что им посчастливилось лицезреть лично, имея честь присутствовать на заседании Дивана⁵. Но, конечно, сам дворец султанский, и уж особенно его сердце – гарем – практически всегда ускользали от пытливых глаз и умов европейских историков, архитекторов и энциклопедистов: уж больно сакральное было это место – гарем. Кто-то из личного любопытства выдумывал на ходу предлоги, лишь бы очутиться на мгновение в стенах гарема, где благоухающий ладан так и опутывал с ног до головы, а кто-то предлагал визирям⁶ неслыханные даже для купцов взятки, – но бесполезно. Слишком личным, недоступным и потаенным было это место, гарем. Сюда даже вход был строго очерчен: никогда турецким чиновникам ни под каким предлогом не разрешалось входить в гарем. Это место предназначалось для семьи турецкого султана: для него самого, для его жен, наложниц, евнухов⁷, рабынь, прислуги, калф⁸ и хазнедар⁹. Именно ввиду всех этих и сопутствующих причин о гареме по-прежнему остается так мало доподлинной известных сведений.

Однажды венецианскому послу в силу доверительных отношений с султаном Абдуллой повезло оказаться в коридоре дворца Топкапы, который соединял двор внешний с двором внутренним, открывающим просторы на веранду, где проживала женская половина дворца. Не совладая с собственными чувствами и соблазном посол проник в гарем. Но несчастного моментально настигла расплата: посмотреть собственными глазами на гарем, вдохнуть его мистическую и сакральную атмосферу стоило венецианцу практически жизни. Мать правящего султана, – Валиде¹⁰ Нериман-султан – столкнувшись с мужчиной нос к носу, приказала черным евнухам выкинуть посла в прачечную, запереть его под ключ, и заморить голодом. Но венецианец был крепок и силен, поскольку голод его не взял. И тогда Валиде-султан, устав ждать, пока провинившегося сразит голод, приказала вылить кипящий воск сначала один, а потом в другой глаз несчастному послу, чтобы другим неповадно было. Так посол рассчитался с гаремом за возможность изучить его позолоченные канделябры и голосистые напевы тысячи наложниц. Если, конечно, это можно было назвать изучением. Досталось тогда не только послу. Если ослепленного синьора Лудовико в последующие годы никто не видел, даже сам Падишах, то первая наложница султана – Бейхан-султан – стала навеки пленницей золотой клетки, что зовется гаремом. Со стороны было невозможно даже предположить, что у такой сильной, высокой, роскошной от природы женщины кроется такой глубокий шрам, что с ним ей придется жить рука об руку до самой смерти. А все потому, что Бейхан-султан всегда отличалась отзывчивым и притягательным нравом: с ней хотелось разговаривать, и совершенно неважно, о чем, достаточно просто пересечься, чтобы зарядиться энергией на весь оставшийся день. Гарем, и его гроза (как называли тогда мать султана) рассчитались с молодой султаншей за ее красноречивую речь и певческий голос самым драгоценным. Когда Валиде Нериман-султан доложили, что ее невестка разболтала на базаре в городе о гареме, о том, насколько это воистину неповторимое и великолепное место, Нериман-султан приказала отрезать язык девушке. А когда ее спросили неравнодушные наложницы из гарема, зачем было проносить кровоточащий язык несчастной султанши через веранду, Валиде-султан все также и ответила: «Чтобы другим неповадно было».

Позади уже четыре весны, а несчастная Бейхан-султан все также, как и раньше, взяв за руку четырехлетнего шехзаде Хакана, своего сына, приходит во дворцовый сад каждую весну. Под задорное щебетание птиц и дуновение теплого весеннего ветра госпожа вспоминает, как здесь, на этом самом месте, она дарила всем удовольствие: на ее струящийся и сладкий голос сходились и наложницы, и слуги, и даже повар Дамир-ага. Вспоминает это, и плачет…

Сегодня же дворец кипел подобно казану. Во дворцовом саду накрывали столы, подавая самые искусные яства. К столам услужливые евнухи и рабыни подносили атласные подушки, а в топчан¹¹ Валиде-султан уже поставили керамическую вазу, наполненную цветами: алые, словно щеки смущенных наложниц, розы; оранжевые, будто блеск янтаря, тюльпаны, и пурпурные, точно родолит, гиацинты.

Внутри же, во дворце, в самом его сердце – гареме – главный евнух Муслим-ага старательно преподносил наложница уроки восточного танца. Восток – дело тонкое, которое по определению не терпит альтернатив. Посему, даже тем же танцам здесь придавалось значение на вес золота. Чтобы удовлетворить Падишаха, нужно было научиться ловко балансировать: умело скрывать недостатки и ярко подчеркивать достоинства. Для этого, собственно, евнух и хлопотал посреди дворика с наложницами.

– Нет, нет, нет, нет, заново, – тараторил смуглый Муслим-ага, сопровождая речь характерным жестом указательным и большим пальцами, – дерево ты, или человек? Давай еще раз.

Пухленькая рабыня моргнула в знак согласия, расправила плечи и принялась исправлять свои ошибки.

Была у Муслима-аги помощница и палочка-выручалочка на случай непредвиденных ситуаций. И евда завидев свою помощницу, грех было не обратиться к ней:

– Алтынджак-калфа, я пойду на кухню, узнаю, всего ли там хватает, ну, помощь нужна ли, а ты позанимайся с наложницами. Особенно с той, вон то-о-ой и-и-и… Тебя как зовут, а то все никак запомнить не могу?

– Бинур, Ага, – пропищала та самая пухленькая.

– Бин-у-ур, – ласково протянул Муслим-ага, – ну вот с этой пышечкой уж особенно будь внимательна.

– Не волнуйся, я поняла, – ответила помощница гаремного евнуха.

Алтынджак-калфа была обычной девушкой лет двадцати пяти, приятной на вид и располагающей к себе. Рабыни ее не просто уважали, а высоко ценили и любили.

– Слава Аллаху! Слава Аллаху! Слава Аллаху! – воспевали имя Всевышнего имамы Айя-Софии по случаю победы Падишаха.

Правда через некоторое время у входа в мечеть люди засуетились, а шейхи при помощи жестов попросили молящихся расступиться одних по правую, а других по левую сторону. То же самое сделала та девушка Акджан вместе со своей матушкой, но вот незадача: не усмотрев под ноги, молодая женщина ступила себе на подол абайи (женское мусульманское платье), отчего вуаль с лица девушки спала. Не успела она поправить сей изъян, как поймала на себе взгляд молодого человека: высокого, хорошенького, с острыми, и даже фактурными чертами лица. А белое одеяние невольно наводило на ассоциации с некой светлостью, чистотой, он точно ангел. Только улыбка была, скорее, не ангела, а змея-искусителя.

– Шейх Ирек мое имя, а ваше? – полушепотом произнес красавец, отодвигаясь все далее и далее от середины зала.

Наскоро вернув вуаль в первоначальное положение, в ту же самую сторону продолжала двигаться и Акджан. Она насколько можно туже закрепила в волосах паранджу, и смутилась от осуждающего взгляда своей матушки.

– Что вы себе позволяете? – также осуждающе она ответила незнакомцу.

Нельзя не сказать, что заинтересованность ею первым незнакомцем, да еще и таким хорошеньким, не разожгла в Акджан пламя страсти. Девушка всегда знала себе цену, и понимала, что Всевышний не обделил ее ни манерами, ни станом, ни чарами. Кое с чем она была согласна по собственной воле и усмотрению, а кое-что приняла как данность со словами матушки, которая обожала единственную дочь.

«Но мечеть», – подумала про себя Акджан, прикрыв глаза, – «я не позволю придаваться мимолетным утехам в таком сокровенном месте. Никогда. Да и ничего не было».

Да, ее матушка подумывала о том, что дочь пора уже выдавать замуж, пусть их семья и не отличалась наличием позолоченных тарелок и хрустальных ваз.

«Благородный господин, если он действительно благороден, не будет смотреть, насколько набит наш карман» – всегда утверждала мать Акджан.

Однако мать предпочла бы выдать единственную дочь за того, кого сама сочтет достойным.

– Что происходит? Почему разошлись? – загалдели люди, перебивая пятнадцатую суру Корана, читаемую имамом.

– Падишаха встречаем, – отвечали им со стороны пожилые монахи.

– Мама, ты слышала? – с энтузиазмом отозвалась Акджан, услышав слова о Падишахе.

Твердая, словно алмаз походка, четкие и даже хлесткие шаги, уверенный, будто знающий здесь все вдоль и поперек, взгляд соединились в облике султана Абдуллы. Рукава его платья были настолько длинными, что волочились по блестящему мрамору пола Айя-Софии, а мех, под которым скрывался темно-зеленый кафтан, ярко иллюстрировал знатное происхождение султана. На тюрбане камушек сапфира, а рядом, как бы замыкаясь в арку, еще пять камушков, но уже топаза, на указательном пальце правой руки изумрудный перстень. И вся эта палитра драгоценных обработанных металлов мерцала в толще белого, такого тяжелого света, вхожего в мечеть сквозь арочные окна.

Позади султана показались лица поскромнее. Каждый, кто хоть немного был знаком с мусульманской культурой и каноном, отлично понимал, что Падишах без свиты, а уж тем более, без охраны не появляется на улицах города. Да и это не положено. Многие знают султана в лицо, но никто об этом не говорит: одни из-за отсутствия надобности, а другие просто боятся. Нельзя сказать, что нрав султана Абдуллы опутывал народ и гарем своими тяжеловесными оковами. Скорее, наоборот. Падишах в народе слыл порядочным, добродушным, справедливым. За ним даже закрепилось определение «султан-освободитель». И сейчас, после победы над персидским повелителем, который пять лет нагонял страху на Османскую империю и держал часть ее в вассальной зависимости, люди воистину считают своего Падишаха освободителем.

Свита султана была не так однородна, как могло показаться на первый взгляд: сначала за султаном шествовал визирь. Порой Падишахи так ценили своих чиновников, что по внешнему облику, по манерам, и, особенно, по одежде, было трудно отличить, а где здесь сам султан. Вот султан, или вот? Ах да, если господин ступает вслед другому господину, значит Падишах тот, кто впереди. Порой именно так люди находили отличия. Своего визиря Абдулла воистину высоко ценил. Немного съехавшая влево нижняя губа в результате врожденной травмы отнюдь не портила общее впечатление о нем. Гюрбюз-паша – так звали «второго Падишаха» при султане Абдулле. Следом направлялось еще двое, по одежде явно уступавших визирю. Левый, невысокий, с бледным, словно облако, лицом, с впавшими щеками из-за худобы был личным телохранителем султана. А тот, что шел справа, выступал в качестве еще одного визиря султана. Мужчина двадцати восьми лет, чуть повыше телохранителя, покрепче и поплотнее его, напоминал арабского шейха: черная, густая, но одновременно с этим аккуратно постриженная борода, острый нос, пологий и невысокий лоб, который и без того был прикрыт чалмой. Замыкали свиту султана двое стражников, которых выдавало бордовое одеяние и закрепленные за спинами ружья.

– Так вот он, какой, султан, – оценивающе прошептала мама Акджан.

И она, и ее дочь удовлетворили любопытство, поскольку уже не первый день мечтали о том, чтобы лично увидеть Падишаха, который правил империей пятый год. И совсем неважно, при каких обстоятельствах увидеть.

Пока имам заканчивал чтение шестнадцатой суры, среди толп молящихся можно было проследить закипавшие волнения. Причем, чем ближе к входу мечети, тем напыщеннее и напыщеннее разрастались волнения. Пока одни затыкали рот другим, ссылаясь на службу, другие, словно заведенные, продолжали размахивать руками поодаль, а именно взад. Султан, фактически «замыкая» толпу, приподнял голову и попытался рассмотреть, что происходит впереди. Центр зала мечети, словно котел, вскипел, и своим паром опутывал все новые и новые лица. Айя-София наполнилась звонким гулом, молитвенную службу имама уже никто не слушал, не говоря о собственных молитвах и посланиях Всевышнему. На место благодарности Аллаху пришли вопиющие перепалки и попытки кому-то что-то доказать. И только старенький, с белоснежной бородкой имам Селим-эфенди, стоя на мукаббире (специальный балкончик, примощенный к стене мечети) осуждающим взглядом окутывал все то, что происходило внизу. Но ладно бы только это. В его глазах читалось не просто осуждение, а какая-то необъяснимая горечь, безысходность.

Голос имама Хасана Аскари заглох на кафедре на четвертом аяте семнадцатой суры.

– Что там такое? – пододвинувшись к Акджан, с опасением спросил тот же симпатичный незнакомец.

– Я знаю не больше вашего, шейх… – с неохотой ответила Акджан, которую, признаться, нарастающий гул тоже стал приводить в волнение.

– Ирек, – напомнил Акджан о своем имени шейх, решив, что она поэтому едва ли не «съела» окончание последнего слова.

Молодой мужчина ожидал в ответ внимания, по крайней мере, надеялся на него. Однако на неуместную назойливость шейха, о котором Акджан ничего не знала, она предпочла ответить закатыванием глаз. Ей действительно были не по душе подобные знакомства. Девушка чувствовала себя крайне неловко. Мать только и успевала, что осаждать то дочь, то этого красавца осуждающим взглядом. Вероятно, все ее лицо скривилось от невозможности терпеть подобное осквернение, да только этого невозможно было разглядеть сквозь вуаль.

– Господин Хасан, что происходит? – взволнованно обратился к имаму его соратник Али, помогая старцу спуститься с кафедры.

Отдав одной рукой помощнику массивный Коран, а другой рукой опершись на перила, имам вздохнул хрипящим голосом:

– Неверные проникли в мечеть. Сначала из-под палки уверовали в нашего Господа, а теперь вот так платят ему за ниспосланную милость. О-х-х…

– Какие неверные? – не понял Али Табиб.

– А взгляни на них, – пожилой имам кивнул головой на препиравшихся между собой людей, – ни почтения, ни благодарности Всевышнему. Аллах любит нас как отец своих детишек. А когда ребенок бунтуется, бранится, ругается, какая же это любовь? Это абсюрд.

– Достопочтенный имам, я не утратил веру, я предан до гроба Аллаха. Вот уже шестнадцатый год я служу верой и правдой Всевышнему, – нагнувшись ввиду высокого роста к Хасану Аскари, он вселил в своего духовного учителя надежду: не все еще потеряно.

– Нам нужно узнать, что там происходит, пойдемте, – отложив Коран в сторону, Али Талиб медленными шажками повел прихрамывавшего имама в очаг волнения.

– Али-бей, – развернулся к личному оруженосцу и хранителю султан Абдулла.

– Слушаю, повелитель, – низко и учтиво преклонил голову тут.

– Прекратили читать молитву, люди обеспокоены, надо узнать, что происходит.

– Сию минуту, повелитель, – беспрекословно отреагировал на просьбу своего Падишаха телохранитель Али-бей.

В покоях Валиде-султан было сегодня людно. В первую очередь, это члены правящей семьи: мать султана Абдуллы Валиде Нериман-султан, ее любимая невестка и по совместительству также любимая фаворитка Падишаха Гюзель-султан, ее семилетний сын шехзаде Коркут, а также несчастная Бейхан-султан со своим сыном. На самом деле в жизни с течением времени начинаешь привыкать абсолютно ко всему. То же произошло и с Бейхан-султан: девушка избрала путь покорности, просто-напросто смирившись с невосполнимой утратой. Да, она больше никогда не запоет, никогда не закричит, никогда не сможет отозваться на возгласы шехзаде Хакана, который будет кликать свою маму. И поначалу попросту не хотелось верить, что это случилось именно с ней, и что Аллах подобное вообще допустил. Однако, как белое каление рано или поздно остывает, так и огонь в душе человека в назначенный срок перестает гореть в надежде захватить своими языками все на своем пути.

Правящая семья султана никогда не обходилась без прислуги. Здесь и главная хазнедар гарема – Муфида-хатун, и личные служанки и слуги султанш.

Но, пожалуй, особое место в стенах этих роскошных, шелком отливаемых и ладаном благоухающих покоях было сегодня отведено женщине-хафизу (чтице Корана). Она расположилась на пышной, выделанной шелками подушке. Перед ней, в свою очередь, разместилась деревянная подставка, на которой был уставлен Коран. Женщина воспевала имя Всевышнего. И не просто воспевала: ее пронзительный голос, казалось, доносился мощной вибрацией до каждого канделябра и каждой вазы, размещенной в опочивальне Валиде-султан, отлетая от них и сосредотачиваясь где-то в середине. Пропитываясь всепоглощающей энергетикой столь тяжелого голоса, невозможно было с равнодушием усидеть на одном месте. И если подобный эффект во время молитвы действительно ощущался султанской семьей, значит, они на верном пути. Именно поэтому общая молитва по-разному отразилась на каждом из присутствовавших в комнате: одна из рабынь даже всплакнула, постоянно пятясь вбок и поправляя платок на голове. Так она избегала смущения и осуждающих взглядов. Валиде Нериман-султан относилась к молитве сугубо как к ритуалу: укутавшись светло-каштановым платком в тон платья, она, прикрывшая такие тяжелые от количества нанесенной туши, глаза, повторяла священные слова. Аналогичное повторяла за султаншей и ее невестка – Гюзель-султан.

На тахту к Нериман-султан подсела пожилая женщина, оправляя платок. Женщина была в возрасте, передвигалась, соответственно, плавно и степенно. Ее грубоватый и низкий голос мог отпугнуть, на первый взгляд, однако мать Падишаха очень любила ее.

– Валиде-султан, извините, пожалуйста, с Шафак-султан ничего не случилось? Я вот смотрю, и не вижу здесь госпожи, – обратилась она к матери султана. Шепотом, дабы не привлекать к себе внимания и не нарушать молитвенный строй.

– Ой, Муфида, что-то приболела моя птичка. С самого утра из покоев не выходит. И полгода после свадьбы с Гюрбюзом-пашой не прошло, а она увядает, как роза в саду. Ну-у… Я отправила к ней свою служанку, чтобы побыла рядом. Да, я думаю, все будет хорошо, – ответила с ноткой горечи в голосе Нериман-султан главной хазнедар.

– Поняла, госпожа.

Хазнедар – особая должность, которая требует от ее носителя терпения и полной самоотдачи, поскольку напрямую связана с финансами и учетными записями гарема, которые постоянно необходимо фиксировать и отдавать под печать Валиде-султан.

Если сначала, зайдя в мечеть, можно было подумать, что люди просто галдят, что-то очень активно обсуждая или решая какой-то коллективной вопрос, то теперь же невинный гул плавно перерос в панику. И эта паника пугала с каждой следующей секундой все сильнее.

– Вы знаете, кто в мечети стоит тут молится вместе с Вами? – возмутительно прокричал в солидном возрасте один из молящихся, как бы обращаясь ко всем вокруг себя.

– Ну и кто тут молится, м? Все пришли на общую молитву, по случаю победы Падишаха, а вы нас и перед султаном позорите, и перед Всевышним! – ответили ему с не меньшим возмущением и досадой.

– Да неверные среди нас, неверные! – едва ли не надрываясь, защищал свою точку зрения старец.

– Какие неверные? Кто ты? – непонимающе закивали головой остальные.

– Да я глазами своими собственными видел, как двое тут пробежали в центр мечети, один толкнул меня, поэтому и начался весь этот беспорядок, – объяснил, наконец, в чем дело, пожилой мужчина.

– Что, что?, – выкатили все остальные вперед глаза, – забежали в мечеть? Ты понял, кто это был, отец?

– Сами смотрите, вон, упало.

Пожилой мужчина протянул вперед руку, разжал пальцы. То, что увидели у него в ладони остальные, повергло в шок людей, и разожгло еще большую панику.

– Люди Папы среди нас! – воскликнул один из молодых парней, уставившись в маленький позолоченный крестик, впившийся в морщинистую ладонь, – надо срочно предупредить повелителя. Мы пойдем к повелителю, а вы, – он обратился к другим, совершенно незнакомым ему людям, которые стояли на расстоянии вытянутой руки, – найдите тут имама и скажите, что всем немедленно нужно покинуть мечеть. Мне надо пробраться к повелителю.

Али-бей, как и во дворце, так и вне дворца всегда занимал отведенное ему место и в соответствии с отведенными ему обязанностями – стоял на страже жизни Падишаха. Обернулся налево – здесь галдит народ, направо – картина похожая. Вдруг по его плечу кто-то хлестко шлепнул. Телохранитель ухватился за рукоять сабли, чтобы вынуть ее из ножен, но тотчас отказался от данной затеи, узнав до боли знакомый голос.

– Ну, Али-бей, случай защитить повелителя представился, – взмыв вверх голову, заявил Гюрбюз-паша, возвращая нижнюю губу в естественное положение.

– Это Вы, Паша, – выдохнул Али-бей, – напугали меня.

Гюрбюз-паша, будто источая яд, засмеялся. Будто бы сейчас спокойно и обыденно, и будто бы обстановка благоприятствует для беседы в таком незамысловатом формате. Однако он прекрасно понимал, что здесь не место и не время. Собственное эго одержало верх над здравомыслием паши.

– Помнишь, ты как-то сказал перед моей свадьбой с Шафак-султан, что я… А, – и визирь усмехнулся, опустив взгляд, – ты сказал так: «Вы, паша, теперь вдоволь в любовных утехах преуспеете, а моя должность обязывает защищать повелителя».

Али-бей нахмурился, а взгляд его так и вторил: зачем об это говорить? Зачем?

– Ты помнишь, – сопроводил уверенность в собственном вердикте Гюрбюз-паша, ткнув в пространство оппонента указательным пальцем, – смотри, что происходит. Ты понимаешь? Я – нет. Что-то все суетятся, толпятся, кричат, и даже, возможно, дерутся. Не каждый день такое в Айя-Софии увидишь.

– Я сам не знаю, что происходит, Гюрбюз-паша. Именно поэтому я должен защищать своего повелителя, – объяснил Али-бей, во второй раз взявшись за рукоять сабли. Но вынуть ее не смог: на его руке нависла тяжелая ладонь Гюрбюза-паши. Подойдя к телохранителю лоб в лоб, он забурчал сквозь зубы:

– Так иди охраняй его, посмотрим, на что ты способен.

– Паша, ваша враждебность сейчас совсем неуместна.

– Случай-то представился, – не унимался визирь.

Спустя мгновение непослушная губа Гюрбюза-паши перестала слушаться хозяина, глаза раскрылись, а сам визирь скривился под натиском чего-то очень неприятного. Еще секунда, и его тело начало плавно наваливаться на Али-бея.

– Паша? Паша! – запаниковал Али-бей, – вас ранили, Паша!

– Гм, – ухмыльнулся Гюрбюз, – момент выждал? Кому ты отдал приказ?

– Право, Паша, вы сходите с ума! – впервые поднял голос за всю свою жизнь перед визирем Али-бей, и то лишь в условиях неспокойной ситуации.

Гюрбюз-паша продолжал наваливаться на телохранителя.

– Я тебя сейчас оттащу за пределы мечети, потому что здесь очень опасно, оставлю с тобой Махмуда-пашу, а сам к повелителю, – сообразил Али-бей.

– Да ладно, лучше спасай себя, – источая желчь, выпалил Гюрбюз-паша. Становилось ему все хуже и хуже.

– Там что-то произошло, – сглотнула Акджан, пятясь в сторону выхода из мечети, – мама, надо отсюда немедленно уходить. Мама. Мама!

Но мама и на третий раз ничего не ответила. Акджан метнула взгляд в сторону, где стояла ее мать. Жар пробежался по коже молодой девушки, когда на месте матери не было никого, разве что до боли знакомая куча галдящих в панике людей.

Акджан металась со стороны в сторону, напрочь растерянная и не понимающая, что делать. Девушка расслабила вуаль, чтобы стало немного легче дышать, поскольку духота царила неприятная.

Прищурившись и увидев, как в сторону Акджан кто-то бежит, девушка поспешно развернулась в сторону, но это не помогло.

– Я узнал, что случилось. В мечеть проникли рыцари Папы, нашли их крестик. Насколько я понимаю, здесь готовится покушение на султана, – отдышавшись, рассказал обо всем шейх Ирек, – они ранили Гюрбюза-пашу, второго визиря Падишаха. Стрелу ему в спину засадили. Давай я тебя выведу из мечети, а потом найду повелителя, и буду его защищать.

– Я никуда не пойду с тобой, – сказала, как отрезала, Акджан, – шейх, – брезгливо добавив в конце.

Ирек только и делал, что вопрошающе осматривал девушку.

– Моя мама пропала. Я не могу ее найти. Где мама?!

Было видно, что девушку охватили страх и паника.

– Ну так пойдем искать твою маму, – предложил Ирек. Однако в ответ последовал все тот же знакомый отказ.

– Иди защищай повелителя. Сама буду искать.

Возможно, восточный красавец и продолжал бы настаивать на помощи, готовый оградить молодую, теперь уже потерянную девушку, от любой опасности, но в одно мгновение он слился с толпой. Слился, растворился и исчез в ней. Акджан сжирало сожаление: не надо было его прогонять. Как бы там ни было, но дело было сделано и единственное, в чем она видела смысл на текущий момент, – это найти маму, а потом султана Абдуллу и выбираться из мечети. И ведь ни у кого в текущей ситуации не спросишь, видел ли кто-нибудь маму. Ведь на вид это обычная женщина, средних лет. Ни характерных примет, ни особенностей в лице, волосах, – ничего нельзя было определить, будучи в парандже. Акджан отлично это понимала, и не стала тратить время на пустые расспросы, сотрясая и без того накаленный воздух.

Уложив пораженного стрелой Гюрбюза-пашу за пределами мечети, Али-ага, в конце концов, вынул из ножен саблю и звонко скомнадовал:

– Защищайте повелителя! Стража! Всем защищать султана Абдуллу!

Султан Абдулла встретился в очередной раз с личным хранителем, от кого обо всем узнал, в том числе, разумеется, о беде, приключившейся с Гюрбюзом-пашой.

– Кто это, Али? Какие шакалы посмели поднять руку на святую святых, пробраться в Айя-Софию? – с чувством распирающего внутри гнева и неудобства за народ, пробурчал Падишах.

– Это рыцари Папы. Один мужчина нашел их крест, который обронили прямо здесь, в мечети. Он отдал его Хасану Акари, – отчитался Али-бей.

– Где Хасан Акари? – тут же спохватился Падишах. Трудно было не заметить, как запереживал за имама султан, едва заслышав его имя.

– Подбираются к выходу. Как бы там ни было, нет худа без добра. Мы с вами думали, что люди Аллаха бояться перестали, а они, наоборот, вовремя шум подняли, – прокомментировал свои взгляды оруженосец султана.

– Повелитель, мы сейчас будем выходить, а что делать с Гюрбюзом-пашой? – засуетился визирь Махмуд-паша, – он сильно плох? – уточнил он у Али-бея.

– Надо стрелу скорее извлечь, – объяснил Али, – ну и молиться, чтобы она не была отравленная.

– Где же мама? Где же мама? – всхлипывая и теряя самообладание, Акджан была готова расплакаться. Всеобщая паника, шум, гул только давили, словно в тиски зажимали и без того безысходность растерянной девушки.

– Я пойду к нему, – решительно заявил Падишах, позвав кивком за собой Махмуда-пашу.

Акджан приподняла голову и нашла взглядом султана. Он был единственной зацепкой и той ниточкой, за которую стремилась ухватиться девушка. Ни в какую она не доверяла тому шейху и не располагала к нему.

Падишах окинул взглядом сгорбившегося Гюрбюза-пашу и, признаться, с трудом верил в хороший конец. То ли тяжелое дыхание раненого паши смущало Падишаха, то ли его скривленное лицо.

– Прикажете извлечь стрелу? – уточнил Али-бей.

– Давай, – решился Падишах.

– Да пропустите вы меня, – толкаясь налево и направо, Акджан направлялась в сторону, где последний раз видела Падишаха. Теперь уже совсем неважно, кто перед тобой. Титулы, звания, посты, пол, возраст – все это смешалось в неразборчивую кучу в условиях нараставшей паники. Запах предательства и убийства ощущался в воздухе как никогда остро.

– Отойдите, дайте пройти, – Акджан продолжала свой путь, невзирая на рассогласование с самой собой. Предположим, она выйдет на султана, но она не знает, что делать дальше. Падишах ведь не Всевышний, и по одному его приказу в такой суматохе матушку Акджан вряд ли удастся найти.

По пути Акджан встречались то кривые и угрюмые, поросшие сединой и морщинами, то молодые, свежие и прекрасные лица, и что самое досадное – ни одного знакомого.

Толкнув от себя очередного паникера, что-то неразборчиво ворчащего, девушка, наконец, выбралась к свету. Позади нее душащая толпа людей, и открытые нараспашку ворота Айя-Софии, а впереди виднелся силуэт султана Абдуллы. Впервые Акджан приблизилась к Падишаху настолько близко. Воедино смешались чувства неловкости и даже какой-то глупой неуверенности в себе: ведь перед ней сейчас сам турецкий султан. Однако все эти неуместные чувства вмиг растворились в девушке, как только она заметила поодаль нечто странное. Какой-то человек, облаченный в широкий не размеру плащ решительно двигался в сторону султана.

2 глава

Поднявшийся ветер сначала взмыл кверху пожелтевшие и почерневшие осенние листья, а после зарябил на черном, будто уголь, плаще фигуры, надвигавшейся в сторону султана. Казалось бы, вокруг столько народу. Столько, сколько далеко не каждый день увидишь в одном месте и в одно время. А убивать не боятся. Убивать! Акджан все сразу поняла, едва ухватив взглядом такую странную, даже страшную фигуру. Ветер все набирал обороты, и поток воздуха настойчиво стремился обнажить облик убийцы.

Акджан метнула взгляд ниже, а потом ей показалось, что ее сердце от перепугу сейчас выпрыгнет из груди: в руке незнакомец тащил кинжал. Это можно было назвать именно словом «тащил»: тяжелая рукоять, и длинное, широченное лезвие. Все это казалось тяжеловесным.

С каждым последующим мгновением Акджан мечтала все пуще о том, чтобы провалиться под землю прямо здесь и прямо сейчас. Бойкость, ловкость и решительность покинули молодую девушку. Что делать? Обратиться за помощью? Кто ее услышит в такой неразберихе? Один сплошной нависший в Айя-Софии вопль теперь не пугал, а неистово раздражал. Какой толк от перепалки, взаимных оскорблений и толкучки?

«Здесь убивать собираются, а они что все делают?» – подумала Акджан. После она принялась выискивать глазами хоть одну живую душу, которую можно было ухватить за руку и толкнуть Падишаху на помощь. Но, к сожалению, этой самой душой-спасительницей Акджан пришлось стать самостоятельно.

Швырнув прочь с напольного подсвечника расплавленную свечку, девушка ухватилась двумя руками за его позолоченное основание, и устремилась в сторону плаща с кинжалом, повторяя его траекторию. Ветер, а с ним песок и пыль попадали то в глаза, то били хлестко по открывшемуся лицу. Вспомнив, как однажды в медресе на уроке каллиграфии Акджан подралась с ненавистным мальчишкой, изрисовывавшим ее тетради и учебники, девушка замахнулась и, представляя перед собой того мальчишку, нанесла удар сначала по руке фигуры в плаще. Кинжал звонким ударом рухнул на тропинку, вымощенную камнями. Акджан замахнулась повторно, нанеся удар сверху. Злосчастная черная фигура свалилась на холодные камни. Пока Акджан всматривалась в оцепенении на результаты своих действий, с еще большим изумлением на нее уставились султан Абдулла с визирем и телохранителем.

«Что это сейчас было?» – возникло в голове сразу у троих.

Исступленно смотря на обнажившееся лицо убийцы, а после переведя взгляд на орудие, благодаря тому произошло то, что произошло, Акджан убрала подсвечник в сторону, а потом принялась с бесконечными запинками и дрожью в голосе оправдываться. Она чувствовала себя настолько неловко от молчания Падишаха, что была вынуждена прервать эту многозначительную тишину.

– Султан Абдулла, я тут… В общем, я вон там стояла, потому что… Я пришла на общую молитву сегодня… – и далее нависла пауза: Акджан надела вуаль, свисавшую сбоку, посчитав эту деталь значимой сейчас, поскольку ей никогда лично не приходилось разговаривать с турецким султаном, – и дальше, как вы знаете, началась паника, все засуетились, забегали. Я в этой суматохе даже маму потеряла. Я не знаю, где она, она потерялась. А потом я… Выбралась из этой толпы, а, нет…

Акджан вновь прервалась: в процессе повествования она упустила еще одну важную деталь, нарушила логическую последовательность, как она считала.

По лицу Падишаха, который метал глазами то на бездвижное тело убийцы, то на толстое лезвие кинжала, то на Акджан, трудно было сказать что-то утвердительно: злится ли он, осуждает ли, а, быть может, и вовсе восхищается.

Махмуд-паша, словно секретарь, старался зафиксировать каждое вылетевшее из уст девушки слово, будто бы проверяя эти слова на «подлинность». Акджан больше напрягал, скорее, его взгляд, нежели облик стоявшего перед ней Падишаха.

Али-бей, личный телохранитель султана, внимательно, и даже очень внимательно слушал речи и обрывки речей Акджан. Его брови сформировали тупой угол, верхняя губа подперлась к нижней. Казалось бы, взгляд хмурый, тяжелый, но девушка на себе его даже не ощущала. Вероятно, потому, что султанский оруженосец обладал иной энергетикой. Периодически он поглядывал на Гюрбюза-пашу, скрючившегося возле стены Айя-Софии. Вероятно, он до сих пор не может отойти от болевого шока после того, как из его спины изъяли стрелу.

– Из толпы – это потом… Я сначала нашла глазами Вас, султан, – поправила себя Акджан.

Султан сузил, насколько это возможно глаза. Причиной тому – вопиющий ветер. И поэтому трудно было утвердительно сказать: это насмешка, или ветер, и только.

– Я направилась в вашу сторону, потому что…

– Хотела спасти падишаха? – словно не доверяя, произнес Махмуд-паша.

Молодая женщина сглотнула, а из-за этого во рту пересохло. Говорить было тяжело и неприятно, соответственно. Ей нужна была пауза, чтобы набраться уверенности. Но эту паузу султан Абдулла воспринял не совсем стандартно, вымолвив, наконец, хоть что-то в ответ:

– Дальше не придумала?

И эти слова будто ножом проехались по Акджан. Не столько обиду, сколько негодование и возмущение она испытала в тот момент. Она была вынуждена защищаться.

– Я вам не лгу. Нет! Ну вы же видели, – она указала руками на бессознательное тело мужчины в плаще.

– Я н… – произнес едва султан.

– Мы ничего не видели, – опередил его Махмуд-паша, – мы были заняты Гюрбюзом-пашой. В визиря попали стрелой. Даже не знаем, отравлена ли она. Но, скорее всего, да. Люди Папы действовали наверняка. А вот кто ты такая, мы не знаем. И как ты очутилась здесь именно в такой момент, у меня тоже в голове не укладывается.

– Она же сказала, что увидела султана вдали, – выступил в защиту девушки Али-бей.

– Рассказывай дальше, – повелел Падишах, подавляя в себе ухмылку недоверия. Но ему хотелось верить в рассказ незнакомки, ведь так приятно, когда твою жизнь спасают, и причем совершенно незнакомые люди.

Акджан, скрепя зубами, выдохнула.

– Не знаю, почему вы не верите, но, что творится, – и она указала рукой в противоположную от себя сторону, – вы сами видите.

Люди стали кучкой выталкиваться из мечети, но споров и галдежа от этого не убавилось.

– И в этой обстановке мне, прежде всего, хотелось найти маму. Я увидела вас, потому что видела вас, повелитель, еще когда вы зашли в мечеть. Вот так стояла я, – и она нарисовала что-то в воздухе руками, – а под углом к вам я стояла, не так далеко от вас. Я направилась в вашу сторону, потому что хотела, чтобы вы мне помогли найти маму. Но дальше… У меня мороз по коже пробежался. Я увидела, как некто в черном плаще решительно надвигается в вашу сторону. Я случайно увидела! В руке у него был кинжал. Ну, ну… вот же кинжал, он был у него, это не мой.

Рассказ Акджан стал походить на жалобное оправдание. И острее всего, судя по выражению лица, это ощущал Али-бей. Султан же не спешил принимать на веру каждое слово, но и ухмылки на его лице уже не было заметно.

– Я хотела закричать вам, но я вас впервые в жизни вижу, и… Первое, что пришло в голову, это как-то задержать этого негодяя. Лица я не видела. Поэтому я схватила что-то потяжелее и ударила по нему. Вы ведь в тот момент обернулись и сами все видели. Я ударила его еще раз, чтобы он не совершил свое черное дело. Я не знаю, – и вдруг она заулыбалась, да так широко, – как у меня это получилось. Все так быстро, резко.

Заулыбалась, потому что чувства и ее рассказ были искренними и подлинными, свободными, как полет птицы в небе. И каким же было счастьем, когда эти чистые, даже геройские помысли, пробрались сквозь броню равнодушия султана Абдуллы.

– Аллах мне послал тебя, хатун. Я… Скорее сам от неожиданности начал вдруг сомневаться, но ты же… Да, действительно, взяла подсвечник и, по сути, спасла меня от этого лазутчика, – заключил Падишах.

– Да, потому что я видела, как он руку с кинжалом на вас поднимал, – добавила для убедительности Акджан, хоть она и не видела этого. Но, вероятно, так все и было бы через секунду-другую.

– Как твое имя? – спросил султан Абдулла.

– Акджан, мой повелитель, – низко склонившись, ответила девушка.

– Акджан-хатун, – протянул Падишах, правда из-за гула вперемешку с порывами ветрами его плохо было слышно, – значит я тебе обязан жизнью?

– Да вы… М… – замялась Акджан, поскольку ей ужасно льстили подобные слова. Она только боялась обнажить это чувство. Поэтому и изображала скромность.

Махмуд-паша, который ни слову сначала не верил, подхватил свою реакцию за Падишахом: раз поверил повелитель, то есть смысл поверить и ему.

Беседу прервал вопль Али-бея:

– Повелитель, Гюрбюз-паша совсем плох!

– Али-бей, мать Акджан-хатун внезапно исчезла. Скорее всего, или ее убили, или же взяли в плен. Я со стражниками и девушкой попробую отыскать ее, а ты с Махмудом-пашой перенеси Гюрбюза в карету. Нужно отвезти визиря во дворец, пусть его немедленно осмотрит лекарь, – распорядился султан Абдулла.

На слова «или ее убили», привязанным к матери, Акджан невольно вздрогнула, потому что где-то в глубине души она уже не верила в положительный исход дела, и единственная мысль, которая кружилась в ее голове, подобно мотыльку, – «маму убили». – Да, и ни в коем случае не спускайте глаз с мечети, – добавил Падишах, обращаясь к визирям, – этот предатель мог быть не один. Вероятнее всего, люди Папы еще здесь.

– Как прикажете, – поклонился личный телохранитель султана, немедля попятившись к местонахождению раненого Гюрбюза-паши. Махмуду-паше ничего не оставалось делать: нехотя, он направился вслед за Али.

Дворцовый сад излучал сегодня, подобно солнцу, яркими платьями танцующих наложниц, рахат-лукумом, сверкающим всеми цветами радуги, бокалами, из которых переливался шербет, и лучезарными улыбками членов правящей династии. Иначе и быть не могло, ведь Падишах и его армия фактически освободили страну от нависавшего гнета со стороны Папы Римского. Пятилетнее противостояние османского султана и главы Католической церкви – Папы Урбанта – подошло к концу, как полагали дворцовые. Османская империя страшно устала от вассальной зависимости, душившей своими непомерными налогами сначала отца султана Абдуллы, а потом его самого. А всему виной ошибки отца нынешнего Падишаха, на которых подробно остановимся позднее. А сейчас же все наслаждались моментом.

Сад был похож на маленький рай. Так его называл главный евнух гарема – Муслим-ага. Тропинка, простиравшаяся от главного входа дворца Топкапы и уходящая едва ли не в лес, была старательно выложена еще сорок лет тому назад искусными дворцовыми архитекторами. Пока идешь по этой тропинке, можно полюбоваться кустиками хризантем и роз, послушать невинное щебетание птиц и окунуться в мелодию журчащего фонтана, расположенного чуть поодаль от тропы. А если пройти дальше, то открывается просторная лужайка прямоугольной формы. Здесь и в обычные дни восхищаешься палитрой цветов, которые, как лоза, спускаются с мощных стволов деревьев, обвивая их. А сегодня сад изобиловал красотой: турецкая беседка посреди лужайки, где разместились султанши, поднос с фруктами, шербетом и серебряной посудой, расположенный рядом; множество таких же подносов на самой лужайке, подле которых расселись наложницы, а также обитые атласной тканью пышные подушки. Старательно изгибая талией, и сопровождая эти действия плавными движениями рук, наложницы иллюстрировали тщательно отточенный восточный танец. Кружа, словно мотыльки, они представляли самое любимое зрелище Валиде Нериман-султан: сорока восьмилетняя султанша неистово обожала восточные танцы наложниц, и особенно, если они дополнялись гитарой, арфой и дудуком. Так и было: преуспевшие в искусстве хореографии наложницы радовали всех мастерством владения телом, а наложницы, которым легче давались уроки музыки во дворцовой школе, играли на музыкальных инструментах. Алтынджак-калфа сама отбирала девушек для этого и, судя по впечатлениям султанш, она не прогадала.

По случаю наступавшего Курбан-байрама было зарезано около двух тысяч свиней и баранов, поджарено мясо, а после – роздано в провинции и в дома бедняков. Валиде Нериман-султан хотела, чтобы люди всем нутром почувствовали праздник, чтобы эти эмоции были воистину подлинными и сверкающими. Такими же сверкающими, как перстень на пальце госпожи. Сапфировое кольцо Валиде Нериман-султан – это личный подарок ее покойного супруга – султана Омера. Султанша надевает это украшение только в особых случаях, в счастливые дни и по праздникам. Сегодняшний день послужил отличным поводом открыть ту старую, окутанную пылью хрустальную шкатулку, где лежало кольцо, и вновь надеть перстень счастья.

Муслим-ага и Алтынджак-калфа, закрепив руки за спинами, с чувством восторга наблюдали за праздником во дворцовом саду: еще бы, ведь усердные занятия с наложницами принесли свои плоды. Детей тоже вывели в сад – семилетнего шехзаде Коркута (сын главной наложницы Падишаха Гюзель-султан) и четырехлетнего шехзаде Хасана (сын Бейхан-султан – той самой несчастной султанши, поплатившейся языком).

– Какой чудесный праздник вы устроили, Валиде-султан, да хранит Вас Аллах, – произнесла Гюзель-султан, сидя на одной тахте с матерью султана, чего нельзя сказать о второй султанской фаворитке. Бейхан-султан разместилась на подушке, будучи в той же самой беседке. Пока в ее глаза упиралась хрустальная ваза, стоящая на подносе, перед Нериман и Гюзель-султан открывались просторы танцующих наложниц и веселившихся наследников. Таким образом Нериман-султан предпочла подчеркнуть свой статус, статус главной фаворитки султана и статус «всех остальных», как сама и говорила Валиде-султан. И это удел не только сегодняшнего дня: так было всегда, даже до наказания Бейхан-султан. Нериман-султан всегда высоко почитала Гюзель-султан, любила ее как родную дочь, и параллельно с этим открыто иллюстрировала если и не ненависть, то маску неприязни к Бейхан-султан.

В ответ на восхищение Гюзель-султан мать султана лучезарно улыбнулась ей, пошлепав тяжелой от количества украшений рукой по ее руке. Достаточно было этой улыбки, и Гюзель-султан чувствовала себя как за каменной стеной в этом дворце. Главная фаворитка Падишаха ничуть не уступала по красоте и манерам Бейхан-султан: такая же гордая, порой даже очень гордая, властная, твердая, уверенная, казалось бы, в себе, черноволосая, с карими глазами. Гармоничное сочетание внешнего обаяния с внутренним. Но не было в ней того, чего от природы было достаточно у Бейхан-султан. От Гюзель-султан на самом деле веяло неуверенностью и шаткостью. Она словно актриса. Больше всего она боялась, что ее маски, сменявшие друг друга ежедневно, а то и ежечасно, в зависимости от обстоятельств, однажды перепутаются. Перепутавшись, растеряются, и обнажат подлинную натуру султанши. Но за восемь лет пребывания в гареме Гюзель-султан настолько искусно научилась надевать в нужном месте и в нужное время правильную маску, что каждый безусловно верил в ее силу и подлинность натуры. Сила Бейхан-султан же шла изнутри, и топлива не требовала. Если это огонь, то это стихия, а не свечка, которую могло затушить любое дуновение ветра. Она не стеснялась собственных чувств, потому что и стесняться было нечего. Члены правящей семьи, и особенно мать султана и Гюзель-султан, относившиеся к ней предвзято ввиду разных причин, отлично видели в молодой женщине эту силу. Именно страх перед этой силой однажды и вынудил Нериман-султан пойти на роковой шаг, поступив жестоко и зверски. Нельзя не отметить, что когда Бейхан-султан лишилась языка, Гюзель-султан перестала воспринимать ее не только как соперницу в борьбе за султана, но и как человека. Теперь она даже не наложница, а нахлебница с отпрыском. Живет себе, и ладно, лишь бы не путалась под ногами.

Справа от Валиде Нериман-султан расположилась еще одна черноволосая, прямо как Гюзель-султан, госпожа. Сама худенькая, хрупкая, не красавица, зато с очень милыми чертами лицами. Госпожа на редкость обладала пышной шевелюрой: порой ее милое, отнюдь не худенькое, а скорее, напротив, лицо, терялось в пучине черных кудрей. Это Шафак-султан – дочь Нериман-султан. Приболела, но все равно по настоянию матери вышла наружу: вдруг солнечный свет, свежий воздух, сладкие яства и звучная музыка благотворно скажутся на самочувствии.

– Как ты, доченька? Как себя чувствуешь? – спросила Нериман-султан.

– Ничего, – тихонько проблеяла пышноволосая султанша, пряча разбушевавшиеся от ветра кудри за уши.

– Муфида приготовила для тебя лимонный лукум, как ты и любишь, – заботливо подметила Нериман-султан, а потом обратилась к хазнедар гарема и по совместительству, к своей прислужнице:

– Муфида-хатун, принеси чашу с тем лимонным лукумом, который вчера привезли во дворец.

Пожилая женщина поклонилась и отдалилась.

– А когда Падишах и мой муж Гюрбюз-паша вернутся во дворец? – спросила у матери Шафак-султан.

– У них сейчас всеобщая молитва в Айя-Софии. Как только молитва закончится, они и приедут, – объяснила Нериман-султан. Но только состояние дочери не давало ей покоя. Даже Гюзель-султан посмотрела в их сторону в течение этого разговора.

– Ты совсем бледная, доченька, – очерчивая взглядом лицо девушки, заключила Валиде-султан.

– У меня плохое предчувствие, – объяснила Шафак-султан.

Мать вопрошающе уставилась на дочь, абсолютно не догадываясь, что именно она имеет в виду. Да и сама Шафак-султан не могла ответить себе на вопрос; какова природа этих предчувствий и что под ними скрывается.

– Госпожа, – подоспела хазнедар, держа в руке фарфоровую чашечку, – лукум такой нежный, сочный, сладкий, давно такой из Эдирне не привозили. Обязательно попробуйте.

– Конечно, Муфида, – кивнула Нериман-султан. Открыла чашку, а потом взяла оттуда кусочек ароматного лукума она вовсе не глядя туда. Все потому, что Нериман-султан продолжала посматривать на дочь, обеспокоенная ее странным состоянием.

Внимание с друг на друга переключилось в сторону сада. И султанши забыли, о чем только что говорили, когда услышали детский плач. Все пятеро – Валиде-султан, Гюзель, Бейхан, Шафак, и хазнедар Муфида-хатун метнули взгляд в сторону доносившегося звука. Что-то случилось, а что, пока непонятно.

Как только танцующие наложницы расступились одни по правую, а другие по левую сторону, Гюзель-султан первой обратила внимание, как четырехлетний сын Бейхан-султан сидит на траве и горько плачет, расчесывая ручкой область под глазом. Шехзаде Хасан плакал, и никто пока не понимал, в связи с чем. – и Алтынджак-калфа находились в другой части дворца, занимая те же позиции, что и ранее, а сын Гюзель-султан шехзаде Коркут имитировал движения танцев наложниц. Заняты были все своим делом, за шехзаде никто не следил.

Гюзель-султан надменно посмотрела в спину Бейхан-султан, хотела подождать, пока вопрос решится сам, но не смогла удержаться и высказала следующее:

– Как досадно. Ребенок захлебывается от плача, а его мать словно прилипла к подушке.

Бейхан-султан немедля развернулась в сторону восседавшей под ней Гюзель-султан, чувствуя себя сейчас оскорбленной.

Гюзель-султан хотелось, пока есть такая возможность, еще как-нибудь поддеть и без того несчастную женщину, но взгляд Бейхан напрочь отбил это желание: слишком он был властным, что ли.

– Иди, посмотри, что с шехзаде, – скорее в тоне просьбы, нежели в тоне приказа, сказала Нериман-султан.

Бейхан-султан поднялась с подушек, поклонилась всем трем султаншам и поспешила в сторону сына. Шехзаде Хасан был единственной отдушиной в этом дворце у госпожи. Она, так или иначе, неважно была бы абсолютно здорова, или умирала бы, поспешила на вопль своего ребенка. Она лишь не сразу заметила, что именно случилось. А Гюзель-султан с высоты этой роскошной тахты было видимо абсолютно все.

– Хасан, что такое? – к мальчику присоединился его старший брат Коркут, только сейчас увидев, что с ним не все ладно. Тому послужила странная поза ребенка и, безусловно, надрывный плач.

– Пчела-а-а, – протянул шехзаде Хасан, захлебываясь очередной порцией слез, – очень болит.

– М-м, – отозвался шехзаде Коркут, и на этом посчитал уместным оставить младшего брата, передав заботу о несчастном прислуге.

– Алтынджак-калфа, помоги, – махнув рукой, и отлично помня девиз «я – шехзаде, мне все должны» семилетний ребенок обратился за подмогой. Девиз этот был навязан шехзаде его матерью – Гюзель-султан. Шехзаде Коркут оставил брата, присоединившись к танцам наложниц.

Спустя несколько секунд к шехзаде Хасану подбежала Алтынджак-калфа, а еще через мгновение – растерянная Бейхан-султан. Взгляды госпожи и калфы встретились, и при таких странных деталях: Алтынджак словно не смотрела, а осуждала Бейхан-султан, а Бейхан-султан же, привыкшая в этом дворце уже ко всему, взяла сына за ручку, быстро переведя взгляд на шехзаде. Под глазом ребенка нарастала неприятная багровая припухлость, что осложнялось непрекращающимся плачем. От этого глаз казался еще более заплывшим.

Бейхан-султан была готова расспросить своего мальчика во всех деталях и подробностях о том, что произошло, как, когда, но известная беда в очередной раз перекрыла женщине воздух. Ее желание было успешно замещено Алтынджак-калфой.

– Мой шехзаде, – тонким голосом обратилась она к ребенку, – что такое случилось?

– Укус… ила… пчела, – повторял, задыхаясь уже от слез, шехзаде Хасан.

– О-ой, – имитируя сожаление, пропела Алтынджак, – давай я отведу тебя скорее к лекарю. Только сильно не расчесывай, а то вдруг хуже сделаешь.

Алтынджак подняла ребенка с травы, отряхнула его кафтан с одной стороны, а Бейхан-султан – с другой. Калфа взяла ребенка за правую, а Бейхан-султан – за левую руку, и насилу перетянула весом ребенка к себе. Почувствовав это, Алтынджак предложила помощь:

– Госпожа, вы сами слышали, шехзаде укусила пчела. Я должна отвести его во дворец, пусть осмотрит лекарь.

Бейхан выпучила глаза, а далее воспользовалась единственным средством общения, которое у нее осталось – жестами. Сначала девушка указала рукой на себя, а потом – в сторону беседки с султаншами. Так она имела в виду, что пойдет вместе с Алтынджак, что она всегда будет рядом со своим сыном.

– Да, разумеется, – спокойно и уже чуть более дружелюбно ответила калфа, поняв намерения молодой женщины.

– Ну что с шехзаде, что с моим внуком? – даже встав с тахты, Нериман-султан осыпала вопросами едва прибывших в беседку Алтынджак-калфу, плачущего шехзаде и его мать.

– Шехзаде укусила пчела, Валиде-султан, – объяснила Алтынджак, – покажи глазик.

Молодая женщина освободила ручку шехзаде от лица, чтобы не быть голословной, и чтобы госпожи увидели лично, каково состояние мальчика.

– Ой, ой, – заводила головой Нериман-султан, – как же так…

Больше отвечать за своего собственного ребенка Бейхан-султан не позволила никому. По крайней мере, она так решила. Она принялась активно жестикулировать перед Валиде-султан, как бы прося у нее позволения на то, чтобы отвести шехзаде во дворец, в свои покои, и помочь шехзаде.

Об этом Валиде-султан могла догадаться и сама, а посему она не пожелала обращать внимание на «верчение пальцами» второй фаворитки султана, и наскоро перевела взгляд на Алтынджак:

– Алтынджак-калфа, идите с Бейхан-султан во дворец, пусть придет лекарь и помажет чем-нибудь… отек этот. А то опухло-то вон как.

– Да, пусть Алтынджак-калфа обязательно пойдет вместе с ней, а то от безгласной матери больше беды, чем пользы, – заявила Гюзель-султан, также поднявшись с тахты, аналогично матери султана. Свое поднятие она сопроводила тем, что откинула лиловый платок, закрепленный на диадеме, в сторону, посчитав, что это должно было выглядеть эффектно. Это должно было подчеркнуть ее статус. Платок и без того метался со стороны в сторону, подхватываемый порывами ветрами. Но по реакции Бейхан-султан на сие движение нельзя было ничего сказать утвердительно: вероятно, ей было ни холодно, ни жарко от этого. Она практически и не смотрела в сторону Гюзель.

На этот раз очередное напоминание про самую больную точку, да еще и от своей соперницы, окончательно подорвало дух Бейхан-султан: женщина взяла на руки шехзаде Хасана, поклонилась, и поспешила в сторону дворца. Она устала, что за нее решают, что делать и как. Причем, речь шла о ее собственном ребенке. На лице госпожи читалась боль, боль и только боль… Понимая, что прислуга сейчас помчится за ней, выполняя каждую мелочную прихоть своих основных господ, Бейхан вытянула руку в их сторону, прося стоять на месте, а не бежать за ней вдогонку. Со своего места соскочила и Нише-хатун – личная семнадцатилетняя служанка немой султанши, но вскоре замерла на месте. Ей и жеста никакого не надо было, поскольку она прекрасно чувствовал все перипетии души своей госпожи. Знала, когда нужно быть рядом, а когда следует держаться в стороне.

– Алтынджак-калфа, что ты стоишь? – возмутилась Гюзель-султан.

– Ладно, оставь, – Валиде-султан прикоснулась к руке невестки.

– Как это?

Пока султанши решали данный вопрос между собой, Муфида-хатун сочла нужным освободить Алтынджак-калфу: пусть возвращается на свое место, к своим обязанностям, ни к чему ей здесь находиться. Хазнедар гарема кивнула головой, как бы указывая в сторону, и Алтынджак-калфа, сопроводив уход поклоном, покинула членов султанской семьи.

– А почему вы так распереживались за шехзаде Хасана? – не унималась Гюзель-султан.

Нериман-султан посмотрела в сторону любимо�