Троянская мозаика
Глава 1.
Сеанс ясновидения
Антенору под вечер удалось собрать человек шестьдесят разношерстного люда. Понятно – их дальше решетки дворцового сада не пустили. Приам так и устроил им смотр – прямо на открытом воздухе.
– Все как один божатся, все – ясновидцы. – докладывал Антенор – Я сам был удивлен, как много их нынче развелось.
– Быть может, половина шарлатаны? – предположил Приам. – Обычно искусству предсказанья иль обучаются всю жизнь, или перед глазами у такого человека сами собой картины возникают, богами посланные.
– Их надо испытать, Приам.
– Боюсь, что поздно. Все площади и улицы, наверное, гудят – полны последних слухов.
Такое предположение вполне могло оказаться верным. Что знает горстка жрецов, то вскоре может стать известно всем.
– Нет, тихо было. – ответил Антенор – Никаких столпотворений я не видел. И граждане своими заняты делами. Ни сборов никаких, ни пламенных речей.
Похоже, Панфой на этот раз оказался на высоте – про себя отметил Приам. – Профессионал – по-другому не скажешь. Сумел, не смотря на искушение, соблюсти этику. Не даром его вышколили в Дельфах.
Это было правдой. Верховный жрец не только не собирался разглашать тайну последнего пророчества, но и помощникам своим строго-настрого велел держать язык за зубами. Иначе сейчас все, кто жался к кованной дворцовой решетке, кричали бы в один голос – убей, убей… Но люди стояли молча. Это обстоятельство придало Приаму уверенности – значит, он на правильном пути. Нужно поближе взглянуть на них на всех – этим и занялся Приам. Увы, беглый смотр собравшихся ясновидцев положительного результата не дал – напротив, повергал в уныние и отбивал охоту о чем-либо с ними говорить – тем более просить совета.
Кого только в той толпе не было – дряхлые старухи и припадочные девицы, бледные болезненные юнцы и седовласые старцы, слепцы, калеки…
– Ты где их всех собрал? – удивлялся Приам – Я и не думал, что нищих так у нас полно. Приличней разве не нашлось?
– Ты сам велел. Приличнее – где взять? Кто поприличней – тот купец иль воин. Им некогда всем этим заниматься. Удел то немощных.
– Да уж – вздохнул Приам.
Жалкий вид представших перед ним провидцев говорил сам за себя. Немного, видно, им удается заработать своим искусством. А может, нечасто оно востребовано, искусство это?
– Пожалуй, богадельню неплохо бы построить для них для всех. Чтобы улиц Трои не портили своим поганым видом.
– Согласен. – ответил Антенор. – Это нужно сделать. Хотя бы сыты будут эти люди.
– Вот именно. – подчеркнул Приам. – И, думаю, тогда они не станут за жалкий кусок хлеба морочить голову другим. Теперь пора спросить – что им известно?
– Эй, люди – обратился к ним Антенор – Те из вас, кто может сказать, зачем вы понадобились нашему царю – становись по правую руку.
Еще немного, и бравый Антенор начнет их строить в боевом порядке – усмехнулся Приам. Они ж не воины – простые люди.
– Погоди, ты же не на плацу. Пусть каждый, кто желает, подойдет, и скажет, если ему есть, что сказать. Это дело добровольное. Смелее, что стоите? – подбодрил царь ожидавших прорицателей.
Но весь собранный Антенором народ, даже если и знал что-то, совсем не спешил своими знаниями делиться – только отводил глаза и переминался с ноги на ногу. Какая-то экзальтированная девица вдруг брякнулась на колени, захохотала, как гиена – что неприятно Приама поразило. Толпа шарахнулась, плотнее сбилась в кучку, вокруг девицы сразу образовалось свободное пространство. Замешкался лишь безусый юнец – он с безучастным видом взирал на небо, шептал себе под нос какие-то слова и жмурился на заходящее солнце.
– Полет орла, наверно, наблюдает? – предположил Антенор.
Однако небо было чисто – ни то чтобы орла, но даже воробья не видно было – друзья убедились в этом сразу, стоило только в это самое небо взглянуть.
– Зачем орлу летать над городом? Ты тоже скажешь, Антенор. Орлу свободное пространство нужно. А это – указал Приам на ясновидцев – Сборище каких-то полоумных. Мы сами скоро тут свихнемся среди них. Так хочет кто сказать? – раздраженно крикнул царь. – Что вы молчите?
Все разом вздрогнули, затихли, боязливо поглядывая на Приама.
– Никому ничего за это не будет – понял, наконец, Приам. – Напротив, тот, кто сообщит мне нечто важное, получит награду.
– Вы слышите – следом за ним прогремел Антенор. – Вам нечего бояться. За важное известие будет заплачено.
На сей раз в толпе мелькнули заинтересованные лица. Люди перестали шарахаться и прятать глаза – напротив, зашевелились, взволнованно загудели – первой от толпы отделилась старуха – тощая, изможденная, в длинном грязном балахоне, сквозь прорехи которого виднелось ее высохшее тело.
– Долгие лета пророчат господин тебе все боги наши… – вывела она жалобным голоском.
– Так… кто еще? – прервал ее Приам.
– Троады все богатства соберешь и внукам передашь край благодатный… – задребезжал здравицу одноногий нищий.
Его едва не сбили с единственной ноги – осмелевшие пророки теперь рвались один быстрей другого протиснуться к царю.
Припадочный юноша взвыл диким голосом:
– Ничем не омрачен твой путь, великий царь…
Антенор не успевал пихать монеты в протянутые руки. Один Приам был недоволен – все это пустые слова. Для этого не нужно называть себя пророком. Любой так может льстить.
– Хвалы поют, а толку никакого. – шепнул он Антенору.
– Заслуженно поют. – поддакнул друг.
– И ты туда же, Антенор?
Однако толк от этого многоголосья все же был. Да, пусть не все они ясновидцы. Пусть даже половина из них только прикидываются пророками. Пусть настоящий предсказатель здесь лишь один на десятерых – но, если его голос уже смешался с общим хором – это значит, что ничего плохого не случится с рождением ребенка, и никого не надо убивать, а значит, Панфой ошибся, неправильно истолковал знамения, а жрица эта…
– Будут и другие дети, мой господин…
Приам вздрогнул. До невозможности светлые глаза не опустились под суровым царским взглядом – они смотрели ясно и печально, а обладатель их – седой старик стоял спокойно, ждал, что скажет царь.
– Постой, отец. – едва смог вымолвить Приам.
И сделал Антенору знак -
– Пусть остальные разойдутся.
Тот сразу понял по лицу Приама – случилось нечто важное.
– Так… все на выход. – скомандовал Антенор, собственноручно начал подталкивать пророков к открытой решетке. – И побыстрее.
Не прошло пяти минут, как за решеткой дворцового сада все стихло. Антенор зажег факелы – чтобы в сгустившихся сумерках Приам мог видеть лицо собеседника. Оно было в глубоких морщинах, это лицо, с окладистой седой бородой, но глаза не слезились, а взгляд хранил ясность.
– Что знаешь ты? – Приам буквально вцепился в старца.
Тот отвечал спокойно – слова звучали веско и печально, не вызывая никаких сомнений в их правдивости.
– Я знаю, что рожденный сегодня мальчик погубит все, что дорого тебе. Весь край – любимую тобой Троаду, погубит твой народ, и всю твою семью. Тебе, как ни больно это слышать, но придется сделать выбор. И чем быстрей, тем лучше для тебя.
– О каком выборе ты толкуешь, отец? – содрогнулся Приам – потому как понимал, что сейчас услышит в ответ.
– Представь себе весы. На них – две чаши. В одной – твой сын, а на другой – твой город, твой народ – какая чаша лучше?
– Это нечестно – возмутился Приам. – Мне одинаково дороги и мой сын, и мой город. Как можно ставить такие условия?
За что и почему все это на него свалилось?
– Ты зря так гневно смотришь и кричишь. Не я придумал это испытанье – боги. Ты царь, а значит, твоя ноша больше, чем у простого человека. Простой – он что? Он только личный знает интерес. А вот общественное благо – уже твоя ответственность. Ты властью наделен.
– Они же, боги, меня и наделили – усмехнулся Приам. – Они и режут без ножа.
– Не все так плохо. Боги сулят тебе много детей. Твоих палат не хватит, чтобы всех их разместить. Но этого ребенка…
– Молчи, отец. Кто может поручиться, что это правда – все, что ты сказал?
– Ты знаешь сам. К тому же я не первый, кто это все тебе сегодня говорит. И сговора тут нет – ты это знаешь тоже.
Действительно – где могли пересечься жрица из храма, его сын Эсак и этот старец? Простым совпадением это назвать нельзя. А значит…
– Что мне делать?
Старец впился взглядом в лицо Приама так, что тот почувствовал легкое головокружение и слабость – спустя минуту царь не мог сделать ни единого движения – его речь замедлилась, однако говорить Приам мог и видел происходящее вокруг.
– Распорядись – пусть принесут ребенка.
Приам повиновался. Он видел, как во сне – и прибежавшую с ребенком няньку, и собственного сына – мальчик спал, сжимая крошечными пальчиками погремушку. Старец взял из рук няни младенца, коснулся своей ладонью лица девушки:
– Ступай. И память пусть твоя опустит этот эпизод – в сад из покоев ты не спускалась и малыша с собою не брала.
Прислужница послушно повернулась, сделала пару нетвердых шагов, а затем, как будто очнувшись, прибавила ходу.
– Теперь зови мужчин выносливых и крепких. – продолжал глухим, размеренным тоном провидец -Ты им отдашь приказ – пусть отнесут его как можно дальше – в лес, в глухомань, где никто не ходит. И там его оставят.
Приам послушно повторил все сказанное старцем, едва явились слуги.
– Как только вы вернетесь в Трою, никто из вас не сможет рассказать, где были вы, и что за порученье выполняли. – напутствовал их старец.
– А теперь вы оба – царь Приам и благородный друг его – как только я уйду – забудете, что здесь происходило. И ничего не сможете сказать по существу. Вы ничего не знаете. Прощайте.
Спустя несколько минут Приам и Антенор с недоумением смотрели друг на друга – как получилось, что время – ночь, и почему они в саду здесь кормят комаров, когда их жены уж верно, головы сломали – где припозднились их мужья.
Глава 2.
1. Как можно все испортить
– Куда она могла подеваться? Ты не видела, Энона? Деревянная, маленькая такая, раскрашенная вся…
Агелай битый час метался по дому, который, к слову сказать, и состоял-то из одной не слишком просторной комнатушки с земляным полом – скорее обычная лачуга обычного пастуха с окрестностей Иды, чем дом в привычном понимании этого слова. Хотя, конечно, дом, каким бы он ни был, пусть и незатейливым, пусть с соломенной крышей и простой занавеской вместо двери, но дом, он всегда остается домом. И, чем проще он устроен, тем легче перевернуть все вверх дном.
Агелай быстро вытряхнул наружу все содержимое здоровенного плетеного сундука, что стоял в углу. На пол полетели какие-то тряпки, ремешки, колокольчики, а в самых его недрах отыскался давно потерянный, собственно, скорее за ненадобностью, чем по какой другой причине, а оттого всеми напрочь забытый самый настоящий боевой меч. Все это хозяйство вперемешку валялось сейчас на полу, но толку от этого было мало – если не сказать – не было вообще. Сколько не ройся, сколько не шарь руками по шершавым стенкам старого сундука – все напрасно. Сундук был пуст – окончательно и бесповоротно.
– Да где она может быть? – растерянно сокрушался Агелай. – Я точно сюда ее бросил… Тогда еще…
Энона так и застала его посреди чудовищного по своим масштабам разгрома.
– Что ты ищешь?
– Погремушку. Тут была… ручка у ней такая… а сама в полоску…
– Так Кориф играет… я думала – не нужна… – оправдывалась Энона.
Кориф разрыдался безутешно и громко – едва мать попыталась забрать игрушку – и никак не хотел с ней расставаться – что только Энона не подсовывала взамен.
– Господи, зачем все это, Агелай?
– Зачем, зачем… твой в Трою собрался – вот зачем.
Черт бы их всех побрал – добавил про себя Агелай, но вслух выражаться не стал, хотя на языке так и крутилась пара крепких словечек. И про Трою, и про царя троянского, и про слуг его, будь они не ладны. Энону пожалел Агелай. И малыша. А чувствует малой, все чувствует – не проведешь. Оттого и плачет так. Что теперь делать-то – нужна она, эта несчастная погремушка, очень нужна. Агелай не стал говорить Эноне, что когда-то нашел маленького Париса с той самой погремушкой, которой сейчас играл его сын. И теперь, когда Парис ничего не хочет слушать, а только твердит – мне нужно идти – возможно, именно она, эта самая погремушка, выручит его в трудный момент. Как именно – Агелай не знал, но что она непременно понадобится – чувствовал, оттого и перерыл весь дом. А она вот где – и теперь маленький Кориф плачет и тянется ручками – отдай мою игрушку, дед.
– Я сделаю тебе другую – лучше
– Не пускай его, Агелай – спохватилась Энона – Нельзя ему туда.
– Сам знаю, что нельзя. Так попробуй – удержи.
Он все утро честно пытался это сделать.
– И чего тебе здесь не хватает? Послушай меня, старика. Все у тебя есть – только живи и радуйся.
– Быка жалко – любимец мой, как ты не поймешь, Агелай. – твердит Парис, едва сдерживая слезы.
Была бы его воля – и близко к стаду никого не подпустил.
– Да понимаю я все. Что поделать, Парис. Все здесь принадлежит Приаму – хочешь ты того или нет. Ну, забрали быка – так другого выбери. Стадо вон какое. – уговаривал как мог Агелай.
– Как ты не поймешь, отец… – бубнит свое Парис – Где я такого возьму? Я его холил, лелеял… у меня сердце кровью обливается… Там убьют его. Вот закончат игры – и зарежут. В жертву принесут какой-нибудь богине. А мне это надо?
– А что ты сделаешь, Парис? Давай рассуждать здраво. Ты отобрать его не сможешь все равно.
– Не смогу. Но вдруг его объявят наградой, призом победителю в каком-нибудь забеге или в бою – я сражусь за него. Так хотя бы есть шанс. А сидеть здесь сложа руки – тогда я точно его больше не увижу никогда. – принялся объяснять Парис – А так – я назад его приведу. Во всяком случае постараюсь сделать, что смогу. – и добавил. – Мне надо идти, отец…
– Парис послушай… – совсем разволновался Агелай – Там – он указал вниз, где находились кварталы роскошной Трои – Там совсем другая жизнь. Ты ее не знаешь. Подумай – нужно ли туда идти. Чем тебе здесь плохо? Посмотри – здесь все твое – небо, лес, ручей, стадо большое – чего еще желать? Ты живешь как принц – все для тебя – возлюбленная – таких поискать, сынок родился…
– Причем здесь это, отец? Я сам знаю…
– Знает он… – перебил его Агелай. – Ведь не первый раз уводят у нас быков…
– Так любимый… самый-самый… – твердил свое Парис,
И понимая, как огорчен Агелай, постарался хоть как-то успокоить его.
– Я вернусь, отец. Вот выручу своего быка и вернусь.
– Попадешь ты в беду – чует мое сердце.
– Не бойся за меня.
С тем и ушел.
– Он не вернется. Он уходит навсегда. Ты это понимаешь, Энона?
– Сделай что-нибудь, Агелай – взмолилась Энона.
– А что я могу? Могу только за ним пойти – это все.
– Тогда ступай, ступай же скорее.
Агелай засунул погремушку в карман и поспешил вниз по тропинке догонять Париса. А того уже и след простыл. Но до Трои далековато – нагоню еще – думал Агелай.
Вот как можно все испортить – в их хрупкий маленький мирок одним прекрасным утром ворвались эти люди – приамовы слуги. Бык им понадобился. И непременно самый лучший. И ладно бы к другому стаду – нет, надо же было им забраться на самую вершину к скале Гаргар – где любит расположиться Парис. И не поленились же – по такой жаре, да в гору. Принесла их нелегкая. Они и слушать Париса не стали – восемь здоровенных мужиков – сами осмотрелись, сами все нашли, и быка сами выбрали. Знали, знали зачем идут – уж порассказали все окрест, что здесь, у Париса, лучшее стадо в округе, что чемпионов он растит – все как на подбор, и никто не может выставить против его быков достойных соперников – никто. Слава она две стороны имеет. Потому-то и потащились сюда люди Приама. По самому пеклу потащились – в надежде Приаму угодить. Все удовольствия ради, чтобы тот с балкона улыбнулся да рукой взмахнул. Ему-то что? Позабавится, а на другой день забудет. Вот и получается – что одному баловство – другому трагедия. Парис ничего и слушать не хочет – так и ушел. Агелай прибавил ходу – непременно нужно его догнать.
2. Энона
Вот так история. Взял и ушел. И слова не сказал.
Энона сразу сообразила, что дело плохо. Что нельзя Парису спускаться с Иды. Что для нее это значит – потерять Париса навсегда. Если бы она могла – бросилась бы со всех ног за ним следом, цеплялась, умоляла остаться, разрыдалась бы – только разве поможет это, если даже Агелай не смог Париса удержать. А почему, собственно, нет? Может и правда, черт с ним, с этим аптечным хозяйством, что держит ее здесь – и крепко – ох, как крепко держит – бросить все, отправиться в Трою с маленьким Корифом на руках вслед за мужем – ведь муж ей Парис – хотя и не по закону. Быть может, Эноне удастся то, что не удалось Агелаю – сохранить их замкнутый счастливый мирок – и никакой Трои им не надо.
А там – там, в Трое – все красотки одна другой лучше. Сейчас Парис раскроет рот – что она может противопоставить им? Простая пастушка, здесь, в глуши выросшая. Что она знает? Этот ручей, да лес окрест Иды – ей такой родной. А это не так уж мало – если разобраться. В самом деле – Энона каждую травинку здесь знает – понимает в них не хуже любой знахарки – какой жар снять, а какой рану исцелить. Да что там – скромничает она – и совершенно напрасно. На самом деле давно превзошла Энона всех знахарок на свете. И молва, в свою очередь, давно разнесла всем окрест – если заболели – обращайтесь к Эноне. Только она знает, как поставить на ноги самого безнадежного больного – и лучше Эноны этого не знает никто.
Энона твердо уверена, что это ее призвание – причем безо всякого преувеличения. А все деревья и травы на горе Ида – ее неисчерпаемый источник вдохновения. Хорошо, что Эноне не приходит в голову проводить тут экскурсии для всех любопытствующих и праздношатающихся – за их отсутствием по причине высокогорного расположения ее владений. Начни Энона объяснять, где какая трава и от чего – сразу заморочит вам голову, и вы запутаетесь окончательно во всяких там чабрецах, медуницах и прочих зверобоях. Здесь можно заплутать среди трав и настоев, совершенно незаметно провести целый день, пытаясь запомнить, а лучше – записать все рецепты хозяйки. А напоследок Энона обязательно измажет вас неприятной с виду (зато очень полезной – верьте ей) сульфидной грязью, и всучит маленький горшочек с настоем какой-нибудь ромашки или лопуха, сопровождая свои действия кучей наставлений и советов, что даются мягким голосом, чуть на распев.
Понятно – и половины сказанного вы не запомните, зато долго останетесь под впечатлением – у нее здесь целая аптека под открытым небом. Едва Энона поселилась в их доме, Агелай сам натянул веревки, с которых теперь свисают бесчисленные пучки трав, а рядом набирают силу настои, готовятся отвары на абсолютно любой, даже самый безнадежный случай.
В этом изобилии глиняных полушек сам черт ногу сломит, а непосвященному здесь и вовсе делать нечего. Одна Энона лихо и с удовольствием управляет этим разнотравьем – со стороны ее действия очень уж смахивают на колдовство – так и ждешь, что сейчас прозвучит какой-нибудь заговор, или на худой конец заклинание – но это на неподготовленный, поверхностный взгляд. Энона колдовством не занимается. Она просто лечит людей. Это все знают. И всегда обращаются к ней – о ее целебных настоях все наслышаны. Потому вся округа лечится исключительно здесь, и нигде больше. И даже пару раз сюда, на Иду, из самой Трои присылали совсем молоденьких, быстрых на ногу служанок – смазливых хохотушек, что все заглядывались на Париса. Энона их быстро спровадила со двора. Всучила искомый настой и решительно выставила вон. Что с ними церемониться? Она итак здесь врачует всех – и в Трою бежать не надо.
Но много ли ей сейчас от этого проку – побежал же вот. О ней даже не вспомнил. Сейчас одна ему подмигнет, другая улыбнется – и все, прощай ее тихое семейное счастье.
И чего ему здесь не хватает? Чем Энона хуже всех этих троянок, что будут теперь липнуть к нему и заигрывать с ним? Разве обделили боги ее красотой – если на то пошло? Ничего подобного. Ничуть она не хуже других.
Волосы у нее черные как смоль, длинные, густые, а глаза – сколько раз отражал их неторопливый ручей – большие, черные – и сколько раз смотрелся в них Парис… ну вот – почему она говорит в прошедшем времени? Хотя, конечно, многое изменилось – ее некогда стройное тело располнело после родов – уж и в помине нет той гибкой молоденькой девушки, что влюбилась без памяти в юного пастуха – они встретились впервые здесь, у скалы, а затем возле этой скалы клялись в вечной любви. И на его безыскусное:
– Я люблю…
Она ответила тем же, и прибавила:
– И спасу тебя, если вдруг с тобой что-нибудь случится – я всегда приду тебе на помощь.
Отзвучали, отзвенели те клятвы в ночной тиши, и только скала торжественно внимала – главным безмолвным свидетелем. Энона помнит ту ночь у костра – особенную, тихую, звездную, безветренную – только он и она – все вокруг застыло в безмолвии, все погрузилось в сон – оттого торжественно звучат их слова. Как она прозевала момент, когда в их жизнь прокралась скука – незаметно, постепенно, поначалу будто стесняясь, а чем дальше, тем яснее заявляя о себе. Каждый божий день одно и то же – Парис пропадает на пастбище, она копается со своими травами – теперь и вовсе, когда появился Кориф – где уж ей успеть за всем?
Но ведь были они счастливы – были. Это Энона точно может сказать.
Ах, почему нельзя и дальше так жить – в их нетронутом мире среди луговых трав, узких тропинок и леса, что спускается с Иды. Кому понадобилось влезть и все испортить – да так, что Парис даже не попрощался с ней – бык оказался ему дороже, чем она и сынишка.
Это все потому должно быть, что сам Парис считает, что он вернется. Но Агелай так встревожен – опрометью помчался за ним. Сейчас придет он в Трою – заглядится на городских красоток и забудет ее – Энона расплакалась. Конечно – те начнут любезничать с ним. Ее Парис сразу забудет и думать о ней – простой, тихой, милой. Ведь он такой видный – высокий, красивый, голубоглазый, а волосы темные – породистый значит – шутит Агелай. Тут не до шуток будет, если не вернется Парис.
3. Поляна у скалы Гаргар
Не зря, ох, не зря льет слезы Энона, и торопится Агелай. Потому что их мир, их гора Ида – это настоящий рай, где все устроено просто, все родное и лучшего места на земле нет и быть не может. Во всяком случае – для них уж точно – только здесь самые красивые во всей округе места – особенно вершина Иды, которую венчает скала Гаргар.
Сама поляна, что окружает скалу – очень и очень живописное место. И даже так – это скала Гаргар возвышается посреди поляны, разделяя ее таким образом пополам. Что очень удобно – всегда можно укрыться в тенечке, кроме, понятно, полудня, когда солнце палит прямо над головой. Тогда к вашим услугам деревья, что поляну окружили. Там, кстати, берет начало ручей – оттого здесь травы высоки и сочны. Если ко всем этим прелестям принять во внимание чистейший высокогорный воздух – то цены этой поляне нет и быть не может.
Но это, скажем так – только одна составляющая ее уникальности. И не самая главная. Гораздо важнее, что поляна вокруг скалы Гаргар – немой свидетель торжественных клятв. Особенно последнее время. Это именно так – потому как во всей Троаде вы не найдете местечка более подходящего для всякого рода клятв и признаний. Это неслучайно. И в некотором роде закономерно. Во-первых, там никто не ходит. А значит и случайные свидетели отсутствуют. Следовательно, никто не сможет подслушать, в чем и кто там клянется. Во-вторых, чтобы добраться до поляны этой – нужно очень постараться. Потому просто так от делать нечего туда никто не полезет. Следовательно, забраться на самую вершину Иды можно только осознанно. Желая, так сказать, эти самые клятвы озвучить. Кстати – часть из них мы уже слышали в ночной тиши из уст простого пастуха и милой поселянки.
И этот пастух, конечно же, тот самый Парис, потому как из всех пастухов в округе только у Париса хватает духу сюда забраться. При этом он не слишком любуется окружающей красотой. Париса занимают исключительно меркантильные соображения – а до вашей красоты ему и дела нет.
Главное, чтобы скотине было где разгуляться, и чтобы подножного корма вволю, и вода чтобы недалеко – короче, чтобы он больше не напрягался, раз уж сюда залез. А так – сел под скалой, и сиди себе, отдыхай. Потому что, помимо всего прочего, окрестности скалы Гаргар – лучшее место для пастбища. А что здесь не ходит никто – скорее плюс, чем минус. Парис совсем не скучает в отсутствии людей. Парису вполне хватает его возлюбленной, что приносит в корзинке обед. К тому же здесь стадо чувствует себя вольготно – волков тут не водится.
Вдали от соблазнов легко прослыть безупречным – весь круг общения узок – редкие встречи с другими пастухами, что расположились ниже по склону, Энона да Агелай, которого Парис считает отцом, – вот и весь его мир.
Правда было как-то – разбойники объявились. Стали грабить, и скотину угонять – так Парис храбро выступил против них – собрал весь народ окрест, да изгнал проходимцев с Иды – да так, чтобы и другим неповадно было. Тому уже несколько лет – совсем юн был Парис, а не побоялся однако – отчего зауважали его в округе, назвали почетно – Александром, и сразу обращаться стали, как со старшим – даже слух пошел, что происхождение у него непростое – раз так смел, силен и храбр оказался. Но это все сказки конечно – так считает сам Парис, хотя и лестно ему слышать такое, а тем более от старших.
Вот сидит он с утра пораньше возле той самой скалы. То есть он еще собственно и глаз толком не продрал, и солома торчит среди спутанных его кудрей – ночевал прямо здесь Парис, у скалы – лень было вниз спускаться – да и зачем? Волков тут нет, ручей в двух шагах, Энона сама прибежит – к чему скотину туда-сюда гонять? А ему и здесь хорошо. Лепешка опять же ячменная с вечера оставалась – на тот случай, если Энона припозднится – воды из ручья всегда зачерпнуть можно – вот уже и сыт он. Что еще надо для счастья?
Тут ни с того, ни с сего на поляне перед скалой появились три роскошные дамы и кавалер вместе с ними. Все разодетые – Парис отродясь ничего такого не видел. Солнышко щедро окружило их лучами, отчего аж поляна вокруг скалы засияла вся.
Парис глаза зажмурил, покрутил головой – померещится же такое – вроде не пил он. Ну если так, чуть-чуть. Там кувшинчик-то початый стоит за скалой. Так он всегда там стоит. Удобно очень. И даже голова с того кувшинчика не болит – откуда такие глюки? Сказать по правде, он домой потому и не пошел – из-за кувшинчика этого злополучного. Так и прикорнул тут, у скалы. А спьяну еще и не то померещиться может. Но чтобы четверо сразу – это уж слишком. Там, кажись, осталось чуток. Парис потянулся в направлении кувшина – нужно, чтобы голова прояснилась – непременно нужно.
– Оставь кувшин в покое.
Они еще и говорить могут – видения эти. А этот – весь во фраке и крылатых сандалиях на босу ногу нагло так кувшинчик схватил – и опрокинул остатки себе в рот. Парис только икнуть успел. Ясно ощутил, как смачивается чужое горло последним драгоценным глотком вина – оттого и спазм получился. Зато глаза окончательно открылись – и даже так – распахнулись глаза.
– Эй, ты чё делаешь? Ты кто вообще? – попытался вскочить Парис.
– Спокойно, не суетись. Я – Гермес. А ты мне трезвый нужен. Видишь ли… Вон тех красоток видишь?
Парис согласно кивнул. Конечно, он их видит. Аж все в глазах рябит – напустили тут блеску – вся поляна сверкает во все стороны сразу.
– Будешь судьей.
– Кем? – не понял ошалевший Парис.
– Судьей. – повторил Гермес – К тебе направили. Зевс велел решить тебе спор этих богинь.
– Богинь? – восклицание вышло испуганным. Оно и понятно – не каждый, знаете, день боги вот так запросто кучкуются на горе Ида. Они ничего не спутали, эти богини?
Парис еще по сказкам Агелая знал, что вроде как Олимп – место для всяких богов и богинь – но это далековато отсюда. Потому встретить их здесь решительно невозможно. Уж не разыгрывает ли его этот наглый развязанный тип? Как его… Гермес кажется, да. Кто такой Гермес – Парис не помнил, а точнее – не знал. Зато про Зевса слышал, и слышал неоднократно. С Зевсом шутки плохи.
– Вы меня ни с кем не путаете? Это точно ко мне? Я – простой пастух… – начал, было, Парис.
– К тебе, к тебе. Да не пугайся ты – дело пустяковое. Вот тебе яблоко. Отдашь самой красивой – и свободен.
Так вот оно что. Они сами меж собой разобраться не могут – решили его привлечь, чтобы, значит, было на кого спихнуть, если что. Теперь понятно – нашли крайнего. Нужно, пока не поздно, отделаться от столь сомнительного предложения – рассудить богинь.
– Но почему я? Ты что-то перепутал, уважаемый… Я не могу…
– Можешь, можешь. Не скромничай. – уверенно заявил Гермес. – Твое судейство признано самым справедливым в мире. Потому – тебе поручено. Именно тебе. – подчеркнул Гермес. И добавил – Зев-сом.
– Но… я если что и сужу – так это бои быков. Причем здесь богини? Я простой смертный – не мне судить божественную красоту.
– А ты забудь, что они богини. Между нами – понизил голос Гермес, ловко перейдя с официального на доверительный тон. – Они сами ничуть не лучше твоих быков. Вчера едва не передрались из-за яблока этого.
В подтверждение сказанного яблочко выразительно качнулось мятым боком в грязной ладони Гермеса – мол да, из-за меня весь сыр-бор. Парис ошалело уставился на него – сейчас, того и гляди, тоже заговорит – совсем как эти расфуфыренные боги. Но яблоко молчало. Только развернулось другим, расковырянным боком. Письмена какие-то затейливые на нем – тьфу-ты, не разобрать ничего. Парис, конечно, лукавил. Грамотность была не в ходу на горе Ида – Агелай научил его в свое время – но только счету. При этом последняя цифра, которую знал Парис не превышала количества рогатого поголовья. А больше и не надо простому пастуху.
– Вот видишь – внес ясность Гермес – ПРЕКРАСНЕЙШЕЙ. Так что тебе решать.
– Да они все трое… так… ничего себе… то есть я хотел сказать… – замялся Парис, но в конце концов сообразил, нашел выход из положения – Может, поделить его на равные части? Чтобы каждой, а? – отличная идея – разве нет?
– Запрещено. – отрезал Гермес. – Отдать нужно одной.
– Кому? – тупо спросил Парис.
– Это решать тебе. Я не вправе оказывать давление – даже посоветовать ничего не могу. Так что держи – решай сам.
Похоже, у меня нет выхода – придется выбирать, какая из них лучше. Тем более – Зевс приказал. А Зевс – он везде главный – значит и над людьми тоже. Откажусь, ослушаюсь его – мне же и попадет. А сделаю выбор – две другие ополчатся на меня. Сложная, конечно, ситуация. С другой стороны – об этом все узнают – почетно вроде как. Не каждый, знаете, день обращаются к нему богини, да еще с таким деликатным делом. А что мне может грозить? – я простой пастух, проще не бывает. Зато потом все завидовать станут. Будут удивляться и восторженно пялиться на него – мало того, что видел столько богов сразу, так еще и общался с ними как ровня.
Эх, если бы не поставленная задача…
Парис все не решался взять яблоко из рук Гермеса. Он косо поглядывал то на самих богинь, то на Гермеса – быть может, кто-нибудь из них скажет сейчас – Все это шутка, розыгрыш, и ничего тебе решать не надо, или, быть может, они возьмут и пропадут так же внезапно, как появились?
Но богини не пропадали и Гермес молчал, ожидая, что он, Парис, скажет. Напряженная пауза продолжала висеть над поляной у скалы Гаргар.
Да что я, в самом деле, наконец решился Парис. Все равно придется – деваться некуда. Поступим по принципу – глаза боятся – а решать надо. Подойдем к этому делу так же, как поступает Агелай, выбирая телочку для воспроизводства. Для начала – нужно рассмотреть их хорошенько так сказать – в деталях. Пока что они для него были общей блистательной группой. Теперь следовало разглядеть каждую, чтобы разобраться в этом деле.
Парис перевел взгляд на ожидавших в сторонке богинь – их роскошные платья хоть и утратили свежесть после свадебной пирушки – помялись немного, однако были ослепительно хороши. Особенно для простого пастуха с горы Ида – впервые в своей жизни видевшего такое великолепие.
Голубое платье Афродиты ниспадало глубокими чувственными складками до пят, повторяя изящный силуэт линий ее тела.
Воздушный розовый наряд Афины придавал хозяйке легкости и грации – оттеняя нежный цвет ее кожи, подчеркивал юность, невинность и красоту.
Блистательное красное платье Геры облегало стройный стан, особенно выделяя женственность и само совершенство его обладательницы.
Парис изумленно раскрыл рот и некоторое время молча рассматривал их. Затем обратился за помощью к Гермесу.
– Скажи – мне как судить? По их одеждам?
– Решать тебе – ухмыльнулся Гермес.
– Но это значит – судить труд и вкусы портного.
– Согласен. – довольно хмыкнул Гермес. – А говоришь – ничего не понимаешь.
– Тогда – набрался храбрости Парис, повысил голос, чтобы эти красотки, там, на краю поляны, услышали его – Тогда – не могли бы вы раздеться, уважаемые?
Голос прозвучал не совсем уверенно. Назвать такое предложение смелым – значит упростить ситуацию. Они сейчас как возмутятся, как откроют рты – заклюют в два счета, и останется от Париса одно только мокрое место.
Но богини отнеслись благосклонно и даже заулыбались как будто столь смелым его речам – что немедленно Париса окрылило. Не все так плохо на самом деле – зря, выходит, он нервничал поначалу.
– И вот еще что – спохватился Парис – Поклянитесь прежде, что не станете таить обиды. Ведь я простой человек и могу ошибиться.
– Да ты умный малый – поддержал его Гермес – Только я бы не очень верил их клятвам.
– У тебя есть другие соображения на тот счет – как обезопасить себя?
– Нет.
– Тогда пускай клянутся. – совсем осмелел Парис – Или ищите другого судью.
Парис, что называется, постепенно начал входить во вкус. Сейчас эти богини будут делать то, что он им скажет. То есть, собственно, они уже это делают. Кто еще может похвастаться таким чудом? Нет, положительно эта идея с судом ему нравится. Да что там – очень даже нравится. И, как только Парис пришел к такому выводу – сразу потерял всякую осторожность.
– И пусть каждая назовет себя. – слова вылетели прежде, чем включились мозги.
Гермес от изумления открыл рот – так вляпаться может только последний невежа. Выпутывайся теперь, как знаешь. Тут я тебе не помощник. К счастью, Парис все понял по выражению его лица.
– То есть… Я, конечно, видел ваши, глубоко уважаемые изваяния пару раз – заторопился с объяснениями Парис, – Но что-то никак… – он запнулся, пытаясь сообразить, как опять не ударить в грязь лицом – То есть я хотел сказать, что вы настолько хороши – ни одна статуя не повторяет ваших совершенств. – быстро добавил Парис.
– Ты что – совсем тупой? – зашипел на него Гермес – Я бы назвал тебе их потихоньку. Они же осерчают сейчас. Это для них как пощечина. Они же уверены, что все должны сходу их узнавать.
– Ну знаешь, как тебя… Гермес… вы сами заявились – я вас не звал. Откуда мне, простому пастуху, здесь в глуши знать вас, богов, в лицо? – защищался Парис – В самом деле, ты что думаешь – мне тут больше заняться нечем, кроме как вас изучать? Пусть представятся – от них не убудет. От них что требуется-то? Я, богиня такая-то, клянусь никогда не преследовать пастуха Париса, и не мстить ему, если он решит спор не в мою пользу – всего-то. – разошелся Парис – Кто там разоблачился?
Первой расплылась в довольной улыбке Афродита. Она, конечно же, была готова. Причем задолго до того, как остальные разобрались со всеми крючками-шпильками и сбросили, наконец, свои одежды. Платье Афродиты опустилось на траву голубым облачком сразу, едва Парис озвучил свою просьбу. Из деталей одежды на ней остался только пояс – широкий, усыпанный драгоценными камнями и блестками. Он, конечно, ничего не прикрывал – и был не в состоянии прикрыть – пояс лишь подчеркивал изящность стана своей обладательницы.
– Я – богиня любви Афродита. – заявила себя богиня.
С таким украшением на перевес она чувствовала себя более чем уверенно – еще не было случая, чтобы волшебство не сработало. Никто не мог устоять против ее чар – самые стойкие мужи сдавались, как дети, что тут говорить о каком-то юнце-пастухе с горы Ида. Действительно – Парис глаз не мог отвести от пояса этого. Камней-то, камней – и все сверкают как звезды. Чудо, а не пояс. Интересно – сколько может стоить такая вещица? Не одно, наверное, стадо можно приобрести в обмен на этот пояс. Хорошо бы, если богиня забудет его, как станет одеваться. Тогда Парису больше незачем будет пасти чужих быков. Он обзаведется своим собственным стадом – а что еще нужно для счастья? Лицо молодого человека залилось румянцем от таких мечтаний.
Смятение Париса заметили все – но поняли по-своему – эта мерзавка Афродита произвела впечатление – и еще какое.
– А ну, снимай свой пояс. Ты что думаешь? – заслонила ее мощным торсом Афина – Нечего тут на чары свои рассчитывать.
Она быстро оттеснила Афродиту в сторонку – нужно показать этой дряни – пусть твердо усвоит – никто не собирается терпеть такое возмутительное ее поведение. В конце концов это низко – прибегать к подобным уловкам.
– Я Афина – богиня мудрости, покровительница воинов. – наконец, представилась она.
– А я – Гера. И эти двое у меня на посылках.
Это прозвучало негромко, но с достоинством.
– Вот с тебя и начнем. – решил Парис – Только отойдем в сторонку, чтобы нам никто не мешал.
И скале Гаргар пришлось на время стать своеобразной ширмой, разделившей поляну пополам.
Глава 3.
1. Агелай
Агелай привык подниматься ни свет, ни заря, а здесь и вовсе – непривычно на мягких подушках – он и глаз толком сомкнуть не сумел – все ворочался с боку на бок, то и дело подхватывая ускользающее одеяло – вскакивал несчетное число раз, пока совсем не оставил попыток уснуть. Постель слишком мягкая, вокруг – слишком тихо, в комнате духота – все не так, и ничего с этим поделать нельзя, как ни старайся.
Потому на следующее утро Агелай засобирался домой. Впрочем, засобирался – громко сказано. Что ему особенно собирать? Нацепил свой старенький хитон – сверху, правда, дареный плащ накинул – пригодится. И больше ничего – как пришел налегке, так и уйдет. Парис как почувствовал – спозаранку к нему заглянул.
– Ты куда, отец? – спрашивает.
– Домой. Не могу я – извелся весь. Только и думаю – как там без меня? Может, не справляются. Со стадом-то, сам знаешь, канители сколько…
– Забудь про это, отец. Что ты цепляешься за прошлое? Представь, какая жизнь у нас начнется – вдохновенно рассуждал Парис – Мы и мечтать с тобой не могли…
Агелай молчал – только переминался с ноги на ногу, да отводил взгляд – кому прошлое, а кому…
– Останься, отец. – уговаривал его Парис.
– Что мне тут делать? Город для меня чужой. Я не привык – шум, толчея… Дома лучше.
– Наш дом теперь здесь – подхватил Парис. – Отец сказал – ты будешь жить на всем готовом. Оставайся.
– У тебя добрый отец, Парис – отвечал Агелай – Но мне пора возвращаться.
Агелай не стал тратить много слов – это не расскажешь и не передашь, пока сам не поймешь, а поймешь только пройдя долгий путь – почему тяжкий труд там, на Иде, милее жизни безо всяких забот при дворе Приама. Парис слишком молод и полон амбиций – голова у него закружилась от внезапного счастья – как ему объяснишь, что снедает тоска, не давая заснуть, как тянет домой старого пастуха, так, что перед глазами то и дело встают родные леса – потому как лучшего места, чем склоны Иды ничего на свете нет и быть не может.
Как объяснишь, что душой Агелай давно уже там, где шумит темный лес, а вниз по склону бежит ручей, пропадая в траве, где заливается в ночной тиши соловей и будит все живое звук рожка на рассвете.
Там – простор, чистый воздух – каменистая тропинка спешит между скал, петляет от перегона к перегону, и конца тому пути нет. Так от пастбища к пастбищу, подобно горной тропинке, тянется вся жизнь Агелая – сколько он себя помнит. И вне того мира нет ему жизни – не представляет себя в огромном городе Агелай. Все здесь ему чужое и не привыкнет он никогда – как ни старайся.
– Вот. возьми… отец дал. – засовывает в котомку монеты Парис. Агелай отродясь столько денег не видел – все драхмы золотой чеканки – на реверсе благородный профиль – кажись, сам Приам собственной персоной – только помоложе, чем теперь.
– Да зачем, куда мне? – отнекивается Агелай по мере того, как сильнее оттягивает плечо та котомка.
– Бери, пригодятся. – никак не угомонится Парис, а в глазах у него стоят слезы, вид растерянный, словно у побитой собаки – что совсем не удивительно.
Потому как не просто сейчас провожает Парис Агелая в дорогу, он прощается с ним, и быть может, больше не представится случая встретиться с тем, кто до сих пор был для Париса отцом. Хотя казалось бы – что может быть проще – вот она, Ида, всего лишь через долину – не ленись только – найди время навестить старика Агелая. Но сейчас Париса больше тревожит, что тот оставляет его одного – один на один – без поддержки, без мудрого совета, в окружении новой семьи. Одних только братьев теперь у Париса пятьдесят человек, не говоря уж о сестрах. И отец его – царь, и еще не известно, как сложатся их отношения. Оттого и растерян Парис, оттого просит Агелая остаться. Потому что из них двоих только Агелай понимает – начинать новую жизнь нужно налегке – не стоит брать с собой вчерашний груз – и двух отцов сразу быть не должно. Потому все больше отмалчивается Агелай, хотя на душе у него неспокойно.
– Прощай, сынок – совсем расчувствовался Агелай – Понадоблюсь – знаешь, где меня искать.
– Может, лошадь? – спохватился Парис – Я сейчас, отец. Ты погоди немного.
– Не надо. Я доберусь. Не волнуйся.
И Агелай ушел по сонным улицам прочь, успев как раз к открытию Дарданских ворот. Миновал створ, оглянулся последний раз на троянские кварталы, что торжественным ансамблем спускались с холма – прямиком к мощной городской стене, опоясавшей Трою неприступным кольцом.
Попутчики нашлись довольно быстро – вскоре Агелай сидел в телеге, среди тюков овечьей шерсти, и предавался размышлениям.
Ну вот и все – думал Агелай под унылый скрип колес. – Я сделал то, что должен был сделать – вернул сына отцу. Теперь Парис займет свое законное место, будет богат и счастлив, как подобает царевичу высокой Трои – отчего же заныло вдруг сердце, а стройный ряд финиковых пальм расплывается перед глазами? Это все она – это Троя разлучила их – разлучила самых близких людей – до сих пор на всем белом свете только и были у Париса они втроем – Агелай, да еще Энона и маленький Кориф. Как нам-то теперь без него – кто-нибудь об этом подумал? Нет, пришло время, и роскошный Пергам потребовал принести ему жертву, как требовал всегда самое лучшее, самое дорогое, что только есть во всей Троаде. Лучших воинов, самых искусных мастеров, самых изысканных товаров, самых мощных быков, а теперь Троя забрала его сына – забрала навсегда.
– Нужно было мне выкинуть ту погремушку. – казнит себя Агелай.
Только уж поздно, и ничего повернуть обратно нельзя.
2. Энона
Энона так и застыла – в обнимку с охапкой травы. Только смотрела, как ей навстречу идет Агелай – один, без Париса. Полуденное солнце нещадно палило, слепило глаза, оставляя Эноне крохи надежды – быть может, Парис отстал и появится следом – нужно только набраться терпения…
– Не жди его. Он не придет. Он троянский царевич, Энона. Я всегда это знал. – устало вздохнул Агелай – морщины еще больше сгустились, обозначив печальные складки, в глазах же застыла тоска – они заблестели от нечаянных слез. Агелай сделал вид, будто дорожная пыль виновата – утерся рукой, отвернулся, чтобы Энона не видела, как он расстроен.
– Что стоишь? Дай воды.
Энона словно очнулась – засуетилась, кувшин принесла, полотенце. После обедать накрыла – лепешки ячменные, яйца, сыра кусочек, немного копченого мяса – вот весь обед. Пока руки Эноны мелькали туда и обратно, резали сыр, молоко разливали по глиняным чашкам, Агелай сел на лавку за грубо сколоченный стол под навесом – молча за ней наблюдал. Сравнивал все. Там, в троянском дворце, столы укрывает тончайшая белая скатерть, мягкие кресла вокруг, блюда, чаши блестят серебром – никакой тебе глины. Здесь же все просто. Оно и привычней. Ему и не надо слуг за спиной, да изысканных блюд – не хватает Париса. Место его за столом опустело, и сколько не жди – не дождешься.
– Все хорошее быстро проходит, Энона. Такова наша жизнь.
И эта жизнь в сей момент промелькнула – все двадцать лет как миг единый, с тех пор, как Агелай нашел ребенка – она картинками живыми воскресла в памяти. Как Парис впервые встал на ножки – уцепился за Агелая и сделал первый свой нетвердый шаг, как первый раз сказал ему:
– Отец,
как чуть не затоптал его молодой бестолковый бычок – едва успел Агелай выхватить Париса из-под копыт – сам испугался Агелай тогда – а Парис не понял – настолько мал был. Так и рос при стаде – куда деваться? Не с кем Агелаю его оставить. Потому все тяготы делил Парис с ним с малолетства. И частенько над склонами звенело его задорное:
– Отец.
Агелай как будто снова видел – вот он – совсем мальчишка носится по лужам босиком под теплым дождиком – весь мокрый и чумазый, как у костра играет со щенком, как горд он был, когда впервые Агелай доверил ему стадо перегнать к другому пастбищу на самый верх по Иде
– Отец, я справлюсь, я смогу, отец…
Сколько ж ему было? Лет двенадцать – уж и не помнит Агелай.
Другой теперь отец, другая жизнь… Забудет все Парис – и очень скоро.
Обида смешалась с болезненной беспросветной тоской – Агелай остро почувствовал себя старым, брошенным – совсем никому ненужным.
– Я знал, что рано или поздно это случится и однажды Парис уйдет. Но что вот так… так будет тяжко…
Энона растерялась и не знала, что сказать, поскольку утешение в такой беде придумать сложно, и лишь спросила:
– А мне что делать?
– Не знаю, – ответил Агелай. – Парис теперь не чета нам с тобой. Пастухи и пастушки царевичу Трои не ровня. Вершины Пергама и Иды – две разные вещи. Там – дворцы сильных мира сего, здесь же все просто – и люди простые, и судьбы. Будем учиться жить без него. Нам придется забыть о Парисе – к чему набиваться, цепляться, стараться напомнить лишний раз о себе. Все это без толку – если, конечно, он сам не захочет нас видеть. Только тогда нам дозволено будет коснуться святейшей особы.
– Он что – тебя удержать не пытался? – ахнула Энона. – Ты же отец ему.
– Нет, почему. Он сказал – оставайся. Только – что мне там делать? Мне здесь привычнее. Здесь мое место. У каждого в жизни есть свое место, Энона.
– Но… он мне клялся в любви. – возражала Энона. – И я люблю его – кем бы он ни был. А пастух он или царевич – разве так важно? Нет, без него мне и жизнь не мила. Мое место – с ним рядом.
– Ты ошибаешься, девочка. Все твои чувства – что для него? Да Парис о тебе и не вспомнил. Клятвы, признания – это все в прошлом. Забудь. И не пытайся ему набиваться вдогонку – будет надо, он за тобою пошлет или сам к нам на Иду приедет.
– Ты считаешь – лучше мне здесь оставаться и ждать неизвестно чего?
– Да, Энона.
В тени под навесом спал маленький мальчик, устав от игрушек – спал крепким сном, не подозревая, сколь знатным человеком вдруг оказался его отец. Энона взяла сына на руки.
– Значит, Кориф – внук Приама?
– Выходит, что так. – отозвался Агелай.
И подскочил, как ужаленный.
– Как я сразу об этом не подумал? Не хватало еще, чтобы снова отпрыск Приамова дома здесь вырос. Потом его так же отнимут – как вырвут из сердца. И никто в целом свете не спросит – как ты себя чувствуешь, старина Агелай, после того, как тебя лишили самых близких людей?
Через миг он вытряхивал из холщовой сумки монеты прямо на стол:
– Здесь должно… должно хватить. – приговаривал Агелай
Монеты засверкали на солнце, забряцали друг о друга, издавая приятный звон, все норовили раскатиться по столу, пока Агелай не сгреб их в кучу – довольно приличную, бросился, было считать, да быстро сбился, плюнул на это дело и выдохнул:
– Конечно, хватит. Не может не хватить.
Энона изумленно смотрела то на кучу денег, то на Агелая – и понимала на самом деле только одно – идти ей за Парисом или оставаться здесь – это решится сейчас – именно сейчас или уже никогда.
– Вот что, дочка. Все эти деньги возьмешь с собой. Собирайся, бери малыша и ступай. Меня больше не слушай – старый я дуралей. Твое место рядом с Парисом – все верно. Борись за себя, за него – указал Агелай на Корифа – Борись, что есть силы. Быть может, боги помогут тебе. И знай – царь Приам человек добрый – чтобы ни случилось – он не откажется от внука.
Глава 4.
Мастер на все руки
Корабельщик Фроний всегда был на своем рабочем месте. В огромной итакийской бухте хватало дел. Ремонт обшивки и замена парусов, установить новенькую мачту, щели просмолить, да изготовить весла, что без конца ломаются – работы очень много. Так что Фроний без дела не сидел. Но и не слишком торопился. Все равно всех дел не переделаешь, а здоровье у Фрония одно. К тому же он уникальный специалист и мастер на все руки. Все это знают, и за чем угодно всегда бегут к нему. Даже сам царь Одиссей частенько советуется с Фронием. А значит ценит своего работника. Конечно, на Итаке Фроний такой один. А потому и некуда спешить. Как раз сегодня необходимо оснастить канатами две лодки и просмолить не помешало бы борта. В особенности с правой стороны.
– Щель скоро будет с палец толщиной – вздыхает Фроний, поглаживает бороду и потихонечку ворчит – Я говорил еще тогда. Доски требуют тщательной просушки. Нет, спешат все – давай, давай. Куда торопятся? Лишь только прибавляют мне забот. Теперь смоли вот.
Вообще-то говоря, это сделать нужно было еще дней пять назад, но только две руки у Фрония. Так сильно напрягаться он не может. К тому же это дело кропотливое, не терпит суеты. Пока он осматривает фронт работ, вместе с сынишкой разбирает такелаж и про себя ругается тихонько на все про все – щели здоровенные, обшивка совсем сгнила, жарища, мухи и болит спина, к нему спешит царь острова Итака и вид у Одиссея весьма встревоженный.
– Ко мне должны приехать люди, Фроний. – сходу заявляет Одиссей, приветственно жмет руку своего работника и продолжает – Ты целый день как раз торчишь в порту. Ты первый их увидишь.
Фроний вскакивает. Куда девалась лень и все заботы вместе с болячками, что мучали его. Фроний подобострастно отвечает:
– Конечно. Я вижу каждое судно, что, входит в нашу бухту.
Ему так интересно, кто должен приехать, но Одиссей и сам не знает, кто именно приедет агитировать его. Потому он игнорирует немой вопрос, что ясно виден в глазах работника.
– Вот и прекрасно. – отвечает царь Итаки – Предупреди меня, как только чужаки появятся в порту.
Фроний готов быть полезным своему царю в любое время.
– Я сразу Ноемона к вам отправлю. Он парень шустрый.
Ноемон – десятилетний мальчик, что любит помогать отцу в его нелегком деле.
– Отлично. Смотри не пропусти. Это очень важно. Я на тебя надеюсь, Фроний.
– Мы вас не подведем, царь Одиссей
Одиссей проводит рукой по волосам ребенка и смотрит в бесхитростное юное лицо.
– Я быстро бегаю. Я сразу сообщу. – подтверждает мальчик слова отца.
– Не сомневаюсь – улыбается Улисс и ловит себя на мысли, что очень хочет и своего сына увидеть в таком же точно возрасте.
Еще раз царь Итаки сам себе дает слово остаться дома и ни при каких обстоятельствах его не покидать. Он приложит все усилия для этого. Пусть приезжает кто угодно агитировать его. Он обведет их вокруг пальца.
Глава 5.
1. Что тут, у Одиссея, происходит?
– Куда он указал? Уж полчаса идем, а все без толку. – начал раздражаться Менелай.
Они остановились, огляделись. Бесконечные холмы куда ни посмотри. Сады сплошь укрывают зеленью округу. Все утопает в зарослях и никаких домов.
К их счастью, на тропинке показалась девочка. Девчушка лет восьми. В хороших кожаных сандалиях, вполне приличная на ней туника – похоже, тонкий шелк нежной голубой расцветки, на шее бусы из маленьких ракушек, в темных волосах красивый ободок. В руках она держала прутик, которым погоняла козочку. Та шла почти что вровень со своей хозяйкой.
– Эй, девочка, постой. Ты, видно, из дворца?
Она остановилась.
– Нет. Я с фермы. – и пояснила – Я – дочка Евмея. Свинопаса.
Заметив полное непонимание в глазах взрослых дяденек, девочка продолжила:
– Ферма здесь в двух шагах. – для верности она указала бестолковым путникам рукой туда, где находилась свиная ферма.
– Ты – дочка свинопаса? – удивился Агамемнон.
– Да – бесхитростно ответила она.
– Ничего себе. – не смог сдержаться Менелай. Еще бы – дочь свинопаса разодета как принцесса. – Что здесь, у Одиссея, происходит?
Один лишь Паламед смог справится с собой:
– Скажи, где дом вашего царя? Как нам туда пройти?
– Вам вон туда – махнула девочка рукой – За виноградником. Там трехэтажный дом под красной крышей.
И девочка преспокойно пошла своей дорогой. С ней рядом семенила козочка.
– Не хило они тут живут – Менелая аж передернуло. В его Спарте народ носит в лучшем случае домотканое платье, и не снимает, пока оно не превращается практически в тряпье – почти что в рубище. Интересно, как у Одиссея это получается?
Впрочем, Менелай не стал озвучивать все свои мысли, тем более, что Агамемнон и сам, похоже, неприятно поражен. В его владениях народ живет несладко.
У Паламеда в Навплии похожая картина. Сплошная нищета. Паламед лишь присвистнул, вспомнил заодно корабельных дел мастера Итаки. Он сразу нарисовался перед ним – по пояс обнаженный, но при этом с массивной золотой цепью на шее. Похоже, что недаром этот работяга указал гостям неверный путь. Видно смекнул – хорошего не жди. Кабы чего не вышло от непонятных визитеров. Паламеду совершенно ясно – на Итаке берегут и уважают своего царя. И, согласитесь, есть за что – у Одиссея народ живет в достатке. Интересно, как это выходит у него? Паламед подумал – умеет хитроумный Одиссей устроить дело так, что все довольны. И цари, и корабельщики, и даже свинопасы. Не зря его прозвали хитроумным, совсем не зря – так думал Паламед, пока вся их компания преодолевала бесконечный виноградник. Наконец, показалась красная крыша трехэтажного особняка.
2. Театр одного актера
– Идут. Царь Одиссей, они идут.
Ноемон буквально влетел на лужайку. Мальчишка раскраснелся, запыхался, однако был доволен – отец ему доверил такое поручение. Он выполнил всё в точности.
Одиссей мгновенно подскочил:
– Пенелопа, приготовься. Делай, как мы договорились.
Сам бросился к упряжке на краю поляны. Осел и вол никак не ожидали, что надобно вдвоем тащить тяжелый плуг. Но – деваться некуда. Одиссей напялил замусоленную шапку, прихватил коробку с солью, и взялся за орудие труда. Борозда пошла криво, бедняга ослик еле держался на ногах, здоровенный вол едва не сносил своего напарника, но дело вроде, шло.
Подскочила и Пенелопа – с той самой лавочки, где так они любили отдыхать в тени деревьев. Евриклея сразу приняла ребенка из рук хозяйки. Пенелопа напряглась, во все глаза смотрела на дорожку к дому, а ее сердечко отчаянно прыгало в груди.
В ожидании прошло, наверное, минут двадцать. Пенелопе они показались бесконечными. Как будто время остановилось прямо возле дома царя Итаки. Все тихо. Только Одиссей продолжал методично уничтожать лужайку.
Наконец вдалеке наметилось движение. Пенелопа громко заголосила, направилась к упряжке:
– Что ты делаешь? Остановись, мой бедный муж. Что на тебя нашло? Прошу тебя…
Именно такие вопли услышали три путника. Они переглянулись, прибавили шагу, и через пару минут вышли на лужайку перед царским домом. К ним уже бежала расстроенная женщина, заламывала руки, кричала что есть мочи:
– Смотрите, люди добрые. Мой муж сошел с ума. О, горе мне. Что делать, я не знаю. – металась Пенелопа меж гостей.
Те замерли. Действительно, картина, что предстала перед ними, была нелепа и смешна одновременно. Огромный вол тащил осла и плуг, за ними шел Одиссей в какой-то драной шапке и важно разбрасывал соль по свежей борозде.
– Он сеет соль – рыдала Пенелопа. – Что делать, я не знаю. Помогите.
– Вот это да. – чесал затылок Менелай.– Что это с ним? Неужто помешался?
Менелай никак не ожидал застать старинного приятеля утратившим рассудок.
– Он обезумел – стенала Пенелопа. – Как мне быть? О, горе…
Менелай соображал довольно медленно. Какая неприятность. Как жаль, что Одиссей свихнулся так некстати. Но, что поделаешь? Одни лишь боги способны отнять разум. Но как не вовремя такое приключилось. Менелай смотрел во все глаза на друга и понимал – Улисс не сознает, что вытворяет. Какие тут походы на войну? Как жаль…
Агамемнон удивлен не меньше брата. И раздосадован. Царь Итаки оказался недееспособен. Совсем не отдает себе отчета, что делает. Дебильный вид, такие же по�