Сын Земли

Глава 1

Где-то в Тайге.

Время суток было неизвестно – даже приблизительно.

Я мог смотреть только прямо: мои глаза были деревянные.

Как и всё моё тело.

– Сегодня я создаю тебя, – голос прозвенел тёплой вибрацией, будто дерево отзывалось на резонанс. – Дитя для важной миссии.

Воздух уплотнился, стал густым, как смола.

– Мне важно, чтобы ты прожил жизнь среди других созданий. Среди Людей.

– Ты поможешь мне понять, достойны ли они продолжения жизни в моём лоне… в лоне Матери Земли.

Кто я? Что я?

Нет рук, ног, тела – только ощущение невероятной стойкости, не слабости, а масштаба.

Голос снова прошёлся вибрацией:

– Ты будешь подобен человеку, но сильнее.

И сила твоя будет рождаться не из воли – из понимания.

Береги её: мои дети слишком юны, чтобы не позавидовать.

Тёмное дыхание возникло за моей спиной.

– Ты будешь ребёнком, – голос стал горячим. – Так они покажут тебе лучшую сторону.

Тёмно-изумрудная тень легла на меня.

Сущность, будто лес, накрыла кронами.

– Помни: ты – венец моего творения.

Миллионы лет знаний – внутри тебя.

И будем же судить по тому, как они отнесутся к тебе…

а значит – ко мне.

Холод ударил по моей сущности, как молот по наковальне.

Полёт.

Невидимые руки из тепла и воздуха подхватили меня.

Вокруг разлилась зелёная аура – родная, настоящая, та, где моё имя уже было прописано в корнях.

– Я взращивала твою сущность тысячу лет, – дыхание скользило сквозь меня, мягкое, как туман. – Настало время последнего экзамена Человечества.

Экзамена достоинства.

Права на существование.

Пламя вспыхнуло внутри – меня плавили и собирали заново.

– Права на любовь.

Влажная земля коснулась меня первой.

Я ещё был неживым – но уже чувствовал.

– Права на опеку.

К моей сущности присоединялись новые точки: плечи, колени, пальцы.

Будто тело надевали на меня по частям.

– Права на боль.

Вспышки – яркие, разноцветные, обжигающие.

И вдруг – я вижу.

Цвета. Корни. Пыльцу, спирально кружащую в воздухе.

– Права на освобождение.

Я падаю – меня больше ничто не держит.

У меня есть голова, руки, ноги. Я… человек?

– Права на прощение.

Боль отступила.

Звуки стали чёткими, живыми.

Я дёрнул руками – и удивился: как же приятно просто шевелиться.

– Их право, – голос стал почти торжественным. – Право на жизнь.

Пыльца поднялась и укрыла меня мягким, тёплым покрывалом.

Стало уютно – удивительно уютно для того, кто только что родился в боль.

– Встань, дитя. Пора отправиться к твоему роду.

Послужи мне и им добрую службу.

Я поднял голову.

Передо мной стояла величественная фигура – без лица, без деталей.

Плотная, густая тень, чёрно-зелёная с золотом. Золото сияло, как тихий огонь.

– Да, матушка, – сказал я.

Мой голос…

звонкий, чистый, по-детски удивлённый.

Я даже схватился за рот – это я сам произнёс звук?

Место вокруг обрело очертания: деревья, переплетённые корнями, говорили друг с другом тихим шёпотом.

Это был дом – первый и совершенный.

Фигура наклонилась, приподняла мою голову за подбородок.

– Запомни, дитя.

Ты никогда не умрёшь.

Никогда не покинешь меня.

И никогда не сможешь предать.

Вибрация прошла по телу.

Страх. Да, кажется, это был страх – новый, первый.

– Приходи ко мне почаще.

Любой лес, любое место, где земля настоящая,

будет лечить тебя – снаружи и внутри.

Комок в горле.

Почему-то стало тяжело и мокро в глазах.

Не хотел её покидать.

– Не плачь, дитя.

Я рядом. Но говорить другим обо мне нельзя.

Дрожь прошла по всему телу – от непонимания того, как я буду один.

Среди людей я уже знал всё: как они думают, врут, любят, боятся, оправдывают саморазрушение.

– Приготовься. Я отправлю тебя к ним.

А в конце твоей жизни мы встретимся вновь

и решим, прошли ли они экзамен.

Темно. Слишком темно.

Пыльца обволакивала меня, как кокон, унося… куда-то. Туда, где мир ещё не определён.

– Встань. У нас – послание.

Голос прозвучал так близко, будто он рождался прямо внутри древесных жил.

– Кто здесь? – я не понимал, где нахожусь и кто шепчет.

– Мать нарекла тебя Клёном. Артём Клён, – ветер скользнул по моей голове тёплым, ласковым касанием.

– Артём… Клён, – повторил я. – Понял.

– Удачи, брат. Навещай нас.

И тут – вспышка.

Больная, белая, режущая глаза, как сталь по стеклу.

Меня оттолкнуло назад – и я увидел.

Лес.

Человеческая дорога.

Небо – матушкины глаза – затянутое тучами, тяжёлыми, как камень перед дождём.

Пахло черемшой, сырой землёй и тем сладким, необъяснимым, исцеляющим запахом леса, который знает, как лечить и успокаивать.

Я огляделся, пытаясь понять, куда идти.

Шум жизни был в той стороне, где стволы стояли чаще, плотнее.

Наверное, туда…

Дорога вела прямо к этому шуму.

И лес заговорил.

– Это наш брат.

– Наконец-то. Пора убрать червяков.

– Ах… какой красивый.

Каждое дерево, каждая молодая берёза чувствовала меня.

Чувствовала и говорила о том, чего желала. Желания были такие разные, что казалось – лес многоголосый, как хор, в котором забыли настроить дирижёра.

Чем дальше я шёл, тем больше мыслей бурлило в голове.

Я знал, что впереди будет дорога для человеческих механизмов передвижения.

Но что дальше?

Что мне делать после этого первого шага?

Я остановился.

И впервые попытался осознать себя – какой я вообще?

Очевидно маленький:

руки короткие, лёгкие;

кости – детские;

лет десять, не больше.

Волосы густые. Губы тонкие. Нос курносый.

Хотелось бы найти зеркало, увидеть себя по-настоящему.

Если мне десять…

Что я должен уметь?

Ответа не было.

В этом и была тревога:

я совершенно не понимал, как скрыть знания, которые не может иметь ребёнок.

– Братики… а что их дети, – я запнулся, потому что… я говорил с деревьями? – дети в моём возрасте не должны знать? Как они себя ведут?

– Подойди.

Голос был низкий, как грудной гул старого ствола.

Я подошёл к дереву: кора грубая, жёсткая, вся в глубоких трещинах, будто прожитых годами.

Я уже знал, что делать.

Достаточно просто коснуться – и связь установится.

Я приложил ладонь.

И сразу же… волна.

Картинки, десятки, сотни: дети на площадках, дети в школах, в лесу, в домах – как они играют, смеются, ругаются, обнимаются.

Как шалят, как плачут, как притворяются сильными.

А потом – последняя картинка.

Меня самого.

Невысокий: сантиметров 132–135.

Худой… даже слишком.

Волосы тёмные, как старый каштановый орех.

Глаза – изумрудные, живые, будто в них отражалось само дерево.

– Ладно… теперь вроде понятно, – я поклонился дереву – естественно, будто делал так всегда – и пошёл дальше по дороге.

Чем дольше я шёл, тем сильнее свет бил в глаза.

Лес вокруг светлел, становился тоньше, и я чувствовал, как всё больше человеческого мира просачивается в воздух.

Я смотрел по сторонам: на корни, на шепчущее ветрами полотно кроны, и думал – почему именно мне выпало стать человеком?

Да ещё и с такой тяжёлой миссией?

Как я буду воспринимать людей?

Как они отнесутся ко мне?

И смогу ли я спрятать знание, природу?

Но одно я помнил чётко:

бояться нечего.

Я всегда смогу вернуться к Матушке.

Я вышел на открытое место.

Впереди были дома.

Через дорогу.

Через очень широкую дорогу.

– И… что мне делать? – я остановился у края асфальта и замер.

Человек значит… да?

Я прислушивался к своей сущности – дрожащей, неуверенной, будто тонкой нитью связанной с тем, что ждёт впереди.

Странное чувство: я знаю историю людей, их прошлое, их возможности – и вроде бы нет причин тревожиться…

но вот оно – человеческое волнение.

Ум может понимать, но тело – живёт отдельно.

Мимо проносились машины, обдавая меня другим, порванным ветром – словно его рвали на лоскуты и бросали мне в лицо.

Я опустил взгляд… и понял, что я абсолютно голый.

«А. Ну точно.»

«Стою у дороги какого-то города.»

«Голый.»

Мысли смешили.

Я даже представил себя со стороны пассажиров – неплохо, уморительно бы выглядел.

«Ладно.»

«Мне идти дальше или ждать?»

Я огляделся.

Справа дорога расширялась – автобусная остановка.

«Там могут остановиться.»

«А здесь – нет.»

И я направился к остановке.

Но тело… тело подводило: хрупкое, слишком чувствительное.

Мне становилось холодно, и время от времени меня пробивала редкая дрожь – словно веточка на ветру.

Я сел на край площадки, прижал колени к груди – так теплее.

И стал ждать.

«Просто нужно подождать.»

«Кто-то остановится.»

«И поможет.»

Шёпот леса был еле слышен, хотя до него – всего пара минут ходьбы.

Но дорога… и будущее, стоящее за нею… звучали гораздо громче.

Встреча

Дрожь пробирала всё сильнее.

Становилось странно: в глазах искрилось и темнело, удерживать тепло было всё труднее. Мысли рвались, путались – казалось, я теряю способность их удерживать.

Не помню, в какой момент я уснул.

Проснулся уже в машине – укутанный в голубой бархатистый плед. Пахло духами: резкая, неудачная отдушка с нотами хвои и сигаретного дыма.

Я вжался глубже, боясь повернуться. Не потому, что не знал – я знал: за сиденьем есть люди.

– И что теперь делать? – раздался нервный мужской голос. – Ты хоть нашла, куда его везти?

– Жень, – женский голос дрогнул, будто вот-вот сорвётся. – Я ищу. Тут рядом есть детский дом.

– Ты дура? – машина остановилась на красный свет. В голосе было раздражение, но не злость. – Может, в полицию?

– И зачем? Они всё равно отвезут его в детский дом, – женщина вдруг заговорила увереннее. – Всё. Везём туда. Там разберутся.

Я понял одно: эти люди хотят помочь.

От этой мысли стало теплее, чем от пледа – и сон снова накрыл меня.

– Солнышко, проснись, пожалуйста, – женский голос выдернул из темноты.

Я не решался открыть глаза.

– Марин, – мужской голос был уже совсем рядом. – Ему может быть плохо. Я сам донесу.

Сильные, грубые руки подхватили меня за подмышки и потянули на холод улицы. Я открыл глаза.

Синяя машина.

Открытая дверь.

Взволнованное лицо женщины.

– Ой… – она подбежала. – Он проснулся, Женя!

Её руки – тёплые, с лёгкой дрожью – коснулись моего лица. Я вдруг понял, что хочу запомнить это ощущение: мягкость и осторожность, с которой ко мне прикасались.

Мужчина, державший меня, замер. Его руки будто сжали крепче – не больно, а так, как держат что-то хрупкое и дорогое.

– Солнышко, – женщина забрала меня у него. – Как тебя зовут?

– Артём!

И внутри сразу же, требовательно, рванулось следующее слово:

– Клён.

– Почему ты лежал на обочине? Где родители? – спросил мужчина. Голос был жёстким, но не злым.

Он смотрел прямо, внимательно. Я уже понимал: в нём не было угрозы – только тревога, прикрытая силой.

– Я не помню, – сказал я и уткнулся лицом в её белую, гладкую блузку.

Я слышал, как бьётся её сердце. Как ей не хватает воздуха – она резко втягивала его, слегка подрагивая. Я поднял голову.

С её щеки упала слеза и попала мне на лицо.

Сначала я даже не понял – сделал ли что-то не так.

Я смотрел на лицо мужчины – оно постепенно смягчалось.

Кожа грубая, щетинистая, с ямочками – будто маленькие кратеры. Как на Луне.

И этот рельеф странно контрастировал с его глубокими карими глазами и формой лица – настолько мужественной, что она одновременно вызывала страх и уважение.

– Ладно. Тогда пошли, – он пожал плечами и шагнул назад.

– Жень, – голос женщины, державшей меня, был чистым состраданием. – Может?..

– Марин, даже не думай, – отрезал он. Настоящая сила. Настоящее решение. – Это тебе не щенок. Пошли.

Интересные.

Хотят помочь.

Эта пара была мне приятна. Но внутри уже жило знание: я – лишь короткий абзац в книге их жизни.

А я, уткнувшийся в грудь женщины и укачиваемый заботливыми руками, снова засыпал.

Сквозь полудрёму слышал, как они ищут вход. Ветер был прохладным, но через плед ощущался мягким. Пахло перезрелой рябиной – сладко и родно. Звуки птиц, движение машин и прочей жизни доносились будто издалека.

– Проходи, – раздался скрип железа.

Я открыл глаза и увидел мужчину, державшего калитку из чугуна – или чего-то очень на него похожего.

– Давай.

Впереди стояли люди. Человек пять. Они собрались под крыльцом широкой лестницы.

Здание было приятным и цветным: гладкий фасад, словно глянец из больших квадратных блоков – оранжевых, синих, зелёных, и основного, бежевого.

Меня несли к ним.

И я вдруг подумал:

Да кто я вообще такой?

Мы подошли к этим людям.

Женщина дрожащими руками попыталась прижать меня к себе чуть сильнее. Мужчина говорил – объяснял, как они нашли меня у обочины. Случайно. Как не смогли пройти мимо. Как просто забрали – потому что иначе было нельзя.

Я слушал, уткнувшись в плед. Слышал, как его отчитывают за то, что он увёз меня.

– Он не виноват, – мой голос неожиданно прозвучал глухо, с хрипотцой. – Они меня защитили.

– От кого? – спросила женщина в белом халате и странной белой шапочке.

У неё были голубые глаза. В них сразу читалось всё, что составляло её суть: усталость, бессилие, желание помочь и сильное желание, чтобы рабочий день наконец закончился.

– Мне было очень холодно, – сказал я. – Я даже уснул там.

– Да он без сознания был, – мужская рука грубо, но осторожно коснулась моей головы. – Бред же – оставлять его!

– Понятно, – произнесла незнакомая женщина в строгом костюме, открывая дверь в здание. – Заносите.

Казалось, я уже привык к этим лёгким укачиваниям – к ритму шагов.

За серой тяжёлой дверью был холодный свет. Меня уносили в мою новую жизнь. Ту, ради которой я был создан.

Во мне было что-то, что я неизбежно и совершенно естественно терял.

Словно от большого полотна покрывала оставалась лишь хрупкая нить – и она всё ускользала из рук.

Создан?

Кем?

О чём я…

Мысли становились спокойными. Их глупость даже немного смешила.

И всё же вместе с ними уходило что-то важное – знание, которое прощалось навсегда.

С лёгкой, тихой грустью.

Железная дверь хлопнула о резину – и свет перестал казаться таким холодным.

Вокруг было очень чисто. Люди заботливо сопровождали нас в какую-то комнату.

Тётушка Марина занесла меня внутрь. Комната была слишком белой.

Кровать.

Стены.

Большие прозрачные окна, выходящие в коридор.

– Вот сюда кладите, – сказала голубоглазая женщина в халате, показывая на кровать.

Меня положили на мягкую постель, и я снова увидел лицо заботливой женщины. Она потянулась ко мне рукой – но врач остановила её и повела к выходу.

Мне оставалось лишь смотреть, как они уходят.

Сон должен был прийти.

Обязан.

Слишком мягко.

Слишком грустно.

Слишком тепло.

Морфей сам спустился ко мне, чтобы волшебной рукой закрыть детские глаза

и позвать в мир тихих, чудных сновидений.

Пробуждение

Я проснулся с тяжестью в теле.

Будто кости – пустые батареи, по которым пустили горячую воду. Хотелось выпрямиться, напрячься. Я потянулся.

Резкий белый свет ударил в глаза. Я сразу зажмурился и потёр их кулачками.

Ещё не открывая глаз, я пытался понять:

кто я.

где я.

и почему.

Я помнил обочину.

Холод.

Каких-то людей – мужчину и женщину, которые меня привезли.

Я знал, что меня зовут Артём Клён.

Я знал, что должен быть здесь.

И что всё будет хорошо.

Но…

больше я не знал ничего.

И в то же время я осознавал весь мир. Будто знал себя до самой маленькой клеточки внутри.

А мир – его я знал, как прочитанную книгу, сюжет которой внезапно продолжился.

Я открыл глаза, прикрывая их ладонью – пропуская белый свет сквозь узкие щели между пальцев.

Детский смех.

Мне захотелось туда. Я слышал, как топот и разговоры наполняют пространство за стеной.

Я оглянулся.

Белый кафель на стенах – от пола примерно на полтора метра. Выше – белая, шершавая стена.

Стол – чуждый здесь: апельсиновая столешница на чёрных тумбочках.

А за ним – окно.

Я смотрел в него, как в картину.

Старый дуб, покачиваясь ветвями, заигрывал с ветром.

Запах духов.

Я сразу вспомнил лицо тётушки Марины – и стало так приятно.

Посмотрел на себя: я лежал под одеялом, а рядом – голубой бархатный плед. Зачем-то уткнулся в него и сделал глубокий вдох носом. Чувство благодарности за исполненный долг – именно так я вспоминал её и мужчину.

Я скинул одеяло.

На мне была мягкая, лёгкая одежда – белая, с повторяющимися бледно-бирюзовыми надписями «минздрав». Штанишки и маечка с длинными рукавами. На ногах – высокие носочки, тоже белые.

Ну вот…

Прям ангелочек «Минздрав».

Я хихикнул, встал с кровати и подошёл к прозрачному окну в стене.

Теперь я видел жизнь у входа. Мальчишки и девчонки – в основном старше меня – входили и выходили из коридора справа. Там сидел мужчина в форме.

Охрана.

Я почему-то сразу знал, кто он и зачем.

Слева было большое пространство. Почти зал. Диваны – не меньше трёх, разные пуфики и столики. По углам – красивые деревца. Высокие. Притягательные.

Ребят было много, но я заметил странность: слева, у низких столиков, дети не веселились – они были грустными. А напротив, наоборот, стояли группами человек по пять. Кто-то играл, кто-то разговаривал.

Под лёгкий скрип двери в комнату зашли двое.

Взрослый мужчина в полицейской форме – и та самая женщина с голубыми глазами. Сейчас она выглядела не такой уставшей и куда более живой.

Мне было хорошо от того, что я видел их. Я почему-то знал: это важный момент в моей жизни. Именно сейчас я вхожу в неё полностью. Остались лишь мелочи.

– Вот, – женщина кивнула полицейскому на меня. – Мальчик представился как Артём Клён.

– Клён? – он усмехнулся, скривив лицо.

– Да. Клён. Артём Клён, – мой голос прозвучал уверенно, даже слишком весело. – Всё так.

Полицейский взял стул, поставил его напротив кровати и жестом показал мне сесть. Он задавал вопросы – странные, часто повторяющиеся.

– Хорошо, но таких детей нет, – он повернулся к женщине. – Ни в каких списках. Вообще.

Женщина посмотрела мне в глаза.

Интересно… а они чувствуют? – мелькнула мысль, когда я снова увидел всё, что составляло её суть сейчас.

Главное – она меня жалела.

В её сознании я был обречённым.

Но это ей так казалось.

А я был доволен.

Хотя и не понимал, откуда я взялся там… на дороге.

– Тогда оформляйте, – она пожала плечами. – Что, так и запишем? Артём Клён? – это уже было обращено ко мне.

Я широко улыбнулся и с искренней радостью кивнул.

Мне было приятно, что они не стали ничего ломать во мне.

И главное – оставили моё имя. Я не знал почему, но это было важно.

Я взял лежавшую на кровати раскраску и зелёный карандаш из маленького набора. Открыл первый глянцевый лист и провёл рукой по шершавой белой поверхности, на которой чёрным пунктиром была нарисована машинка.

В ближайший час, пока взрослые что-то решали, приходили и уходили, я рисовал.

Разрисовал почти все страницы.

Но на каждом листе у меня появлялись деревья, кусты и трава.

Остальное почему-то радости не вызывало.

Я поднял глаза и увидел, как за столом сидит женщина в халате – её звали тётя Люба. Рядом были полицейские, уже двое, и ещё какая-то женщина в чёрном костюме. По комнате играла тень от листочков дуба за окном.

В животе появилось странное чувство – кажется, я просто проголодался. Я положил руку на живот и, сидя на кровати, смотрел прямо перед собой: на прозрачное окошко, стену за ним и белые квадратики потолка с чёрной крошкой.

– У нас четыре места, – сказала женщина в костюме. – Два из них – здесь.

– Да, – тётя Люба кивнула. – В группе 12А как раз есть место. Идеальная группа для Тёмы.

– С чего бы? – спросил полицейский.

– Ну… там группа семейного типа, – она явно не знала, как это объяснить, и от этого улыбка вышла немного неловкой. – Хороший воспитатель, и ребята там очень хорошие. Без хулиганов.

Второй полицейский – более взрослый и крупный – смотрел на меня. В его глазах было беспокойство. Не главное чувство – единственное.

– Малыш, подь сюда, – он повернулся на стуле и похлопал себя по коленям.

Я без всяких сомнений спрыгнул на прохладный пол и подбежал к нему. Руки у него были сильные – стоило мне оказаться рядом, как он уверенно усадил меня к себе на колени.

– Скажи, – он гладил меня по спине, – ты точно не помнишь, кто твои родители?

Я посмотрел на него. В нём была надежда. Маленькая, но светлая – как искорка в бенгальском огоньке.

– Правда не помню, – почему-то опустив голову, сказал я. – Лес помню. Дорогу. Машину. И как привезли. Всё.

Я поднял голову и посмотрел в его серые глаза. Искры надежды там уже не было. Только глухое эхо безнадёжности.

Почему они так переживают?

Если место есть?

– А скоро меня в группу отведут? – я посмотрел на тётушку Любу. – Кушать хочется, – мне стало неловко, и я пальцем начал сверлить колено полицейского.

– Нет, Тёмочка, – мягко сказала она. – Сначала нужно дождаться анализов.

Она кивнула на мою руку, в районе локтя.

Я потрогал себя и понял, что всё это время там что-то было. Встав с коленей полицейского, я отошёл к кровати, приподнял рукав и увидел белый бинт.

Я знал – у меня взяли кровь.

И это меня не заботило. Мне хотелось лишь понять, сколько ждать.

– А… долго? – я посмотрел тёте Любе в глаза.

Она пожала плечами – с приподнятыми бровями и взглядом сожаления.

Тень уже отвоевала половину комнаты, когда зазвонил телефон. Тётя Люба, утвердительно отвечая в трубку, вскочила и вышла.

А я лёг на кровать. Голод ощущался всё сильнее, но я знал: не зря все эти люди здесь. Они обязательно скоро разберутся.

Мне становилось скучно.

Карандаши совсем затупились, а заточить их было нечем. Я свернулся калачиком под одеялом и решил заснуть.

Чтобы не чувствовать голод.

Назойливый.

Голод.

Но уснуть не получалось. Из коридора доносился чей-то плач и жаркие споры ребят – будто им не хватало воздуха, чтобы сказать всё сразу. А воображение тем временем рисовало будущую жизнь. Какой она будет?

Я вскочил. И вдруг – даже для себя неожиданно – начал считать шаги: от окна к двери, от проёма в коридор к кровати. В голове будто вычерчивал пространство ногами: вот прямоугольник, вот его диагонали.

Потом я заметил листочек у стола – краешек выглядывал из тумбочки.

Стало неловко. Захотелось взять его и порисовать. Или просто аккуратно убрать внутрь.

Но вместо этого я приник к окну и стал наблюдать за жизнью снаружи.

За дубом была детская площадка с качелями. Какой-то мальчик цепко лазал по бежевой, почти серой сетке из канатов. Слева от качелей – квадратная песочница. Пустая.

Упавший желудь сместил фокус на землю.

Зелень травы – и, словно маленькие звёзды на небе, в ней лежали жёлуди.

Лбом упёршись в стекло, я думал, что просижу так до самого заката.

Я смотрел на мальчика. Он играл – и вдруг, с раскрасневшимися щеками, остановился. Стоял сразу за газоном, у дуба. И смотрел на меня.

Ему тоже было лет десять, не больше.

Мальчик помахал мне. Я ответил.

Потом я наблюдал, как он хвостиком ходит за старшими ребятами – лет четырнадцати, может, чуть младше. Им было весело. Но я-то видел: они забывали о нём. А он не сдавался. Цеплялся за одного из старших, и тот снова – ненадолго – переключал на него внимание.

Что происходит?

Я заметил, что мальчик почти каждые две минуты возвращается и смотрит: сижу ли я у окна.

И в какой-то момент он всё-таки привёл одного из старших – показывал на меня пальцем и подпрыгивал от радости.

Старший взял его на руки.

И они ушли.

Внутри свербело от еще незнакомого мне чувства.

Я встал и снова начал ходить по комнате. Поправил стулья у стола – поставил их ровно. Сложил карандаши обратно в коробочку, но так, чтобы было видно, что их нужно заточить.

Опять шаги, пока глухой стук об окошко между коридором и комнатой не привлек меня.

Тот самый старший мальчик, уже раздетый в толстовке с капюшоном.

– Тебя как зовут? – спросил он, поднимая младшего, видимо на какой-то стульчик, так что я стал его тоже видеть.

– Артёмка! – мне было до того приятно поговорить с ребятами! – А Вас как?

– Я Лёшка! – младший показывал на себя, потом перевел руку на старшего и выдал. – а его Кирилл!

– Ты давно уже в распределителе? – спросил Кирилл.

Я не знал, что такое распределитель, поэтому просто уставился на него. Наверняка взгляд у меня был тот самый – какой бывает у школьника, если ему вдруг начинают рассказывать про термодинамику.

– Ну… – Кирилл ткнул пальцем в стекло. – В этой комнате ты давно?

И тут до меня дошло.

Распределитель.

– Хи-хи-хи, не, – я рассмеялся. – Вчера привезли сюда! – мой голос был звонкий, чёткий, как хорошо натянутая струна. – А сколько тут держат обычно?

– Ну, обычно часа два, – заметное замешательство мелькнуло у него на лице. – Скоро выпустят, наверное… – он огляделся по сторонам.

Мне стало легче. Значит, сюда приводят всех. И через пару часов выпускают.

У меня ситуация посложнее, но всё равно – скоро и я буду гулять, как остальные.

И наконец-то смогу поесть.

Живот предательски заурчал. Я сам удивился этому звуку и, будто пытаясь его заткнуть, схватился за живот.

– Ты кушать хочешь? – заметил Кирилл.

– Ага… – я кивнул. – Но мне пока нельзя. Тётя Люба сказала, – я грустно опустил голову, а потом вспомнил про Лёшку. – А вы здесь живёте?

– Угу! – Лёшка подпрыгнул от радости, словно не веря, что его вообще заметили. – И ты с нами будешь!

– Чего несёшь? – Кирилл дал ему лёгкий подзатыльник и посмотрел на меня. – Не слушай его. Никто не знает, с кем ты будешь.

– Чего-о? – Лёшка скорчил недовольную, но всё равно любящую моську Кириллу. – У меня в комнате есть место! И у нас единственная группа… – он осёкся и посмотрел на меня. – А тебе скока лет?

– Десять… – я пожал плечами. – Вроде… десять.

– Вроде? – Кирилл уставился на меня с явным недоверием.

– Да, – я вжал голову в плечи. – Понимаешь, я ничего не помню… – мне стало по-настоящему неловко.

– Оу… – Кирилл помолчал. – Ну, раз тебе десять, значит, правда к нам, – он улыбнулся Лёшке и потрепал его по волосам.

– Позовёшь дядю Мишу? – нетерпеливо выпалил Лёшка. – Тёмочка же голодный!

Он очень смешно упёр руки в бока и уставился на старшего с таким видом, который уже не угрожал, а прямо кричал:

делай – или укушу.

Взгляд Кирилл метался между мной и Лёшкой и куда-то в сторону, когда он отошел от младшего и повернувшись побежал.

– Вот, сейчас позовёт – в мальчике горело пламя гордости за свой поступок.

– А кто этот дядя Миша? – я прислонился к этому пластмассовому на ощупь стеклу щекой, будто так можно увидеть больше.

– О, это наш воспитатель в группе – Лёшка рассказывал о взрослом так задорно, тепло, что казалось я его ощутил на себе. – он тебе обязательно понравится!

– Хорошо – я посмотрел на его голубые глаза.

Мальчик жил в потребности нежности и любви. В нем сочилась просьба тепла, признания и лёгкая требовательность. Требовательность к себе, причём странная: не мешать другим.

Он, видимо, что-то почувствовал, разорвав наши взгляды и крикнув, что скоро вернется – побежал вслед за Кириллом.

Я отодвинулся, осмотрел эту комнату. Тень уже захватила почти целиком её. А внутри была уверенность, что про меня не забыли. И вот-вот произойдёт что-то важное.

Приобщение

Я не злился на ребят из-за того, что их долго не было.

Просто лежал на кровати.

Скомканные два листа из раскраски, свернутые в маленький мячик, стали моим настоящим утешением. Я подкидывал его вверх и ловил снова.

В голове, на тонких струнах чувств, играли мысли. Я знал свою судьбу. Она была тесно переплетена с этими двумя.

Но как именно – не было даже намёка на понимание.

На потолке висела странная лампа. Четыре белые трубки в алюминиевой рамке, подвешенной на двух чёрных проволочках. Я ни разу не видел, как она светит.

Мысли гуляли, как этот мячик: уходили вверх и возвращались ко мне в руки. Кажется, я успел обдумать всё – кроме желания сходить в туалет.

Оно просто пришло.

Внезапно.

И настойчиво.

Глупое и детское – «где пописать» – пронеслось в голове, словно вода по сухому руслу. Я оглядел комнату, будто и правда не знал, что здесь нет туалета.

Мало того что стало смешно от собственного действия, так ещё и мой «мячик» упал мне на голову.

Интересно…

А я вообще осмотрелся, чтобы понять, куда пописать?

И снова взгляд приковала ваза с искусственными подсолнухами в углу, за столом.

Фу, Тёма!

Я громко и звонко засмеялся, плюхнувшись с кровати. Приподнялся на локтях, подставив ладони под голову. А в голове дразнилась мысль:

«И что теперь делать?»

Я просто смотрел на плитку на полу – большую, белую, с бежево-розоватыми звёздочками. Странно, что я не заметил этот рисунок раньше.

Я вскочил и направился к двери – с твёрдым намерением выйти и попроситься в туалет. Но, дёрнув ручку, с сожалением понял: дверь закрыта.

Внутри появилось горькое, странное чувство.

Будто оно меня медленно жевало.

Танец желающего писать – именно так я назвал свои перескакивания с ноги на ногу.

И теперь эта дурацкая ваза…

моё желание уже не казалось таким уж стыдным.

Может, постучать?

Подождать?

Кирилл и Лёшка?

Или тётя Люба?

Я уставился в белую дверь – гладкую, как серое небо, – и прижался к ней ладонью.

Только не смотри на вазу.

Тёма.

Пожалуйста, не смотри на неё.

Я боялся повернуться – словно внутри уже было принято решение.

Ну уж нет!

С этой мыслью я начал стучать в дверь – будто был барабанщиком в очень ритмичном произведении. Звук выходил глухим, и я даже почувствовал пустоту за глянцевой поверхностью. Словно дверь была полой.

– Ау-у-у! – мой голос оказался ужасно писклявым. – Я сейчас описаюсь!

От собственных слов паника стала только больше, чем вообще заслуживала.

Рука замерла в воздухе.

Сначала – от шока.

Мне было тепло.

И мокро.

Ушки горели.

Становилось невыносимо неловко.

Упс.

Ну бли-и-ин.

ТЁМА.

Я медленно опустил голову.

Желтоватое пятно на штанишках расползалось к носкам быстрее, чем краснота по моему лицу.

Повернувшись спиной к двери, я осмотрел комнату.

Спрятаться под кроватью?

Под одеялом?

Под столом?

Становилось неприятно. И уже не так тепло.

Спрятаться или нет?

Щелчок за спиной оборвал все размышления.

Я обернулся – в дверях стоял взрослый мужчина, а за ним мальчишки.

– Ну! – старший влетел первым. – Я же говорил, его забыли!

Кирилл зачем-то поднял меня на руки – мокрого. Я даже поразился: это я такой лёгкий или он такой сильный? Сжал кулачки, пытаясь себя оценить.

– Дурдом… А где Люба? – мужчина стоял у входа, придерживая дверь. – Иди, принеси чистые вещи, – сказал он Лёшке. – А ты неси его в ванную, – кивнул Кириллу.

Неловкость внутри набирала силу.

Я вообще-то мокрый.

На руках у другого мальчика.

– Давай я сам? – виновато посмотрел я на Кирилла.

– Куда уж сам-то? – раздался голос дяди Миши. – Пусть несёт. Всё равно испачкался.

Кирилл был особенным.

Абсолютно.

Его боль внутри была такой большой, что словно разъедала его изнутри. Он прикрывал её заботой и каким-то безусловным служением цели. Какой – не читалось. Было понятно только одно: таких, как он, я пока не встречал.

От него пахло бананом, свежим воздухом и немного – потом. Эта смесь странно контрастировала с той красной, жгучей болью, которую я в нём чувствовал.

Он дышал тяжело, но держал крепко.

Мы шли через зал. Я почему-то боялся поднять голову – уткнулся лицом ему в плечо. И лишь через маленькую щёлку между нами смотрел на дядю Мишу, который шёл следом.

Мы шли по лестнице, и я вдруг почувствовал дрожь – словно Кирилл устал. Я попытался оттолкнуться и спрыгнуть ему к ногам.

– Чего? – он откинул голову назад, глядя на меня. – Грохнуться решил?

– Хи-хи, – я смотрел на него, такого заботливого. – Тебе же тяжело!

– Ни фига мне не тяжело! – Кирилл ещё увереннее перехватил меня и продолжил идти.

– Ты только не геройствуй, – голос дяди Миши был тёплым, как бархатный плед.

Его ладонь легла на плечо Кирилла. Тот сразу странно дёрнулся – всем телом. Мужчина тут же убрал руку, прикусил губу, и его взгляд на спину мальчика был полон сострадания.

Я отодвинулся и посмотрел на Кирилла. Прямо в карие глаза.

Глубокие, как нетронутый тысячелетний лес, отражённый в капле дождя.

Нужно будет вылечить.

Потом.

Когда останемся одни.

Эта мысль поразила меня своей уверенностью и абсолютностью: не было ни единого сомнения, что я смогу.

Но как?

Боль в теле мальчика была, как натянутые струны – напряжённые, до красноты. Я смотрел на них и понимал: наверное, могу дотронуться. Но какой-то внутренний закон моего существа запрещал делать это сейчас.

Я снова уткнулся ему в плечо и послушно ждал конца пути.

– Как зовут-то? – дядя Миша нежно коснулся моей головы.

– Артёмка! – радость от внимания, сжатая в одно слово, вырвалась с нескрываемым любопытством. – А вы дядя Миша, да?

– Дядя… – Кирилл чуть завибрировал, посмеиваясь. – Ну всё, теперь ты будешь дядей.

– Да просто Миша, – он смягчил взгляд. – Можно без «дядя».

Миша обошёл нас и открыл дверь – железную, гладкую, глубокого чёрного цвета, с мелкими вкраплениями, отражающими свет, словно ночное звёздное полотно.

Внутри пахло уютом: чем-то шоколадным, с апельсиновыми и древесными нотами – наверное, от мебели. Кирилл быстро скинул обувь и двинулся вглубь бежевого коридора.

– Тебе твои вещи принести? – спросил Миша так, что я не сразу понял, кому именно.

– Ага, – раздалось у меня над ухом. – Или я так завалюсь в твою комнату телек смотреть!

Шаги Миши сопровождались искренним смехом.

И почему-то внутри уже не осталось ничего, кроме приподнятого, доброго ощущения мира.

Кирилл, чуть присев, нажал на выключатель света и ногой открыл дверь – мы зашли в ванную. Он поставил меня в ванну и погладил по волосам. Потом взялся за низ маечки. Я даже поднял руки, ожидая, что он снимет её.

– Ты чего? – он резко дёрнул за ткань, и маечка сразу порвалась. – Это одноразовые вещи, – он показал мне тряпку.

– Фигаси ты сильный! – я так и не понял про «одноразовость», зато искренне поразился его силе.

Аналогичным способом он снял с меня штаны, свернул всё в один комок и бросил в серый бак у стены напротив.

– Угу, – ему явно понравилось, что я увидел в нём силу. – Отойди, дай воду включу.

Кирилл отодвинул меня в сторону и повернул кран. По поднимающемуся пару я понял, почему он сначала убрал меня подальше, и стал крутить штуки с красной и синей наклейкой. Он подставлял руку под струю, настраивая температуру.

Я смотрел на него и радовался, что бывают такие заботливые мальчишки.

– Во, – он взял мою руку и подвёл к воде из лейки. – Норм?

Я кивнул – и тогда он поставил меня целиком под струю.

Стою под водой – тепло и хорошо.

Но… что делать-то?

Мне снова стало неловко, и я уставился на него. Киря, закатив глаза, схватил какую-то баночку, надавил на неё и вылил на ладонь серебристую жидкость.

– Ты вообще… – ворчал он. – Мыться тоже не умеешь?

По его улыбке было ясно: за показным недовольством скрывалось настоящее желание позаботиться.

В какой-то момент пены на мне стало так много, что я сдул её прямо на него. Кирилл не растерялся – взял пену и размазал себе по всему лицу, скорчив такую смешную рожу, что я не смог сдержать смеха.

– А ты прикольный! – неожиданно для себя сказал я.

– Ты тоже, – он снял лейку со стены. – Давай, смывай всё.

Я покружился, словно первая снежинка в зимнем лесу, и начал стряхивать с себя пену.

Блин…

Видимо, не так надо.

Я остановился и огляделся. Пена была везде. Особенно на старшем братике: на его голубой футболке появились плотные белые облачка, будто их подгонял ветер, и они медленно сползали вниз.

Улыбка на лице мальчика была такой больной и искренней, что мне показалось – я увидел в ней зелёные струнки. Такие редкие в этой алой глубине. Сердце сжалось, и мне захотелось коснуться этой боли.

Но Кирилл просто отвернулся и взял огромное полотенце. Махровое, но такое мягкое, что оно оказалось даже приятнее голубого пледа. Резкими, но одновременно бережными движениями он всё увереннее водил им по моему телу.

– Вы чё, уже помылись? – голос был знакомый. Это Лёшка. – Вот, короче… – раздался глухой шлёпок, а затем хлопок двери.

– Ну, – Кирилл убрал полотенце с моей головы. – Давай, одевайся.

Рядом, на маленькой синей пластмассовой стойке с полотенцами и вещами, лежала стопка одежды. Я вышел из ванной и, разобрав её, нашёл трусы и маечку – быстро натянул их. Потом штанишки, носки и сверху зелёную толстовку. Точь-в-точь как у Лёшки. Только эта пахла новизной.

Пока я одевался, на полу образовалась небольшая кучка из вещей Кирилла. Он быстро прошмыгнул в ванную и закрылся шторкой с акулами и разными игрушками.

Передо мной было зеркало – прямо над раковиной. Я уставился на маленький стульчик под ним и решил встать.

И дело было даже не в том, что зеркало запотело. Я просто не доставал до него. Слишком маленький.

– Тёмочка, пошли, – в открывшейся двери стоял дядя Миша и протягивал руку.

Я быстро соскочил со стульчика и, подавшись вперёд, ухватился за его большую тёплую ладонь.

– Кушать скоро принесут! – маленький ураган Лёшка подлетел к нам, будто только этого и ждал.

– А ребята все пришли? – спросил дядя Миша.

– Ага! Уже в твоей комнате! – Лёшка подпрыгивал, словно это было важнейшее событие дня.

Мы прошли, может, метра полтора и зашли в большую комнату. Она была длинной и светлой. Бежевые обои с какими-то белыми цветочками. Оранжевый диван – огромный, из жёсткой ткани, но яркий, как будто светился сильнее любого глянца.

На диване сидели ребята и смотрели игру по большому плоскому телевизору на стене. Под ним стояла аккуратная тумбочка, заваленная прямоугольными коробками с играми, а между тумбочкой и телевизором висели разноцветные джойстики.

– Вот! – Лёшка, почти задыхаясь, тыкал в меня пальцем. – Наш новенький!

Я ловил на себе внимательные взгляды. Хотелось рассмотреть каждого. Самым близким оказался серый мальчик – в смысле, по одежде.

– Миша, – сказал он и протянул мне руку.

И снова я растерялся. Может, я и правда глупый? Опять не знал, что делать.

Лёшка схватил мою руку и вложил в его. Миша пожал её, слегка сжав ладонь, потом отпустил и прищурился.

– А тебя как зовут?

– Тёма, – не сказал, а будто выдохнул я.

Мы познакомились со всеми. Ребята были разными, но что удивительно – добрыми. Мне было странно: почему они все такие раненые, но при этом так безусловно открыты ко мне?

– Понятно, – сказал Васька, самый старший. – Ну всё, теперь Лёха у тебя братан будет. Отстанешь наконец-то!

Почему-то все засмеялись. Кто-то толкнул соседа локтем, кто-то закрыл лицо рукой.

А Лёшка просто подошёл и обнял меня.

– Не, – он повернул голову к дивану. – Просто теперь мы вдвоём будем тебя доканывать!

– Чёрт… – театрально ударив по подлокотнику дивана, протянул Васька. – Точно!

Запах мяса мгновенно наполнил рот слюной, и я вспомнил, что хочу есть так сильно, будто готов поглощать горы и выпивать океаны. Урчание в животе прозвучало так громко в неловкой тишине, что дядя Миша тут же скомандовал всем идти на кухню.

Мою руку схватил Максим – аккуратно, но уверенно – и повёл меня в коридор. Я оглянулся на Лёшку: он, словно маленький кенгурёнок, стоял рядом с Васькой. Будто у того была сумка.

Так мы и оказались на кухне.

На плите стоял железный поддон с чем-то большим, горячим, пахнущим картофелем и мясом. А ещё в воздухе висел запах какао – такой густой, что казалось, его можно поймать руками.

– Это теперь твоё место, – сказал Максим и усадил меня на стул.

Я сел и, ёрзая, смотрел на взрослого, который доставал тарелки.

– Ну наконец-то, – сказал Дима, кивнув в сторону двери.

Там стоял Кирилл – с чуть влажными волосами.

– Мы его с тобой и Лёшкой посадили, – голос Васьки был полон насмешливого сарказма. – Нянечка.

Кирилл ничего не ответил. Он просто сел рядом, погладил меня по голове и кивнул Лёшке, который уже устроился слева от него.

Когда ребята начали вставать, Кирилл не дал мне и Лёшке подняться – просто нажал ладонями на плечи. Я посмотрел на Лёшку – тот спокойно кивнул.

А я так не мог. Ёрзал, крутился, махал ногами. Жадно провожал взглядом каждую тарелку, которую несли ребята.

– Держи, – братик поставил передо мной тарелку и дал вилку.

Я уже ничего не видел. Только вдыхал запах – жадно, глубоко. А потом посмотрел на вилку и будто замёрз на секунду.

Я глянул на Максима и, повторяя за ним, принялся срочно поглощать эту вкуснятину.

Бархатный, обволакивающий вкус молочного картофеля оказался лишь обманом перед настоящим взрывом – мясом. Кажется, я закрыл глаза и замер слишком надолго: Кирилл тряхнул меня за плечо.

– Ты как? – он выглядел заботливо испуганным.

– Вкусна-а-а… – выдохнул я, и в голосе будто растекалось само удовольствие.

– Блин, – хихикнул Вадик, – а он мне нравится!

Ребята засмеялись. Я с полным ртом попытался улыбнуться – и лучше бы этого не делал. Потому что то, что я выдал им в ответ, не понял никто. Включая меня самого.

Я быстро доел всё, что было в тарелке, уронил вилку и принялся жадно слизывать остатки картофельного пюре. И если бы не шлепок по затылку, я, кажется, умял бы и саму тарелку.

– Совсем балбес? – удивлённо сказал Кирилл, забирая у меня тарелку.

Я оглядел лица ребят. Кто-то был растерян, кто-то смеялся – будто только что посмотрел хорошую комедию.

– Столько же положить? – с лёгким укором спросил Кирилл, стоя у поддона с едой.

– Ага! – я непроизвольно закачал головой, как заводной.

– Ты чё, из тайги вышел? – спросил какой-то мальчик, имя которого я уже забыл. Он посмотрел на меня, потом на свою тарелку – у него там ещё и половины не было съедено.

Я просто улыбнулся ему и продолжил влюблённо смотреть на еду, которая плюхалась мне в тарелку из рук Кирилла.

Он вернулся к столу довольно быстро – а я уже едва не выхватил у него тарелку.

– Ору, – сказал кто-то и засмеялся.

– Захлопнись, – голос Кирилла прозвучал жёстко и угрожающе. – Тебя запирали в распределке на сутки?

– Так, – голос дяди Миши прогремел, как раскат грома. Властный. Непоколебимый. – Кушаем молча.

Я ел, почти не обращая внимания на окружение.

Или просто стало слишком тихо.

Лишь звон вилок да редкие шаги встающих ребят.

Когда я доел до конца, по телу разлилось тепло. Стало так хорошо, что захотелось быть плюшевым мишкой – в руках у взрослого.

Я поднял голову и огляделся.

Дядя Миша сидел там же – у самого торца стола, под часами. Рядом Кирилл, уже без тарелки. Он просто сидел, подперев голову рукой, и смотрел на меня.

– Наелся? – спросил Кирилл, забирая тарелку.

– Ага, – я выгнул спину, показывая набитый животик. – Вкуснятина такая!

– М-да… – голос дяди Миши прозвучал задумчиво.

Он встал, взял меня за руку и повёл показывать «квартиру». Как оказалось, таких здесь много. В каждой группе – по десять мальчиков или девочек, в зависимости от этажа. Я удивлялся: каждая из шести комнат была по-своему особенной.

Первая – уже знакомая, с оранжевым диваном, – была комнатой воспитателя, а днём служила общей «гостиной». Там можно было посмотреть мультики, футбол или поиграть в приставку.

Другие четыре комнаты были одинаковыми по размеру. В них жили старшие мальчики. В каждой – строго по две кровати. На дверях висели таблички с именами.

Когда мы подошли к последней двери, дядя Миша достал табличку с надписью «Артём Клён» и снял с неё белую защитную полоску.

– Вот, возьми-ка, – он передал её мне и аккуратно приподнял за подмышки. – Давай, клей.

Я приклеил её чуть ниже таблички «Алёша Рябинин».

Рябинин и Клён.

Забавно.

– Ну всё, – бросил Кирилл, обнимая Лёшку. – Иди, показывай ваш новый лес, – хихикнул он.

А я, повернувшись в руках, которые уже хотели меня опустить, просто вцепился в дядю Мишу. Он выпрямился и словно боясь, и находясь в ступоре обнял. Слишком нежно, но по-настоящему заботливо.

Лёшка прошмыгнул вперед и открыв дверь осветил лицо воспитателя сладким апельсиновым светом. А я не спешил смотреть.

Мне тепло.

Меня держит взрослый человек.

Хороший взрослый.

И будущее не нужно торопить.

Оно и так придёт.

Глава 2

II

Мой мир был свежим – как новый рюкзак с ещё не сорванной этикеткой.

Как моя – на двери.

Лёшка валялся на кровати.

Утро разбудило птиц – они перекликались где-то между улицами за окном.

Я тихо поднялся. В голове стояла лёгкая пелена – словно у взрослого после праздника. Немного шатало. Я оглядывался вокруг и думал: а вдруг всё это – игра?

Внутри что-то трепетно шелестело, будто у меня всё ещё был шанс проснуться.

Кровати стояли ровно напротив друг друга – метра в двух. У единственного окна тянулся длинный стол, от края до края. И три тумбочки. Заметил: здесь повсюду столы без ножек.

Я немного отряхнулся, надеясь сбить с себя тяжесть сна.

Посмотрел на лицо Лёшки – в маленькой лужице слюней. Он спал безмятежно. Его струнки были разными. Мне стало интересно: почему я их вижу? И в чём их предназначение?

На носочках, крадучись, я подошёл к кровати Алёши.

Солнце, поднявшееся до середины окна, било прямо в глаза – ярким восходом.

И тут в нос ударил странный запах.

Резкий. Неприятный.

Он тут же вернул меня ко вчерашнему эпичному финалу саги «тюрьма распределения».

Теперь я мог разглядеть эти странные сплетения ближе.

Я смотрел на них в упор: красные, розовые, зелёные… тут были буквально все цвета. Некоторые – толстые, другие тонкие.

Ерунда какая.

Я тихо протянул руку и дотронулся до тонкой алой нити.

И в голове вспыхнуло – видеорядом.

Я бегу.

Хочу догнать его – того, кто убегает не от меня, а с кем-то другим.

Я падаю.

Из ладони, стёртой об асфальт, капает красное.

Но мне…

мне нельзя плакать.

Тем более – никто не видел.

Я застываю в немом крике, глядя вперёд.

Поднимаюсь.

И бегу дальше.

Говорю себе:

мне не больно.

Удар – будто по голове.

Меня резко возвращает в этот момент.

Я вижу, как ниточка исчезает.

Я опустил взгляд на ладони.

Ничего.

Потёр место, где должна была быть боль, – но оно не болело.

Как это работает?

Что…

Я будто забыл, как стоять. Меня повело, немного затошнило. Совсем недолго – меньше пяти секунд.

Я снова смотрел на этот бесконечный ряд и вдруг задумался: а смогу ли я раздвинуть его? Найти какие-то другие струны? Чем они отличаются?

Я повёл рукой, словно смахивая их в сторону.

Удивительно – я точно соприкасался с ними, но ничего не происходило.

Значит, мне нужно захотеть попасть в какую-то одну.

Именно в неё.

Мысль прозвучала убедительно.

Я заходил всё глубже, будто летел внутри леса. И тогда увидел её.

Чёрную.

С тёмно-красными бликами.

Толстую, как дуб.

Пульсирующую – словно сердце.

Волнение нарастало.

А я уже решился.

Чем ближе пальцы подходили к струне, тем сильнее по ним било.

Больно.

Я отдёрнул руку.

Что это?

А вдруг…

Мысли в голове носились роем пчёл, ударяясь об отсутствие ответов.

Имею ли я право так поступать?

Имею ли право знать, что у него внутри?

А если даже исправлю это —

останется ли он таким же?

Я смотрел на белое лицо с лёгким румянцем – и мне стало по-настоящему страшно.

Я почти нарушил.

Не знаю, что именно, но был ужасно близок к беде. Или…

Я не понимал, к чему.

– Ты чего это? – голос отрезвил меня.

Я смотрел на аниме-портрет напротив.

– Картина крутая, – сказал я, даже не прячась за улыбкой. Просто развернулся и пошёл к двери.

Было чёткое осознание:

ему, наверное, стыдно, если я увижу, что он описался.

Выйдя из комнаты, я направился к кухне.

Единственное место, которое по логике должно было быть пустым, оказалось занято Кириллом.

Он почему-то спал, уронив голову на стол и подложив под неё обе руки.

Мне стало не по себе.

Я боялся.

Но, в отличие от Лёшки, здесь почти все струны были толстыми и красными. Плотными. Тяжёлыми.

Стало по-настоящему страшно.

Я понимал: если даже в той тонкой алой ниточке была боль,

то, что должно скрываться здесь —

в этом тёмном лесу страданий?

Я не смог найти в себе силы.

Я не знал, как могу ему помочь, но был уверен – разберусь. Когда-нибудь.

Жалость.

Хорошее ли это чувство?

Наверное, любой здесь предпочёл бы исчезнуть,

чем стать объектом жалости.

Но… кто вообще поймёт, что я его жалею?

Мои руки сами обхватили Кирилла.

Он дёрнулся резко, вслепую —

и локтем ударил меня по носу.

От полной неожиданности я упал и вскрикнул.

Сидя на полу, я перебирал ногами, не понимая зачем.

Во мне было только одно желание – спрятаться.

За что?

Может… я что-то в нём задел?

Меня затошнило сильнее.

И тут я почувствовал это дурацкое мокрое тепло на лице.

Я вытерся.

Вся ладонь была в крови.

Дыхание сбилось – рвалось, не слушалось.

Я не понимал:

что именно я сделал не так?

Мне было всё равно на мир вокруг.

В голове был ответ.

Я ударил себя по голове.

Тут. Есть. Ответ.

Но с каждым ударом приходила одна и та же картинка.

Та, что я рисовал в распределителе.

Деревья.

Дуб за окном.

Лес.

Трава.

Земля.

Меня схватили за руку. Я попытался ударить ещё.

Мне непонятно!

– Ты за что его избил?! – раздалось рядом.

Глухой удар.

Я увидел, как Кирилл падает.

Над ним стоял Вася.

Внутри меня вспыхнул огонь. Не злость – что-то первородное. Такое, что рвёт всё на своём пути.

Я вскочил. Попытался оттолкнуть руку Вадика – он вцепился мёртво, удерживал.

Тогда я посмотрел ему в глаза.

И дал ему этот огонь.

Мне было плевать на всех, кроме братика на полу.

– Да он бешеный… – Вадик отдёрнул руку, отшатнувшись в страхе.

Я кричал, чтобы прекратили.

А Вася будто сам стал зверем – бил Кирилла снова и снова, без капли сомнения.

Без сожаления.

Кирилл лежал.

И ему тоже было всё равно.

Тогда я просто упал на него.

И он меня обнял.

И только сейчас – обнимая меня, чувствуя, что я не виню его —

он заплакал.

Он дрожал, ему было плохо. Но когда ребята разошлись, я заметил странную вещь:

среди всей красноты струн билась и росла другая – зелёная.

Она была настоящей.

Самой толстой.

Но… её не было, когда я подходил.

Кирилл плакал и всё извинялся. А я не понимал, зачем такой добрый мальчик извиняется. Мне уже было ясно, что произошло и почему. Не знаю как. Просто – ясно.

– Слушай, – я коснулся его щеки. – Не плачь, пожалуйста.

Внутри было ощущение, что нужно как-то всё исправить.

– Пошли погуляем?

– И не боишься? – он посмотрел на меня с такой надеждой, что мне трудно было её описать.

Будто это маленький остров: либо прыгнешь и выживешь, либо сразу – к водопаду.

– Ты хороший, – я положил голову ему то ли на грудь, то ли на ключицу. – Ты не обидишь.

Его руки дрожали, но вдруг стали крепче. Он встал, так и держа меня на руках.

В дверях стояли воспитатель, Вася и Вадик. Я видел: Кирилл не хочет ничего, кроме как быть рядом со мной…

Или я себе льстил?

– Даже знать ничего не хочу, – воспитатель развёл руками и, разворачиваясь, пошёл по коридору. – Где йод – ты знаешь!

Мне было интереснее смотреть на Вадика. Он откровенно меня боялся.

И это было смешно – он же старше и крупнее.

Я отлип от Кирилла, подбежал к Вадику и прыгнул ему на руки.

– Прости, если напугал, – шепнул я.

– Какао будешь? – спросил Кирилл, глядя на меня с ревностью.

– Ага! – крикнул я.

Вадик опустил меня, будто всё понял без слов.

– И Вадик тоже! – я потянул его за руку, усаживая за стол.

Мне была непонятна эта глупая иерархия.

Почему старший обидел Кирилла, не разобравшись?

Почему воспитатель повёл себя так, будто это утренний ритуал?

Почему я такой страшный, когда злюсь?

И почему Кирилл… такой раненый?

Мысли крутились, не жалея меня.

И только стук кружки о стол и горячий аромат какао смогли выдернуть.

– И что это было? – Вадик смотрел то на братика, то на меня.

– Я упал, – сказал я, поражаясь чистоте собственной лжи. – Очень странное ощущение в носу было.

– Он прикоснулся, когда я спал, – Кирилл дул на какао.

– А-а-а… – протянул Вадик. – Ну тогда понятно.

– А мне сказать не судьба было? – Вася стоял в проёме двери.

Почему-то я его сильно невзлюбил.

Внутри будто остался тот самый огонь —

и вспыхивал даже от его голоса.

– А ты чего? – я встал напротив него. – Самый глупый и никого из ребят не знаешь?

Я ударил его. Зная, что даже комар причинил бы больше вреда.

– Хочешь меня тоже побить?

И в этот момент я понял.

Я не злюсь.

И это вовсе не огонь.

Это – бессилие.

В Васе была вина. И какая-то детская, наивная неловкость. Он тоже был добрым.

Он тоже хотел защитить.

Просто не умел иначе.

– Отстань от Васьки, – голос Кирилла прозвучал так, будто это был последний и самый главный судья в моём мире.

Я сразу отошёл обратно к столу.

– Совсем больной? – он смотрел на меня с осуждением. – Никогда не лезь на старших. Это он, – братик кивнул на Ваську, – у нас добряк. А так могут и башкой в футбол поиграть. Понял?

А я не понял.

Его избил Вася.

И он же его защищает.

Бред.

– Вась, я тебе тоже сделал, – Кирилл кивнул на кружку у плиты. – Садись уже.

– Блин… – Вася подошёл, осунувшись, шаркая ногами. – Прости, братан.

Кирилл безмолвно кивнул.

А потом посмотрел на меня своими карими глазами.

Это был удар ниже пояса.

Я сразу его прочёл —

а он даже не подумал отвести взгляд.

Мальчик, выбравший путь самопожертвования.

В его жизни нет места простому «я».

Его интересуют другие.

И правда.

Помнишь ту зелёную струну?

Как только он рядом со мной или нужен Лёшке – она появляется.

Если несёт на руках или обнимает – становится больше.

– Не надоело всех читать? – он улыбнулся. Улыбка была поддельной, грустной. – М-м?

Я просто отвёл взгляд и хлебнул еще какао – чтобы занять рот.

Как всегда, вышло глупо:

мне стало слишком горячо, и я, не выдержав, открыл рот.

– А он мне нравится! – Вадик поднёс полотенце к моему подбородку и наклонил голову. – Балбес, ха-ха!

– Ты тоже заметил? – теперь Вадик обращался к Кириллу, вытирая мне рот. – Я его аж испугался!

– Кого этим удивить-то собрался? – Вася обвёл нас взглядом. – Мы тут что, самые, типа, здоровые?

– Не, Тёма другой, – Кирилл говорил тихо. Уставший взгляд был прямым, как лезвие. – Я его даже близко не могу прочесть. А он… копошится так…

Он не договорил, но и так было ясно: глубоко. Основательно.

Тишина была только в словах.

И Вася, и Вадик смотрели на меня – как наездник на волка: вроде и сверху, а страшно.

И что теперь делать?

Прочитай их.

Точно.

Раз уж они уставились на меня – я прочту.

Всё. До самой глубокой сути.

Вадик и так был добрым. Я знал: его можно оставить на потом.

А вот Вася…

Он был другой.

Снаружи – неприступная скала.

Бледно-зелёные глаза.

И что-то за ними – тяжёлое, не показное.

Я вижу людей – каждого как отдельный мир.

У тех, кого я уже сумел прочесть, эти миры порваны: под землёй – пропасть, иногда слишком большая, чтобы добраться до другого островка.

У взрослых миры чаще пригодны для жизни.

Наверное, так и должно быть.

Я верил, что у детей просто иначе – они только учатся их строить.

Но я видел Лёшку. Да, там были трещины, но это был целый мир.

А что, если ты падаешь не на землю, а сразу в океан?

И больше ничего нет.

Только хрупкий плот, который несут волны – не столько по курсу, сколько по вероятности выжить.

Вася и был этим океаном.

Так его видели и ребята.

А я… я умел падать и не бояться. Я знал: это загадка.

Вопрос был только в цене.

Я её не знал.

Мне казалось – это глупая, обычная игра.

Но не как со струной.

Этого я не ждал.

Кровь лилась из носа. Руки дрожали.

Я стоял перед взрослым. Кулаки сжаты.

Удар.

Ещё.

Сил не было. Ничего не было – кроме воли.

И этих сжатых, бесполезных кулаков.

Ещё удар – и я провалился в чёрную пелену.

Вдохнуть было больно.

Нос жгло.

Вадик держал полотенце.

Я дрожал.

А Вася плакал.

– Идиоты, – бросил Кирилл и подошёл к раковине. – Я же говорил: он сильнее.

– Что это было?.. – Вася пытался остановить слёзы. – Как ты смог?

– Не знаю, – я пытался прийти в себя. – Это ты скажи…

Почему ты не защищался?

Я сказал что-то не то.

Вася резко перестал плакать.

Отшатнулся.

Споткнулся о стул и упал.

Кирилл рванулся к нему, протянул руку —

Вася грубо оттолкнул её и выбежал из кухни.

– Ну п… простите, что? – Вадик выглядел самым потерянным. – Чё это было?

Его взгляд метался, как птица в клетке:

то на меня,

то на Кирилла.

А внутри у меня было так тяжело,

будто я сделал что-то очень плохое.

Но я не понимал —

почему Вася отреагировал именно так.

– Прекращай так делать, – Кирилл уверенно сжал мне плечи. Не больно. – Не с нами.

– Да объяснить не хотите? – Вадик никак не унимался. Он бросил полотенце на стол. – Или вы меня не слышите?

– Он, – Кирилл чуть приподнял меня и шлёпнул ладонями по плечам, словно приводя в чувство, – прочёл Васю.

– Гонишь? – Вадик нервно усмехнулся, всматриваясь в коридор и говоря уже тише. – Он же пустой. Там нифига нет. Чего его читать?

– Там всё есть, – сказал я, глядя на его губы и боясь поднять взгляд выше. – Как и у тебя.

Я запнулся. – Просто… у него очень больно.

– Ладно, хватит, – Кирилл сильнее сжал мои плечи. – Мы гулять-то идём?

Я поднял на него глаза и виновато кивнул. Но в его взгляде не было осуждения. Вообще никакого.

Он вышел в коридор.

А я остался с озадаченным Вадиком и чуть подстывшим какао – с тонким белым налётом сверху.

Вскоре Кирилл позвал Вадика, и они заперлись в комнате Кирилла и Васи.

А я снова и снова прокручивал увиденное. Пытался вспомнить ощущения.

И одно было главным.

Бесконечная любовь.

Он любил того, кто его бил.

Моё понимание мира людей впервые дало трещину.

И – не в их пользу.

Кажется, я даже не заметил, как уснул, вернувшись в нашу с Лёшкой комнату.

Было странное чувство: будто ничего не изменилось – Лёша всё так же сопел на кровати.

Разве что я сам лежал одетый, поверх покрывала.

В открытой двери стояли Кирилл и Вася.

Последний выглядывал из-�