Путь бамбуковой флейты

1. Имя, которое клеймит

Сознание вернулось ко мне внезапно и болезненно. Первым пришло ощущение удушья. Мои легкие словно сжались в комок где-то под ребрами. Горло сдавило невидимой удавкой. Я забилась в немом крике. Тело выгнулось в дугу, и в меня хлынул поток ощущений.

Осязание. Я лежала на чем-то жестком, под щекой – грубая ткань.

Запах. Пыль, тошнотворный душок немытого тела и едва уловимый сладковатый аромат тлеющих благовоний.

Слух. Где-то рядом посвистывал ветер, завывая в щелях. Но это был не единственный звук. Еще был… шепот. Неясный, многоголосый, он лился отовсюду, давил на виски, сверлил мозг, не давая собрать мысли воедино.

Я попыталась открыть глаза. Веки словно налились свинцом. Моргнув несколько раз, я наконец смогла разлепить ресницы. Зрение плыло, прежде чем мне удалось сфокусировалось на стене прямо перед собой. Грубый, темный камень.

«Где я?» – попыталась спросить я, но из горла вырвался лишь хриплый стон. Этот звук испугал меня еще больше. Паника, острая и слепая, снова сжала мое горло. Я попыталась подняться, но руки не слушались. Они были ватными, лишь слабо дернулись в ответ на приказ мозга. Ноги тоже были тяжелыми, как чугунные болванки.

Внезапно скрипнула дверь, и шепот на мгновение стих, отступив перед реальными звуками. В комнату вошли две женщины. Одна – постарше, с усталым, но добрым лицом, в простом темном одеянии, с чашкой в руках. Вторая – моложе, с острыми чертами лица и плотно сжатыми губами. Она несла таз и тряпку.

– О, проснулась наша красавица, – язвительно произнесла молодая, с грохотом ставя таз на пол. – Ну что, Осиэки, нагулялась в своей стране грез? Пора и честь знать. Надо тебя привести в порядок, а то воняешь, как залежалая коровья туша.

Имя «Осиэки» прозвучало как плевок. Я инстинктивно поняла, что обращаются ко мне. И хоть слова звучали непривычно, я понимала их смысл. Как поняла, и что означает это имя – Осиэки. Бремя.

Меня зовут «Бремя»? Что за чушь! Меня зовут… Ох… Как же меня зовут?!

Пожилая женщина вздохнула.

– Оставь ее, Фудзико. Не ее вина, в каком она состоянии.

– Очень даже её! – огрызнулась Фудзико. – Другие работают в поле до седьмого пота, а эта, благородная да убогая, лежит тут, как бревно, и за ней еще ухаживай, как за младенцем.

Она подошла к ложу, на котором я лежала, и грубо потянула меня за руку. Я бессильно дернулась, еще один стон вырвался из губ.

– Видишь, Киёми? Даже голову держать не может. Ну-ка, садись, принцесса.

Сильные руки подхватили меня, как мешок с опилками, усадив на край лежака. Мир поплыл перед глазами. Но затем я наконец смогла рассмотреть свое тело. Худое, почти дистрофичное, одетое в грубую серую робу. Из рукавов торчали тонкие, бледные, как побеги спаржи, пальцы с грязными ногтями. Они слабо дергались. Фудзико, ворча, принялась снимать с меня одежду и протирать голую кожу влажной тряпкой. Прикосновения были резкими, безжалостными. Пожилая женщина, Киёми, подошла с чашкой.

– Попей-ка, – мягко сказала она. – Горло, наверное, пересохло.

Она поднесла к моим губам чашку. Запах какой-то травы ударил в нос. Инстинкт самосохранения заставил сжать губы. Я не знала, что это за напиток, что это за люди…

– Ну же, пей, – Киёми терпеливо наклонила чашку.

Жидкость, теплая и горьковатая, потекла в рот. Я подавилась, все еще сопротивляясь, снова закашлялась, но все же глотнула. Потом еще. Жажда оказалась сильнее страха.

Фудзико тем временем закончила грубый туалет и натянула на меня другое одеяние, такое же простое и серое, но хотя бы чистое.

– Ну вот. Теперь почти человек. Только мозгов все равно нет. Идиотка. Вечно с этой дуростью возиться.

– Фудзико, хватит, – голос Киёми прозвучал строго. – Отведем ее в сад. Пусть подышит воздухом. Сегодня хороший день.

Молодая служанка фыркнула, но послушно взяла меня под локоть и потащила к двери. Ноги волочились по каменным плитам, цепляясь за неровности. Я чувствовала себя беспомощной куклой. Мы вышли в узкий коридор, и шепот, который я слышала после пробуждения, усилился. Каждый камень здесь словно был жив и говорил со мной. Старая дверная скоба прошептала что-то, за ней ветхий половик под ногами. Я не могла разобрать слов, но моя голова раскалывалась от этого нестерпимого гула.

Наконец мы вышли в небольшой садик, укрытый со всех сторон высокими каменными стенами. Солнце ударило в глаза, заставив щуриться. Воздух был свежим и чистым, пахло хвоей, влажной землей и чем-то цветущим. На мгновение шепот утих, уступив место пению птиц и шелесту листьев на единственном стареньком клене посередине сада.

Фудзико грубо усадила меня на плоский камень у стены.

– Сиди тут и не дергайся. Не убежишь ведь, куда тебе, – она бросила взгляд на Киёми, которая вышла следом. – Я пойду, еще дела есть. Надо корнеплоды перебрать.

– Мы должны присматривать за ней, – возразила Киёми, садясь рядом со мной.

– Присматривать? За этой? Да она с места не сдвинется. Я лучше чем полезным займусь, чем на дурочку смотреть. А если ты так переживаешь, давай привяжем ее к дереву веревкой, как скотину, тогда точно никуда не денется.

Сердце моё бешено заколотилось. Привязать? Как животное? Ужас сковал меня снова. Я попыталась издать протестующий звук, но снова получилось лишь мычание.

– Фудзико! – в голосе Киёми впервые прозвучала настоящая строгость. – Это недостойно! Она не животное. Она несчастная душа. Предки забрали её разум, но мы должны проявлять милосердие. Иди, если хочешь. Я посижу с ней. Мне все равно нужно заняться починкой старого белья.

Киёми подняла с земли корзинку, которую принесла с собой, и достала оттуда шитьё. Фудзико скривилась в гримасе презрения.

– Милосердие. Твое милосердие нам лишние проблемы создает. Сиди сама тогда со своей убогой.

Она развернулась и ушла, громко хлопнув дверью. Наступила тишина, нарушаемая лишь птицами и размеренными движениями Киёми. Я же сидела, вжавшись спиной в камень, не в силах пошевелиться, пытаясь осмыслить кошмар, в который попала. Убогая. Дурочка. Бремя. Осиэки. Что это? Где я? И самое главное – кто я такая?

Я подняла голову и посмотрела на старую Киёми, которая тихо напевала что-то себе под нос. Единственный луч доброты в аду, в котором я очнулась. А потом мой взгляд упал на ее руки, на длинную занозу-иглу, которой та шила. Острый конец блестел на солнце. И вдруг, совершенно безумная, отчаянная мысль пронзила мозг. Мысль, рожденная паникой и инстинктом самосохранения. Может я просто сплю, а все это дурной сон? Кошмар, из которого я не могу выбраться? Нереально реальный. Я должна что-то сделать. Должна проверить, правда ли это все. Должна… почувствовать боль. Да, свою боль. Что-то простое и понятное. Чтобы проснуться, нужно бы ущипнуть себя – но пальцы не слушались. Тогда собрав всю свою волю, все силы, которые ещё оставались в этом немощном теле, я сделала рывок. Рука дернулась, как у марионетки, и упала на колени Киёми. Пальцы, слабые и неловкие, сомкнулись вокруг иглы.

Старушка Киёми вздрогнула от неожиданности.

– Дитя? Что ты? Дай сюда, ты уколешься…

Но было поздно. Я уже потянула иглу к себе. Острый конец вошел в подушечку пальца, рядом с ногтем. Игла была тупой, она не проколола кожу, а скорее разорвала ее, вызвав волну жгучей, яркой, невероятно реальной боли.

Я застыла, глядя на выступившую каплю алой крови. Боль была прекрасна. Она была моей. Только моей. Это был единственный якорь в океане безумия, единственная правда в этом кошмаре… который, кажется, был совсем не кошмаром, а явью.

И в тот же миг, будто боль была ключом, открывшим какую-то дверь, шепот вокруг на мгновение прояснился. Ветер, гулявший по саду, пронесся мимо моего уха, и я услышала не просто шум, а слово.

«Проснись…» – прошептал ветер. И мой мир перевернулся окончательно. В меня хлынули Воспоминания: о стремительном движении, о пронзительном визге тормозов, об ослепительном свете фар. Я бежала. Бежала через дорогу, торопясь, проклиная свои каблуки и длинное платье, мешавшее сделать широкий шаг. В руке тяжелый футляр с инструментом. Репетиция. Очень важная репетиция, маэстро будет кричать… флейта… я играла на флейте… А потом – свет. Удар. Ощущение полета и падения одновременно. И тишина.

2. Тревожный листопад воспоминаний

Я замерла, но не от боли. Боль была ничтожной по сравнению с тем вихрем, что бушевал у меня в голове. Киёми ахнула, отшатнувшись, ее доброе лицо исказилось испугом.

– О, дитя! Что же ты наделала! Вот же, не уберегла тебя старуха!

Ее пальцы, шершавые и теплые, осторожно взяли мою руку. Она что-то быстро и взволнованно говорила, но я почти не слышала. Потому что в тот миг, когда боль пронзила палец, в моем сознании что-то щелкнуло, как будто сломанный замок вдруг поддался отчаянному усилию.

Меня зовут Аня. Не какое-то там бремя, а Аня! Анна Сергеевна Орлова. Мне двадцать шесть лет. Я живу в Санкт-Петербурге, в маленькой квартирке на Васильевском острове, из окна которой виден кусочек Финского залива. Я играю на флейте в камерном оркестре. У нас завтра важнейший концерт в Филармонии, мы играем Моцарта, и я бегу на последнюю репетицию, я опаздываю, потому что… потому что…

Память нарисовала картину с пугающей яркостью. Мокрый асфальт, отражение фонарей. Я перебегаю дорогу, зажимая тяжелый черный футляр с инструментом. Заветные огни пешеходного перехода горят красным, но я тороплюсь, я не могу опоздать, маэстро будет в ярости. Резкий, пронзительный визг тормозов. Ошеломляющий удар в бок. Ощущение невесомости и падения. А потом – вот это. Каменные стены. Грубая одежда. Немощь чужого тела. И этот сводящий с ума шепот. Кажется, я мертва. Я попала под машину и погибла. Эта мысль обожгла меня изнутри, как раскаленное железо. Так это не сон. Не кошмар. Это… после. Что-то после. Но что именно? Ад? Рай? Реинкарнация?

Моя голова раскалывалась, пытаясь вместить невместимое. Я мертва, но я чувствую. Я погибла, но я думаю. Я вижу эти стены вокруг сада, вижу единственное деревце, чувствую прикосновение Киёми, слышу ее испуганное бормотание.

– Сиди тут, сиди, дитя, я сейчас, схожу за помощью! – произнесла она и, доковыляв до двери в каменной стене, скрылась за ней.

Я осталась одна. Мои мысли, мое горе и мой ужас наконец-то стали громче внешнего гула. И я заплакала. Беззвучно слезы текли по щекам и капали на грубую ткань одеяния, оставляя темные пятна. Я плакала по себе. По моей жизни, по моей музыке, по маме, которая считает, что ее дочь погибла под колесами. По будущему, которое отняли у меня в одну секунду.

А потом, сквозь слезы, я услышала их снова – призрачные голоса. Но теперь это был не просто белый шум, у меня получалось разобрать не все, но отдельные слова стали понятны. Стена за моей спиной шептала о возрасте, о тысячах дней, что она видела. Камень, на котором я сидела, тихо жаловался на жизнь. Сам воздух в саду был наполнен легкими, невесомыми голосами, похожими на шелест крыльев бабочек. Они говорили о пустоте, о ветре, о редких вздохах тех, кто ходил здесь прежде. Это было ужасно и… потрясающе. Я сошла с ума. Другого объяснения не было. Впрочем, смерть, сумасшествие – какая разница? Или все же я перенеслась в другой мир после смерти, и призраки здесь – вполне обычное явление?

Дверь снова открылась, выпуская Киёми и другую женщину, пожилую, сухую, с внимательными, пронзительными глазами и деревянным ящиком в руках. Лекарка.

– Вот посмотри на нее, Уми, – запричитала Киёми. – Сама себя поранила, бедняжка, совсем не соображает, что творит.

Женщина по имени Уми молча подошла, поставила ящик на пол и присела на корточки передо мной. Ее взгляд был острым, изучающим, но без жалости. Она взяла мою руку и внимательно осмотрела ранку.

– Пустяк, – хрипло сообщила она. – Ничего страшного, уже почти само зажило. Зря ты всполошилась, сестра Киёми.

Она открыла ящик, достала глиняную баночку с густой пастой, пахнущей травами и чем-то горьким, и аккуратно наложила средство на палец. Боль сразу же утихла, сменившись приятной прохладой.

Пока она работала, женщины говорили. И я, затаив дыхание, впитывала каждое их слово, как губка.

– Беда и с ней, и с её родней, – вздыхала Киёми, покачивая головой. – Она ведь из знатного рода, из самих Кайдо. Небось, в клане надеялись на блестящую партию, а она… вот такая. После лихорадки будто пуста внутри осталась. Мычит только и ходит, как тень.

Кайдо. Значит, фамилия этого тела Кайдо. А зовут ее… точнее теперь уже меня… зовут Осиэки. Бремя. Да уж, и кому в голову пришло так ребенка назвать!

– Лихорадка, говоришь? И давненько ее сюда упекли? – спросила Уми, не отрываясь от перевязки.

– Да лет пять, не меньше, – прикинула Киёми. – Чтобы видом своим клан не позорила. Легенду, конечно, красивую сочинили, будто по зову предков в уединение удалилась, для молитв о процветании семьи. А на деле… вот. Прислали и забыли. Изредка только слуги приезжают, на содержание обители пожертвовать. И ни разу никто не спросил, как она, здорова ли.

Сердце сжалось от жалости к этой девушке, в чьем теле я теперь находилась. Ее выбросили. Сдали, как бракованную вещь, и постарались забыть. Меня тоже, бывало, преследовало чувство, что я не оправдываю чьих-то ожиданий. Маэстро часто был мной недоволен, говорил, что мне не хватает страсти, что я играю технично, но без души. А вот теперь я точно знала, что душа у меня имеется – и она сейчас застряла в чужом теле, которое является обузой по определению. Какая ирония. Я бы ухмыльнулась, если бы могла шевельнуть губами.

Лекарка закончила перевязку и щелкнула ящиком.

– Выживет, – констатировала она. – Крепкая, не смотря ни на что. Хотя я впервые слышу, чтобы от лихорадки душа из тела выходила, да ещё и в таком возрасте. Чай не ребенок она. Странно.

– Мне настоятельница так говорила. Не знаю, Уми, я в лекарских дела ничего не ведаю. А что в этом странного? – нахмурилась Киёми.

Лекарка поднялась и повела плечами, разминаясь. Помолчала, вглядываясь в деревцо.

– Всякое бывает по воле предков, – наконец сказала она. – Но раз ты говоришь, она из Кайдо… Уж там лекари такие пользуют господ, не чета мне. Лихорадку уняли бы легко. Вот если б отравил ее кто… или проклял… Или может с ками-артефактом сама девица заигралась…

– Это нас не касается, – поджала губы Киёми.

– И то верно, – и лекарка ушла, оставив нас с Киёми наедине.

Повисло молчание. Киёми снова приняла за своё шитье, отсев от меня чуть подальше. Шло время, она напевала себе под нос, не обращая на меня внимания. А я думала.

У меня в голове крутилась мысль, дикая и безумная: а вдруг это кома? Вдруг я лежу в больнице, а все это – лишь галлюцинации поврежденного мозга? Но боль от недавнего укола была слишком реальной. Запахи были слишком яркими. А шепот… его невозможно было придумать.

Нет. Это было что-то другое. Необъяснимое. И если это правда, если моя душа каким-то образом перенеслась в это тело, в этот мир, то вариантов у меня не оставалось. Лечь и снова умереть я не собиралась. Мне нужно было сначала выжить, а потом построить новую жизнь. А для этого нужна информация. И нужны союзники. Киёми, с ее добрым сердцем, пока выглядела единственным кандидатом на эту роль.

Спустя пару часов она повела меня в трапезную. Длинный зал с грубыми деревянными столами, где молча сидели другие обитательницы обители в таких же серых одеждах. Еда представляла собой простую похлебку с зерном и тушеные овощи. Киёми посадила меня рядом с собой и… начала кормить с ложки.

Унижение охватило меня с новой силой. Я взрослая, самостоятельная женщина! Я сама зарабатывала на жизнь, сама оплачивала свою квартирку! А сейчас я сижу с открытым ртом, как птенец, и жду, когда в него положат еду. Руки лежали на коленях, тяжелые и непослушные. Я попыталась было заставить их подняться, схватить ложку – пальцы лишь слабо дернулись. В горле встал ком. Я хотела крикнуть: «Я сама!» Но издала лишь тихий, жалкий звук.

Слезы снова подступили к глазам. Но я сморгнула их. Гордость сейчас была роскошью, которую я не могла себе позволить. Я покорно открывала рот, глотала безвкусную похлебку и наблюдала. За монахинями. За их распорядком. За тем, как они смотрят на меня – с равнодушием, с легкой брезгливостью, с редкой искоркой жалости. Я слушала их разговоры и запоминала. Каждая деталь могла оказаться важной.

После еды Киёми отвела меня обратно в мою каменную комнатку. Она помогла мне лечь на жесткую лежанку, поправила одеяло – грубый, тонкий войлок. Ее лицо было усталым и печальным.

– Спи, дитя, – прошептала она. – Завтра будет новый день. Все наладится.

Подняв масляную лампу повыше, чтобы осветить себе путь, она уже собиралась уйти, повернулась к двери, когда во мне что-то перевернулось. Я собрала все свои силы, и заставила непослушные, чужие губы сложиться в нужную форму. Звук вышел сиплым, едва слышным. Простое слово, но каких усилий оно мне стоило.

– Спа… си… бо…

Я не сказала, а прошептала его. Но Киёми замерла на полпути к двери. Ее спина напряглась, и она медленно обернулась. Ее усталые глаза были широко раскрыты от изумления.

3. Слово, разорвавшее тишину

Слово повисло в воздухе между мной и Киёми, словно призрак, явившийся из ниоткуда. Ее лицо было маской абсолютного, неподдельного шока. Она не улыбнулась, не обрадовалась. Она смотрела на меня так, будто я внезапно заговорила на языке демонов. Ну или кто у них тут в этом мире отвечает за нечистую силу. Ее рука дрогнула, и она чуть не выронила масляную лампу, которую держала.

– О-осиэки-син? – наконец выдохнула она, и ее голос дрожал. Я не ответила. Просто не было больше сил. Просто смотрела на нее, вкладывая во взгляд всю ту ясность, на какую была способна. Мне хотелось бы верить, что Киёми осознала: это не был случайный звук. Это было осмысленное слово, моя благодарность. Но поняла ли она? Медленно пятясь, она вышла из комнаты, не сводя с меня глаз, и тихо прикрыла дверь. Я осталась одна, и сердце мое колотилось как сумасшедшее.

Я справилась. Первый шаг сделан. Я так мало знала об этом мире, что не была уверена, что поступаю верно. Вдруг таких как я – пришедших в себя после многолетнего беспамятства – в этом мире не жалуют? Вдруг это будет воспринято, как… не знаю… колдовство? Вдруг за такое тут сжигают на костре?

Мне это было неизвестно. Но страх только подстегивал меня. Я не могла больше просто лежать и ждать, пока за мной придут либо палач, либо очередная порция похлебки. Я должна была научиться управлять этой сломанной куклой, в которую вселилась.

Так и потянулись дни. С того момента я начала трудиться над тем, чтобы обрести подвижность и речь. Сначала – пальцы. Я смотрела на свою бледную, худую руку, лежащую на грубом одеяле, и отдавала мысленные приказы. «Пошевелись». Ничего. «Сожмись в кулак». Снова ничего, лишь предательское подрагивание кончиков пальцев. Я чувствовала их, ощущала дуновение воздуха на коже, но связь между мозгом и мышцами была словно оборвана. Уж не знаю, что за лихорадку такую подхватила бедняжка Осиэки, бывшая владелица этого тела. Больше похоже на обширный инсульт! В моей прошлой жизни у одной из моих одноклассниц подобное случилось с отцом – я помню, что он смог восстановиться только спустя полгода. Пришлось долго разрабатывать неподвижное тело. Но он смог, хоть одна половина лица так и осталась закаменевшей. Может с Осиэки произошло что-то подобное? А может и правда отравили или прокляли, как предположила Уми. К сожалению, памяти настоящей Осиэки мне не досталось. До всего придется докапываться самостоятельно.

Кажется, на пятый день после начала моих тренировок случился первый успех. Я в миллионный раз закрыла глаза, представила свою руку. Не эту тощую, чужую конечность, а свою, привычную, с мозолью на указательном пальце от флейты. Я представила, как беру инструмент, как пальцы сами собой ложатся на клапаны, отработанные до автоматизма. И… мизинец дрогнул. Еле-еле, почти незаметно. Но это было движение! Не спазм, а сознательное усилие. Воодушевленная, я продолжила. Когда Киёми приводила меня в комнату и укладывала спать, я проводила часы в полной тишине, разговаривая сама с собой, отдавая приказы своему телу. Пальцы, кисть, запястье. Потом ноги. Я пыталась сгибать пальцы ног, шевелить ступнями под одеялом. Это было невероятно сложно, мучительно, но я чувствовала, как понемногу, миллиметр за миллиметром, связь восстанавливается. Нервные пути, годами пребывавшие в бездействии, потихоньку оживали.

Самым странным было тренировать лицо. Я корчила рожицы в пустоту, пытаясь заставить мышцы запомнить новые выражения. Улыбнуться. Нахмуриться. Вытянуть губы трубочкой. Вскинуть брови. Высунуть язык. Получалось ужасно, как у парализованной – впрочем, я наверное такой и была, но я не сдавалась. Я не могла позволить себе выглядеть пустоголовой убогой, если хотела выжить.

Однажды, когда я особенно усердно гримасничала, пытаясь приподнять бровь, дверь скрипнула. Я замерла, мгновенно приняв привычное бездумное выражение лица. На пороге стояла Киёми. Она не вошла, просто пристально смотрела на меня. Она явно что-то подозревала. Мое «спасибо» и последующие дни тихих сосредоточенных усилий не прошли незамеченными. Она больше не бормотала при мне что-то бессвязное, обращаясь как к несмышленышу. Теперь она иногда замолкала и просто смотрела на меня, и в ее взгляде была не жалость, а настороженное любопытство.

Мне теперь то и дело приходилось делать вид, что я засыпаю, сидя рядом с ней. Именно в эти моменты она немного забывалась, и из ее разговоров с другими монахинями, я и выуживала крупицы информации. Мой род – Кайдо – был одним из самых влиятельных и богатых при Императорском дворе. Моя «болезнь» стала для них страшным ударом и бесчестьем. Отсюда и эта легенда об уединенной почитательнице памяти предков – чтобы скрыть позор. Меня не просто сдали сюда. Меня похоронили заживо в этих стенах, чтобы я не портила им их идеальную картину мира. Жестокость и лицемерие этой ситуации заставляли меня сжимать кулаки с новой силой. Я тренировалась теперь не только ради выживания, но и из чувства протеста.

А еще… еще был шепот. С каждым днем слова становились все отчетливее. Я училась не просто слышать этот гул, а настраиваться на него, как настраиваешь инструмент перед концертом. Я могла выделить один голос из хора. Чаще всего это был тихий, печальный голос старого клена в саду. Он шептал о солнце и дожде, о птицах, что садились на его ветви, о долгих зимах. Это было похоже на медленную, монотонную музыку.

В один из дней Киёми повела меня в прачечную – низкое каменное помещение с чанами для полоскания. Я покорно и безучастно сидела на скамье, пока она возилась с бельем. Но потом мое внимание привлекло маленькое, треснувшее зеркальце, висевшее в углу прямо напротив меня, вероятно, чтобы служанки или монахини могли оправить одежду. Я чуть сдвинулась и вгляделась в него, движимая простым любопытством – увидеть свое отражение.

И чуть не вскрикнула. Вместо моего лица, пусть и искаженного болезнью, я увидела… другую картину. Как в тумане, в глубине треснувшего стекла проступил образ. Девочка лет двенадцати, с румяными щеками и смеющимися глазами, в роскошном шелковом кимоно, бежала по солнечному саду. За ней гналась молодая, красивая женщина с такой же, как у нее, ямочкой на щеке. Они смеялись. Потом картина дрогнула, сменилась другой: та же девочка, но старше, бледная, лежащая в постели, с мокрым полотенцем на лбу. А потом… пустота. Снова раздался шепот, сообщая мне, что это было прошлое Осиэки. Ее счастливые воспоминания. Ее болезнь. Ее исход из этого мира. Не знаю как, но зеркало шептало мне, именно мне. И я отшатнулась, оглядываясь на остальных женщин в прачечной. Все, как и прежде, занимались своими делами. Никто ничего не видел и не слышал. А мое сердце бешено колотилось. И я окончательно убедилась, что слышать голоса предметов – странно даже для этого мира. Об этом нельзя никому рассказывать, пока я не разберусь, в чем тут дело.

Но настоящая проверка моих сил ждала меня впереди. В трапезной. Фудзико, противная язвительная служанка, всегда искала повод уколоть меня. После того моего первого слова Киёми словно взяла надо мной шефство. Она старалась везде быть со мной, даже если занималась какими-то делами по хозяйству. Фудзико она больше меня не оставляла, но ее это как будто только злило сильнее. Обычно она просто шипела что-то мне в спину, пока Киёми отворачивалась. Но в тот день она была особенно зла. Возможно, ее отругали за что-то, а возможно, просто душа требовала выместить злость на том, кто не может ответить.

Когда Киёми отошла за добавкой похлебки, Фудзико наклонилась ко мне, иее лицо исказила гадкая ухмылка.

– Ну что, наша принцесса, налопалась? – заявила она так, чтобы слышала только я. – Жрешь, а потом только гадишь, как животное. Надо бы тебя в стойле держать, а не за столом сажать с людьми. Одно имя твое – Бремя – говорит само за себя. На что ты годишься? Только воздухом зря дышишь.

Обычно я просто игнорировала ее, уходя в себя. Но в тот день что-то во мне взорвалось. Вся боль, весь страх, все унижение этих бесконечных дней, вся ярость за себя и за настоящую Осиэки, которую так же травили, хоть она этого и не понимала, выплеснулись наружу.

Дернувшись, я подняла голову. Мышцы шеи послушались, хоть и с трудом. И я посмотрела на Фудзико. Не пустым взглядом убогой идиотки, а осознанным, и ее ухмылка мгновенно сползла с лица. Я все еще не была уверена, что смогу произнести что-то связное, но я попробовала кое-что другое. Медленно, с невероятным усилием, я подняла свою худую, почти прозрачную руку. Я не стала ей трясти или бить по столу – это выглядело бы как истерика. Я просто подняла ее и… указала на Фудзико пальцем. А затем повернула руку ладонью вниз и сделала несколько размашистых движений в воздухе, как бы сметая сор. Жест был совершенно однозначным: «Убирайся. Выметайся. Исчезни».

В трапезной воцарилась мертвая тишина. Все женщины, сидевшие за столом, замерли с поднесенными ко рту ложками. Фудзико побледнела, затем густо покраснела. На ее лице было не просто удивление. Это было потрясение, смешанное со страхом. Она ожидала всего чего угодно – мычания, слез, истерики – но не этого немого жеста презрения.

Она что-то пробормотала, отпрянула от стола и, споткнувшись, почти побежала прочь. Я же опустила руку. Она дрожала от напряжения. Да и внутри у меня все трепетало. Я сделала это. Я ответила ей. Я перестала быть бессловесной жертвой.

В этот момент я встретилась взглядом с Киёми, которая стояла неподалеку с миской в руках и смотрела на меня. В ее глазах не было шока. Было что-то другое. Понимание? Даже… уважение? Она медленно кивнула, как будто что-то подтверждая для себя, и подошла, чтобы продолжить кормить меня. Но на этот раз ее движения были еще более осторожными, почти почтительными. Словно сомневаясь, она поднесла мне ко рту очередную ложку похлёбки и выдохнула с облегчением, когда я послушно открыла рот.

4. Глаза черней обсидиана

На следующее утро я проснулась с ощущением тревоги. Вчерашний жест у всех на виду, этот немой вызов, брошенный Фудзико, был точкой невозврата. Теперь уже нельзя было и дальше притворяться слабоумной, прятаться за маской слабоумия. Фудзико, конечно, не смолчала после вчерашнего. Ну а слухи в таком месте расползаются быстрее пламени.

Я не ошиблась. После скудного завтрака, который Киёми, молча и с необычной почтительностью, принесла мне прямо в комнату, за ней в дверях возникла еще одна фигура – настоятельница обители Сёэн, точнее как её называли местные – сюдо-ин Сёэн. Но у меня от всех этих восточных терминов мысли путались, поэтому про себя я звала её просто настоятельница. Высокая и прямая, она была облачена в темно-серые, почти черные одежды из простого, но качественного полотна – не чета серым робам до пола, в которых ходили прочие монахини да и я сама. Из разговоров, которые я успела подслушать, мне было известно, что её одежда называется кэсамо: что-то вроде строгого многослойного кимоно, без какого-либо декора или узоров, но скрепленного шнуром из переплетенных темных нитей. Широкие рукава ниспадали почти до пола, скрывая руки, а плотно запахнутый ворот образовывал высокий треугольник у шеи. Вероятно я сама прежде носила нечто подобное. Точнее не я, а Осиэки.

Лицо Сёэн было подобно старой, потрескавшейся от времени резной маске – морщины легли четкими линиями, губы были плотно сжаты, а глаза – словно два кусочка обсидиана. Она уставилась на меня без всякого выражения, и Киёми, потупив взгляд, тут же ушла, оставив нас наедине. Сёэн медленно вошла в комнатушку, ее шаги были бесшумными, несмотря на трость из темного дерева, на которую она опиралась. Она остановилась в двух шагах от моей лежанки, и ее тяжелый взгляд пронзил меня насквозь.

Мне нечего было терять. Стратегия отрицания и притворства вчера завершилась. Я медленно приподнялась на локтях и затем села. Мышцы дрожали от непривычного напряжения, но я заставила их подчиниться. Я встретила ее взгляд – не вызывающе, но и не робко. Просто смотрела, признавая ее статус, но не отводя глаз.

– Предки разрешили тебе вернуться к нам, дитя? – голос Сёэн был низким. В нем не было ни гнева, ни удивления, лишь констатация факта.

Я сделала глубокий вдох, готовясь заговорить. Мой голос, когда я пыталась произносить что-то вслух наедине с собой, все еще звучал чужим, сиплым и неуверенным, но слова выходили уже четче.

– Я… не могу сказать, что вернулась, – произнесла я, выдерживая паузу, чтобы не сбиться. – Потому что не помню, чтобы была здесь прежде. Я… я просто однажды проснулась.

Я опустила взгляд на свои худые, бледные руки, беспомощно лежащие на одеяле. Жест был наигранным, но выглядел, надеюсь, искренним.

– Я не знаю, кто я. Не помню своего имени. Не помню… ничего. Лишь обрывки снов, которые, возможно, никогда не существовали. Это тело… оно слабое. Я едва могу им управлять. Но я понимаю, что говорю. И я понимаю, где нахожусь.

Я снова подняла на нее глаза, вкладывая во взгляд всю свою растерянность и надежду.

– Мне сказали, что меня зовут Осиэки Кайдо. И что я… была не в себе. Теперь я хорошо себя чувствую. И я прошу… я прошу позволения учиться. Учиться жить заново. Ходить. Говорить правильно. Понимать этот мир. Я не хочу быть… бременем.

Последнее слово я произнесла чуть настойчивее, с легким вызовом. Пусть знает, что я в курсе, как ко мне здесь относятся. Настоятельница Сёэн не моргнула и глазом. Она изучала меня с безжалостной, отрешенной внимательностью ученого, рассматривающего редкий, незнакомый прежде вид насекомого.

– Исчезнувшая память, я слышала про такое, – произнесла она наконец. – Душа, потрясенная до самого основания, может отринуть свои прошлые раны. Возможно, это милость предков. Или же их испытание.

Она сделала шаг вперед, и ее трость глухо стукнула о каменный пол – и в этот момент это случилось. Пока мы разговаривали с Сёэн, я старалась не обращать внимания на привычный уже шепот комнаты – унылое бормотание камней, скрип дерева. Но голос трости был иным. Он был старым, мудрым, пронизанным терпкой усталостью и… любопытством. Когда Сёэн сделала шаг, трость произнесла:

«Интересно. Давненько в наших стенах не бывало Слышащих. Приветствую тебя, детка. Хотя я и вижу, что ты не совсем откровенна с нашей сюдо-ин, ну да и ладно. Твои секреты – небольшая плата за то, чтобы наконец обрести собеседника. Интересно…»

Голос был ясным, как колокольчик, и пронизывающим, словно игла. Он прозвучал прямо у меня в голове, и я отчетливо осознала, что трость обращается ко мне. Я замерла. Ледяная волна прокатилась по моей спине. Это был не просто шепот, не фоновая музыка мира. Это был прямой, осознанный, обращенный ко мне комментарий. От предмета. Который… который знал, что я вру.

Мой взгляд непроизвольно метнулся к трости, к набалдашнику, вырезанному в виде головы дракона с пустыми глазницами. Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Пауза затянулась. Затем я перевела ошеломленный взгляд на Сёэн.

Слышала ли она тоже?

Настоятельница в ответ смотрела на меня, и в ее обсидиановых глазах мелькнула тень вопроса, но больше она никак не отреагировала. Пауза неприлично затягивалась.

Кажется, трость обратилась только ко мне.

Мой разум лихорадочно заработал. Почему-то я была уверена, что не должна этого выдавать. Ни за что. Если эта способность – не норма в этом мире, если это что-то из ряда вон выходящее, меня точно сожгут. Нужно было срочно найти объяснение моему ошеломлению.

– Я… – Я сглотнула, с трудом удерживая взгляд на лице настоятельницы, стараясь не косить на трость. – Простите, я задумалась. Резьба на вашей трости… она такая… живая. Она напомнила мне… – Я замолчала, делая вид, что ловлю ускользающее воспоминание, и позволила голосу дрогнуть, зазвучать растерянно и слабо. – Обрывок сна. Только и всего. Не обращайте внимания.

Я отвела глаза, изобразив смущение. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Я чувствовала на себе любопытный взгляд Сёэн. Чувствовала и тихое, едва уловимое довольное хихиканье трости у меня в голове.

«Придумала, как выкрутиться, молодец. Дрожишь, но держишься. Интересно…»

Сёэн, наконец, кивнула.

– Дерево имеет свою душу, – произнесла она, и было невозможно понять, верит ли она моему объяснению или просто делает скидку на мое «состояние». – Много столетий назад резчику из обителю Сюнран удалось поймать часть ее. Он был великим мастером. – Она помолчала еще мгновение, а затем снова перевела разговор в прежнее русло. – Твое желание учиться и вновь познавать жизнь похвально. Ты будешь заниматься с Киёми. Она научит тебя всему необходимому. Продемонстрируешь усердие и крепкое здоровье – и я разрешу посещать нашу небольшую библиотеку. Понятно?

– Благодарю, – выдохнула я, с облегчением ощущая, что кризис миновал. – Благодарю вас. За… второй шанс.

Она еще раз окинула меня своим пытливым взглядом, развернулась и вышла, снова бесшумно ступая, а ее трость отстукивала по камню четкий, размеренный ритм. Я рухнула на подушки, обессиленная, дрожащая от перенесенного напряжения.

Трость. Она слышала меня и отвечала мне. И она знала, что я вру. Мир, в который я попала, оказался еще сложнее и опаснее, чем я могла предположить. Моя тайна пока была моим уязвимым местом, но при этом, возможно, и ценным козырем. Но играть с такими картами нужно было с величайшей осторожностью. Один неверный шаг, одно неловкое слово, обращенное не к тому, и все будет кончено. Но вместе со страхом во мне зашевелилось и любопытство.

Этот гул, этот шепот, который я слышала с самого пробуждения – не плод моего больного воображения? Если трость, а до этого зеркало могли со мной говорить… то что еще имеет здесь свои глаза и уши? Пока что это был лишь белый шум. Но что, если его можно превратить в источник силы? В источник информации?

Я посмотрела на дверь, за которой скрылась настоятельница Сёэн. Кажется, она что-то подозревала, но пока что не стала задавать вопросов. Мне следовало использовать этот шанс и учиться, узнать все об этом мире, его законах, его вере, его магии. Чтобы понять, кто я теперь, и чтобы больше никогда не дрожать от страха перед старой деревянной палкой.

5. Уроки под старым клёном

Те дни, что последовали за визитом Сёэн, стали для меня временем странного и напряженного затишья. Теперь мне не нужно было прятаться, тайком шевелить пальцами под одеялом или корчить рожицы в пустоту. Я могла открыто, при свете дня заново учиться быть человеком.

Мои будни превратились в череду непрерывных тренировок. Утро начиналось с попыток самостоятельно подняться с лежака. Сначала я просто сидела, свесив ноги, чувствуя, как голова кружится от непривычки. Потом, опираясь на стену, я делала первые шаги по комнате. Ноги были ватными, подкашивались, но Киёми была всегда рядом. Она не жалела меня, не пыталась усадить обратно, а лишь подставляла свое крепкое плечо, когда я вот-вот готова была рухнуть. Ее молчаливая поддержка значила для меня больше любых слов.

– Медленнее, госпожа, – тихо говорила она, когда я слишком торопилась. – Дерево растет годами, а ломается в одно мгновение. Ваше тело – то же дерево. Дайте ему окрепнуть.

И я слушалась. Я училась ходить. Каждый шаг был маленькой победой. Каждое утро я могла пройти чуть больше, чем вчера. С едой была та же история. Киёми приносила простую пищу – вареный рис, тушеные овощи, похлебку – и ставила миску передо мной. Взять ложку, а чуть позже и палочки – хаси – оказалось невероятно сложно. Мои пальцы отказывались складываться в нужную позицию, дрожали, и зерна риса разлетались по столу. Я злилась, мне хотелось швырнуть эти проклятые палочки в стену, но я сжимала зубы и пыталась снова. И снова. Пока однажды не поднесла первый комочек риса ко рту самостоятельно. Он показался мне вкуснее любого пиршества из прошлой жизни.

Но самым главным подарком стали не движения, а знания. Киёми, видя мое рвение, стала моим гидом в этом новом мире. Она проводила долгие часы, читая мне вслух древние свитки и летописи, которые брала из скромной монастырской библиотеки. Сидя у меня в комнате или в тени старого клена в саду, она размеренным голосом раскрывала передо мной карту моего нового существования.

Наша страна называлась Акицусима – «Драконья Спина». Огромный, изрезанный горными хребтами и густыми лесами, остров был разделен на уделы, управляемые даймё – военными правителями, которые присягали на верность Императору, восседающему в столице, городе Кёсэй, что означало «Столица Зеркального Отражения». Политика была сложной паутиной союзов и вражды. Кланы вращались вокруг трона, как планеты вокруг солнца, постоянно борясь за влияние, земли и торговые пути. Наконец я услышала и о своей семье – о клане Кайдо, «Цветок прибоя».

– Кайдо-син, – говорила Киёми с подобострастием, которого я прежде у нее не слышала, – один из самых древних и влиятельных кланов. Их земли на восточном побережье богаты рыбой и портами. Их флот – самый мощный в Акицусиме. Говорят, сам Император советуется с главой клана Кайдо в вопросах морской торговли и обороны.

Но за могущество приходилось платить. У Кайдо был могущественный и коварный соперник – клан Сирайо, «Горная Ночь», контролировавший западные горные провинции, богатые рудниками. Их вражда была давней и кровавой, тихой холодной войной, которая временами вспыхивала открытыми стычками на границах уделов.

Другие кланы не были столь долговечны и могущественны. Они поднимались, порой удостаиваясь внимания Императора, и опадали в прибрежную пыль.

– А еще, – понижая голос, как бы сообщая большую тайну, добавляла Киёми, – есть Курокава-син, правитель пограничных земель на севере. Говорят, он человек суровый, непокорный. Ему принадлежит небольшой удел, лишь полоска вдоль берега, который выходит к материку. Но это дикие земли, постоянно подвергающиеся набегам варваров с материка. Императорский двор смотрит на него с подозрением. Говорят, он слишком самостоятелен и не спешит выполнять каждую прихоть из Кёсэя.

Я слушала, и кусочки мозаики складывались в тревожную картину. Выздоровев, я стану пешкой в большой игре. Мысль заставляла меня с еще большим рвением заниматься физическими упражнениями. Мне нужно было стать сильной. Сильной настолько, чтобы иметь право голоса в своей судьбе, и из пешки превратиться в королеву, если уж продолжать шахматную терминологию.

Так проходили дни. Я уже могла пройти по коридору без поддержки, пусть и медленно, держась за стену. Я ела почти аккуратно. Моя речь становилась все четче, хотя легкая хрипотца и медлительность оставались. Впрочем, это было мне только на руку – всегда оставалась возможность подумать, прежде чем говорить.

Однажды вечером, когда я, уставшая после долгой прогулки по саду, сидела на своей лежанке и массировала ноющие мышцы ног, дверь без стука открылась. На пороге снова стояла сюдо-ин Сёэн. На этот раз визит не был неожиданным – ее трость простучала по каменному полу еще в коридоре, предупреждая о приближении.

«Привет, детка! Давно не виделись».

Настоятельница вошла, ее темное кэсамо сливалось с сумерками, наполнявшими комнату. В руках она держала нечто, завернутое в кусок шелка.

– Я слышала, ты делаешь успехи, дитя, – произнесла она своим глуховатым голосом. Ее обсидиановые глаза внимательно скользнули по мне, отмечая изменения в осанке, в выражении лица. – Твое усердие достойно похвалы. И потому я принесла тебе дар. Не как сюдо-ин, а как женщина.

Она развернула шелк. На ее ладони лежал гребень невероятной красоты. Он был вырезан из темного сандалового дерева, инкрустирован перламутром, образующим изящный узор из цветущей сливы, и выглядел древним, дорогим и совершенно неуместным в этой аскетичной келье.

– Это всего лишь безделушка, – сказала Сёэн, протягивая его мне. – Но она напомнит тебе, что ты все еще жива, какой бы путь тебе ни уготовили предки.

Я осторожно, почти с благоговением, взяла гребень. Дерево было теплым на ощупь, будто живым. И в тот же миг, как мои пальцы сомкнулись на нем, я услышала голос – в этот раз женский, полный неизбывной грусти.

«О, наконец-то, Слышащая. Руки, которые не грубы от работы! И какая интересная душа… вся в разводах, как шёлк, замоченный в чернилах. Приветствую тебя, дитя иных миров».

Я ахнула и выронила гребень. Он с глухим стуком упал на пол. Ледяной ужас сковал меня. Это была ловушка. Сёэн все знала. Она подозревала и специально принесла этот говорящий гребень, чтобы проверить меня.

Я подняла глаза на Сёэн. Ее лицо оставалось непроницаемым, но в глубине черных глаз я увидела не гнев, не осуждение, а… удовлетворение. Тихое подтверждение догадки.

– Что… что это? – прошептала я, не в силах снова смотреть на гребень, который теперь лежал между нами, как обвинение.

– Милая безделушка, да? – невозмутимо ответила Сёэн. – Он помогал укладывать волосы многим поколениям женщин. В нем живет… память. О радостях. О печалях. – Она сделала паузу, давая мне понять, что я не ошиблась в его природе. – Некоторые вещи, Осиэки, обладают душой. И некоторые люди… обладают даром их слышать. Редкий дар. И очень опасный.

Она не спросила: «Ты слышала его?» Она констатировала факт. Мой испуг был для нее достаточным ответом достаточным. Я сидела, молча, ожидая продолжения. Что последует дальше? Обвинение? Наказание?

Но Сёэн лишь наклонилась, подняла гребень и снова протянула его мне.

– Дар слышать – это не грех, дитя. Храни его. И помни: стены имеют уши. А старые вещи… имеют языки. Будь осторожна в своих вопросах. И в своих ответах.

6. Правда трости и гребня

Мое сердце колотилось, как птица в клетке, ударяясь о ребра. Я сидела на жесткой лежанке, сжимая в ладонях древний гребень. Теперь Сёэн знала мою тайну. Чего мне ожидать дальше? Что настоятельнице было нужно? Ответа у меня не имелось – только посмеивался сандаловый гребень у меня в голове. Его тихий, но отчетливый шепоток сливался с гулом крови у меня в ушах.

«Не бойся, дитя, старуха не причинит тебе зла. Любопытство для нее куда важнее страха. А ты такая интересная. Давненько эта обитель не принимала у себя в стенах Слышащих».

В этот раз голосу гребня вторило ворчливое брюзжание трости:

«Не говори, сестра. Опять началось. Это старая черепаха снова будет мудрствовать. А мы тут, как дураки, торчать обязаны».

Сёэн же, словно не слыша оскорблений в свой адрес, замерла посреди комнаты. Ее темное кэсамо поглощало скудный сумеречный свет, льющийся из окна, а взгляд упал на гребень, который я инстинктивно прижала к груди.

– Последние дни выдались беспокойными для тебя, не правда ли, – произнесла она, и это был не вопрос, а утверждение. При этом в голосе ее не было слышно упрека. – Голоса ками бывают навязчивыми собеседниками. Особенно поначалу.

Я молча кивнула, не в силах вымолвить и слова. Страх и любопытство боролись во мне, но победило последнее:

– Ками? – переспросила я.

– Мир, в котором ты проснулась, дитя, не таков, каким кажется на первый взгляд, – начала она, медленно прохаживаясь по комнате. Ее трость легонько щелкнула по полу.

«О, начинается лекция для новеньких. Сколько я таких слышал за свое существование. А ты не отвлекайся, внимай с почтением, детка».

– Давным-давно, – продолжала Сёэн, игнорируя (или не слыша?) комментарии своей палки, – мир был полон ками. Духи рек и гор, деревьев и камней, ветра и пламени. Они были везде, и их голоса составляли великую симфонию бытия. Люди умели слышать их, договариваться с ними, жить в гармонии.

Она остановилась у окна, глядя на клен в саду.

– Но времена изменились. Люди стали шумнее. Их города, их войны, их жадность заглушили тихие голоса природы. Ками стали уходить в небытие, слабеть, засыпать. Те, что остались, ищут прибежища. Они вплетают свою сущность в предметы, с которыми были связаны прежде. В меч воина, в гончарный круг мастера, в зеркало красавицы… или в гребень, – ее взгляд скользнул по моим рукам. – Эти предметы становятся сосудами, ками-артефактами, хранящими последние искры уходящих духов.

«Последние искры, как бы не так! – ехидно фыркнула трость. – Уж тебя-то я точно переживу, старая ты развалина. И детей твоих пережил бы, кабы они имелись у монашки».

– Сила, заключенная в таких артефактах, огромна, – голос Сёэн стал жестче. – Но не безгранична. И она… особенная. Гребень может хранить память о красоте и дарить ее ныне живущим. Трость может наделять мудростью и устойчивостью своего владельца. А старый меч может жаждать крови и битвы. Каждый ками несет в себе свое умение, свою суть, свои желания.

Трость снова фыркнула.

«Если ты про наш старый меч, то все, чего он желает, это чтоб его натерли сандаловым маслом!»

Гребень тоненько захихикал… точнее, захихикала.

«Ох, братец, ты шутник, как и раньше. За то я и люблю наши нечастые встречи. А ты, дитя других миров, слушай старуху, да не принимай все ее слова на веру. Все так, как она говорит, да не совсем так».

С каждой репликой предметов, точнее ками, в них живущих, я все больше убеждалась, что слышу их ехидные замечания только я одна.

Сёэн повернулась ко мне, и ее черные глаза приковали меня к месту. Она продолжила, не замечая, что я прислушиваясь не только к ней:

– Обладать таким ками-артефактом – значит обладать великой силой. Поэтому за ними охотятся. Глупцы коллекционируют. Трусы уничтожают. Но обладать – это одно. А вот Слышать… Слышать – это все равно что иметь ключ, который отпирает саму душу ками. Это дар, который не купишь и не отнимешь.

Настоятельница сделала паузу, давая мне осознать вес ее слов, и я улучила момент, чтобы спросить:

– А вы, сюдо-ин? Вы слышите?

– Да, дитя, я тоже Слышащая, – вздохнула она, и это прозвучало грустно. – Но мой дар слаб. Я ощущаю их присутствие, слышу далекий гул, как шум моря в раковине. Я знаю, что эта комната полна голосов, что сад за окном поет свою песню. Но я не могу различить слов. Для меня это – хаос. Красивый, но бессмысленный.

«Привирает, старая лисица!» – проворчала трость. – «Ничего она не знает, ни про песню, ни про сад. Все, на что хватает её силенок – это понять, есть ли рядом с ней ками. Хотя порой мне кажется, она просто притворяется мне назло – особенно, когда твержу ей, что пора бы уже дать мне отдохнуть, а она все таскается по этим холодным коридорам!»

Я невольно улыбнулась этому комментарию, но сразу же спрятала улыбку, встретившись с взглядом Сёэн. Она, казалось, ничего не заметила.

– Наша обитель, Сэйан-дзи, – продолжила она, – это не просто приют спокойствия и тишины. Это хранилище. Убежище. Сюда ловцы клана Кайдо свозят ками-артефакты, которые слишком опасны, чтобы оставаться в миру, или слишком ценны, чтобы стать разменной монетой в играх сильных мира сего. Но мы не прячем их в подземельях, как золото. Мы вплетаем их в повседневность, даем им жить. Обитатели Сэйан-дзи – не Слышащие, они не могут отличить ками-артефакты от простых вещей. Чаша, из которой они пьют, может помнить вкус воды из священного источника. Пол, по которому они ходят, может хранить молитвы тысяч паломников. Так что ками здесь повсюду. Они – часть этого места.

– Но… почему вы доверяете мне это? – выдохнула я наконец, не в силах больше сдерживаться. – Вы же видите, я почти ничего не помню, не знаю с тех пор, как очнулась.

– Именно поэтому и доверяю, дитя, – ее губы тронуло подобие улыбки. – Ты вне всех игр. Пока что. Но твой дар, Осиэки… твой дар силен. Ты не просто слышишь гул. Я вижу, что ты различаешь слова. А значит, рано или поздно, ты научишься и отвечать.

От этих слов по моей спине пробежал ледяной холод.

– Отвечать?

– Сильнейшие из Слышащих, – голос Сёэн стал тихим, почти шепотом, – не просто слушают ками. Они ведут с ними диалог. Они принимают их силу. Их помощь. Но за все надо платить. Ками не бескорыстны. У них есть свои желания, свои цели. Помогая тебе, они будут ожидать чего-то взамен. Исполнения своей воли. И вот тогда, дитя, ты перестанешь быть хозяйкой своей судьбы. Ты станешь… проводником. Орудием. И сильные мира сего – Император, даймё, главы кланов – захотят поставить этот дар себе на службу. Они будут соблазнять, покупать, угрожать. Они превратят тебя в самую ценную вещь в своей коллекции.

«Ну все как всегда, выставила всех ками коварными монстрами!» – весело вставила трость.

Гребень возразил…а:

«Но в чем-то старуха права, дитя иных миров. Стоит тебе раскрыться, и тебя заставят танцевать под чужую дудку до конца дней. Если, конечно, ты не поумнеешь вовремя, пока есть возможность»

– Вы хотите сказать, что мне нужно скрывать это? Всегда? – спросила я сразу всех – и у сюдо-ин, и у ками.

– Нужно учиться не демонстрировать так явно, – поправила Сёэн. – Сейчас твой дар – как крик младенца. Его слышно издалека. Тебе нужно научиться шептать. А еще лучше – молчать, когда это необходимо. Истинная сила не в том, чтобы демонстрировать ее, а в том, чтобы ею верно распоряжаться.

7. Летящие вдаль журавли

Слова Сёэн многое прояснили. Раньше я старалась не думать, что вероятно мне досталось тело сумасшедшей. Но теперь, сквозь огромное облегчение, пробивалось новое чувство – острое, жгучее любопытство. Если эта обитель была хранилищем ками, если каждый предмет здесь был потенциальным собеседником, то я оказалась не в тюрьме. Я жила в настоящей сокровищнице. И у меня было достаточно времени, чтобы научиться пользоваться ее богатствами.

Мой взгляд на обитель перевернулся в одно мгновение. Теперь я ходила по коридорам не по стенке и с опущенной головой, а с широко раскрытыми глазами, пытаясь опознать живые артефакты и «услышать» их взглядом. И мир заиграл новыми красками. Вернее, голосами.

Старая соломенная метла, всегда стоявшая в углу у трапезной, оказалась ками и притом жутко неприветливым, она тихо и однообразно бубнила о пыли, которую она сметала десятилетиями. А вот глиняная кружка на столе наоборот любезно приветствовала меня и посетовала, что травяной настой сегодня недостаточно крепок. Шепот, который я непрерывно слышала раньше, распался на отдельные голоса, и я постепенно училась определять от чего – точнее от кого, они исходят. Хотя отвечать мне удавалось нечасто. В обители было немало людей, и меня постоянно кто-то сопровождал. Так что, помня предупреждение настоятельницы, я не могла себе позволить поболтать с кружкой.

Одной из тех, кто постоянно попадался мне по пути – как я вскоре догадалась, неслучайно – была молодая послушница по имени Рэн. Ей было лет шестнадцать, любопытные глаза на ее круглом добром лице постоянно высматривали меня в коридорах обители. В отличие от других, кто сторонился «исцелившейся убогой», Рэн, казалось, испытывала ко мне неподдельное, почти детское любопытство. Она часто старалась подсесть ко мне поближе, а однажды, когда Киёми отлучилась, прошептала:

– Вы так изменились, госпожа! Это правда, что к вам вернулся разум? И вы снова такая же, как прежде? Вот же чудо!

Ее голос был полон искреннего восторга, без тени страха или высокомерия. Я попыталась улыбнуться в ответ, но получилась лишь неуклюжая гримаса. Выражения лица все еще давались с трудом, особенно когда я нервничала.

– Я не помню, какой была прежде, – честно призналась я.

– О, я тоже этого не знаю. Когда вас сюда привезли, вы уже были тихой и печальной, – живо откликнулась Рэн. – Я иногда приносила вам цветы с горных склонов. Вы на них смотрели, но, кажется, даже не видели.

В ее словах была такая наивная доброта, что у меня впервые за все это время к горлу подкатил комок не от страха, а от благодарности. Кто-то здесь раньше относился к убогой Осиэки как к человеку, а не к пустому месту.

С того разговора мы иногда пересекались с Рэн то там, то здесь, а иногда она вместе с Киёми сопровождала меня в моих прогулках по различным помещения обители. Я делала вид, что тренирую тело и заново исследую Сэйан-дзи, но на самом деле мне хотелось увидеть как можно больше ками-артефактов. И действительно – живые предметы постоянно встречались мне в самых различных комнатах.

В комнате для медитаций я обнаружила меч, висящий на стене прямо в ножнах, и подошла поближе, что рассмотреть его получше. Вернее, то, что от него осталось. Он висел в самом темном углу, весь в паутине, с потускневшей рукоятью и ржавым клинком. От него исходило не звучание, а ощущение – непоротливое и ленивое. Когда я приблизилась, мне даже показалось, что я чувствую запах старой крови и пыли.

«Убирайся, девчонка, я прекрасно знаю, кто ты такая, но не намерен с тобой общаться», – пророкотал он, и его «голос» был похож на скрежет камня по камню. – «Заняться что ли больше нечем. Только спать мешаешь».

И он умолк, погрузившись обратно в свой тяжелый, безразличный сон. Это был не добрый и не злой ками. Просто уставший. И от этого – еще более жуткий. Я не стала ему отвечать – зачем говорить с тем, кто не желает этого. Да и Киёми не отходила от меня ни на шаг в тот день.

Ками попадались мне во всех помещениях обители, иногда даже в коридорах, но больше всего я встретила их в небольшой библиотеке обители. Видимо сюда сносили все, что нельзя было использовать в хозяйстве. Например, на одной из полок обнаружился длинный, узкий футляр. От него исходила легкая, почти невесомая мелодия – не шепот, а именно тихая, печальная песня, похожая на перебор струн или свист ветра в расщелине. Я прикоснулась к футляру, и музыка стихла, сменившись настороженным, но не враждебным вниманием.

«А? Кто там?»

Я открыла футляр и увидела внутри бамбуковую флейту.

«О, это ты, Слышащая. До меня уже доходили вести о твоём появлении среди нас, приятно познакомиться!»

Голос был молодым, воздушным, с ноткой ленивой заинтересованности.

– И я тебя приветствую, – прошептала я, озираясь, чтобы убедиться, что мы одни. – Что это была за песня?

«О, это? – ками как будто смутился. – Что-то вроде воспоминания. Мой последний хозяин был чудесным музыкантом. Он играл так, что плакали камни. А потом он умер. С тех пор мне скучно».

В его словах прозвучала неподдельная грусть. Я почувствовала странную связь с этим ками. В моей прошлой жизни музыка была всем, и я тоже по ней скучала.

– Я тоже… я играла, – сказала я, и голос мой дрогнул.

«Знаю. Слышу отголоски в тебе. Как эхо. Когда-нибудь, может, возьмёшь в руки эту флейту, что является моим вместилищем?»

Это было первое существо в этом мире, которое обратилось ко мне не с насмешкой или предупреждением, а с просьбой и с надеждой.

Но самый важный разговор состоялся там же в библиотеке, но несколькими днями позже. Между свитками, которые я перебирала, оказался заложен старый веер. Не складной, а круглый, из потемневшей слоновой кости и потускневшего шелка, на котором угадывались следы некогда прекрасной росписи – летящие вдаль журавли.

Когда я взяла его в руки, то сразу осознала, что не просто вещь, а ками-артефакт. Но заговорил он не сразу. Его голос был старым, немного скрипучим, но при этом полным бесконечной мудрости и знания.

«Приветствую Слышащую, что ищет себя. Я вижу смятение в твоей душе и знаю его причину».

Я замерла. Он видел меня насквозь.

– Правда? И какова же эта причина?

«Ты носишь чужое имя, а значит примеряешь на себя чужую судьбу».

– Осиэки… Бремя… – прошептала я. – Да, ты прав. Я не хочу им быть.

«И не должна. Имя – это не просто звук. Тот, кто назвал тебя так, наложил на тебя печать. Чтобы стать свободной, нужно сначала сбросить ярмо».

– Как? – в голосе моем прозвучала мольба.

«Ты не знаешь? – Ками, казалось, удивился. – Ах да, ты дитя других миров… Ну что ж, я расскажу тебе и ничего не попрошу взамен. Слушай же. Есть старый ритуал, простой, но требующий смелости. Нужно объявить миру о своем отречении от старого имени и принять новое, причем сделать это требуется перед лицом свидетелей. Тех, с кем ты преломляешь хлеб. Но будь осторожна. Для людей вокруг это будет не просто смена имени. Это будет бунт. Ты готова к последствиям?»

Я посмотрела на веер. На летящих журавлей, рвущихся в небо. Я вспомнила слова гребня Сёэн о том, что меня «заставят танцевать под чужую дудку». Рано или поздно мне придется верну�