Он за мной

Глава 1

Я стояла и смотрела на окно девятого этажа, оно было распахнуто, и молодая девушка наклонилась вперёд, смотря вниз. Её распущенные чёрные волосы свисали вниз, она была в одном бюстгальтере, который едва сдерживавшем её пышную грудь. Внезапно сзади кто-то подошёл, сжал мои плечи и прошептал на ухо:

– Ты должна закричать, ну же, давай. Посмотри вниз, быстрее. Не выдавай себя.

Я знала, кто это, и послушно опустила глаза. Я стояла в своих белых туфлях в красной луже. Мой муж лежал у моих ног в неестественной позе – его голова была вывернута так, Что глаза смотрели прямо на мои туфли, рот раскрылся в немом ужасе. Я с трудом подняла руку, закрыв рот, и закричала, ноги подкосились, я почти упала, но меня удерживал он…

Всё началось ещё в детстве, когда мне было шесть лет. Мои родители постоянно пили, дома редко была нормальная еда. Родители ругались и часто доходило до драки. Для родителей меня не существовало, и к своему возрасту я была очень самостоятельной. Игрушек у меня не было, да и одежды толком тоже. Хорошо, что соседка меня подкармливала, да иногда приносила вещи, хоть и старенькие, но чистые и целые. Дома я старалась, пока родители спят, убирать пустые бутылки, мыть посуду и собирать разбросанные вещи. В садик меня не водили, я старалась больше гулять, когда было тепло, но дети обходили меня стороной. Если кто-то оставлял игрушки, я играла с ними пока никто не видит.

Этот вечер не стал исключением. Я сидела на карусели, которая медленно крутилась по кругу, прижимая колени к груди. Мне было очень страшно.

Дома отец схватил меня за волосы и начал кричать, требуя бутылку водки. Мама в этот момент лежала в пьяном угаре на диване в одной сорочке, её рука безвольно свисала, держа пустой стакан. Им обоим было совершенно всё равно на меня и на мои страхи. Все попытки вырваться были бесполезными. Однако, вывернувшись, я смогла укусить отца за руку и убежать босиком в одной пижаме на улицу. Я беззвучно плакала и молила:

– Прошу, кто-нибудь, помогите мне… Я буду слушаться, умываться, сидеть тихо. Только чтобы меня больше не били и дали поесть.

Холодно и страшно, и так хочется есть.

– Держи булочку… – раздался тихий детский голос. Я подняла заплаканные глаза – силуэт передо мной был размытым. Там стоял мальчик с аккуратно зачёсанными на бок волосами, в белой рубашке, чёрных брюках и жилетке, с бабочкой на шее. Я никогда не видела такого чистого и опрятного ребёнка. Посмотрев на булочку, я сглотнула слюну, но не взяла её.

– Спасибо, но не надо.

– Почему? Ты же хочешь есть…

– Да, хочу, но я не могу взять, потому что тогда ты останешься голодным.

Мальчик посмотрел сначала на меня, потом на булочку и разделил её на две части.

– Вот, держи. Можно я сяду с тобой?

Я кивнула и с жадностью начала есть. Булочка была такая мягкая и сладкая, я никогда раньше не пробовала такой вкусной выпечки. Я вдохнула аромат сдобы и закрыла глаза – как же приятно пахло. Иногда, проходя мимо киосков с хлебом и булочками, я останавливалась и вдыхала этот запах. И вот теперь я могла попробовать это чудо.

От наслаждения меня отвлёк вопрос мальчика:

– Почему ты плачешь? Тебя кто-то обидел?

– Мои родители пьют, и я боюсь идти домой, пока они не уснут.

– Уже поздно и холодно. Почти осень пришла. Ты можешь замёрзнуть.

Он говорил тихо и очень серьёзно.

– А ты почему так поздно гуляешь? Где твои родители?

– Мы идём от бабушки, я побежал вперёд, хотел прокатиться на карусели.

Мне стало очень обидно, что у меня нет таких прекрасных родителей и бабушки, которая умела бы печь вкусные булочки.

– Я наверное уже пойду домой, спасибо за булочку. – Я уже собиралась встать с карусели и бежать к подъезду, когда он произнёс

– Меня зовут Всеволод , а тебя как?

– А меня Света, я всё же пойду, они наверное уже уснули.

– А ты завтра придёшь? Я принесу ещё булочку.

– Да, я приду и буду ждать тебя, – с этими словами я соскочила и побежала домой. В квартире было тихо, всё же родители уснули, теперь и я могу не много поспать. Я засыпала с улыбкой и мыслю что теперь у меня есть друг.

Вся неделя прошла относительно спокойно. Родители часто уходили на подработки что бы купить себе водки и закуси. Меня они вообще не замечали и я была рада. Сева постоянно приносил мене булочки, конфеты, пирожки, я не ела такое ни когда, мне казалось я попала в сказку, пока это хрупкое детское счастье не рухнула в один из вечеров. Дома собрались собутыльники, человек пять, он кричали ругались, громко слушали музыку. Я хотела потихоньку уйти из дома, но не успела, у двери меня за руку схватил отец и повёл на кухню.

– Вот, смотри какая красавица. – Он взял моё лицо в руку и стал поворачивать в разные стороны, показывая мужику на вид совсем старому.

– Да она совсем маленькая, что мне с ней делать? – он сморщил лицо и выпел пол стакана водки. Отец не унимался.

– Как что, пускай пока занимается делами по дому, а там глядишь и подрастёт и сможет по-другому угадить тебе.

– Да чего ты ребёнка то пугаешь, сволочь – мать схватила меня и дала подзатыльник отцу. У них началась очередная ссора, а я улучив момент со всех ног бросилась из квартиры. Моё сердце колотилось с бешеной скоростью. Страх затуманил разум, я босиком добежала до карусели, где меня уже ждал Сева.

– Света, что случилось, опять родители били?

– Мне так страшно, они хотели отдать меня своему знакомому дядьке.

Я не могла говорить, рыдание встало комом в горле. Холод пробирался по босым стопам, под штаны и кофточку.

– Подожди меня в нашем домике, я сейчас приду. – Я кивнула и пошла к домику, где обычно девочки играли в дочки матери. Прошло минут двадцать когда Сева вернулся, он принёс мен носки и свои резиновые сапоги и куртку, в полиэтиленовом пакетики лежали пирожки.

– Одевайся и ешь давай. – Он протянул мне пакет и одежду. Я быстро надела всё и стала есть.

– А если твои родители узнают что пропала твоя одежда, они сильно будут тебя ругать?

Всеволод посмотрел на меня своими тёмными умными глазами и произнёс

– Нет, они у меня хорошие. Я вот тебе что ещё принёс, – он достал стекляную не большую бутылочку из внутренего кормана курточки.

– Что это? Можно я попробую?

Он отдёрнул руку.

– Нет, тебе нельзя. Сегодня когда ты придёшь домой, очень осторожно открой бутылочку и разлей в стаканы из которых пьют твои родители. Будь очень осторожна, чтобы на тебя не попало.

– А что это такое? – я с любопытством расматрива бутылочку в руках друга. Вода в ней была прозрачная и исходил странный запах.

– Когда они выпьют это волшебное снадобье, у тебя начнётся новая, спокойная жизнь.....

Глава 2

Я вернулась домой глубокой ночью. Всеволод уже ушёл, а я, как всегда, решила дождаться, пока гости Разойдутся, а мама с папой окончательно свалятся без чувств.. В подъезде стояла влажная, промозглая тишина, но, как только я открыла дверь, на меня навалилось зловоние – тяжёлый, липкий запах дешёвого спиртного, гнилой еды и застарелой грязи. Он будто пролез в лёгкие и поселился там, отравляя каждый вдох.

Меня трясло от холода, хотя на мне была куртка. Осторожно, чтобы не скрипнули половицы, я сняла сапоги и, ступая по липкому линолеуму, прошла в комнату, где спала мама. Она лежала, раскинувшись поперёк дивана, и, как всегда, в её руке был зажат стакан. Иногда мне казалось, что он уже прирос к её пальцам. Почти не дыша, я вывернула стакан из её руки и поставила на пол. Осторожна открыла бутылка жидкостью, что мне дал Всеволод – я налила в стакан половину, вторую отнесла в кухню и наполнила для папы, который спал, уткнувшись лицом в стол.

Схватив подушку и одеяло, я пошла в ванную. Это давно стало моим укрытием. В тесном, пахнущем ржавчиной и хлоркой пространстве было хотя бы тихо, залезла в ванну и легла, укутавшись с головой. В ванной я чувствовала себя почти в безопасности – за тонкой дверью оставались крики, бутылки и шёпот злого хмельного бреда.

В эту ночь я уснула быстро. Всеволод сказал, что завтра моя жизнь изменится, и я верила ему так отчаянно, как верят только дети. Я старалась поскорее уснуть, чтобы проснуться уже в новой жизни.

Мне снился невероятно красивый сон. Я лежала на мягкой лужайке из густой, ярко-зелёной травы. Вокруг качались под лёгким ветерком цветы всех возможных оттенков, над ними порхали бабочки. Небо было чистым, глубоким, голубым – голубым, и солнце ласково грело кожу. Ко мне бежал Всеволод, смеялся, махал рукой. Я улыбалась и тоже махала ему навстречу.

И вдруг этот мир разорвал звук. Рядом, будто у самого уха, раздался чудовищный, не человеческий крик. Солнце погасло, как лампочка – одним щелчком. Лужайка исчезла, цветы превратились в чёрные лоскуты, которые разметал внезапно налетевший ветер. Небо раскололось на полосы, и меня потянуло вверх, в чёрную, бешено вращающуюся воронку. Воздух вырвало из груди, я пыталась закричать, но голоса не было – только немой ужас. Меня закручивало всё сильнее, я чувствовала, как меня тянет куда-то, где нет ни света, ни тепла.

В тот момент, когда казалось, что меня разорвёт или унесёт навсегда, чья-то рука крепко схватила меня за запястье. Я дёрнулась – это был Всеволод. Он тряс меня изо всех сил и кричал что-то, но его голос будто доносился из-под воды. Мир дрожал, проваливался, ломался, и я, захлёбываясь страхом, распахнула глаза.

Надо мной стояла мама.

Она трясла меня за плечи, так сильно, что голова билась о край ванны. Из её рта по подбородку текла тёмная кровь. Глаза были расширены до безумия, в них не было ни капли осознанности – только тупой, звериный ужас. Из её горла вырывался хрип – рваный, сиплый, будто кто-то изнутри рвал ей голосовые связки. На секунду мне показалось, что это не мама, а какая-то вылезшая из кошмара тварь, которая научилась пользоваться её телом.

На кухне раздался дикий, пронзительный крик отца – он кричал и бранился так, будто в голосе была не только злость, но и паника. Тарелки и чашки звякали и разбивались о пол, летя осколками, которые сыпались как дождь; звук их удара разрывал тишину и делал её ещё невыносимее. Мама словно обмякла: тело её осело, плечи свисли, глаза закатились в белки и больше не смотрели на мир, а изо рта раздавался тот самый хрип – длинный, судорожный.

Всё вокруг кружилось. Сердце стучало в ушах, дыхание обрывалось. Руки подкосились, не могла пошевелиться, не могла закричать. Я зажмурила глаза и плотно закрыла уши ладонями, будто это могло отгородить меня от безумия, что творилось рядом. Не знаю сколько я так просидела, но когда открыла глаза и убрала руки стояла тишина. Я собрала всю свою силу и выглянула из ванной, на полу лежала мама, скрюченная, как сломанная кукла. Её тело было вывернуто в неестественной позе, лицо скрыто спутанными волосами, а вокруг растеклась тёмная лужа – густая. Я старалась не смотреть, не думать, что это значит, заставила себя сосредоточиться на коврике, на трещинах в штукатурке, на чём угодно, лишь бы не видеть. Поставила одну ногу на пол – холодный линолеум обжёг кожу, как лёд, – уже занесла вторую, когда вдруг…

Холодная, липкая рука схватила меня за лодыжку. Пальцы впились, как когти, с такой силой, что я почувствовала, как ногти впиваются в кожу. Я дёрнулась, но хватка не ослабла. Мама шевельнулась, её голова медленно повернулась, волосы разметались, открывая лицо: глаза, белые и без зрачков, уставились на меня пустотой, рот искривился в беззвучном крике, а из горла вырвался новый хрип – мокрый, булькающий, как будто вода хлестала внутри. Ужас парализовал меня заново, ноги отказались слушаться, и мир сузился до этой руки – холодной хватки из могилы, тянущей обратно в кошмар.

Мне казалось, если я сейчас не вырвусь, не убегу – она меня утащит с собой в ад, в ту чёрную воронку из сна, где нет ни света, ни спасения.Собрав всю смелость, я выдернула ногу из цепких пальцев мамы, и рванула к входной двери. Меня всю трясло, колени подгибались, а сердце колотилось так, будто хотело вырваться из рёбер. Двери я не закрывала на ключ – инстинкт подсказывал: в случае чего секунда решит всё. Руки скользили по холодной ручке, пальцы онемели от страха, но я распахнула её одним рывком. Холодный воздух подъезда ударил в лицо – сырой, пропитанный запахом кошачьей мочи и вчерашнего супа. Я вылетела наружу, спотыкаясь и врезалась прямо в соседку, которая как раз выходила из своей квартиры с мусорным пакетом в руках.

Она – тётя Люба, вечно хмурая пенсионерка , с бигудями в волосах – посмотрела на меня и расширила глаза до размера блюдц. Её рот приоткрылся в беззвучном "о", пакет выскользнул из рук, катаясь по ступенькам. Я увидела своё отражение в её зрачках: бледное, искажённое лицо, спутанные волосы, кровь на щеке от царапин – призрак из кошмара.

– Что… что с тобой? – прошептала она, но слова утонули в гуле в ушах.

Мир поплыл, тьма сомкнулась вокруг – ноги подкосились, сознание провалилось в бездонную яму. Последнее, что я уловила: визг соседки, топот по лестнице, и далёкий, пробивающийся сквозь стены, хрип из квартиры.

Глава 3

Я очнулась в больнице от резкого, непривычного ощущения тишины. Не той тяжёлой, тревожной тишины, к которой привыкла дома, между криками и грохотом бутылок, а другой – мягкой, приглушённой, наполненной шёпотом голосов где – то в коридоре и редким звоном посуды. В палате стояли три кровати, помимо меня, были еще две девочки. Они тихо играли: у одной в руках была кукла в ярком платье, у другой – пластиковый зайчик и маленькая машинка. Они раскладывали игрушки на одеяле, что – то обсуждали вполголоса и иногда улыбались. Мне было странно и немного больно наблюдать за этим – у меня никогда не было таких игрушек, да и вообще никаких.

Через какое то время дверь палаты приоткрылась, и к одной из девочек вошла женщина – её мама. Она была такая красивая и аккуратная: тёмные волосы собраны в пучок, чистое пальто, на шее шарф, от неё пахло чем – то тёплым и домашним – мылом и мандаринами. Мама села на край кровати, нежно провела ладонью по волосам своей дочери, поправила подушку и достала из пакета несколько мандаринок. Одну она начала медленно чистить: тонкая оранжевая кожура спиралью свивалась в её пальцах, в воздухе сразу потянуло сладким цитрусовым ароматом. Потом, улыбаясь, она поднесла дольки к губам дочери, что – то шутливо говоря, а девочка смеялась и кушала мандарин.

Глаза защипало. Я резко отвернулась к стене, уставившись в белую, слегка потрескавшуюся краску, чтобы не видеть эту картину. Моя мама никогда так обо мне не заботилась. Никогда не гладила по волосам, не сидела у кровати, не чистила фрукты, не приносила вкусности. В груди тяжело кольнуло: я снова ясно ощутила, что я – лишний ребёнок, никому не нужный. До меня нет дела ни дома, ни здесь.

Стараясь не думать о плохом, я сжала кулаки и торопливо стёрла слёзы костяшками пальцев, но они, словно назло, всё равно катились по щекам одна за другой – горячие, обидные. Я прикусила губу, чтобы не всхлипнуть вслух, и старалась дышать ровно. В этот момент кто – то осторожно провёл ладонью по моим волосам – мягко, аккуратно, как гладят маленьких детей, когда хотят успокоить.

Я удивлённо повернула голову.

Рядом со мной стояла та самая мама девочки, которую минуту назад кормила мандаринами. В её руке был маленький очищенный мандарин – ровный, круглый, оранжевый, разделённый на аккуратные дольки. Она протянула его мне, наклонившись чуть ближе, чтобы наши глаза оказались почти на одном уровне. Я почувствовала, как во рту мгновенно набралось слюны от одного только запаха – сладкого, свежего, почти сказочного для меня.

– Не бойся, бери, ешь, – мягко сказала она. – Я всем почистила. Вы такие маленькие, но уже такие самостоятельные. Вас тут трое, вам вместе не будет так страшно. Я буду часто приходить и приносить разные сладости.

Я не сразу осмелилась протянуть руку. Казалось, что если я возьму этот мандарин, он рассыплется или исчезнет, как сон. В этот момент девочка, та, чья мама стояла у моей у кровати, вдруг сказала:

– Мама, у этой девочки нет родителей. К ней никто не придёт. Можно я с ней буду делиться?

Женщина посмотрела на меня внимательнее. В её глазах мелькнула боль. Влага блеснула в уголках глаз. Она ещё раз погладила меня по волосам – чуть дольше, чем в первый раз, будто пытаясь через прикосновение передать то тепло, которого мне не хватало.

– Как тебя зовут, дитя? – спросила она негромко.

Я растерялась. Никто никогда не называл меня «дитя» – разве что соседка, которая иногда подкармливала меня оставшейся едой и ворчала, что я слишком худая. Я немного помолчала, собираясь с духом, и сама удивилась, насколько чужим и тихим прозвучал мой голос:

– Меня зовут Света, – выдохнула я, чувствуя, как имя, которое я привыкла слышать только в окриках и ругани, вдруг прозвучало по-другому – мягко, почти бережно.

– Света… красивое имя. Не плачь, Света. Жизнь нам нелегко даётся, но знай: всё пройдёт, уйдут невзгоды, и обретёшь ты своё тихое счастье.Женщина тихо сказала, будто боясь спугнуть что – то хрупкое внутри меня:

Эти простые слова, заставили моё маленькое сердце дрогнуть и вдруг забиться по – другому – не от страха, как обычно, а от осторожной надежды. Будто в груди зажёгся крошечный огонёк, который до этого кто – то упрямо гасил годами темноты и криков. Я вслушивалась в каждое слово, бережно складывая их где- то глубоко внутри, как самый драгоценный секрет: «уже было плохо – значит, может стать хорошо».

Мы быстро подружились. Девочки, с которыми я делила палату, оказались удивительно весёлыми и добрыми. Они пододвигали ко мне свои сокровища – кукол, машинки, выцветшие книжки – и никогда не делали вид, что это «их, а не моё». Вместе мы придумывали истории, устраивали «чайные» с куклами, смеялись над глупыми рисунками. К ним регулярно приходили мамы и папы – с фруктами, соками, сладостями, мягкими игрушками. Иногда заглядывали бабушки – с вязанными носочками, пирожками и терпеливыми сказками. И самое удивительное: все они, незнакомые взрослые, не проходили мимо меня, не делали вид, что я – пустое место. То конфетку сунут в руку, то погладят по голове, то спросят: «Как ты, солнышко?» Это было так непривычно, что сначала я даже не верила, что всё это по – настоящему, а не просто чья – то ошибка.

Прошло четыре дня. В палату, чуть слышно шаркая по полу, вошла пожилая женщина. На ней была аккуратная вязаная шапочка, старенькое, но чистое пальто и поношенные, немного раздутые сапоги. Лицо морщинистое, усталое, но глаза – тёплые, внимательные. В руках она бережно прижимала к груди небольшой пакетик, как будто там лежало что- то очень ценное. Не знаю почему, но в ту же секунду я всем существом почувствовала: она пришла именно ко мне. Видимо, бабушка тоже сразу поняла, кто есть кто: не раздумывая, она пошла прямо к моей кровати, не оглядываясь по сторонам.

– Светочка, здравствуй, – её голос был хрупким, но в нём звучала такая любовь и вина, что у меня перехватило дыхание. – Я твоя бабушка. Прости, что не могла раньше к тебе прийти. Твоих родителей больше нет… мне сообщили слишком поздно. Я собираю документы и после больницы заберу тебя к себе.

Слова будто поплыли перед глазами, распались на кусочки: «твоя бабушка»… «родителей больше нет»… «заберу к себе». Всё происходящее казалось сном – слишком светлым и невозможным, чтобы быть правдой. Я прислушивалась к себе, пытаясь найти внутри боль о родителях, слёзы, тоску, но не находила ничего, кроме странного, почти стыдного облегчения. Не было больше бутылок, криков, страха ночей. Вместо этого – ощущение, будто с меня сняли ржавые цепи, к которым я давно привыкла и уже не замечала, как они ранят кожу.

Вспомнились слова Всеволода – о том, что скоро моя жизнь изменится. Он был прав: в этот момент где -то там, далеко, старая жизнь окончательно обвалилась, как сгнившая стена, а за ней показался узкий, но настоящий проход в другое будущее. С бабушкой я никогда раньше не встречалась, не знала даже, что она существует. В тех редких разговорах, что слышала от родителей, слова «бабушка», «родня», «семья» никогда не звучали. И всё же сейчас, глядя на эту маленькую, усталую женщину с тёплыми глазами и крепко сжатым в руках пакетом, я чувствовала лишь одно: как же хорошо, что она есть. Что у меня вообще кто – то есть. Что я больше не пустое место в чьей- то пьяной жизни, а внучка – настоящая, живая, нужная.

Глава 4

Бабушка, как и обещала, вернулась за мной в больницу через несколько дней. Она привезла мои тёплые вещи – аккуратно сложенные в старый, подтрёпанный чемоданчик: вязаную шапочку, шарфик, варежки и даже пару новых носочков, которые, как она сказала, сама вязала по ночам, думая обо мне. В палате пахло лекарствами и свежими мандаринами от визитов мам девочек, и в этот момент всё казалось таким хрупким, таким настоящим – как будто я наконец-то обрела свой уголок в мире. Я обняла каждую подругу по очереди: Аню с её куклой, Машу с машинкой. Мы обещали друг другу ещё когда-нибудь увидеться, и слёзы снова навернулись на глаза, но теперь они были не от боли, а от благодарности за эти короткие дни тепла.

Мы шли не спеша по заснеженной улице, бабушка крепко держала меня за руку – её ладонь была мозолистой, тёплой. Ветер трепал её вязаную шапочку, а она приговаривала тихонько, с виноватой улыбкой:

– Какая же ты маленькая, худенькая, моя Светочка… Прости меня, родная, прости, что так поздно.…

– Бабушка, а почему ты раньше к нам не приезжала? Мама не рассказывала, что у меня есть ты.

Она замедлила шаг, вздохнула тяжело, как будто воспоминания давили на грудь камнем. Её глаза, морщинистые и добрые, на миг затуманились грустью, и она погладила меня по руке, прежде чем ответить:

–Светочка, так получилось… Марина, твоя мама, не хотела, чтобы я вмешивалась в её жизнь. Она так была слаба душой, упрямая… Я пыталась помочь, но она отталкивала – кричала, ругалась, говорила, что сама справится. Шесть лет я не знала даже о том, что ты родилась. Узнала случайно, от соседей, когда уже всё… Когда погиб твой папа… твоя мама утоляла горе в вине. А потом появился этот непутёвый Гришка – пьянчуга, безродный, только хуже сделал всё.

Папа? У меня был настоящий папа?

– Погиб мой папа? – мой голос дрогнул, тихий и растерянный, как шелест снежинок, падающих на землю.

Бабушка кивнула. Её руки обняли меня – крепко, но нежно, передавая тепло сквозь пальто.

– Да, солнышко мой… Автокатастрофа. Хороший был человек, твой отец, инженер, мечтал о большой семье. Но Марина… после него сломалась совсем. Не вини её, родная, и себя не вини. Теперь мы вдвоём – и всё у нас будет хорошо.

Мы медленно дошли до остановки, и мне казалось, что начинается настоящее приключение – волшебное, как в тех сказках, что иногда слышала от соседки. Впервые в жизни я поеду на автобусе, увижу мир за пределами серой площадки и душной квартиры. Сердце колотилось от волнения и страха: а вдруг это сон, и я проснусь снова там, в ванне, с холодной рукой на лодыжке? Бабушка крепко держала меня за руку – её пальцы были тёплыми, чуть дрожащими, и это прикосновение давало ощущение безопасности, которого я никогда не знала. Она то и дело поправляла мою шапку, одёргивала шарфик, приговаривала: «Не простудись, Светочка моя, держись ближе», – и каждое такое движение было таким непривычным, таким заботливым, что внутри разливалось тепло. Я решила: во всём буду слушаться бабушку, помогать ей по дому, быть тихой и хорошей – только бы она меня не бросила, не исчезла, как все остальные.

Автобус подъехал с шипением и рокотом, двери открылись с усталым вздохом, и мы забрались внутрь. Доехали быстро, хотя может мне так показалось, потому что я не сводила глаз с окон: люди спешили по тротуарам, закутанные в пальто, с сумками, витрины магазинов сияли огнями, полные ярких игрушек, фруктов, конфет – всего, чего я никогда не касалась; дома мелькали мимо, такие высокие и незнакомые, а небо над ними было серым, но чистым. Я прижималась к стеклу носом, впитывая каждую деталь, и бабушка улыбалась, гладя меня по спине: «Скоро дома будем, родная».

Она жила в трёхэтажном стареньком доме на окраине, с облупившейся краской на стенах и скрипучей деревянной лестницей, пропахшей далёким ароматом пирогов. Квартира была на втором этаже; бабушка открыла дверь и нас встретил запах чистоты, лаванды и чего-то домашнего – такого уютного, что я на миг замерла на пороге, боясь поверить. Две комнаты: в одной бабушка устроила меня – простая кровать с пуховым одеялом и вышитой наволочкой, маленький столик с лампой, стул с мягкой подушкой, на окнах – старенькие, но чистые занавески в мелкий цветочек, пропускающие мягкий свет. Для вещей стоял деревянный комод с четырьмя ящиками; одежды у меня было мало – пара платьев от соседки, свитер и штаны, – так что места хватило с лихвой. Бабушка поставила пакетик на стол, развернула его: там лежали новые тапочки, пара трусиков и носки – «чтобы тебе тепло было, солнышко». Я стояла посреди комнаты, трогая кровать пальцами, и слёзы снова навернулись – не от горя, а от счастья: это был мой уголок, мой настоящий дом, где пахло не спиртом и грязью, а надеждой на новую жизнь.

– Не плачь, внучка, – бабушка нежно вытерла мои слёзы уголком своего фартука, её глаза, полные морщинок от прожитых лет, светились тихой, непоколебимой уверенностью. – Всё у нас будет хорошо. На следующий год ты пойдёшь в школу, а пока я научу тебя читать и писать. Пенсия у меня небольшая, но голодать мы не будем – я уже договорилась, по утрам буду мыть полы в подъезде. Деньги, конечно, не большие, но нам хватит на хлеб и молоко

–Я не ем много и буду помогать тебе. Мне ничего не надо, правда…

Бабушка улыбнулась, её морщинистое лицо осветилось теплом, и она взяла меня за руку:

– Пойдём пить чай с булочками, а потом я немного отдохну. Вот, смотри, у меня для тебя ещё кукла есть.

Она достала из комода простую тряпичную куколку с вышитым лицом и платьем из старого ситца – для меня это было сокровище, ярче всех игрушек подруг из больницы. Меня переполняла радость – ребёнку не так много надо для счастья – тёплый чай, булочка с вареньем – и у меня всё это появилось. Я так мечтала, чтобы у меня была бабушка, как у Всеволода, которая печёт сладкие булочки, рассказывает сказки и гладит по голове, – и вот мечта сбылась, материализовавшись в этой маленькой квартире с запахом свежей выпечки и лаванды.

Мы жили тихо, размеренно. Рано утром бабушка мыла полы в подъезде – на коленях, с ведром и тряпкой, – а я помогала в силу своих маленьких возможностей: выносила воду, подметала углы, протирала перила. В квартире всегда царил порядок: полы блестели, стол накрыт чистой скатертью, на подоконнике стояли горшки с фиалками. Вечерами, у лампы с зелёным абажуром, мы изучали буквы и слоги – бабушка водила моим пальчиком по прописным загогулинам, терпеливо повторяя: «А – это арбуз, Б – барабан». Я научилась считать до ста, складывать простые примеры, и каждый успех отмечали чаем с печеньем. О Всеволоде я вспоминала редко , у меня было столько нового и интересного: первые буквы, первые счёты, первые булочки.

Я почти забыла родителей и свой страх – те ночи в ванне, холодные руки, крики казались теперь смутным кошмаром. Но иногда, глубокой ночью, я просыпалась в холодном поту, охваченная ужасом: казалось, я опять в той квартире, слышу ругань за стенкой, чувствую запах спиртного и гнили. Сердце колотилось, как пойманная птица, и я ждала, затаив дыхание, но вместо хрипа раздавался лишь тиканье часов и тихое посапывание бабушки за стенкой. Тогда я ползла к ней в постель, прижималась к её тёплой спине, и страх отступал – новая жизнь крепко держала меня в своих объятиях.

Глава 5

Первое сентября – ясное, солнечное утро. Я стояла перед стареньким зеркалом в бабушкиной комнате, чувствуя, как её ловкие пальцы нежно расчёсывают мои волосы и деловито заплетают две аккуратные косички с яркими бантиками. В отражении я видела своё лицо – румяное от волнения, с горящими глазами, – и не могла отвести взгляд: это была я, настоящая, в новеньком школьном платье с белым воротничком, фартуке и блестящих туфельках. Наконец-то! Я пойду в школу, познакомлюсь с ребятами, услышу звонок, сяду за парту .

Бабушка проснулась ни свет ни заря: кухня уже наполнилась божественным ароматом – она испекла огромный пирог с вишней и творогом, румяный, пышный, от которого текли слюнки. На столе стоял букет садовых цветов – ромашки, астры, немного бархатцев, перевязанных лентой, – простой, но такой красивый. Она завязала мне белые банты покрепче, поправила платье и, обнимая, прошептала:

– Сегодня твой первый день в школе, Светочка. Ты познакомишься с учителем и одноклассниками, а потом мы сходим в парк и поедим мороженого.

Я подпрыгнула, хлопая в ладоши, – мороженое!

– Правда? А можно мне клубничное?

Бабушка рассмеялась, её морщинки собрались в добрые складочки:

– Конечно можно, родная. – Она решила устроить мне настоящий праздник, полный маленьких чудес. – Хочешь, мы ещё купим леденцов? Целую горсть – петушков!

Я обняла от радости бабушку , уткнувшись носом в мягкий запах лаванды и муки, будто боялась, что это сон вот-вот растает. Её руки – тёплые, надёжные – обвили меня в ответ, и в этот миг мир был совершенным: пирог, букет, косички, обещание мороженого – всё моё, настоящее. Но я ещё не знала, что этот день – начало обратного отсчёта. Мой уютный, тихий уголок, сотканный из бабушкиных объятий, свежей выпечки и азбуки у лампы, начнёт разрушаться – не сразу, не внезапно, а постепенно, коварно, основательно, как трещины в старой стене. Школа приведёт к друзьям, друзья – к первым мечтам, а они – к той самой девятиэтажке, где мой будущий муж закончит свою жизнь в луже крови у моих ног, возвращая кошмар в облике новой реальности.

Но сейчас я – счастливая маленькая девочка, держащая бабушку за руку и шагающая в школу под ярким сентябрьским солнцем. Воздух звенел от детских голосов, смеха, к школе тянулось множество детей и родителей, все собирались у широкого входа, где уже все было украшено шариками и праздничными флагами для торжественной линейки. Атмосфера бурлила весельем и предвкушением: малыши цеплялись за мамины юбки, старшеклассники собирались шумными кучками, перешучиваясь и подмигивая девчонкам, – они казались мне такими взрослыми и беззаботными. Играла музыка, торжественная мелодия гимна, – и вскоре линейка началась: директор произносил речь. Позже всех первоклашек повели по классам – узкими коридорами, пахнущими свежей краской и мелом, с портретами писателей на стенах и досками, исписанными приветствиями. В нашем классе было светло и просторно: парты в три ряда, огромные окна с видом на школьный сад, учительница – молодая женщина с доброй улыбкой и в цветастом платье – знакомила нас поимённо, рассказывала правила и раздавала тетради. Я села одна за партой у окна, чувствуя лёгкую грусть – все вокруг обнимались с друзьями, шептались, а я, хоть и волновалась от радости, вдруг ощутила себя немного чужой. Сердце сжалось: никто не сядет рядом, я опять одна?

Но вдруг в дверь постучали – робко, но уверенно. Учительница кивнула: «Войдите!», – и со словами извинений, краснея и шаркая ногами, вошёл Всеволод. Я не могла поверить своим глазам – рот приоткрылся, сердце подпрыгнуло к горлу: мой друг, тот самый мальчик с булочкой на карусели, тот, кто обещал новую жизнь, будет учиться со мной в одном классе! Он огляделся, нашёл меня взглядом – его глаза вспыхнули узнаванием, – и уверенно прошёл к моей парте, плюхнулся на соседний стул, прошептал:

– Привет, Света! Я опоздал, но нашёл тебя!– Этот день стал самым счастливым в моей маленькой жизни – полным солнца, музыки, бабушкиной улыбки и возвращения друга, – словно весь мир сошёлся, чтобы сказать: теперь всё будет хорошо.

– Дети, сегодня ваш первый день в школе, – учительница обвела нас добрым взглядом, её голос был мягким, – Мы все познакомились, после перемены я расскажу вам о правилах поведения в школе. Мы сходим в библиотеку и в столовую, потом вы пойдёте домой, а завтра начнётся настоящий первый учебный день.

Прозвенел наш первый звонок – звонкий, торжественный, разнёсшийся по коридорам. Ребята повскакивали со своих мест, собирались шумными кучками, знакомились, хихикали, рассматривали класс: кто – то трогал парты, кто -то выглядывал в окно на школьный сад, полный золотой листвы. Мы же с Всеволодом просто смотрели друг на друга, не отрываясь. Он улыбался совсем чуть – чуть , волосы аккуратно зачёсаны набок, бабочка на рубашке идеально завязана, а глаза – серьёзные, взрослые, как у человека, пережившего больше, чем положено ребёнку.

– Хорошо, что мы будем учиться в одном классе. У меня опять будет друг, – прошептала я, не в силах сдержать улыбку.

– Света, я не дам тебя в обиду. Буду защищать и помогать всегда.

– А у меня теперь тоже есть бабушка. Ты мне помог тогда, на карусели, и теперь я счастлива. Спасибо, Всеволод. Можно я буду звать тебя просто Сева?

Он улыбнулся шире, глаза заискрились:

– Да. Наши имена начинаются на "С"… Мы как одно целое, две половинки одного сердца.

Время летело незаметно, годы сливались в яркие вспышки воспоминаний: отличные оценки в дневнике, бабушкины пироги по выходным, тихие вечера за азбукой, которая давно сменилась учебниками. Я училась хорошо, старательно, с жадностью впитывая каждое слово учительницы, и дома, как могла, помогала бабушке: мыла посуду, протирала полы, ходила за продуктами в магазин. С Севой мы были не разлей вода, каждое утро встречались и шагали в школу, после уроков он провожал меня домой, нёс мой тяжёлый портфель, набитый тетрадями и книжками.

Переломный момент наступил в девятом классе, в середине осени. К нам пришли два новых одноклассника. Мальчика звали Денис: высокий, под два метра, с пронзительными синими глазами, непослушными тёмно-русыми волосами, вечно падающими на лоб, и улыбкой, от которой таяли девчонки – белозубой, обаятельной. Девочку звали Ирина: длинные вьющиеся волосы цвета спелой пшеницы каскадом падали до пояса, пухлые, сочные губы всегда чуть приоткрыты в загадочной улыбке, зелёные глаза, усыпанные золотыми искорками, обрамлены пышными ресницами, делая её похожей на принцессу из журналов. Они казались из другого мира – красивыми, уверенными, с дорогими рюкзаками и манерами, от которых все замирали. С одноклассниками ребята быстро нашли общий язык: Денис влился в мальчишескую компанию, затевая футбол на переменах, Ирина щебетала с девчонками о музыке и моде. Я не обращала на эту парочку внимания – мне всегда хватало общения с Севой. Но по каким-то причинам – учительница решила «разбавить компанию», как она сказала, – нас рассадили. Со мной посадили Дениса, а Ирина села с Севой. Денис повернулся ко мне с той самой улыбкой:

– Привет, Света. Мы с тобой ещё толком не познакомились. Может, после школы поедим мороженого?

Его синие глаза были такими глубокими, манящими – я тонула в них, как в океане, бесконечном и прохладном, сердце забилось чаще, щёки вспыхнули румянцем.

– Я… я, наверное, не смогу… – каждое слово давалось с трудом, язык путался.

– Почему? – Денис улыбнулся шире, и я растаяла, как мороженое на солнце, чувствуя, как коленки слабеют.

– Мне… мм… надо в библиотеку, и потом домой, бабушке помочь.

Он хлопнул себя по лбу:

– И мне нужно в библиотеку! Совсем забыл, спасибо, что напомнила. Пошли вместе?

– Ну… хорошо, – я робко улыбнулась, украдкой глянув на Севу. А он смотрел на меня – его глаза, всегда такие серьёзные, почернели , кулаки сжались под партой так, что костяшки побелели. Мне было непонятно, почему он злится – скорее всего, из-за Ирины, которая щебетала без умолку, её голос звенел, как колокольчик, а Сева этого не любит.

Глава 6

Закончился последний урок – звонок прозвенел протяжно, эхом разнёсшимся по длинным коридорам школы, где топот уходящих учеников постепенно затихал, смешиваясь с гулом голосов, хлопаньем шкафчиков и скрипом кроссовок по линолеуму.

Класс пустел: кто-то спешил в раздевалку, кто-то болтал у доски, а я не торопилась собирать вещи – аккуратно складывала тетради, пенал с любимыми карандашами, тяжёлый учебник математики с закладкой на последней главе, – медленно запихивая всё в портфель, пока мысли витали вокруг Дениса. Какой же он красивый: синие глаза, словно океан в ясный день, притягивали взгляд магнитом, заставляя тонуть в их глубине, забывая обо всём, а улыбка – обаятельная, с лёгким намёком на озорство – освещала всё вокруг. Такой мальчик, из тех, кого все замечают, обратил внимание именно на меня – это казалось иллюзией, сладким сном наяву.

Из задумчивости меня резко вывел Сева, он сел за парту рядом с громким, гулким стуком портфеля о деревянную поверхность – звук был таким неожиданным и резким в относительной тишине класса, что я вздрогнула всем телом, портфель выскользнул из рук, шлёпнувшись на пол, а сердце ёкнуло в груди, пропустив удар от внезапного испуга.

– Света, ты долго ещё? Мы же хотели сегодня в парк сходить, мороженого поесть, – его голос прозвучал чуть резче обычного, с ноткой раздражения, глаза – серьёзные, взрослые – смотрели выжидающе, как будто он чувствовал неладное.

Я замялась на месте, чувствуя лёгкий укол вины, мы правда планировали парк.

– Я не пойду. Хочу в библиотеку зайти. Давай завтра сходим.

Первый раз я солгала Всеволоду – и он это понял мгновенно, его взгляд потемнел, он молча взял свой портфель в руки и встал, возвышаясь надо мной тенью:

– Пошли…

– Куда? – я не сразу сообразила, о чём он, поэтому подняла свой портфель с пола, нерешительно переступив с ноги на ногу, напряжение между нами повисло, как паутина.

– В библиотеку. Потом я провожу тебя домой. Сейчас конец осени, темнеет рано – одной небезопасно идти.

Его забота была привычной, тёплой, но сегодня в ней сквозила настойчивость, от которой стало неловко.

– Я недолго буду в библиотеке, и ещё не успеет стемнеть, как окажусь дома. А ты иди домой не жди меня.

– Света, – Всеволод не сдвинулся с места, Упрямо застыв, его голос стал тише, но твёрже. – Я не думаю, что это хорошая идея. Ему неинтересна ты как личность.

– Кому? О чём ты вообще говоришь? Вот вечно эти твои загадки, – я нахмурилась, но в глубине шевельнулось беспокойство.

Ответить он не успел – к нам подошёл Денис, его шаги уверенные, лёгкие, а присутствие сразу заполнило пространство теплом и притяжением:

– Света, ты готова? Пошли, потом я тебя провожу.

Когда Денис так улыбается – открыто, ослепительно – я не могу устоять: мир сужается до его лица, и я улыбнулась в ответ, чувствуя, как щёки розовеют.

– Сева, до завтра. Мы пошли.

От счастья я не замечала ничего вокруг, сердце стучало так быстро, ладошки вспотели от волнения, Денис рассказывал интересную историю о каком-то моменте на выходных, но я не слышала слов – только видела его идеальный профиль и думала: это правда происходит со мной?

– Мамонтова…

Окрик был таким резким, неожиданным, что я вздрогнула, резко повернулась, навстречу нам шёл преподаватель химии, его шаги эхом отдавались от стен. Он был молод – наверное, около двадцати девяти лет, атлетичный, высокий, с широкими плечами под строгой рубашкой, короткими тёмными волосами, зачёсанными назад, и всегда в круглых стильных очках, за которыми прятался острый, пронизывающий взгляд.

Константин Михайлович относился ко мне с какой-то нескрываемой злостью, на каждом уроке вызывал к доске, сыпал вопросами, проверял каждую строчку домашнего задания под лупой, выискивая малейшие ошибки. Я училась хорошо, по химии держала твёрдую четвёрку – формулы, реакции, периодическая таблица сидели в голове крепко, как гвозди, но чтобы её удержать, приходилось оставаться после уроков на дополнительные занятия, где он заставлял меня переписывать таблицы, зубрить свойства элементов часами, пока класс пустел, а сумерки за окном сгущались в вязкую тьму.

– Да, Константин Михайлович, что случилось? – я замерла, чувствуя, как сердце уходит в пятки от его приближения, взгляд за очками буравил насквозь.

– Мамонтова, почему я должен за тобой бегать? Сегодня дополнительное занятие, а ты не пришла, – его голос прогремел, эхом отразившись от стен коридора.

– Но Константин Михайлович, занятие завтра, – я напряглась, лихорадочно вспоминая график: понедельник, среда, пятница – неужто перепутала? Память не подводила.

– Я тебе говорил, что перенёс на сегодня. Пошли…

Учитель схватил меня за руку – хватка была железной, пальцы впились в запястье, как тиски, от боли и унижения щёки вспыхнули. Он потащил меня прочь от Дениса, не обращая внимания на мой протест, мне было так стыдно, Денис стоял ошеломлённый, его синие глаза расширились, а я корчилась в этой хватке, как пойманный зверёк. Что он подумает? Что я какая-то, которую учителя таскают за руку, как нашкодившую собаку?

– Отпустите мою руку, пожалуйста! Я и сама могу идти. И вы не переносили занятия – у меня отличная память, – голос сорвался на визг, я вырывалась, чувствуя, как кожа краснеет под пальцами.

Константин Михайлович остановился как вкопанный, резко отпустил руку, пригладил свои короткие тёмные волосы дрожащей ладонью. На миг мне показалось, что тени в коридоре шевельнулись, потянулись к нему.

– Да, прости, Света… Действительно, я забыл – это я не у тебя перенёс. Но всё равно химию ты должна знать на пятёрку, иначе за год поставлю тебе двойку.

– Но почему? У меня твёрдая четвёрка! Скажите, что я делаю не так? – я потёрла запястье, где остались красные следы, голос дрожал от обиды и непонимания.

– Во-первых, посажу тебя одну, чтобы другие не отвлекали. Во-вторых, добавлю больше дополнительных занятий. И ещё – в школу приходи на час раньше, чтобы я проверял твоё домашнее задание.

– Но Константин Михайлович, почему?? – я отступила на шаг, чувствуя, как страх смешивается с гневом. На мои плечи легли руки, я вздрогнула и чуть повернула голову, за мной стоял Всеволод.

– Учитель пошутил, Света, тебе не надо приходить рано утром и оставаться после занятий, так ведь, Костантин Михайлович?

Повисла тишина, учитель смотрел на Всеволода, а он абсолютно спокойно на учителя. Напряжение росло, тишина звенела, и вот-вот разразиться гроза.

– Я не шучу, но, наверное, дополнительные занятия оставим раз в неделю. И я не потерплю такого поведения от учеников, Мамонтова, это только начало.

Константин Михайлович резко развернулся, его шаги прогрохотали по линолеуму коридора, эхом уносясь в сторону учительской. Я опустила голову, плечи поникли от унижения, слёзы покатились по щекам, бесконечные придирки, каждый урок был пыткой, а надежда на спокойствие ускользала, как песок сквозь пальцы.

Всеволод мягко, но уверенно повернул меня к себе и прижал к груди – его объятия были крепкими, тёплыми, сердце его билось ровно.

– Не плачь, глупенькая. Тебя он не обидит – я рядом. Ну перестань шмыгать, пойдём домой, провожу, – его голос был тихим, ласковым, но с твёрдой ноткой стали, обещающей защиту любой ценой.

Я всхлипнула, уткнувшись носом в его рубашку, чувствуя знакомый запах мыла и одеколона:

– Как хорошо начинался этот день, и как плохо закончился… Сколько можно ко мне придираться? Становится только хуже, что бы я ни делала.

– Я рядом. Если скажешь – разберусь с ним. И больше он не будет тебе докучать.

– Не надо. Может, он переключится на более способную ученицу или ученика, и тогда я смогу без страха ходить на уроки химии, – прошептала я, вытирая слёзы рукавом, голос дрожал, но в нём мелькнула слабая надежда.

Мы уже собрались идти к раздевалке, шаги эхом отдавались в пустом коридоре, когда я заметила Дениса – он стоял в стороне, опираясь на стену, и молча наблюдал за всем происходящим; в его синих глазах не было ни страха, ни презрения – только спокойное, почти равнодушное любопытство, как у постороннего зрителя. Он подошёл ближе, уверенно взял меня за руку – его пальцы были тёплыми, сильными, и от этого прикосновения сердце снова ёкнуло, прогоняя слёзы.

– У тебя всё хорошо?

– Да… да, всё хорошо. Спасибо, что остался, – я выдавила улыбку, чувствуя, как щёки снова теплеют под его взглядом.

– Я провожу тебя. В следующий раз сходим в библиотеку, – Денис улыбнулся той самой обаятельной улыбкой, от которой внутри всё таяло.

Всеволод шагнул вперёд, слегка отодвинув Дениса плечом – движение было ненавязчивым, но твёрдым, как барьер:

– Я сам провожу. Не задерживай нас, – его голос был ровным, но в нём звенела сталь, глаза сузились, не обещая ничего хорошего.

Мне так хотелось сейчас, чтобы именно Денис проводил меня до дома – его рука в моей, его истории по дороге, его тепло против осеннего холода, – но придётся отложить все свои хотелки на следующий раз; Сева стоял рядом, как страж, и спорить было бесполезно. Мы пошли к раздевалке втроём – напряжённая тишина повисла между нами, полная невысказанных слов и скрытых теней, предвещая перемены.

Глава 7

– Доброе утро, Константин Михайлович, – произнесла я тихо, осторожно переступив порог пустого кабинета химии. Я всё же решила не давать учителю повода отчитывать меня – пришла за час до начала уроков, сердце колотилось от смеси страха. Он сидел за своим массивным столом, сгорбившись над стопкой бумаг, что-то писал торопливой, неровной рукой.

Когда я зашла, учитель медленно поднял голову, и я застыла в недоумении, ноги приросли к полу, дыхание перехватило. Его глаза… Зрачки были неестественно расширены, белки налились кровью – красные, мутные, с лопнувшими сосудами, словно он не спал неделю, под глазами залегли глубокие синеватые тени, кожа лица осунулась, приобретя серый, мертвенный оттенок, а губы потрескались, шевелясь беззвучно.

– Мамонтова? Зачем ты пришла? Ещё и так рано – у вашего класса химия третьим уроком, – его голос был хриплым, надломленным, как у человека, вырванного из кошмара, взгляд блуждал, не фокусируясь.

– Но… но Вы же сами вчера сказали приходить раньше для проверки домашнего задания? – я сжала лямки портфеля, голос дрогнул, отступила на полшага назад.

Учитель посмотрел на меня ещё раз, прищурившись – зрачки сузились на миг, как у хищника, глаза забегали из стороны в сторону, словно он лихорадочно рылся в памяти, лицо исказилось гримасой боли или замешательства, пальцы сжали ручку до белизны костяшек.

– Мне вчера было плохо… Очень болела голова. Иди и не мешай мне, Мамонтова, – отрезал он грубо, отводя взгляд, махнув рукой, как от назойливой мухи, и снова уткнулся в бумаги, но рука дрожала, буквы на листе плясали неровно.

Я стояла ещё секунду – что с ним? – потом развернулась и вышла, тихо прикрыв дверь, сердце стучало в висках, а в коридоре, пустом и холодном, показалось, что тени шевельнулись, наблюдая.

Поведение учителя казалось мне странным, почти пугающим – вчера он был настроен агрессивно, хватал за руку, сыпал угрозами, а сегодня делает вид, что ничего не помнит, отмахивается, как от назойливой мухи, и внешне он не похож на себя вчерашнего: те красные глаза с расширенными зрачками, тени под ними, дрожащая рука – словно его подменили за ночь. Размышляя об этом, я села на деревянную скамейку, и что он там так быстро писал за своим столом – какие-то неровные строки, судорожно?

На самом деле в восьмом классе, когда Константин Михайлович только пришёл в нашу школу, он ничем не отличался от обычного учителя, всегда вежливый, внимательный, объяснял материал так просто и доступно, что даже троечники понимали валентность и реакции окисления, класс его любил, девчонки шептались о его стильных очках и атлетической фигуре. Но в конце того года его как подменили – лицо осунулось, взгляд стал цепким, злым, одной девочке, тихой отличнице по имени Катя, даже пришлось перевестись в другую школу, он постоянно ставил ей двойки за «неполные ответы», вызывал к доске с садистским блеском в глазах, доводил до слёз публичными унижениями, пока она не сломалась и не ушла. Вот тогда-то он и переключился на меня – стал выискивать ошибки, где их не было, заставлять переписывать домашку часами, а Всеволод всегда заступался, заставлял учителя отступать, и это очень помогало, но в этом году становилось всё хуже – придирки участились, взгляд его следил за мной, как хищник за добычей.

Из задумчивости меня вывел Денис – он подошёл тихо, сел рядом на скамейку так близко, что я почувствовала тепло его плеча, и легонько толкнул меня локтем, отчего сердце снова ёкнуло.

– Света, о чём задумалась? Я тебя зову, а ты и не слышишь, – его голос был мягким, с лёгкой насмешкой, синие глаза искрились любопытством, заставляя забыть о химии и учителе.

– Денис, привет! – я улыбнулась, чувствуя, как щёки покрываются румянцем от его близости.

– Я просто не выспалась. Постоянно чувствую усталость, так хочется спать. Но как только уроки начнутся – как рукой снимет.

Он наклонился ближе, его синие глаза искрились озорством:

– Давай со мной по утрам делать пробежку – зарядишься энергией!

Я замялась, обхватив себя руками:

– Но там так холодно, и вставать рано… Я, наверное, не смогу. И так мне много времени уходит, чтобы заставить себя встать с кровати и пойти в душ.

– Ты сначала попробуй, я помогу, – Денис смотрел так пристально, гипнотизирующее, от его взгляда по коже бегали мурашки – приятные, волнующие. Неужели это первая любовь? Сердце трепетало. Но что он чувствует ко мне? Многие девочки засматривались на него – не только девятиклассницы, но и старшеклассницы, шептались в коридорах. А он сидит со мной, зовёт на пробежку. Если откажу сейчас – потеряю шанс?

– Хорошо. Если ты меня поддержишь – согласна. Когда начнём?

Его лицо осветилось улыбкой:

– Вот завтра и начнём. Я зайду за тобой – будь готова к шести.

– Что… К шести утра? Это выше моих сил! – я ахнула, и мы вместе засмеялись – его смех был красивым, завораживающим, глубоким, как музыка, эхом отдаваясь в груди, прогоняя все тревоги.

К нам подошёл Всеволод – волосы взъерошены, как после бури, взгляд недобрый, тяжёлый, полный тени, от которой мне стало не по себе; сегодня первый раз за все девять лет я пошла в школу без него – не хотела, чтобы он страдал из-за моих проблем с учителем.

– Света, мы можем с тобой поговорить? – его голос был тихим, но напряжённым, глаза буравили Дениса.

Денис встал и помахал рукой:

– Увидимся в классе, – я смущённо улыбнулась Денису, чувствуя, как его взгляд задерживается на мне чуть дольше, пока он уходил, а сердце всё ещё трепетало от разговора о пробежке.

Всеволод повернулся ко мне, его лицо было напряжённым, брови сдвинуты:

– Ты почему мне не сказала, что пойдёшь так рано в школу? Я не смогу тебе помочь, если не буду рядом.

– Сева, ну не сердись. Чем ты мог мне помочь? Я сделала домашку по химии, но учитель повёл себя странно – сказал, что не ждал меня сегодня, – я пожала плечами, пытаясь разрядить атмосферу.

– Так и сказал?

– Да, и выглядел он не так, как всегда – на себя вовсе не похож, – я вспомнила те красные глаза и тени под ними, по спине пробежали мурашки.

– Света, перестань. Всё с ним нормально, не бери в голову. И больше так не делай – мы должны всегда ходить вместе, везде, – Всеволод взял мой рюкзак из рук.

Я открыла рот в возмущении, чувствуя прилив раздражения:

– Почему мы должны всегда ходить вместе? У меня есть свои планы, у тебя свои.

Ответить Сева не успел – к нам подошла Ирина, её локоны качнулись, она уверенно взяла его под руку, а другой рукой забрала мой портфель и передала обратно мне, словно подчёркивая: «Это моё место».

– Привет, ребята! Как хорошо, что я вас встретила. Сева, помоги мне, пожалуйста… – её голос был сладким, но глаза метали искры.

Всеволод аккуратно, но твёрдо убрал её руку, взял мою ладонь в свою – крепко, не отпуская, – и потянул вперёд:

– Пошли, нам пора – урок скоро начнётся.

Ирина надула пухлые губы, её зелёные глаза сверкнули гневом, она топнула ножкой и направилась в класс, попутно толкнув меня плечом – сильно, с ревнивой злобой, отчего я покачнулась.

Звонок прозвенел сразу же, как мы вошли в класс. Денис сидел за партой, раскрыл тетрадь, аккуратно записывал задание, его профиль был идеальным. Я не могла сосредоточиться – то и дело поглядывала на него украдкой, сердце замирало при мысли о завтрашней пробежке: мы вдвоём, рано утром, только мы одни. Мечтательно отвернулась к окну, закрыла глаза, представляя холодный воздух, его дыхание рядом, и улыбнулась.

А когда открыла глаза, посмотрела на небо – наша школа была буквой «П», и сидя на последнем этаже, видно было соседний корпус. На крыше стоял человек – силуэт чёрный на фоне серых туч, на самом краю, балансируя, и смотрел, как мне показалось, прямо на меня, зрачки впились в душу. Я чуть привстала, подалась вперёд, щурясь, чтобы разглядеть: кто это? Тёмные волосы, очки? Но он поднял ногу – медленно, неестественно – и шагнул вниз… в пустоту, исчезая в бездне за парапетом.

Глава 8

Я о