Энкиду: человек-зверь

Глава 𒐕.

Два соратника

Все кончено. Он был повержен, лег замертво. Весь кедровый лес завыл при виде своего убитого стража. Хумбабе пришел конец, и добро восторжествовало над злом. Именно так подумал Энкиду, пытаясь медленно встать после изнурительного боя, вытряхивая свою густую и темную, как смола, шерсть. Капилляры на его глазах так полопались, что затмили своей кровью его голубые глаза. Могучее тело, что скрывалось под шерстью, было покрыто синяками и шрамами. Мучительная боль пронизывала его с головы до ног и не давала подняться. Лишь только вид поверженного врага служил ему успокоением.

Над гигантским трупом возвысился величественный силуэт. Это был Гильгамеш, вставши прямо на грудь убитого чудовища. Он поднял окровавленные руки вверх, в знак своей победы.

– Вот она! Мы одержали великую победу, друг мой! – громогласно и с хрипом обратился Гильгамеш к своему товарищу. – Эта победа позволит всем наконец выдохнуть с облегчением!

– Да… мы это сделали,  – слабо ответил Энкиду.

– Что с тобой не так? Нас же будут чествовать как героев! Эта победа станет роскошным украшением к твоей долгожданной свадьбе, – Гильгамеш поспешил поднять Энкиду на ноги.

– Да… моя свадьба, точно, – Энкиду ещё не пришёл в себя, но сознание потихоньку возвращалось к нему.

– Давай тогда поторопимся. Нам ещё идти и идти до Урука. Не будем заставлять ждать твою невесту!

Хромая, перекачиваясь с ноги на ногу, двое товарищей направились домой. Хоть и была уже поздняя ночь, лунный диск освещал идущим героям дорогу.

Гильгамеш шёл впереди. Даже хромая, будучи весь в синяках и ранах, он внушал страх и уважение. Широкие плечи, огромный рост, густая черная борода и помпезные царские одеяния – вид, подобающий полубогу. Его кожаный жилет был весь изодран, тушь на глазах потекла, а сандалии едва держались на ногах. Густые и кудрявые волосы на голове он собрал в хвост. Позади него шел почти на четвереньках от усталости Энкиду – получеловек, полузверь. Прошло много лет, как он очеловечился. С тех пор он стал носить набедренную повязку, а волосы на голове собирать в косу, клыки чистить кедровыми хвоинками, а глаза подчёркивать тушью.

По пути к ним попадались люди, которые уже шли рубить многовековые кедры. Проходили они мимо, естественно, в низком поклоне перед царем. Сам же Гильгамеш каждый раз, когда кто-то проходил, повторял одно и то же: «Хумбаба повержен, лес можно рубить без страха.»

Энкиду потихоньку начал прозревать. К нему вернулось сознание. Тут то лицо человека-зверя засветилось счастливой улыбкой во все 30 зубов и 2 клыка. Над его головой светила полная луна ровно шестидесятый раз с того момента, как он был повязан долгом службы. Теперь он мог считаться свободным человеком и наконец получить право на свадьбу. Эти мысли заставили его воспрять духом, и заторопиться вернуться в свой дом, там, где его ждет она. Только ноги предательски затекли от усталости. Он уже подумывал начать идти на четвереньках, но Гильгамеш заявил, что уже потемнело и лучше устроить привал. Тут то к нему и обратился Энкиду:

– Царь мой и верный друг Гильгамеш, должно быть мы находимся во сне? Богов ради, не буди меня! Неужто победа над Хумбабой стала нашим последним подвигом? Всё кончено?

– О да! – с небольшой паузой ответил ему Гильгамеш. – Всё кончено.

– Значит мы идём на мою свадьбу?

– Я так тебе и сказал. Ты только сейчас пришёл в себя? Должно быть не слабо ты по голове своей получил.

– Хах! Видимо да.

Гильгамеш успокоил своего друга, которого слегка повело от собственного счастья. Он повторил ещё раз, что нужен привал. Вырвав с корнем сухое дерево, царь города Урук сломал его пополам, будто это всего лишь камыш, и принялся сооружать из него костёр. Найдя поблизости нужные камни, он одним ударом добыл искры. Костер был готов, и очень кстати; в этой лесистой местности всегда холодает с заходом солнца.

Друзья улеглись поближе к огню. Между деревьями пробегал совсем не лесной, а скорее степной ветер, который видимо заблудился. Листва в округе нашептывала что-то невнятное, а трава беспокойно зашевелилась сама по себе. Вся живность этих земель, которая во время поединка поспешили сбежать подальше, не торопилась вернуться. Единственное зло лежало мёртвым, чего же никто не возвращается? Эта мысль быстро появилась в голове Энкиду, но также быстро и исчезла. Теперь все его мысли были только о том, как по скорей вернуться домой. Гильгамеш, сидевший напротив Энкиду, и видя его счастливое лицо, заговорил:

– Я ведь говорил тебе, что мы добьемся великих свершений. Я не солгал, а ты во мне сомневался.

– Да, не зря я тогда прислушался к тебе. А я ведь сразу и не поверил. Даже стыдно это признавать, но я долго ожидал от тебя, царь мой, какой-нибудь уловки. Спустя столько лет, я честно могу перед тобой признаться, что несказанно счастлив иметь такого друга, как ты.

– Ну вот! Я нисколько не сомневался в тебе и уж тем более в себе. Я подарил тебе такую славу. Урук будет помнить своих героев, принесшие ему победы. Ты ведь ещё помнишь, как мы вдвоём сумели взять штурмом высоченные стены Лагаша? Или как ты не поспевал за мной в Кише?

– Конечно помню! – Энкиду снова засиял. – И то, как мы сидели и пировали потом вместе, в честь победы.

– А то, как нам пришлось потом идти обратно со всем этим грузом из трофеев, которыми нас так любезно одарили в Ниппуре?

– Голова может и не помнит, а спина надолго запомнила, – два товарища расхохотались.

– Свой первый день в Уруке ты то точно помнишь, да?

– Да. Даже спустя все эти годы службы, – улыбаясь всеми зубами, искренне говорил Энкиду. – Я всегда буду перед тобой в долгу. Надеюсь, что наша с тобой дружба останется такой крепкой до конца наших дней!

𒀭 𒀭 𒀭

Энкиду сорвался с места, перепрыгнул костёр и начал разъяренно бить Гильгамеша. В ход пошли когти, кулаки и зубы. Поднялся огромный клуб дыма, который потушил костер. Гильгамеш, срочно перегруппировавшись, отбросил Энкиду от себя ударом в грудь. У Энкиду сразу же сбилось дыхание, воздух резко покинул его лёгкие. За первым ударом в грудь последовал второй, уже прямо в морду разъяренного человека-зверя. Энкиду от двух ударов отшвырнуло на несколько метров. Но он незамедлительно поднялся обратно, расплескав по сухой земле свою потекшую из носа кровь. Не дав себе ни секунды передышки, он в бешенстве набросился на Гильгамеша. Обрушивая удары со страшной силой, Энкиду был в бешенстве. Из его рта сочилась слюна, перемешанная с кровью, а его и без того покрасневшие глаза ещё сильнее покраснели. Удары были настолько сильные и свирепые, что в округе закачались деревья, а земля стала трескаться под ногами дерущихся.

– Угомонись! – закричал Гильгамеш, но Энкиду не слышал его. Завязалась страшная драка. Дерущиеся могучие существа не церемонились и били, что есть силы, спугнув всё живое ещё дальше от кедрового леса.

Сражавшиеся товарищи были итак утомлены поединком с Хумбабой, потому бой долго тянуться не мог. Энкиду уже не мог скрывать боль от могучих ударов полубога. А Гильгамеш был непоколебим. Человек-зверь начал пытаться уворачиваться, бить непривычными и для себя ударами. Это выдало в нем усталость, и Гильгамеш понял, что Энкиду уже дерется отчаянно. Его шерсть стала разлетаться как пух, а удары становиться все слабее и слабее, но они все равно представляли опасность. От таких ударов обычный человек бы разлетелся на части, но они летели в сторону полубога.

Гильгамеш решил покончить наконец со всем этим. Он схватил Энкиду за руку и потянул к себе. Второй рукой он перехватил его за шею и перешвырнул громадного Энкиду через себя так, словно тот и вовсе ничего не весил. Приземлившись с большим грохотом, Энкиду поднял в воздух еще больше пыли. Гильгамеш всем своим весом встал коленом ему на грудь.

Тот лишь грозно рычал, как пёс, загнанный в угол. Он пытался освободиться. Гильгамеш, взглянув прямо в бешеные глаза Энкиду, тяжело вздохнул и начал со всей силы забивать голову его своими кулаками в землю. Земля затряслась как от землетрясения. Струи крови летели во все стороны. Гильгамеш не останавливался до тех пор, пока Энкиду не перестал шевелиться.

На этом всё наконец затихло, но эта тишина была громче любого крика. Боги, видя это, а это несомненно привлекло их внимание, устроили между собой настоящий скандал. Творение Аруру нашло свое предназначение, но вот только все пошло абсолютно не по плану. Энкиду умирал, из его глаз и ушей сочилась кровь. Его сердце, которое ещё пару минут назад билось в ритме счастья, останавливалось.

Глава 𒐖.

Ответ на произошедшее в нынешнем дает лишь взгляд в прошлое

Две великие реки превратили сухую пустыню в бескрайний, цветущий сад. Своими водами они зародили жизнь, и люди прозвали эти края Великим Междуречьем. Солнце грело эти земли, вода поила все живое, а животные бродили здесь в полном покое.

На страже этого покоя был невиданный никем ранее дикий зверь. Животные при нем чувствовали себя в безопасности, при том, что он абсолютно не был на них похож. Зверь походил на хищника со шкурой дикого тура, но он никогда не охотился. Конечности и туловище напоминали обезьяньи, а повадки как у антилопы. Но он не был ни приматом, ни кем-либо из живущих в этих краях зверей. Это не мешало зверю быть частью любой стаи или стада. Животные держали с ним особую, невидимую связь. Он называл их своей семьёй, а они это понимали и были рады ему. Он пил из того же ручья, что и они, жевал траву и ел насекомых, как и они. Он находил себе покой среди лошадей, антилоп и даже хищных львов. Он никого не обделял. Птицы кружили над его головой, оказывая тем самым ему уважение, сопровождая его везде, куда бы он ни направился.

Покой и умиротворение обитали в этой великой природе. Всё гармонично сочеталось в ней. Каждое порождение Богов нашло себе место, кроме одного. Люди, а точнее, охотники. Они искали зверя, что не давал им охотиться и пасти скот в этих краях. Они приходили часто, и их было много. Вооружены они были всегда стрелами, копьями и даже булавами.

Охотники бесследно пропадали. Их разорванные на части тела было невозможно найти или опознать. У них не было никаких шансов перед зверем, обладавший непомерно большой силой. Одним своим ударом он разрывал людей на части. Его когти могли прорезать любую броню. Его шерсть и кожу не могла поразить ни одна стрела. Каждый раз новые охотники, полные энтузиазма и рвения, приходили в эти дикие края, покидая свои деревни и города, обнесенные стенами. И каждый раз их постигала одна и та же участь – страшная смерть.

Зверь не понимал этих людей. Зачем им его браться и сестры? Пусть лучше питаются всем тем, что дает им земля. Эти люди не могли смириться с тем, что зверь не давал им охотиться. Однажды они даже жгли какие-то зловония, в попытке отравить его. Это всё было тщетным.

В один спокойный день зверь бежал на четвереньках вместе с антилопами. Его это всегда забавляло. Антилопы никогда не давали себя догнать, но и не отрывались слишком сильно от него. Но в этот раз они все в один миг перепугались и разбежались в разные стороны, оставив его одного и в полном недоумении.

Принюхавшись, он учуял запах. Чутье никогда его не подводило. Запах был человеческий, определенно, но совершенно непривычный. Обычно зверь всегда чувствовал приближение охотников. Они пахли страхом, потом и смелостью одновременно. В этот раз что-то сильно было не так. Зверь стал прислушиваться и принюхиваться сильнее. Топот антилоп затих, и он услышал шаги, человеческие шаги. Странные, больно маленькие и не увесистые шажки были у этого охотника. Зверь начинал гневаться от непонимания.

Он устремился к источнику запаха и звуков. Он было где-то за холмиком. Зверь бежал на всех своих лапах. Его грязная шерсть развивалась на ветру, отгоняя от него насекомых. Преодолев холм, он залег в засаду, в высокой траве. Шаги стали намного отчетливее. Какие-то маленькие и аккуратные шажки. Может это детеныш человека? Именно так подумал сначала зверь. Но запах был как от взрослого человека, который будто измазался в пчелином мёде. Зверь выждал момент, когда человеческие шаги будут слышны максимально близко. Он резко выскочил из засады, рассчитывая схлестнуться в страшном бою, но также резко и остановился. Перед ним оказался безоружный человек, вовсе не в доспехах, без бороды, босиком, другой формы и с другим лицом. Это была женщина. Зверь никогда не видел женщин. Вместо грубой и темной кожи охотников, она словно была сшита из белой ткани. Вместо чёрных и грязных волос у неё были красные и чистые локоны. Зверь не понял кто это перед ним. Он никогда не сталкивался с самками людей.

Она молчала, лишь только дышала сбитым от испуга дыханием. Засада зверя сильно напугала ее. На ней было синее и длинное платье, сшитое из дорогой ткани. Её немного смутил запах зверя, а его смутил её вид. Они очень долго еще смотрели друг на друга, сохраняя неподвижность. Похоже, что зверь просто завис в непонимании от того, что делать. Вдруг, очень неожиданно, девушка первая потянула руку к зверю. Открытой ладонью она тянулась к нему, чтобы будто погладить или поприветствовать.

Это было неслыханно! Никто в своём уме не потянул бы руки к дикому зверю. Но ещё большей неслыханностью стал тот факт, что зверь непроизвольно позволил ей это сделать. Он всегда чувствовал угрозу от охотников. Здесь он чувствовал, что угрозы нет. Для него самого стало шоком то, что он позволил к себе прикоснуться. Своей грубой кожей и грязной шерстью он почувствовал нежное и ласковое прикосновение.

Поглаживая, она стала говорить человеческой речью. Он ничего не понимал. Зверь никогда не понимал речи.

Она продолжала тихонько и медленно говорить. Всё это стало настолько непонятным и настолько неправильным, что зверь будто бы резко испытал стыд перед самим собой. Он прорычал как дикий лев, и сбежал.

Вернувшись к своим братьям, тая в себе секрет контакта с человеком, стыдясь этого, он не подавал виду. Прошло много дней, но что-то было уже не так. Антилопы, кабаны, лошади на водопое стали держаться подальше от зверя. Неужели они что-то узнали? Зверь не понимал такого поведения от сородичей. Теперь он пил воду отдельно ото всех. И, возможно, всё бы со временем вернулось на круги своя, но только женщина не исчезла. Она вернулась, зашла необычайно далеко для человека вглубь мира зверей, тем самым заставив главного защитника этих краев врасплох. От такой дерзости зверь свирепел. Он рычал, скалил зубы, делал всё, чтобы она испугалась и ушла. Она уходила, но на следующий день всегда возвращалась. Зверь не мог напасть на беззащитную женщину. Она ничего не сделала ему, как он это думал поначалу.

Зверь еще не понял, что в глубину его души было посажено семя. Это семя уже начало прорастать, пускать корни в его тело, сердце, голову и глаза. Осознание этого семени внутри себя до зверя дошло только тогда, когда он понял, что он стал все время думать об этой странной женщине.

Он проигрывал эту схватку, именно так ему казалось. Нельзя было поддаваться обману. Он дал себе обещание, что при следующей встрече он убьет человека, как делал это не раз.

Все же он успокоил свой разум от бури непонятных мыслей. Только так он сумел вернуть себе спокойный сон по ночам. Теперь зверь спал возле стаи львов, будто пытаясь найти среди них покой. Львы же не спали при нем. Они недоумевающе разглядывали своего друга так, словно он был их раненый сородич.

С наступлением утра он проснулся от наплыва бури мыслей. Его сознание пыталось воссоздать тот день, когда он впервые встретился с этой женщиной на самом краю мира животных. Зверя одолела навязчивая мысль вернуться на то место, дабы точнее всё вспомнить и понять, что его поразило. Не приняв пищи, он побежал туда, на то самое место встречи.

Наконец он прибежал туда, то самое место, тот самый холм и та самая трава. К своему страшному удивлению, зверь наткнулся прямо на нее. Женщина была там, будто ждала его. Она принесла хлеба и молока в глиняной чаше. Зверь повис ещё сильнее, чем в прошлый раз. Он никак не желал встретить ее тут.

Она ему улыбнулась. На тот момент он ещё не понял, какое страшное оружие она применила в против него – улыбка. Она дала ему хлеб, он никогда не ел его. На вкус хлеб оказался вкуснее травы. Молоко было коровьим, он всегда его пил, но это молоко было вкуснее. Зверь даже не понял, когда он начал принимать пищу, которую она ему давала. Это его успокоило. Пелена тревоги стала покидать его разум.

Установленное себе обещание убить женщину при встрече было нарушено с полным провалом. Последующие семь дней он стал приходить туда, на место их первой встречи. Зверь окончательно был повержен. Вне времени их встреч, ему было ужасно плохо. Его отравили. Сердце болело, а все мысли были теперь только о ней. Он больше ни о чем не думал, кроме как об этой странной женщине. Она гладила его шерсть гребешком, носила ему хлеб и молоко. Он только смиренно сидел и любовался ей.

Животный мир терял своего защитника. Звери стали отдаляться от него, или же он стал отдаляться от них. На восьмой день с того момента, как зверь встретил женщину, произошло что-то трудно объяснимое. Он проснулся в окружении своих братьев и сестер. Здесь были и коровы, и кабаны, и лошади, антилопы и даже шакалы со львами. Над ними кружились птицы разных видов и окрасов. Никогда ещё зверь не видел их всех в одном месте одновременно. Они все смотрели на него печальными глазами. Он ничего не понимал. И вот краем глаза он увидел её. Она пришла сюда, стала тихонько подходить к нему. Это напугало его. Ему казалось, что всё это просто какой-то глупый сон. Почему они все здесь?

Женщина подошла как никогда близко к нему. Зверь тяжело задышал от осознания того, что она так рядом. Она схватила его за бородку и резко, неожиданно, нежно поцеловала его в губы. Все что было в его прошлом перестало существовать в его воспоминаниях. Он почувствовал, как звери занервничали, и резко отпрыгнул от неё. Его братья и сестры отвернулись от него и начали уходить.

– Братья? Сестры? Что же с вами? – стал обращаться зверь к своим сородичам. Они его не понимали, или игнорировали.

– Куда же вы? Вы не слышите меня? Семья? – продолжил пытаться достучаться зверь до своих сородичей. Они стали удаляться еще быстрее.

– Они больше не твоя семья, – услышал за своей спиной зверь.

– Что? Я понимаю тебя? Как такое возможно? Скажи почему они уходят?

– Они не принимают тебя, как за своего, – нежно и даже с долей вины сказала девушка зверю.

– Что ты наделала? Как я буду теперь жить без братьев? Я – никто без своей стаи!

– Ты более не зверь, я лишь сделала тебя тем, кем ты всегда и являлся – человеком.

– Я не человек!

– Позволь мне доказать обратное.

Зверь молчал, продолжая стоять почти неподвижно.

– Ты сожалеешь о том дне, как меня встретил? – все также нежно спросила его красноволосая девица.

– Нет, вовсе нет. Та встреча принесла мне боли, но это был, наверное, лучший день в моей жизни.

– Так получается людская компания тебе была слаще животной. Пойдем со мной. Я помогу тебе войти в мир людей. Мы – твоя настоящая стая. Тебе больше незачем быть в мире зверей!

Зверь задумался очень глубоко и тоскливо. Он еще раз обернулся, желая увидеть своих братьев и сестер. Их больше не было, даже птицы перестали кружиться над его головой. Один человеческий поцелуй перевернул его жизнь. Он должен был её ненавидеть, но этот прекрасный поцелуй оставил след в его душе.

Он согласился. В тот же миг он встал на две ноги, выпрямился. С его шерсти посыпалась пыль. Он был абсолютно голый. Девушка подошла к нему, собрала его волосы на голове в хвостик, расчесала бороду, а вокруг пояса нацепила набедренную повязку.

– Как твоё имя? – спросила она зверя, глядя в его голубые как небо глаза.

– Имя?

– Да, как тебя все звали?

– Меня никто, никогда и никак не называл.

– В мире людей у всех есть имя, так ты поймёшь, что к тебе обращаются. Меня зовут Шамхат.

– Я… я не знаю даже.

– Просто прислушайся к себе. Выбери себе имя, и мы пойдём с тобой навстречу к человечеству.

– …. Эн… ки… ду, – очень аккуратно и неуверенно сказал зверь, а может уже и не совсем зверь.

– Энкиду, у тебя очень красивое имя, – с улыбкой сказала ему прекрасная Шамхат.

Глава 𒐗.

Мир людей

Тоска. Тоска преследовала Энкиду на каждом сделанном шагу, пока Шамхат смело вела его в мир людей. Позади остался привычный ему мир зверей, который он больше не узнавал. Хотя точнее было бы сказать, что мир зверей не узнавал Энкиду. В его душе была даже какая-то доля разочарования. Долгие годы он оберегал обитателей лесов и степей от нападок и вторжения человека, и в один миг они отвернулись от него. Хотя эта мысль в его голове и дала верный ответ – защищал от нападок людей, а потом сам же и ушёл к людям. А может это Энкиду предатель? Эта мысль заставила его замедлиться. Шамхат стала вести его за руку.

В один момент он остановился, и сказал:

– Нет, я не могу. Я не пойду с тобой. Это неправильно.

– Почему? Что тяготит твою душу? – сказала Шамхат, испугавшись.

– Я предал их. Я ушёл, и тем самым оставил зверей на произвол жизни, – говорил Энкиду с большим трудом. – Что я наделал? Мне нужно вернуться.

– Не говори так! Ты не предавал их. Ты не сделал им зла, не перестал их защищать, – Шамхат говорила очень успокаивающим тоном. – Не вини себя, вини лучше меня! Я виновата, что увидела в тебе человека, отнеслась к тебе так, как подобает относиться к людям. Я лишь проявила к тебе заботу. Но если тебе это чуждо, вернись обратно, но ты не перестанешь быть человеком в мире зверей, а мог быть человеком в мире людей. Ощути же настоящее родство.

С этими словами Шамхат сжала ладонь Энкиду. Её прикосновения заставляли его нервничать. Он не понимал природу этого чувства, которого никогда не испытывал. Сказанные ею слова абсолютно были не слишком убедительны, но вот её нежная ладонь, которая держала грубую, покрытую мозолями руку Энкиду, оказала больше эффекта, чем тысячи слов. Он продолжил путь, теперь уже не отпуская её. Она рядом с ним, а дальше уже ничего не имело значения.

Они провели в пути весь день, но для Энкиду это было мимолетным мгновением. Он не заметил, как уже стемнело, и что они уже куда-то пришли. Шамхат привела его к первому оплоту мира людей – обычная, маленькая деревня пастухов и землепашцев. Пришли они как раз к моменту, когда солнце уже ушло далеко на запад, отдав темноте полную власть над небом и землёй.

Деревня была маленькая и ничем не примечательная. Она состояла из обыкновенных, глиняных и невысоких домов с деревянными дверьми. К каждому дому был пристроен сарай, из которых были слышны мычание коров. Заборы вокруг домов состояли из хилых веток, за которыми бегали курицы и гуси. Людей уже почти не было на улице, и Шамхат была одновременно и рада этому, и обеспокоена. Да, она не лгала Энкиду – он для неё действительно было самым настоящим человеком, несмотря на его нечеловечески могучий стан, словно высеченные из камня мускулы, которые было видно даже под его плотной шерстью. Но все же для простых жителей, особенно в темноте, он покажется кровожадным чудовищем. У подхода к деревне она замедлилась, одновременно вглядываясь, как бы не привлечь лишнего внимания к своему путнику. Убедившись, что в такую позднь люди уже закрылись от тьмы в своих домах, она повела Энкиду через всю деревню, в самую окраину, где она приметила старый, заброшенный, полуразвалившийся сарай. Этот сарай был для Шамхат пристанищем ещё в момент, когда она посещала мир зверей.

Энкиду вовсе никак не возмущался тому, что его первым пристанищем станет сарай, а даже наоборот, был рад этому. Ведь сарай был полностью пропитан нежным и поистине гипнотизирующим запахом прекрасной Шамхат. Она, почти как ребенка, уложила его спать на солому. Былое беспокойство полностью покинуло человека-зверя, и перешло к Шамхат: «Как же сделать так, чтобы люди не пугались его? А вдруг они нападут на него? Или же спровоцируют? Нужно как можно сильнее его очеловечить». Она оставила мирно уснувшего Энкиду, а сама направилась ночевать в маленьком капище богини Инанны1, заодно рассчитывая найти помощь в молитве.

𒀭 𒀭 𒀭

Раннее утро в деревне всегда знаменуется надоедливым кукареканьем петухов. Выросшие в среде тотальной ответственности дети выработали в себе инстинкт вскакивать на ноги при первом же петушином крике. Выбегая из своих небольших и глиняных домов, детишки сразу начинали утреннюю работу. В обратном же случае они могли бы получить удары розгами от своих строгих родителей.

Маленький сонный мальчик протирал глаза как только мог, стараясь тем самым вытащить свой разум из царства грёз, и уже вступить в менее приятное царство своего отца – сарай с коровами и курицами. Первым же делом он пошел за большой чашей, чтобы подоить туда свежего молока. Успешно справившись с этим, едва не разлив все молоко на землю, мальчик занялся сбором куриных яиц. Курицы яростно прыгали возле него, не желая отдавать яйца. Но этот кудрявый, смуглый мальчик, не достигший возраста пяти лет не боялся так куриц, которые прыгали прямо перед его лицом, как боялся бы строгого выговора отца. Отгоняя куриц руками, он, случайно перестаравшись, перекинул одну из куриц прямо за их деревянный забор. Та сразу стала убегать куда её мелкие и глупые глаза только глядят. Мальчик в тот же миг перепрыгнул забор и побежал вслед за беглянкой. Это было настолько раннее утро, что солнце ещё только восходило, и мальчик в полном, пока что, одиночестве бежал за курицей своей семьи. Она вовсе не собиралась останавливаться, и бежала прямо в сторону старого, заброшенного сарая. Мальчик бежал полный злости и досады из-за такого «доброго» для него утра. Курица почти забежала внутрь сарая, как мальчик успел схватить её за крыло прямо на пороге. Схватив ее за клюв, чтобы она наконец перестала шуметь, мальчик вытянулся во весь свой небольшой рост, почувствовав облегчение. В этот самый момент он заметил краем глаза какой-то комок шерсти, который показался ему сначала козьей, но вглядевшись, он понял, что это чья-то большая, шерстяная нога. «Барашек? Или волк? Такой чёрный?», – задумался мальчик и решил заглянуть в сарай. То, что на первый взгляд показалось маленьким комочком шерсти в его глазах, стало превращаться в огромную тушу. Глаза мальчика расширились от страха, перед собой он увидел настоящее огромное, мускулистое и страшное чудовище, которое похоже, что начало просыпаться из-за всей суеты снаружи. Мальчик стиснул зубы от испуга, не поняв, что перед ним, и тут чудовище открыло глаза. Мальчик отпустил из рук курицу и со всех ног побежал с криками домой, будить родителей и всю округу.

А это проснулся Энкиду, немного удивившись тому, где и как долго он спал. Он не привык к тому, что над его головой была крыша, которая закрыла от него утреннее солнце. Также его удивило отсутствие Шамхат, вместо неё в сарае оказалась какая-то деревенская курица. Он взял её в руки и начал гладить своей могучей ладонью, в то время как мальчик весь в истерике кричал на всю деревню: «Чудовище!». Эти крики разбудили всех жителей. Выбравшиеся из царства грез взрослые стали выходить из своих домов. Их лица были очень угрюмые.

«Там чудовище! Там», – мальчик рыдал прямо перед своими родителями, которые уже думали, как бы настучать своему негоднику за то, что разбудил попусту всех уважаемых соседей. Но все же видя его слезы, глава семьи, вообще ни о чем не переживая, пошел в заброшенный сарай, чтобы всё проверить.

Кислые от шума, и опухшие ото сна лица соседей в одно мгновение переменилось на шок и испуг, когда рослый, широкоплечий и бородатый мужчина, который заглянул в старый сарай, с лицом неподдельного ужаса отбежал даже резвее своего сына.

– Боги всемогущие, чудовище! Народ честной! Все сюда! – кричал мужчина, подняв такой всеобщий испуг, что в тот же миг все мужчины взялись за свои орудия труда. Женщины попрятали любопытных детей обратно по домам, настрого запретив им выходить.

В этот момент, не показывая никакой агрессии, гладя в руках курицу, Энкиду вышел из сарая, недоумевая почему так стало резко шумно. Тут он и увидел многочисленные и расширенные от страха взгляды людей прямо на себе.

Шамхат, которая всю ночь молилась своей богине Инанне и уснула прямо возле алтаря, проснулась от шума и криков людей. Сразу всё поняв, она воскликнула – «О нет, Энкиду!», и выбежала прямо к источнику всего шума. Когда она добежала к старому сараю, она увидела большое скопление напуганных, но орущих людей, которые кого-то окружили. Шамхат стала толкаться и впихиваться между мужчинами, пытаясь прорваться к окруженному Энкиду. Она была сильно взволнована, боясь, как бы сейчас произошло непоправимое. Вырвавшись вперёд, она увидела удивленного Энкиду, который тихонько отпускал из рук курицу, так мирно сидевшая все это время в его руках. Люди кричали:

– Убирайся отсюда, чудовище!

– Что ты здесь забыл!

– Спасайте детей!

– Он опасен, держите дистанцию!

– Нет! Не трогайте его! – выбежала Шамхат, закрыв собою Энкиду от толпы напуганных людей.

– Не подходи к нему, он разорвёт тебя на части!

– Вы ошибаетесь, люди! Успокойтесь, он человек, такой же как и вы!

– Человек? – с таким возмущением разразилась толпа. – Жрица, ты ослепла? Или же обезумела? Уйди сейчас же, он убьет тебя! Лучше мы его убьем.

– Люди, он человек! Человек с головы до ног. Может он и выглядит как зверь, но в нем душа человека, а его глаза – человеческие! Он не совершил вам зла, не желает этого, так почему же вы хотите его прогнать?

– Да какой же он человек?! Он же даже не говорит! Весь в шерсти и у него клыки торчат изо рта. Глаза – это последнее, на что стоит обратить тут внимание, – раздался неожиданный хохот от этих слов.

– Он говорит! Он может говорить! – Шамхат продолжала в одиночку отбиваться словами и защищать Энкиду. Такое могучее существо стояло в недоумении и было под защитой такой маленькой и хрупкой девушки.

– Энкиду, скажи же хоть что-нибудь, – обернулась Шамхат к нему. – Скажи же им, что ты человек, и не желаешь им зла.

Энкиду оглядел своими голубыми глазами людей, и каждый человек, на котором он останавливал свой взор, замирал в страхе.

– Да, Я – человек, – наконец сказал Энкиду после небольшой паузы. – Я – человек, я не чудовище, и не желаю никому из вас зла.

Люди разинули свои рты от большого удивления. Мужчины даже приспустили свои орудия труда: лопаты, молотки, которые они так грозно держали по направлению к Энкиду.

– Он говорит. Боги, он говорит! – раздались многочисленные голоса людей.

– Вот, видите ведь… – хотела сказать Шамхат, слегка подойдя вместе с Энкиду к людям, как тут же её сразу перебили.

– Нет, нет, нет! Не подходи. Может ты и говоришь, как человек, но это ещё не значит, что ты им являешься по своей природе. Уходите, нам такое соседство не нужно.

От этих слов среди толпы пошли одобрительные возгласы. Никто не хотел подвергать свои жизни риску. Люди понимают лишь только тех, кто на них похож и чью жизнь они лицезрели; остальных же всегда посчитают за чудовищ, и не важно насколько ты будешь красив или уродлив. Всем проще понять только себе подобных, и Энкиду таким для них не являлся. Потому, невзирая ни на какие слова Шамхат (люди уже и не слушали ее), после очень долгих просьб, все же им пришлось уйти.

Края великой равнины между реками Фуратту и Идигной изобиловали плодородными землями. Там, где земля щедра и не капризна, всегда будут много деревень и городов. Шамхат и Энкиду, не теряя надежды, и несмотря на абсолютно бестактные слова в свой адрес, путешествовали от одной деревни к другой, в надежде хоть на какой-то тёплый приём.

Шамхат за время их небольшого путешествия приводила вид Энкиду к более человечному, однако более красивая набедренная повязка и кусок большой ткани через плечо едва ли могли спрятать столь нечеловечески могучее тело. Все же расчесанная шерсть сбавила устрашаемости в облике Энкиду. И вот наконец, спустя много дней, жители одной деревни, прямо неподалеку от крупнейшего города этого края, так и смогли не встрепенуться от вида человека-зверя. Деревня была обширная, состоявшая из сотен глиняных домов со своими дворами и сараями. По факту, эту деревню можно было бы и назвать городком, но здесь не было городских стен, храмов, дворцов или других построек, присущие городам. Все же жители её, возможно из-за близкого расположения к городу Урук, многого повидали за свою жизнь. А как известно, многого видавшего мало чем можно удивить. Потому Энкиду не создал паники и смятения среди людей. Он шел рядом с Шамхат, и люди смотрели на него с удивлением, изучая его с головы до ног. Они будто уже знали, что он должен был прийти, но всё никак не верили его приходу. Все же без искреннего страха и испуга не обошлось. Благодаря своему острому слуху Энкиду, услышал с другого конца деревни такую жаркую беседу между молодыми парнями:

– Боги всемогущие! Это чудовище во плоти! Мне даже смотреть на него страшно.

– Угомонись! Он может услышать.

– Мне жизнь дорога! И жизни моей семьи. Я иду в Урук просить помощи.

– Даже не смей! Ты навлечешь на нас беды в десятки раз хуже, чем может навлечь этот зверь. Разве ты не помнишь?

– Мы ведь подданные.

– Вот именно, для подданных пощада – это роскошь. Так что тебе стоит лучше побояться меня, чем это чудовище, ибо я тебе не позволю пойти в Урук в преддверии моей свадьбы.

Этот разговор Энкиду слышал отчётливо, пока те двое парней не спрятались внутрь своего двора.

Шамхат долго говорила с жителями деревни о делах насущных и жреческих, заодно намекая всем, что звериная сила Энкиду может пригодиться им. Сам человек-зверь, несмотря на услышанный ранее разговор, почувствовал, что люди более спокойны, а может даже и благосклонны к его присутствию. Шамхат включала всё свое красноречие опытной жрицы, дабы дать возможность своему зверю обрести дом среди этих людей. Она обошла много домов, пытаясь найти того безумца, кто приютит Энкиду в уголочке своего сарая хотя бы на ночь. Такой безумец нашёлся. Одинокий, старый мужчина, в чьих глазах было видно уже полное равнодушие к собственной жизни (оно и сыграло роль в его согласии) разрешил Энкиду переночевать в его сарае. Перед этим он конечно вдоль и поперёк оглядел своими пустыми глазами Энкиду и только сказал:

– Ну ты и кошмар во плоти. Коль желал бы меня раздавить, так сразу бы это и сделал, не прося местечка в сарае. Значит цели такой у тебя нет. Мясо человечье не ешь?

– Мясо я вовсе не ем. – Сказал Энкиду как можно вежливее.

– Можешь занять мой сарай. Просто не подходи ко мне.

Энкиду поблагодарил, но мужчина лишь равнодушно отмахнулся. Как раз к тому моменту на небе уже светились звезды вместо солнца. Шамхат, также, как и в первой деревне, оставила Энкиду спать одного. На все его вопросы она отвечала, что так надо и по-другому никак, ей важно ночью отправляться в ближайшие храмы богини Инанны.

𒀭 𒀭 𒀭

Так началась жизнь Энкиду среди людей. Шамхат обучала его простой гигиене и часто возилась с ним как с маленьким ребёнком. Люди потихоньку стали привыкать такому жителю деревни. Энкиду, дабы встать на путь человеческий, старался обучиться какому-нибудь ремеслу. Конечно же у него ничего не получалось, но он проявлял терпение и старание, ради своей тихой любви, которое он растил в своём могучем сердце. Он не знал понятия любви как такового, но её чувствовал. Он ощущал, как это семя полностью проросло и своими лозами пронзило его полностью, добравшись до самой души и сознания. Запах Шамхат, её походка, само её присутствие и забота окрыляли его как птицу. Вот на что способна забота обычной женщины – она вырвала зверя из его дикого образа жизни.

Энкиду все же нашёл себе занятие, которое подошло ему. Он стал врачевателем домашнего скота. В желании понравиться людям, на протяжении 7 дней он бескорыстно помогал им с больными коровами, овцами и даже собаками. В присутствии Энкиду животные вели себя крайне покорно и подпускали его к себе. Простых людей поражало, что Энкиду способен поднять хромого быка и с поля донести его до сарая, даже не вспотев.

Само собой, такая сила должна была найти занятие себе под стать. Было бы глупо думать, что Энкиду так и останется простым лекарем для зверей в маленькой деревне. Но на тот момент его это абсолютно устраивало и не смущала такая жизнь, если она позволяла быть вместе с Шамхат. Только вот самой же Шамхат такое положение дел не совсем нравилось, и самих жителей деревни тоже. Благодаря своего острому слуху, Энкиду слышал многое, в том числе и эти странные упреки в сторону своей возлюбленной. Женщины, и порой мужчины шептались, что ей абсолютно негоже находиться и уж тем более возиться с Энкиду. Они находили это очень постыдным и недостойным поведением, и что ей следует бы бросить то, чем она занимается.

Эти слова сильно ранили Энкиду. Он абсолютно не понимал и не видел причин не быть вместе с Шамхат. Слова людей создавали обратный эффект, и он ещё сильнее возжелал быть с ней хоть до самого скончания времен. Однако у него слишком не хватало человеческих слов, чтобы описать свои чувства ей или же просто спросить её, зачем она так возится с ним, любит ли она его, а если нет, то зачем она заставила бросить привычный ему старый образ жизни. Если же она и любит его, то какие еще могут быть преграды и почему люди говорят такое? В словах людей Энкиду отчётливо запомнил одну фразу, которая клеймом выжглось в его уме, но значение которого он не понимал – выйти замуж. Случай, который позволил все-таки поговорить ему с Шамхат обо всем всё же попался.

На второй неделе пребывания Энкиду в мире людей, он и Шамхат находились на полях одного землепашца, и тот объяснял им, что его тягловые быки в последнее время заупрямились. Он рассказывал это Шамхат, а та его очень смиренно слушала. Энкиду стоял позади неё, пока она вела беседу с землепашцем, намекая тому, что уже нельзя так рассчитывать на доброту Энкиду и не давать оплату. Энкиду, при всем его остром слухе, не слышал этого разговора. Всё его внимание захватила Шамхат, которая в тот день выглядела как никогда прекрасно. Она была в длинном, бежевом платье, которая на ветру облегала её тело, и тем самым подчёркивала наверняка божественное происхождение её фигуры. Только боги могли бы изваять такую талию, такие прекрасные изгибы. Её перекрашенные хной длинные волосы развивались на ветру и доносили до Энкиду её очаровательный запах. Человек-зверь был полностью потерян. Он потерял свой рассудок где-то в глубине своего мироздания. Ему показалось, что его сердце в тот момент лопнуло на тысячи мелких кусков и вся кровь хлынула ему в глаза, которые горели на его лице огнем влюбленности. Он медленно поднял свою руку и прикоснулся к спине Шамхат. Она немного дернулась, но не подала виду перед землепашцем. Энкиду, не поняв, что таким образом, своим микрорывком она сказала «нельзя», снова прикоснулся ладонью к её спине и стал её гладить. Он медленно повел ладонью по её спине сверху в низ. Не выдержав такого, Шамхат развернулась к Энкиду и довольно строго крикнула: «Успокойся!»

И она, и землепашец слегка покраснели в лице. Энкиду услышал стук её сердца, очень громкий стук и злобный. Доброе сердце так громко не стучит, а его сердце стучало так, будто для него завтра уже не наступит. Энкиду испытал огромное чувство стыда. Такая, как он думал, небольшая шалость обернулась для него трагедией – он удостоился упрёка любимой. Все же это стало поводом для разговора, который произошёл уже под ночь, когда они остались наедине:

– Так люди перед всеми не делают. Ты поставил меня в очень неудобное положение. Теперь этот пастух, или кто он там, будет отпускать слухи о нас, – беспощадно ругалась Шамхат.

– Что такое замуж?

– Что? – не поняла резкого вопроса Шамхат.

– Замуж, женщины говорят, что они обычно выходят замуж за мужчин. Они таким образом создают между собой связь?

– Откуда ты это взял? Здесь никто этого не делает. Все боя…, – Шамхат резко остановилась и сменила свой тон, – да, люди таким образом скрепляют себя узами брака и живут вместе. Зачем ты это спросил?

– Хорошо, раз у людей так принято, то давай пойдём замуж.

– Нет, нет, нет. Не выйдет.

– Как нет? Почему это? – Энкиду впервые почувствовал возмущение. – Ты меня привела сюда, говорила все эти слова обо мне, как веришь в меня, и что я – человек. Теперь же, после того как ты выдернула меня из мира зверей, ты говоришь, что мы не можем быть вместе? Значит ты лгала мне. Ты считаешь меня животным, и сегодня тебе стало стыдно, что такое животное, как я, прикоснулось к тебе перед человеком!

– Богиня Инанна! Как ты мог подумать об этом? Всё не так!

– Так назови причину, по которой ты не можешь выйти за меня замуж?

Шамхат замолкла и глубоко призадумалась. Она то опускала свой взгляд на землю, то смотрела куда-то вдаль, то вглядывалась в зелёные, но возмущённые глаза Энкиду.

После недолгой паузы, показавшаяся для Энкиду целой вечностью, Шамхат снова заговорила:

– Я храмовая жрица богини Инанны. Мне запрещено выходить замуж за кого-либо. Исключений не бывает. Смирись, и живи обычной жизнью человека.

– Ты лжешь! Есть какая-то другая причина, но ты не хочешь ее называть.

– Давай сменим тему.

– Выходит все женщины этой деревни являются жрицами?

– Нет. С чего ты это взял?

– Тогда почему, как ты сама даже сказала, все боятся выходить замуж?

– Нет, я не говорила этого. – стала оправдываться Шамхат. Вот только Энкиду уже поймал её.

– Ты сказала это. И ты боишься замуж, как и все здесь. Хоть ты и жрица, как ты утверждаешь, ты не желаешь раскрыть всё. Ты скажешь мне, почему никто, в том числе и ты не выходит здесь замуж.

Энкиду шокировал Шамхат своими доводами и красноречием. Он стоял на своём, и словно лев, загнавший свою добычу в безвыходную ситуацию, ждал от неё правды.

– Царь Урука. – с большой грустью сказал Шамхат, как отрезала.

– Царь Урука? Кто он? И причем здесь он?

– Он – вершина мира людей, получеловек, полубог. Его зовут Гильгамеш.

Глава 𒐘.

Доблесть

На протяжении каждых дней все живые существа на этой земле, сами того не зная, лицезрят страшный поединок двух непримиримых врагов. Каждый день бог Уту ведёт ожесточенную борьбу со своим родным отцом, богом Нанной, за право владеть небесным сводом, и нет конца этой борьбы. То побеждает Уту, потом Нанна, потом снова Уту. Когда победу одерживает Уту – огромное существо с массивными крыльями и человеческим торсом и лицом, то он в честь этого поднимает на небе солнце, что своими лучами прорезают тьму, и наступает день. Когда же побеждает Нанна ‐ на вид хилый старец с длинной бородой и тростью, но в самом деле очень могущественный бог шумерского мира, что так яростно борется с Уту, в знак своей победы, ночью горит своими серебристыми лучами луна. Может показаться, что из-за Нанна наступает всеми так ненавистная ночь, когда тьма заполоняет весь мир. Это абсолютно не так. Нанн – бог луны, которая своим свечением даже в самые тёмные ночи не даёт мраку скрыть в себе всё то, что так яростно пытается скрыть свое лицо. Тьмою пользуются даже боги. Уже не стыдясь ни чьих взоров, они строят зловещие дела, и среди богов этих есть даже Уту.

Такая вот ирония дня и ночи. Уту – бог солнца, благодаря которому есть день, любит прятаться во тьме. В то же время как Нанна – бог более справедливый и честный, стараясь не дать злым силам скрываться в тьме, освещает ночь луной, и порой в его нелёгкой борьбе на его сторону иногда встаёт Энлиль2.

И вот очередное, уже миллионное свидетельство момента победы Уту – солнце показалось из-за горизонта, ознаменовав начало утра. Лучи своим нежным прикосновением ложились на всю округу: на многолетние и величественные кедры, на дико поросшую траву, на горы, реки, поля и большую тропу, ведущая в город Урук. Обычные купцы и пастухи со своими коровами, шедшие в такую рань по этой тропе стали свидетелями весьма редкой, и даже сказочной картины. Не то человек, не то зверь шёл очень целеустремленной и вполне человеческой походкой прямо в Урук, в то время как прекрасная, рыжеволосая девушка в красивом платье, то ругалась, то кричала, то нежно обращалась к этому зверю. Она уговаривала его всеми способами не идти в Урук.

Шамхат крутилась вокруг Энкиду и говорила:

– Чтобы ты не задумал, не делай этого. Ты не понимаешь ничего! Ты обрекаешь и себя и меня на смерть!

– Я принял решение. Тебе меня не уговорить.

– Ты хоть слышишь, что я тебе говорю?

– Я услышал достаточно, ещё вчера.

Прошлым вечером Шамхат поведала Энкиду о царе Урука – Гильгамеше, и о его законах и традициях, которые он внушил людям своей твердой рукой. По сказанию людей этих мест, отцом Гильгамеша был пастух по имени Лугальбанда. Он был невероятно красив и великолепен видом. Почти двухметровый, широкоплечий, молодой мужчина с густыми и кудрявыми волосами. Красота Лугальбанды разбило сотни сердец, в том числе и сердце богини. Нинсун – богиня и покровительница пастухов и стад не смогла сдержать свое вожделение к смертному человеку. Она провела с Лугальбандой ночь, полную телесных радостей. Она даже короновала молодого пастуха на власть за все его старания. И вскоре она родила мальчика. Гильгамеш, будучи полубогом, стал самым сильным и могущественным существом на земле. Своей силой он мог вырвать столетнее дерево, или же разорвать человека пополам голыми руками. После смерти Лугальбанды, Гильгамеш унаследовал его царство – обширные земли и столицу, город Урук.

Нинсун была низвергнута богами за такую отвратительную оплошность, которая стала проблемой. Существование сына богини от простого человека скрыть было невозможно. Он брал что угодно, и кого угодно. Не видя никаких преград своей власти патриархальной и физической, Гильгамеш не отказывал себе ни в пище, ни в роскоши, ни в женщинах. Он установил неслыханный закон в своих владениях – теперь каждая женщина, выходя замуж, должна была провести с ним первую ночь. Молодые мужчины, не желая уступать своих невест, протестовали и пытались ещё воспротивиться такому варварскому закону, вот только у них не было никаких шансов против полубога. Учинив расправу над несогласными, царь Урука безнаказанно бесчестил невест своих владений, до сегодняшнего дня.

Энкиду, услышав историю о таких законах, о таком царе, о невозможности жениться на своей возлюбленной, воспылал праведной ненавистью. Он дал себе чёткую цель: во что бы то ни стало добиться права жениться на Шамхат и остановить произвол. Шамхат, увидев его уходящий в сторону Урука, всё поняла и пожалела, что всё поведала ему. После многочасовых попыток остановить Энкиду, даже предлагая сбежать вместе в другие края, уже ничто не могло остановить человека-зверя. В конце концов Шамхат стала молча идти за Энкиду.

Шли они очень долго, проходя десятки мелких деревень, проходя сквозь сотни изумленных взглядов людей. И вот наконец на горизонте показались защитные стены Урука. Город находился недалеко от одного из притоков реки Фуратту. Стены его были высоки и величественны. Особенно выделялись городские ворота; они были синего цвета и украшены очень красивыми и золотистыми узорами. Ворота тоже были полностью исписаны тысячами символами. Энкиду был очень впечатлён. Никогда ранее он не видел ничего подобного. Стены города застилали собой весь горизонт. Он не мог поверить, что это мог построить человек, и даже полубог. По мере приближения к городу, количество людей, идущих по тропе только увеличивалось, но неизменным оставалось только одно – сотни косых и изумленных взглядов.

Пройдя величественные ворота города, вблизи они оказались ещё более великолепными, Энкиду увидел город изнутри. В нем было сотни домов, тесно построенные друг к другу. Были слышны тысячи разных звуков, и даже для слуха Энкиду они все равно сливались в один большой шум. Были слышны крики купцов и мастеров, призывавшие купить их товары, крик недовольных на своих детей матерей, кукареканье петухов и мычание коров (Энкиду удивило их присутствие внутри города). Шамхат была равнодушна к Уруку. Как человек, проживший здесь всю свою жизнь, она уже ни на что не обращала внимания. Энкиду, подняв свой взгляд, сразу увидел два возвышавшихся рукотворных здания. Один был пирамидальной формы и голубого цвета, больше напоминавший зиккурат. Это был храм Инанны, при котором Шамхат и была одной из главных жриц. Второе здание было дворцом Гильгамеша: не уступавшая храму по высоте более широкое здание, имевшее очень строгие формы и широкие колонны. Энкиду приблизительно понял, куда стоит пойти, чтобы точно встретить царя этого города. Вдруг кто-то из толпы отозвал Шамхат. На ее плечи набросилась невысокая, темноволосая девушка со смуглой кожей. Она крепко обняла Шамхат, говоря что-то едва понятное, скорее больше напоминавшее детский плачь.

– Госпожа, это вы! – заговорила девушка. – Как же я рада вас видеть! Я так по вам волновалась.

– Да, да, – задыхалась от крепких объятий Шамхат, – я тоже рада тебя видеть, Тира.

– Как же я боялась. Я думала вы больше не вернётесь…, – и тут глаза Тиры резко расширились от испуга. В ее взор попал Энкиду. Но перед тем, как она собралась закричать, Шамхат заткнула ей рот своей ладонью и сказала приказательным тоном:

– Нет, нет, нет, кричать не надо. Всё в порядке, пока что.

– Госпожа…, – Тира была рабыней Шамхат, и также являлась жрицей богини Инанны. – Но как?

– Ведите меня к Гильгамешу, – нетерпеливо обратился Энкиду к девушкам.

Тира, повернувшись на Шамхат, без слов, сделала выражение лица, словно задавая вопрос: «Он же ведь не серьезно?». Слегка печальное лицо Шамхат и стало ответом: «Нет, серьёзно».

Они повели человека-зверя через тесные улицы Урука, сквозь хаотичное, городское течение, состоявшее из людей. Энкиду перестал обращать внимание на крики и испуги людей, хотя в городе это приняло особо раздражительный манер. Тесные улочки сменялись широкими улицами, по которым порой проходили волы и козы. Тесно построенные домики с закрытыми заборами сменялись на открытые дворы кузнецов, ювелиров и плотников. Город был страшно шумный и пыльный. Для Энкиду это было сильно чуждым местом: ни единой травинки, ни птичьего пения. Здесь были только люди, их суета, и всё это было обделено от мира гигантской стеной.

Тира говорила с Шамхат без умолку, расспрашивая всё об Энкиду. Шамхат крайне неохотно отвечала и в основном на все говорила: «Позже расскажу». Энкиду следовал за ними по дороге, которая потихоньку стала обретать наклон. Величественный дворец царя Урука, который по началу казался ближе, был построен на холме. Вблизи, подобно городской стене, он выглядел намного красивее. Расписанные и разрисованные колонны, столь непривычные для городов этих краев, держали на себе непомерно громадную крышу. Ступеньки дворца начинались практически с середины города, ведя вверх любого, кто желал бы явиться к царю. Таких безумцев среди людей не было, но нашёлся среди животных. Несмотря на все уговоры Шамхат, Энкиду обошёл её и стал подыматься по ступенькам. Шамхат и Тире оставалось только догонять его, а он же не замедлялся, продолжая подыматься порой на четвереньках. Чутье подсказывало ему наличие внутри дворца опасности. Это самое предчувствие, которое испытывает антилопа, когда на неё вот-вот нападут львы, хотя они ещё не в поле зрения. Энкиду, пройдя между колоннами, вошел через главный вход во дворец. Первое что он заметил, что внутри намного прохладнее и спокойнее, чем в душных улицах города. Он оказался в длинном и широком коридоре, частично обставленный кувшинами. Несмотря на то, что солнце было в полном зените, его лучи не досягали глубин этой части дворца. Свет виделся только в конце, где были отдалённо слышны монотонные голоса мужчин. Энкиду, находясь в такой относительной тишине, стал слышать свое дыхание и биение сердца. «Нет, я не боюсь», – подумал он, оценив свое дыхание слишком глубоким. Потом он услышал, как его догоняют Шамхат и Тира. Не желая показывать перед ними ни капли сомнения, Энкиду направился вглубь коридора, прямо в главный зал дворца. Девушки шептались позади него тихо, уже не пытаясь уговорить его уйти и не желая создавать лишнего шума, когда каждый их шаг и без того отдавался эхом. И вот они вышли в главный зал, где было значительно светлее, благодаря чашам с горящими маслами. Огонь освещал все стены, полностью исписанные надписями на древних языках. Везде были невысокие столы, за которыми сидели люди, и их было много. Это была вся знать города – старики с длинными и седыми бородами, с глазами, намазанные тушью. Между столами бегали рабыни, уносившие и приносившие еду, кувшины с хмельными напитками, и глиняные таблички. Они страшно суетились, боясь ошибиться, в отличие от старейшин, которые были спокойны. В момент, когда Энкиду, Шамхат и Тира вошли в зал, один из старейшин видимо что-то докладывал перед всеми в половину возможности своего голоса. Но он резко замер, как и все находящиеся в помещении мужчины. Перед их взорами предстал Энкиду. Старейшин бросило в пот, их кожа резко заблестела, и кажется их захватил страх. Служанки бегали, не смея подымать взора, и потому не сразу остановились. Однако же резкая остановка говорящего заставила их проявить любопытство, что же могло заставить умолкнуть подчинённого самого полубога, и они подняли взгляды. Едва сдержав порыв закричать, они тоже резко остановились, но одна из служанок уронила кувшин, и тот громко разбился.

– Ну? Почему ты умолк? – раздалось из другого конца зала очень грубым и раздраженным голосом, громким эхом прошедший по всему дворцу. – Почему замолчал? Я ведь слушал.

Старейшины уже отчетливо задрожали от страха, не в силах выдавить из себя ни слова. Служанки зажались у стен.

– Опять эти рабыни всё ломают? – говорил всё тот же грубый голос, отдававшийся таким эхом в этом большом зале, где ничего и никто не смел уже подать голоса или звука.

Голос затих, и стало слышно, как кто-то стал подниматься, и под ним трещала древесина. Энкиду, по неизвестной причине сразу не заметил того, что в конце зала стояло что-то массивное, состоящее из искусно выточенного дерева. Она выглядела как-то гармонично и не сразу бросалась в глаза, но теперь, когда вся эта действительно огромная конструкция стала качаться из стороны в сторону, и из-за неё, прямо на весь зал нависла громадная и всепоглощающая тень, Энкиду понял – эта конструкция была спинкой царского трона. Владелец этой тени был поистине чудовищных размеров, ибо эта тень ввергла весь зал во мрак, словно наступила самая темная ночь. Сдвинув трон одной рукой, будто это обычный стул, перед всеми предстал Гильгамеш. Огромный бугай с кудрявыми волосами и густой бородой. Его глаза были подведены тушью, а лоб был весь в мелких морщинах. Он был одет в царские одеяния, которые едва могли скрыть эту мускулистую и грубую тушу. Наконец найдя глазами причину возникшей тишины, Гильгамеш, подняв озадаченно свои густые брови, заговорил:

– А ты ещё что такое?

𒀭 𒀭 𒀭

Энкиду, Тира и Шамхат в своих мыслях глубоко пожалели о своем приходе. Шамхат думала, как бы уже сбежать, схватив за руку Тиру и Энкиду. Человек-зверь замер, но было видно, как взъерошилась шерсть на его теле. А тем временем Гильгамеш начал медленно приближаться к середине зала, вальяжно делая шаг за шагом, тем самым сотрясая под собой весь дворец. По мере его приближения, страх и ужас внутри Шамхат стал закипать. Она поняла, что надо бежать, но как-то надо потянуть и Энкиду за собой в бегство, сбежать туда, куда не дотянется тень полубога.

Шамхат взяла за руку Тиру и медленно потянула вторую руку к ладони Энкиду. Но когда её ладонь была в самой минимальной близости от ладони Энкиду, он сделал шаг вперёд, прямо навстречу к Гильгамешу.

– О великий царь этих земель, – заговорил уверенно Энкиду красноречивым тоном, ввергнув всех в шок, – Гильгамеш, сын богини Нинсун, нет тебе равных на этом свете, и нет подобных городу твоему.

Энкиду медленно подходил к середине зала, и тем ближе он подходил, тем отчетливее понимал, насколько Гильгамеш был сильно выше его.

– Меня зовут Энкиду, и я родился среди зверей, но похоже, что боги предначертали мне другую жизнь – среди людей.

Гильгамеш слушал и не перебивал Энкиду, также медленно подходя к середине зала, где было много открытого пространства.

– Тень твоего могущества простирается на всех людей этой округи, – продолжил Энкиду, – а я лишь смиренно прошу того же, что и все из рода человеческого – позволь мне жениться на этой славной женщине, что раскрыла передо мной все прелести жизни в мире людей, – Энкиду указал рукой на Шамхат. – Прошу, не откажи в просьбе моей, и буду я слугой твоим, как подобает человеку.

Энкиду умолк. Он и Гильгамеш встали на расстоянии вытянутой руки, и разница в их росте была уже заметна всем. Гильгамеш ничего не сказал. Он медленно положил свою могучую руку на плечо Энкиду, но сделал это мягко. Энкиду уже хотел услышать ответа, как внутреннее чутье зверя дало мелкую вспышку внутри его тела. Гильгамеш ударил Энкиду кулаком со всей силы, отправив того в полет далеко назад. Служанки закричали и начали убегать из зала. Старейшины глубоко вздохнули, поняв, что не стали свидетелями чуда, но станут свидетелями расправы.

– Думаешь, что так можешь прийти из ниоткуда, и просить меня о чем-то? – очень разъяренно сказал Гильгамеш, подходя к оглушенному Энкиду.

– Неужели ты мог подумать, что я просто возьму, и разрешу тебе жениться на жрице моего города? – Гильгамеш схватил Энкиду за волосы и подня�