Дорога для двоих: Под сенью сосен и дубов

Глава 1

Лес – поистине удивительное место хотя бы потому, что там всегда спокойно и хорошо. В любую погоду, в любое время года. Особенно приятно прятаться под раскидистыми ветвями деревьев в летний зной, какой царил в этот погожий денек в конце июня. Солнце уже перевалило за горизонт и начало медленно клониться на запад, жара стояла невыносимая, но только не здесь, в глухой чаще, куда его лучи практически не добирались. Пушистые лапы елей и раскидистые верхушки дубов, лип и кленов закрывали небо так, что даже тропинки не было видно, словно уже сгущались сумерки.

– Зачем я только попёрлась в этот дурацкий лес! Чтоб я ещё раз пошла по эти чертовы грибы! Уже целый час иду по этим кустам, все ноги себе исколола, комары, заразы, кусают, и никакого конца и края этому лесу не видно! – так раздраженно бормотала молодая девушка, одетая в длинные джинсы, куртку и кроссовки, постоянно сдувая со лба локон светлых волос, выбивавшихся из небрежно завязанного хвостика.

В руках она несла пустую корзинку и длинную палку, служившую ей посохом, на который она то и дело опиралась, чтобы перевести дух.

Лиза Смехова приехала в деревню «Нижние горки» вчера утром из Москвы. Она недавно сдала экзамены в университете и, чтобы отдохнуть перед последним пятым курсом истфака, решила навестить бабулю с дедом в деревне под Тверью. Она бывала здесь редко, в последний раз в детстве, а потом по неизвестным причинам, всё никак не получалось вернуться – наверное, родителям было не слишком удобно кататься в Тверь из Москвы. Но теперь, когда Лиза могла сама планировать свой летний отпуск, она решила, что деревенский свежий воздух – это то, что ей нужно, чтобы прийти в себя и подготовиться к последнему, самому сложному году учебы.

Деревня встретила её весьма дружелюбно, и это были не только бабушка Вика и дедушка Сережа, но также деревенские парни и девчонки, для которых приезд сверстницы в их глухомань был сродни Дню города. Однако Лиза отвечать им взаимностью не спешила, но отнюдь не потому, что была заносчивой городской фифой, презиравшей всяких там «отсталых деревенщин». Дело было в том, что девушка по природе своей была не слишком общительной, тяжело сходилась с людьми, и друзей у неё совсем не было. Нет, она, конечно, общалась с одногруппниками в университете, но исключительно во время занятий, а когда же веселая компания студентов-историков направлялась куда-нибудь пообедать после пар, Лиза, попрощавшись со всеми, спешила к метро, чтобы поскорее оказаться дома. Домоседка и интроверт, она любила больше проводить время уединенно, что всегда вызывало легкое недоумение у её матери, сокрушавшейся, что дочь предпочитает конспекты с учебниками и исторические фильмы общению с людьми. Ни один раз Екатерина Сергеевна пыталась познакомить её с сыновьями своих подруг, но каждый раз ничего не складывалось. Лизе не нравилось такое «сватовство», она хотела найти своего принца сама, построив в своей голове образ идеального парня: высокого, сильного, подстать богатырю из былин.

И кажется, она встретила такого здесь – местного ловеласа Фёдора, рослого слегка упитанного блондина с голубыми озорными глазами. Он подмигнул Лизе, когда увидел девушку сидящей на крыльце бабушкиного дома. Они немного разговорились, парень сказал, что работает трактористом и каждый вечер играет на гитаре в местном клубе. Он же единственный у кого в посёлке есть высшее образование, полученное в ПТУ, и мотоцикл, новенький. Возможно, этим он хотел произвести на Лизу впечатление, но городская девушка только хмыкнула, проверяя время на своем смартфоне последней модели.

Также у Лизы появились деревенские подружки – полноватая брюнетка Алёна и рыжеволосая Светка, жившие по соседству с её бабулей. Их знакомство произошло при весьма забавных обстоятельствах. Девушки, услышав от соседей, что к бабке Вике приехала внучка из Москвы, немедленно решили познакомиться поближе – деревенский люд всегда славится гостеприимством. Подойдя к зеленному забору с облупившейся краской, за которым находился дом соседки, Алёна и Светка увидели Лизу в небольшом огороде в темных растянутых на коленках штанах и такой же футболке – она нарочно нашла одежду попроще, чтобы не жалко было запачкаться землей. Девушка беспомощно сидела на корточках с тяпкой в руках посреди грядок, глядя на них иступленным взглядом. Виктория Николаевна, полная пожилая женщина лет семидесяти с короткой темной стрижкой и карими глазами, одетая в домашний цветастый халат на молнии не любила терять зря времени. Не успела внучка переступить порог ее гостеприимного дома, как старушка незамедлительно нашла для неё работу, коей в деревне всегда навалом. Услышав, что ей надо прополоть грядки с морковкой, Лиза сперва опешила, а затем посмотрела на бабушку так, словно та предлагала ей носить воду решетом.

– Да тут ничего сложного! – развела Виктория Николаевна руками. – Ты в детстве так хорошо справлялась, а у бабушки радикулит, спина не гнется по грядкам ползать.

– Бабуль, ты чего? Это когда я с грядками справлялась? В пять лет? – прищурившись спросила Лиза. – Я даже не помню этого! Я не смогу.

– Так я покажу разок – и вперед, – бескомпромиссный тон старушки не оставлял возможности отвертеться.

Однако ее наглядного примера, как нужно пропалывать грядки, оказалось недостаточно для городской девушки, которая тяпку в руках в последний раз держала дай бог лет пятнадцать назад. Её движения были неловкими и медленными, казалось ещё чуть-чуть и она треснет себя этим несчастным орудием труда по голове. Лизе было жарко и неудобно, она боялась повредить ростки моркови, выдернув их вместо сорняков, и совершенно не понимала, зачем это вообще нужно. Она между прочим к бабушке отдыхать приехала, а не батрачить, крепостное право так-то два века назад отменили! Алёна и Светка, глядя на её страдания через забор, сперва тихо прыскали со смеху, а затем Алёна великодушно обратилась к Лизе:

– Чё, москвичка, грядки тебя победили?

– А? – Лиза подняла голову и, увидев девчонок, вежливо улыбнулась и пробормотала, смущенно отводя глаза: – Привет…да, кажется победили…Бабушка попросила помочь, а я…не умею…

– Да чё тут уметь-то? – отмахнулась Светка, а затем слегка насмешливо, но беззлобно добавила: – Ах, ну да, у вас там в Москве-то все с шеллаком ходят, – она красноречиво указала головой на Лизин красный маникюр, – испортить боишься?

Светка с Алёной слегка хохотнули – человек, не умеющий работать на огороде выглядел для них забавно, и грех было не подшутить, однако вид несчастной растерянной Лизы смягчил их, и Алёна спросила уже серьезно, но с прежней веселой искоркой в глазах:

– Помочь?

Лиза заколебалась. С этими девчонками она была не знакома, может они виделись когда-то в детстве, но близко никогда не общались, а с малознакомыми людьми девушка всегда робела. Но всё же предложение было заманчивым, по крайней мере эти двое уж получше разбираются в грядках, чем она, поэтому Лиза быстро кивнула, после чего впустила деревенских девчонок во двор. Затем она с любопытством ученого, встала позади Алёны и стала наблюдать, как та, присев возле грядок с морковью, принялась демонстрировать свое умение, наглядно показывая как нужно работать тяпкой. Её движения, в отличие от Лизиных, были ловкие и уверенные, отточенные до автоматизма годами работы по хозяйству, и до городской студентки вскоре стало доходить, что от неё требуется. Виктория Николаевна, выйдя на крыльцо, увидела, что её внучка, скрестив руки за спиной, наблюдает за соседской девчонкой, выполняющей, в общем-то её работу, и усмехнулась:

– А я гляжу, ты, Лизка, не лыком шита. Припахала Алёнку за тебя работать?

Девушки обернулись к ней, и Лиза пробормотала:

– Да они сами…предложили…

– Да, баб Вик, я сама! – бодро откликнулась Алёна. – А то эти москвичи вообще в огороде ничё не понимают, она Вам только всю морковь выдергает! Будет у Вас грядка сорняков!

Лизе стало неловко, что она стоит в стороне, и её считают белоручкой и неумехой, поэтому уселась рядом и попросила ещё раз показать ей где морковь, а где сорняки, чтобы помочь Алёне, а Светка присоединилась к ним, дабы не стоять столбом. Втроем работа пошла быстрее, и попутно девушки разговорились. Алёна и Светка расспрашивали Лизу про жизнь в городе, про универ, и та старалась отвечать как можно подробнее, но разговаривать о столь обыденных для неё вещах ей быстро наскучило. В какой-то момент она спросила у девушек, есть ли у них в лесу грибы. Лиза никогда в жизни ещё по грибы не ходила и мечтала когда-нибудь это сделать.

– Грибы-то? – переспросила Алёна, усмехнувшись. – У-у! Да сколько хочешь, только одной тебе, москвичка, лучше не соваться туда, мигом заблудишься! Можем тебя проводить, на экскурсию, так сказать.

– Ой, это было бы здорово, – улыбнулась Лиза с благодарностью, – проводники в незнакомом лесу не помешают.

– Только водки с собой надо, а то лесовой обидится и не пустит нас без подношения, – важно заметила Светка, заправляя за ухо выпавшую кудрявую рыжую прядь.

– Кто? Леший? Вы серьезно в это верите? – усмехнулась Лиза.

Историк по образованию, она прекрасно разбиралась в том числе и в славянском фольклоре, однако для неё все эти лешие, водяные, кикиморы и прочие существа были лишь плодом народного воображения и не более того. Она даже представить себе не могла, что в двадцать первом веке кто-то будет воспринимать существование чего-то подобного всерьез.

– А как же! Ты не смейся, – криво усмехнулась Алёна, – если в лес пойдешь, не попросившись, и гостинца не положишь – всё! Закрыта лавочка, ничего не найдешь, да ещё и заплутать можно, если у лесного настроение сегодня не очень.

– Верь-не верь, но лесовик у нас шибко капризный, – поморщилась Светка, – постоянно норовит либо запутать в лесу, либо украсть чего из корзинки, либо звуками всякими пугать, особенно если поздно из лесу возвращаешься…Жуть! – поежилась она.

– Да ладно вам! – отмахнулась Лиза. – Я в это всё не верю!

Но кажется теперь, когда она плутала в этом лесу уже битый час, потеряв из виду своих проводников, девушка была готова поверить хоть в лешего, хоть в кикимору болотную, хоть в Бабу Ягу, потому что иначе она не могла объяснить, как умудрилась так потеряться.

– Эй! Алёна! Светка! – крикнула Лиза, но в ответ раздалось только эхо да крик кукушки где-то вдалеке.

Девушка глубоко вздохнула и проговорила про себя:

«Спокойно, просто надо вернуться по своим следам…»

Но её следы терялись среди тысячи других человеческих и звериных следов, а тропинка и вовсе словно исчезла.

–Предательницы! – пробурчала Лиза, вспомнив о деревенских девчонках. – Неспроста они меня лешим пугали! Наверняка специально меня тут бросили, пошутить решили! Ну и приколы у этих деревенских…

Внезапный хруст ветки заставил её вздрогнуть.

– Медведь… – прошептала девушка, вспомнив, дедушкины рассказы о том, как он ходил на медведя как раз в этом лесу с голыми руками и одолел его.

Правда это было или нет, Лиза не знала – дедуля любил слегка преувеличить – но сам факт встречи с медведем отрицать было нельзя: массивный шрам, оставленный косолапым на плече деда Сережи, не оставлял в этом никаких сомнений. Сергей Игнатьевич учил внучку, что с медведем лучше бы вовсе не сталкиваться, но если уж никак не избежать встречи с хищником, тогда нужно лечь на живот, закрыть шею руками и притвориться мертвым. Вспомнив, что советовал ей дедушка, Лиза, отбросив в сторону свой «посох» и корзинку, быстро упала на землю и замерла, чувствуя, как холодная почва давит на щеку, а в нос ей ударил запах сырой земли и еловых иголок. Снова шорох, удивительно легкие для медведя шаги, а затем тишина.

– Эй, кто тута в моем лесу разлегся аки колода посередь бурелома? – над головой у девушки раздался голос – мягкий и звонкий, но наигранно грозный, что прозвучало весьма нелепо.

Лиза приподнялась и вместо бурого хозяина леса увидела кое-кого другого – стройного молодого парня, примерно её ровесника. Светлые волосы незнакомца были взъерошены и зачесаны налево, а также – возможно Лизе так просто показалось —слегка отливали зеленым в едва пробивающихся лучах солнца, в которых его глаза сверкали будто изумруды. Он был одет в порты и зелёный кафтан, со странными узорами, словно вышитыми золотом, его правая пола была запахнута на левую сторону. Несмотря на столь необычную ситуацию, Лиза не смогла не отметить про себя, что одеяния юноши слегка напоминают мужскую одежду времен века эдак шестнадцатого. Что-то подобное показывал им преподаватель в презентации на лекциях по старинному русскому костюму, и то, как был одет юноша, явно показывало, что он принадлежит к знатному сословию…Только вот, все эти сословия уже давно упразднили, а на дворе двадцать первый век…Откуда у него вообще такая одежда? Он что, ограбил краеведческий музей? Но, как бы то ни было, несмотря на странный внешний вид незнакомца, девушка была безумно рада, что ей встретился не медведь, а этот любитель старины – уж он-то наверняка сможет помочь выйти к деревне.

– Слава богу! Человек! Хоть кто-то живой в этой глуши! – Лиза вскочила, смахивая грязь с джинсов, подхватывая свою корзинку, и с мольбой в глазах обратилась к незнакомцу: – Ты местный? Помоги мне выйти отсюда, пожалуйста, я из города только вчера приехала, пошла за грибами и тут – на тебе, заблудилась! Эй? Ты меня слышишь?

Лизу смутило, что юноша как-то пристально на неё смотрит, словно не слышит. Зеленые глаза его расширились, а рот слегка приоткрылся словно от удивления. Казалось, он даже дышать забыл, поглядев на Лизу, и только смотрел на неё в упор, не моргая.

– Эй! Я с тобой говорю! – её оклик и щелканье пальцами у него перед лицом привели юношу в чувство:

– А! Воистину, слышу… Об чем говорить? – пробормотал он, словно очнувшись от наваждения. – Провожу, разумеется, ступай за мной, девица, – парень протянул Лизе руку, и та поспешила протянуть свою в ответ.

Пальцы у незнакомца оказались крепкими, но холодными как лед, что было весьма удивительно – лето ведь на дворе, у него что проблемы с теплообменом? Также Лиза заметила, что парень не обут, он был абсолютно босым, но его, казалось, это не волновало.

«Как же можно ходить босиком по лесу?» – вертелось в голове у девушки. – «Он что заноз не боится? А насекомые, а змеи? Странно всё это…»

Тем не менее, Лиза была благодарна судьбе, ниспославшей ей этого странного проводника. Они пошли по тропинке, над которой деревья сплелись кронами, как бы создавая зеленый купол. Парень шел слегка впереди, ведя за собой Лизу.

– Спасибо тебе большое, – рассыпалась в благодарностях девушка, – я уж думала, насовсем тут останусь. Слушай, давай что ли познакомимся, дорога-то длинная предстоит, как тебя зовут? – Лиза сама не ожидала от себя инициативы знакомства.

Раньше она всегда отмалчивалась и ждала, когда её попросят представиться, а тут девушка, всю жизнь считавшая себя интровертом, сама первая решила познакомиться с парнем.

– Звать меня Л.…Лёша! – запинаясь отозвался юноша и тут же задал встречный вопрос: – А тебя как звать-величать?

– Лиза, – приветливо улыбнулась девушка, сама себе удивляясь.

Её поведение сейчас было совершенно не похоже на её обычный способ взаимодействия с миром, в особенности, с парнями – нелюдимость, робость, закрытость, но новый знакомый Лизы выглядел настолько очаровательно, что не улыбнуться ему и не проявить дружелюбие было невозможно.

– Лиза, – протянул Лёша задумчиво, даже немного мечтательно, – ладное имя.

Девушка улыбнулась, её забавляла вычурная речь парня, словно бы он прибыл на машине времени.

– А лет тебе сколько? – снова спросила она.

Юноша на минуту задумался, сосредоточенно нахмурившись.

– Мне уж…двадцать три весны отроду…

– Двадцать три года? О! Так значит, ты всего на два года меня старше, мне двадцать один, – смущенно засмеялась Лиза и продолжила расспросы: – Ты откуда? В наших «Нижних горках» я тебя ни разу не видела, хотя уже со всей деревней перезнакомилась.

– Из соседнего я села, што за лесом, – Леша махнул рукой куда-то за деревья, а затем легко, казалось, немного нервно рассмеялся.

В этот момент Лиза словно услышала шелест листьев над головой, после чего её спутник поспешил тоже задать ей вопрос:

– А ты, стало быть, из городу?

– Да, приехала на лето к бабушке из Москвы.

– Из Москвы? Из столицы вестимо?

– Ну, да.

– И каково тебе в наших краях?

– Тишина… непривычно, -поежилась Лиза, как городская жительница, непривыкшая к спокойствию и звукам леса, которые по сравнению с шумом мегаполиса казались совсем тихими и даже пугающими.

– А мне по нраву, – юноша внезапно остановился, мечтательно вглядываясь куда-то вдаль. – Прислушайся – услышишь, яко земля-матушка дышит.

Лиза нахмурилась и посмотрела на него, не совсем понимая, что он имел в виду.

– Вау…да ты философ…– она постаралась скрыть недоумение за комплиментом.

Леша в ответ на это только странно улыбнулся, после чего двинулся дальше, увлекая за собой девушку.

– У тебя одежда…очень необычная…– осторожно проговорила Лиза, – ты реконструктор?

– Чаво? – парень посмотрел на неё, удивленно нахмурившись, словно девушка заговорила на иностранном языке.

– Ну, я думала у вас тут клуб любителей истории есть…– принялась объяснять Лиза, – думала вы тут под старину косите, воссоздаете эпоху шестнадцатого века…

– Об чем ты толкуешь, Лизавета? Не разумею я речей твоих… – растерянно протянул Лёша, и девушка поняла, что парень понятия не имеет, о чем она пыталась ему рассказать.

– Понятно…– протянула она, – значит, не реконструктор…

«Неужели секта?» – мелькнула мысль в её голове. – «Секта староверов? Секта любителей царской Руси? Бред…Ну а как ещё это объяснить?»

– Ты не обижайся, – проговорила Лиза, словно оправдываясь, – просто одежда у тебя очень старинная…

– Одёжа, как одёжа, – пожал плечами её новый знакомый, отряхивая рукав от невидимой пыли.

– Я учусь на истфаке и такие костюмы как у тебя видела только в учебниках, либо в музее, – принялась объяснять Лиза. – Может у вас в деревне ещё старые обычаи сохранились, я не знаю, просто, в Москве…да и у нас в «Нижних горках» уже так никто не ходит, вот я и удивилась.

– Да, обычаи мы храним, верно глаголешь, – улыбнулся Лёша, – они мудрость вековую в себе несут, уму-разуму учат.

– Какой же забавный говор! – хихикнула Лиза, не удержавшись. – Это так мемно – слышать исконную русскую речь!

– Мэм-но? – по слогам проговорил Лёша, словно впервые услышал это слово.

– Ну…то есть…эм…мило, забавно, – попыталась объяснить Лиза.

– Тебе и вправду любо слушать речь мою? – изумился парень.

– Это необычно, – отозвалась девушка. – Я такого уже давно нигде не слышала, разве что в фильмах исторических.

В этот момент они выбрались на опушку. Солнце уже садилось, освещая небо и землю огненными полосами.

– А вон и деревня твоя, – Лёша указал рукой вперед на видневшиеся за речкой дома.

– Ура! – радостно воскликнула Лиза, но тотчас же ее веселье сменилось беспокойством: – Солнце уже садится, ни фига себе я плутала…я ведь в полдень из дома ушла…

– В другой раз поосторожней будь, -усмехнулся Лёша, – иные по нескольку дней плутают, выбраться из чащи не могут.

– Спасибо тебе, Лёш, огромное! – Лиза снова поблагодарила своего спасителя. – Если б не ты, осталась бы я жить в этой чаще.

– Не за што благодарствовать, – юноша улыбнулся, а затем его словно бы пронзила внезапная мысль: – Послушай, Лизавета, приглянулась ты мне шибко, встретимся завтра здесь же, на закате, ась?

Лиза засмеялась от такого прямого предложения. Никаких хождений вокруг да около, как обычные городские парни, которых она знала, а просто взял и пригласил! Ну, дает «реконструктор»!

– А вы, деревенские, и правда, решительные, сразу быка за рога! Ты типа меня на свидание, что ли зовешь? Ну, в принципе, я не против. Должна же я тебя как-то отблагодарить за спасение. Так значит, завтра здесь?

– Так, -отозвался новый знакомый Лизы, – прощай, красна девица!

И прежде, чем Лиза успела ещё хоть что-нибудь сказать, он исчез в чаще – так быстро, будто его и не было.

Лиза осталась стоять одна, со странным чувством: с одной стороны, парень вел себя довольно необычно и забавно, но с другой стороны, у девушки создавалось ощущение, словно она сейчас повстречала привидение.

Лизе казалось, что она сходит с ума. Пока она шла по тропинке к мосту через реку, а потом от реки к деревне, в голове крутились мысли о странном юноше. Его глаза, его слова, то, как легко он исчез в чаще… Всё это было необъяснимо. Рациональная часть её разума ученого изо всех сил цеплялась за любое земное объяснение, однако все факты просто кричали о том, что эту странную встречу нельзя объяснить по-научному. Юноша посреди чащи, в старинной одежде, босой, с холодными как лёд руками, с зачесанными налево волосами и запахнутом налево кафтане без пояса – явные приметы нечистой силы, согласно народным поверьям – вел её по лесу так, словно бы знает тут каждую тропинку, да ещё и этот говор прямиком из семнадцатого-восемнадцатого века. Тут уже хочешь – не хочешь, а поверишь в сверхъестественное, однако Лиза продолжала убеждать себя, что она только что не столкнулась с нечистой силой, а просто встретила странного парня в лесу…посреди чащи…абсолютно босого в старинной одежде, словно сошедшего с иллюстраций сборника русских народных сказок…Нет! Это бред! Никаких леших не бывает, это всего лишь фольклор, выдумки, сказки!

Но как бы девушка ни пыталась внушить себе эту мысль, реальность была такова, что её новым знакомым был никто иной, как леший. Только совсем ещё юный, в этом году в марте ему минуло всего двести тридцать лет, что по человеческим меркам соответствовало тому возрасту, который он назвал Лизе во время их разговора.

Это был Лесозар, младший сын Тверского Лесного Царя. Этот летний денек не отличался от всех предыдущих за последние столетия, однако юный леший никак не мог ожидать, что именно сегодня его жизнь так круто изменится.

Незадолго до этой судьбоносной встречи Лесозар натолкнулся на компанию молодых леших и лешачих – простолюдинов, своих ровесников, которые затевали какую-то веселую лесную забаву. Хоть царевичу и не пристало водиться с челядью, Лесозар отчаянно тянулся к ним, таким простым, позволяющим себе то, о чем он мог только мечтать – статус царского сына обязывал ко многим правилам и ограничениям, включающими в себя запрет на дружбу с теми, кто ниже тебя по чину. Однако Лесозару было плевать на дворцовый этикет, он, как и все нормальные молодые люди, жаждал общения, дружбы, совместного веселья со сверстниками, однако каждый раз, сталкивался с непринятием с их стороны. Вот и в этот раз, как только младший царевич показался на полянке и спросил, что такое затеяли его подданные и не позволят ли они ему составить им компанию, все они заметно стихли и потупили глаза. Один из молодых леших с бегающими глазами, тщательно подбирая слова ответил ему:

– Помилуй, Ваше Высочество! Мы Вам и в подметки не годимся, негоже Вам, царскому отпрыску, с нами, чернью, водиться!

– Да полно вам! Я ведь не батюшка, он не прознает, дозвольте с вами…– начал было Лесозар, но одна из лешачих его перебила.

– Вона, запамятовала ж я! Пора мне! Мать-и-мачеху собирать надобно, матушка меня послала, а я здесь, вишь, заболталася! – и с этими словами она, поклонившись царевичу в пояс, попятилась и рванула в чащу.

– А мне… мне батюшка наказ дал березовую рощу проверить, а то там…древоточцы, во! Надыть извести! Ух, лихие! – другой леший тоже, отвесив почтительный поклон, исчез среди деревьев.

И так постепенно, кланяясь и мямля про придуманные на ходу дела, вся компания удалилась, оставив Лесозара на поляне совершенно одного. Это было бы не так обидно, если бы до него не долетели их издевательские смешки:

– И што ему неймется? Ведает же, не примем его!

– Тихо ты! Услышит!

– Дураков нет с царским отродьем дружбу водить! Чуть што не по нём – не ровен час, нажалуется, и чё потом? Хлыста отведать? Нет уж, избавь!

– Да об чем толковать с ним? Он же не леший, а луговик какой-то! Цветики на полянах растит!

– Царевич-луговик! Хи-хи!

Сравнение с луговиками – низшими духами, стерегущими цветочные луга, было в обществе леших обиднейшим оскорблением, услышав которое, Лесозар с силой сжал кулаки и принялся шумно дышать, глядя в землю. Они не из-за царского сана его отвергали, а из-за цветов! Подумаешь, увлечение у него такое – выращивать цветочные поляны в лесу! Красиво же? Красиво! Кто-то ведь должен это делать? Ничего они не понимают! И не собирался он жаловаться, даже если бы что-то не так пошло. Что он кляузник что ли? Обойдется и без их дружбы, как обходился все эти два века, что он живет в этом лесу.

Погрузившись в эти невеселые мысли, Лесозар бесцельно слонялся по родному лесу, когда услышал недовольное бормотание Лизы и её крики о помощи. Он сперва поморщился – лешим не особо по нраву, когда люди кричат в лесу, к тому же он все ещё злился на этих самодовольных простолюдинов, отвергших его общество, и юному лешему хотелось хоть на ком-нибудь отыграться, и какая-то заблудшая человечка была для этого идеальным кандидатом. Он осторожно подкрался к ней, прячась в кустах, но внезапно хрустнувшая под ногами ветка выдала его присутствие. Лесной Царевич испугался, что девушка заметит его и начнет креститься с криками: «изыди нечисть!», как это делали другие селяне, и он предусмотрительно принял облик человеческого юноши, однако просчитался с костюмом – в его Царстве абсолютно не разбирались в современной моде.

Общество леших, населяющих Тверской лес, уже давно и прочно застыло глубоко в прошлом и меняться не собиралось, поскольку этого не хотел сам Царь. Перемены были неприемлемы для старого лесного духа, разменявшего уже пятую сотню лет – Лесному Царю было привычнее и удобнее жить так, как это было во времена его молодости, а соответственно и в его владениях жизнь словно застыла. Желание приблизиться к уровню развития в человеческом мире хоть в каком-то аспекте считалось нелепым подражанием смертным, что осуждалось и высмеивалось консервативным большинством. Всем было удобно жить в прежнем сословном обществе, говорить и одеваться по старинке, именно поэтому Лесозар при превращении в человека был облачен в старинный кафтан и порты, и все было бы ничего, вот только Лесной Царевич забыл о сапогах. Он совершенно не понимал концепции обуви и недоумевал, зачем смертные вообще что-то носят на ногах – это же тесно и так неудобно! Юный леший не подумал о том, что человек без обуви в чаще леса мгновенно вызовет подозрения.

Но все же лучше босой парнишка в чаще, чем правда, ведь истинный вид Лесозара, как и у всех леших, был невероятно устрашающим. Природа задумала их именно такими, чтобы пугать людей до смерти, иногда в прямом смысле слова – не раз случалось, что люди падали замертво, увидев лешего в истинном облике посреди леса. Особенно ночью. В лучшем случае могли отделаться заиканием на всю оставшуюся жизнь или панической атакой в момент встречи с лесным духом. Однако жутким облик Лесозара был лишь для людей. По меркам леших, он был весьма миловидным юношей, на которого частенько заглядывались лешачихи, которые хоть и считали его блаженным дурачком, но не могли отрицать его мужской красоты и мечтали о таком во всех отношениях выгодном замужестве: молодой, статный, ликом недурен, да ещё и царский сын, пусть и младший наследник, но ничего, тоже сгодится. Странноват конечно, с цветочками возится, но да кто не без греха? Ради статуса Царевны Тверской можно и глаза закрыть на эту «блажь». Как говорится, стерпится- слюбится.

Однако лесные красавицы были Лесозару неинтересны. Юный леший до сегодняшнего дня вообще ни разу не влюблялся в девушек: ни в лесных, ни в человеческих. Видимо за два века всё не находилась та, которая была бы в его вкусе. Но сегодня…сегодня, очевидно, он её нашел.

Вернувшись в глубь леса, юноша никак не мог успокоиться. Он бродил между вековыми дубами, касаясь их стволов, покрытых грубой корой, будто делясь с ними своим волнением. Он все вспоминал тот миг, когда Лиза впервые взглянула на него. Лесозару тогда показалось, что земля ушла у него из-под ног. В его лесу бывали люди из человеческой деревни – охотники, грибники, заблудившиеся путники, в том числе и девушки. Но она…

Когда Лиза поглядела на него своими глазами цвета лесных озер, в них вспыхнуло облегчение, и Лесозар почувствовал какое-то горячее и щемящее чувство в своей груди.

– Иная она…не то, что другие девицы смертные… – прошептал он, глядя в сторону деревни, куда ушла его прекрасная новая знакомая.

Юный леший все прокручивал у себя в голове их встречу, а перед глазами у него продолжал стоять её облик. Девушка была одета крайне странно…в последнее время он часто видел девиц, одетых в порты, плотно облегающие ноги, и яркие рубахи с надписями, значение которых он не понимал. Но не одежда прекрасной новой знакомой волновала Лесозара, а её лицо: большие серые глаза с длинными едва различимыми ресницами, на солнце кажущимися прозрачными, светлые волосы цвета пшеницы, завязанные в странную, можно сказать, небрежную прическу. Когда она улыбнулась ему в ответ, Лесозару показалось, что у него перехватило дыхание. Руки девушки, такие маленькие и изящные, с тонкими длинными пальчиками, словно не знавшие тяжкого труда, и кончики которых почему-то были окрашены в красный цвет. Такого он ещё никогда не видел, и решил, что, когда встретиться завтра с Лизой, обязательно спросит её, отчего у неё такие красные ногти? Неужели поранилась? Тогда почему даже виду не показывала, что ей больно? Лист подорожника мигом бы исправил положение. Или того хуже, не убила ли она кого? Эту мысль он тут же отверг, настолько она была нелепа. Но если это не раны, тогда что? Он непременно узнает об этом завтра на закате.

Лесозар снова поглядел в сторону деревни, и его зелёные глаза засветились в сгущающихся сумерках, как два блуждающих огонька.

Тем временем Лиза уже подошла к околице, где её ждали обеспокоенные подруги и несколько деревенских мужиков с фонарями.

–Господи, Лизка, ты живая! – вскрикнула Алёна, хватая её за плечи. – Ты чего, москвичка, сбрендила что ли, отбиваться от нас? Мы со Светкой тебя обыскались, зовем, зовем, а ты не откликаешься! Уже мужиков позвали тебя искать, думали, тебя медведь утащил!

– Да нет, – засмеялась Лиза, – меня… один парень вывел.

В глазах селян мелькнуло недоумение.

– Какой парень? – настороженно спросила Светка.

– Лёша. Говорит, из соседнего села за лесом.

Тут мужики переглянулись, а Алёна вдруг побледнела.

– Лизка, да ты чего? У нас тут в округе на сто тридцать километров ни одного села нет. Один лес, да болота!

– Но он же сказал… -начала было Лиза.

– А он в чём был? Сапоги носил? – резко перебил её Федор, стряхивая пепел с сигареты.

– Нет… босиком, – Лизе самой не хотелось верить в то, что она видела, но факт оставался фактом.

– Босиком… в лесу-то? – саркастически хмыкнула Алёна. – У-у-у! Сразу видно, вы, москвичи, вообще в лесах не разбираетесь! Да там же крапива по пояс, шишки, коряги, змеи, букашки всякие…Ноги все исколоть можно! Какой нормальный деревенский пойдет в лес без сапог резиновых? Ну или хоть какой-то обуви!

Лиза почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она вспомнила бледные, почти синеватые руки нового знакомого. Холодные, как лед и твердые, как ветки деревьев…

– А…а кто же это тогда был? – спросила она, хотя и сама прекрасно знала ответ, и голос её дрогнул.

Деревенские перекрестились, а Светка почти шепотом проговорила, опасливо косясь на лес, уже начинающий чернеть на фоне заходящего солнца:

– Лесовик, ясное дело! Сто пудов!

– Опять вы со своим лешим! – Лиза наигранно расхохоталась. – А Баба Яга с кикиморой там не живут случайно? Не бывает никаких леших, это все сказки!

Этой бравадой Лиза скорее хотела успокоить себя, ведь теперь у нее в голове сошлись все кусочки пазла, и она поняла, что деревенские говорили правду. Она не могла в это поверить, может, она просто сошла с ума, и ей все это померещилось? Но деревенские жители ведь тоже в это верят. Они восприняли её слова всерьез, без насмешек, Светка с Алёной ещё днем по дороге к лесу рассказали ей кучу историй о том, как леший шалит в их лесу уже не первый год. Но не могло же всей деревне казаться? В любом случае, завтра она придет на свидание к Лёше, не важно, кем он является, и узнает у него всю правду, какой бы она ни была.

– Завтра на закате все и узнаю! – твердо проговорила Лиза, обращаясь к самой себе, направляясь вдоль по улице к бабушкиному дому.

Внезапно легкий порыв ветра растрепал ей волосы, и Лизе показалось, что она услышала знакомый мягкий голос, шепчущий с придыханием:

– Завтра…

Девушка поёжилась, затем помотала головой, как бы пытаясь выбросить из головы мрачные мысли о нечистой силе, бродящей по лесам в образе симпатичных парней, и зашагала дальше.

– Завтра… – прошептал юный леший, все ещё глядя в упор на деревню, будто пытаясь разглядеть идущую между домов Лизу.

Лес вокруг него зашелестел листвой в ответ. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, освещая ярко-алыми лучами, начавшую остывать землю, где-то в лесу заухала сова и запел соловей, как пела душа Лесного Царевича Лесозара, чье сердце впервые познало сладость любви.

– Завтра…– повторил Лесозар, инстинктивно приложив руку к груди.

– Чаво завтра? – услышал он голос сзади и обернулся.

Из-за ели вышла юная лешачиха, разодетая в пестрый сарафан, сшитый из лепестков полевых цветов. Кокошник на её голове едва прикрывал витые рога, а тонкие ветви, как у плакучей ивы, росшие на её голове вместо волос, были заплетены в косу. Её одежды явно определяли её как девицу состоятельного, но недостаточно знатного рода.

– А, Марьянка, – вздохнул Лесозар, казалось, разочарованно, словно он ожидал увидеть кого угодно, но только не её. – Так, ништо.

– Да, полно тебе! – лесная девушка подошла к нему, но не слишком близко, словно боялась спугнуть его. – Сказывай уже, кого высматриваешь? От твоей радости соловьи на весь лес поют, только глухой не заметил бы. Мы ведь с тобою с тридцати лет дружим, с друзьями всем делиться полагается.

Лесозар вздохнул. Эта Марьянка уже двести лет ходит за ним по пятам, как привязанная. Он не хотел обижать её, ведь она была единственной лешачихой, кто не отвергал его дружбу, и одна из немногих с кем ему было позволено иногда общаться. Марьяна была дочерью Травинника, мелкого лесного князька, ведающего восточными чащами Тверского леса. В детстве они крепко дружили, вместе носились по верхушкам сосен, и даже поклялись, что вырастут и обвенчаются…Детская забава, которая никогда не воплотилась бы в жизнь. Отец Марьяны был не знатного рода, хоть и при землях, и Лесной Царь не считал его дочь подходящей партией для сына, да и сам Лесозар уже давно вырос из этой детской клятвы, он уже не был тем маленьким лешачонком. Однако у Марьяны были иные мысли на этот счет. Начиная со ста тридцати лет она смотрела на него уже совсем не как на друга.

– Ладно, все едино не отстанешь! – юный леший махнул рукой. – Нонеча в чаще я девицу смертную повстречал. Лизаветой звать-величать. Из града Москвы приехала. Приглянулась она мне шибко, обещалася прийти завтра на закате на опушку сию.

Услышав это признание, Марьяна хищно сверкнула глазами, но тотчас же сделала вид, что ей совершенно все равно:

– А, вон оно што! Девка-смердка, стало быть. Батюшка твой не одобрит, знать, браниться станет, коли проведает.

– Да и пущай! – отмахнулся от неё Лесозар. – Люба она мне, и пущай весь лес ведает! Не стыжусь я чувства своего!

– Ну, ин быть по-твоему, – усмехнулась лешачиха с какой-то странной хитрецой в голосе, а затем, издав звук, похожий на скрип деревьев во время грозы, скрылась в чаще.

После её ухода Лесозар, словно бы вернулся в реальность. Он вспомнил, что уже давно пора быть на ужине, а солнце уже и так почти село! Ох, батюшка снова будет гневаться и читать нотации, но вместе с этим сердце юного лешего грела мысль о том, что завтра на этом же месте в это же время он снова увидит эту прекрасную и неповторимую смертную.

– Завтра! – уже более решительно проговорил Лесозар и мигом растворился в темнеющей на закате роще.

Глава 2

По дороге к Лесному Терему Лесозар не шел, а летел, едва касаясь земли. Последние закатные лучи, пробиваясь сквозь купол из ветвей вековых сосен и кудрявых дубов, рисовали на тропе золотистые пятна, воздух был густой от аромата нагретой хвои, влажной земли и лесных цветов. Юный леший дышал полной грудью, и с каждым вдохом радость в его груди распускалась, как первые подснежники после зимы.

Его путь лежал по Лешачей Тропе, известной только лесным обитателям. Ни один смертный не мог пройти по ней, не сбившись с пути. Тропа петляла между исполинскими дубами, чьи корни, подобные извивающимся змеям, выпирали из земли, образуя естественные ступени. Лесозар легко перепрыгнул через ручей, чьи воды звенели как колокольчики, омывая гладкие, темные камни. По стволу сосны бодро перебирая лапками, вскарабкалась белка и пискнула ему что-то задорное, а Лесозар махнул ей рукой и поцокал что-то в ответ.

Он миновал Большую Поляну, где в траве светились лесные фиалки, словно россыпи аметистов, и стоял древний, покрытый мхом и лишайниками валун – место силы. Дальше Тропа нырнула в сумрак Глухого Яра. Воздух здесь стал прохладнее и наполнился смолистым дыханием сосен. Серая куропатка с шумом взлетела на ветку, а где-то высоко в кронах застучал дятел. Лесозар шел бесшумно, его ноги ступали по знакомым корням и упругим подушкам мха. Он чувствовал дыхание Леса – ровное, мощное. Сердце Лесного Царевича стучало в унисон этому дыханию, полное любви к Лизе, с которой он общался от силы полчаса…

Лесозар был юношей глубоко романтичным, впечатлительным, нежным, возвышенным, не от мира сего. Даже по меркам леших он был уж слишком отстраненным от всего мирского, мечтательным, даже можно сказать, блаженным. Он был уверен, что если встречаешь любовь, то значит, с первого взгляда и навсегда. И этой любовью для него стала Лиза, практически незнакомая смертная девушка, с которой он виделся впервые, но которую уже не мог забыть. Ее смех, такой звонкий и переливчатый, как шум лесного ключа, широко распахнутые глаза, как распустившийся по утру цветок, ее запах – сладкий, городской, незнакомый, все это плотно въелось в память Лесного Царевича и продолжало стоять перед его глазами всю дорогу до дома. Он решил не принимать истинную форму, остаться в своем человеческом образе. Лесозар никогда не считал свой облик прекрасным и могущественным, были в лесу лешие и покраше него, как он думал, но юному лешему его древовидная форма казалась чем-то естественным. Теперь же ему вдруг захотелось спрятать свою сущность за человеческой маской, он словно боялся, что Лиза может появиться перед ним в любой момент, и надо быть готовым ко всему.

«Она, как взглянет на меня, так и убежит. Али, того горше – возопиет от ужаса и молиться станет!».

Он впервые в жизни чувствовал себя недостойным даже взгляда этой смертной красавицы без своей маскировки, которую теперь поклялся носить не снимая, разве что за исключением сна. Не придет же она к нему в покои на рассвете…

Наконец, лес начал редеть, а запах хвои и сырой земли усилился тысячекратно. Лесозар вышел на опушку, и перед ним предстал его родной Лесной Терем.

Если бы мимо проходил смертный, он бы даже и не заметил его, приняв за группу близко растущих деревьев, но в этом и была суть Терема – он был частью самого леса, его продолжением. Стены состояли из мощных, словно бы слившихся друг с другом стволов вековых дубов и вязов. Их кора, темная и шершавая, покрытая бархатистыми изумрудными мхами и серебристыми лишайниками в некоторых местах, образовывала причудливые узоры, словно роспись. Своды крыши представляли собой соединившиеся еловые лапы, окна были похожи на огромные дупла неправильной формы, с рамами из причудливо изогнутых ветвей, в которые были вставлены куски настоящей прозрачной древесной застывшей смолы, отливавшей теплым медовым светом изнутри.

Лесозар, войдя на двор через массивные дубовые ворота, направился ко входу в Терем с тяжелой дубовой дверью, украшенной резными изображениями лесных зверей, птиц и листьев, которые символизировали жизнь и рост всего живущего в лесу. Дверь была приоткрыта, по обоим бокам от неё стояли молчаливые стражники-лесовики в плащах из дубовых листьев. Вокруг Терема был разбит своеобразный сад: кусты калины и бузины, заросли папоротников и древние, покрытые зеленым мхом и лишайником камни. Воздух здесь был куда холоднее, чем во всем остальном лесу, таким, что даже летом крыша иногда покрывалась легким инеем.

– Охо! А вона и княжич наш изволил пожаловать! – стражник-леший шутливо подмигнул напарнику, стоявшему с другой стороны.

– Батюшка-государь ужо гневаются, Ваше Высочество, – обратился второй стражник к Лесозару, – глаголет, мол, где шляется шалопай?

– Ведаю и без вас! – буркнул юный леший, и стражники слегка посторонились, отодвигая бердыши1[1], напоминающие коряги, пропуская его внутрь.

Лесозар тяжело вздохнул, бредя к трапезной по темным коридорам. Ему предстояло рассказать о своем внезапном увлечении семье, а он знал – отец будет недоволен, и это ещё мягко сказано, а он и так не в духе из-за его опоздания к ужину, значит точно будет буря. Весь романтический воодушевленный настрой Лесного Царевича улетучился от мрачных мыслей, когда он наконец дошел до места своей экзекуции.

За длинным столом в трапезной с высокими сводчатыми потолками и большими окнами восседала вся царская семья.

Лесной Царь Коренник был настоящим исполином, даже сидя, возвышаясь над всеми, кто находился рядом. Именно его представляли себе люди при слове «леший»: широкоплечий, могучий лесной дух; его лицо, словно высеченное из старого дубового ствола, было покрыто глубокими морщинами, говорившими о его суровости и жестокости характера. На нем было длинное, достававшее до пола темно-зелёное царское платье, отороченное мехом куницы. Густые брови, похожие на мох, нависали над глазами, темными, глубокими, как лесные омуты, полными подлинной уверенности в себе. Длинная борода из древесных корней ниспадала на грудь. Его голова была увенчана огромными лосиными рогами и сложным венком из переплетенных корней вековых деревьев – символом его власти над всем живущим и растущим в его владениях. Его руки, большие, узловатые, которыми, казалось, можно было сдвинуть гору или вырвать с корнем вековой дуб, лежали на столе, и только время от времени, Коренник нетерпеливо постукивал ими по столу.

Лесная Царица Липолета, мать Лесозара, высокая и статная лешачиха, с лицом, хранившим следы былой красоты, и теплыми карими глазами, которые всегда глядели на сына с бесконечной тревогой и скрытой грустью. Ее длинные волосы, схожие с колосьями пшеницы, из-под которых вверх тянулись длинные витые рога, были заплетены в доходящую до пола косу, украшенную живыми незабудками и колокольчиками. Платье Царицы было соткано из тончайших травинок, по подолу и рукавам также украшено живыми полевыми цветами. Ее руки, изящные, с длинными когтями, постоянно перебирали складки на подоле от постоянного нескончаемого волнения.

Борослав, брат юного лешего, старший на сто двадцать лет, был похож на отца – такой же высокий и широкоплечий, в его облике была готовность в любую минуту броситься на битву, ведь не зря он был назначен отцом воеводой. Лицо его правильной формы с жесткими чертами и вечно серьезное было обрамлено густыми волосами, схожими с ветками деревьев и аккуратной, темной бородой, также представлявшей собой переплетенные корни деревьев. Огромные рога немногим уступали отцовским в размерах. Его глаза – холодные, темные, как грозовое небо, оценивали и замечали любую мелочь, однако заметно теплели при виде обожаемого с самого детства младшего брата. Одежда была практичной: туника, штаны, высокие сапоги из плотной кожи и грубого сукна. Царевич сидел прямо, молча, наблюдая за происходящим в трапезной, и в его осанке чувствовалась ответственность старшего наследника и воина, хоть в его глазах и читалось легкое волнение.

– Наконец-то явился, бездельник! – проворчал Лесной Царь, когда Лесозар робко вошел в трапезную, буквально просочившись через узкое отверстие в двери. – Где тебя черти носили? Всю семью ждать вынуждаешь!

– В лесу, батюшка, окромя лесу мне быть негде! – огрызнулся младший царевич.

Такое общение между ним и отцом было уже давно для всех привычно.

Борослав, откашлявшись, сделал глоток из кубка, делая вид, что ему нет дела до разборок брата с отцом, а Липолета, желая затушить разгорающийся скандал, ласково проговорила, слегка обеспокоенно:

– Садись ко столу, дубочек мой, яства ведь стынут.

– Благодарствую, матушка, – пробубнил Лесозар, опустив голову, усаживаясь на свое место между ней и старшим братом, подальше от отца.

Ужин в трапезной Терема продолжился в привычной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием торфа в каменном очаге и тихим стуком деревянных ложек по мискам. Со стороны эта картина выглядела весьма сюрреалистично: трое высоких древовидных рогатых существ и один хрупкий стройный паренек с обычными человеческими чертами.

Стол, вытесанный из цельного куска многовекового клена, ломился от даров леса: дымящаяся похлебка из лесных грибов с травами, печеные коренья с веточками можжевельника, лепешки из желудевой муки с медом и лесными ягодами, глиняный кувшин с березовым соком. Но Лесозар не чувствовал ни запаха еды, ни её вкуса. Все его мысли были где-то далеко, в человеческой деревне, с Лизой, и он сидел на своем месте, только водя ложкой по поверхности миски с похлебкой. Такое его состояние невозможно было не заметить.

– Отчево, Лесозар, сидишь, аки воды в рот набрал? – обратился Коренник к сыну. – Все уж откушали, а он к яству и не притронулся.

– До трапезы ли мне, батюшка? – вздохнул Лесозар.

– И чаво сие за новый обычай— в человечьей личине от зари до зари пребывати? – с подозрением спросил его отец. – Оборотись уж! Все ж свои кругом, а ты сидишь, аки человечишка какой! – это было сказано уже с презрением и брезгливостью.

– А мне и сей образ по нраву! – резко отозвался юноша, опустив затем голову.

– Дитятко мое, – обратилась к сыну Царица, – да што ж ты кручинен так? Уж не хворь ли какая одолела?

– Оставьте, матушка, в здравии я, – отмахнулся тот. – Тоскую.

– Отчего же тоскуешь, братец? Откройся нам, – Борослав ободряюще усмехнулся, слегка толкнув брата локтем.

Лесной Царевич понял, что родня от него не отстанет, и сейчас ему придется признаться в своих чувствах к смертной, иначе он уж никогда не решится. Соврать он не мог – лгать отцу было бесполезно, он царь, и никто не мог говорить при нем неправду чисто физически, таков закон леса. Промолчать он также не мог, ведь его мысли могли прочитать так же ясно, как если бы он сказал это словами. Поэтому выход был всегда один – говорить, как есть.

– Суженую свою отыскал я…– Лесозар колебался, стараясь не глядеть на остальных. – Из деревни она, Лизаветой зовут-величают.

Коренник аж выронил деревянную ложку из рук, которая с грохотом упала на пол, а Липолета вскрикнула изумленно, прикрыв рот руками.

За столом воцарилось молчание.

– Ты отыскал кого? – грозно, но тихо спросил Царь.

– Суженую, – уже смелее отозвался Лесозар.

– Человечку?! – взвился родитель от ярости, вскочив со своего места.

Липолета мигом повисла на руке мужа, стремясь усадить его на место, но тот стряхнул её с себя, вперив в младшего сына испепеляющий взгляд, метавший молнии.

– Ты смел со смертной девкою связаться?! Не вековые ли заветы учили тебя, што нам с людьми не по пути? Аль запамятовал судьбу тётки Мелентьи, што триста лет слёзы лила по своему пастуху-смерду?

Лесозар сидел, опустив зелёные глаза, под тяжёлым взглядом Лесного Царя. Юный леший с самого детства каждый раз замирал от страха, когда отец повышал голос, однако за долгие века он научился противостоять его гипнотически устрашающему тембру и стоять на своем до конца.

– Батюшка, она инакова, – проговорил он, и в голосе его звенела непоколебимая твёрдость. – Егда2[1] взял я длань её, в груди у меня птица запела, каковой в наших лесах не водится…

– Дурень! – гаркнул Коренник, сплюнув.

– Ох, дитятко моё ненаглядное! – Липолета мягко обняла младшего сына за плечи. – Али не ведаешь ты, што любовь человечья – аки утренние росы? На солнце исчезнет и следа не оставит, а ты с кручиной вечною в сердце останешься.

– Матушка, – Лесозар повернулся к ней, взял её за руки, словно бы пытался таким образом попросить у матери защиты и горячо заговорил: – да разве ж не ты сказывала мне сказки о любви, што сильнее смерти? Разве не ты…

– Сказки! – насмешливо произнес Коренник. – Наслушался! Только в сказках леший может с человечкою жить! Над законами предков насмехаешься? Забыл, кто ты еси?!

– Сердце моё избрало её, и не в моей воли сему противиться! – юноша был непреклонен и тряхнул светлыми локонами.

Липолета погладила сына по голове, заглядывая ему в глаза со всей материнской нежностью:

– Лапушка моя, ведомо нам, сколь сильна твоя страсть, но разумей: союз со смертной – путь в погибель. Любовь к людям родичей наших к скорби великой приводила, и не единожды.

– Матушка, – возразил Лесозар, – разве не в том суть жизни, дабы за сердцем следовать? Пошто же вы, зная о любви моей, препятствуете ей?

Отец семейства, не выдержав этой лирики, ударил кулаком по столу так, что казалось, ещё чуть-чуть и столешница разлетится в щепки.

– Довольно! Не бывать сему союзу! Ты наследник древнего рода, а не какой-то влюблённый юнец одуревший!

– Государь батюшка, – Лесозар выпрямился во весь рост, вставая из-за стола, – воля ваша велика, но сердце моё неподвластно ей. Не принуждайте меня к тому, што противно душе моей! – а затем добавил уже прежним возвышенным тоном. – Ты знаешь, я истину глаголю, изложенную в душе моея!

Коренник глядел на младшего сына, раздувая ноздри, а Липолета, видя, как накаляется обстановка, попыталась смягчить разговор:

– Помысли, дитятко, о последствиях. Разве не знаешь ты, сколь краток век человеческий? Пошто обрекать себя на вечную скорбь?

– Лучше претерпеть скорбь, нежели без любви тлеть! – ответил Лесозар с видом страдальца, у которого отбирают последнюю надежду.

– Безмозглый дуралей! – царь снова ударил кулаком по столу, и все блюда с яствами подпрыгнули. – Запрещаю тебе с нею видеться, ясно ли!?

Лесозар резко отодвинул стул так, что тот упал спинкой назад, и в этот момент в его глазах вспыхнул ярко-золотистый свет, а сквозь человеческий облик на пару мгновений проглянули истинные черты – острые, как древесные сучки, пальцы и уши, напоминающие листья клена.

– Не смей воспрещать мне! Она – солнце жизни моея! И от сего чувства не отрекусь! Николи3[1] не уразумеешь ты сего, ибо ничаво не видишь, окромя законов своих ветхих! – его голос сорвался на крик.

Юноша, не глядя ни на кого, стремительно направился к выходу из трапезной. Дубовая дверь с громким, как выстрел, хлопком захлопнулась за ним, сотрясая стены Терема, а эхо долго ещё раскатывалось по залу.

Коренник в очередной раз в бессильной ярости тяжело ударил кулаком по столу, да так, что вся посуда вовсе упала на пол. Очевидно, лишь так он в данный момент мог выплеснуть всю свою злость из-за дурацкой прихоти своего младшенького.

– Безмозглый юнец! Ещё и дверьми хлопать вздумал! Хлыстом ивовым бы его отходить по хребтине хорошенько, мигом о дурости своей позабудет!

Плеть, сплетенная из ивовых побегов, при ударе причиняющая не только физическую боль, но и лишающая лесной силы, нередко применялась в доме Царя в качестве наказания за различной степени проступки.

Тут со своего места поднялся старший царевич:

– Батюшка, дозволь мне с братом перемолвить. Авось, ещё не всё утрачено.

Его спокойный и практичный тон подействовал умиротворяюще на Царя, и Коренник, все ещё пышущий гневом, мрачно кивнул:

– Ступай. Вразуми его, дабы и думать забыл о сей смердюшке!

Борослав поклонился и вышел из трапезной, его шаги были твердыми и бесшумными. С юношеских лет он привык к этим скандалам, каждый раз начинавшихся со всяких мелочей и заканчивавшихся одним и тем же – младший брат уходит, хлопнув дверьми, мать безуспешно пытается утихомирить отца и плачет от бессилия, а отец продолжает гневно ворчать и выдумывать всяческие кары, нередко физического характера, которые впоследствии доходили до адресата. Старший царевич за двести тридцать лет изучил Лесозара вдоль и поперек, и точно знал, куда он мог отправиться после ссоры с отцом – в лес, который чувствовал своего младшего царевича и принимал его боль от оскорблений и унижений, которые он был вынужден сносить ежедневно, сам не понимая за что. Борослав привык поддерживать брата и всегда старался смягчить удар в моменты отцовской немилости, что происходило в Лесном Тереме с пугающей частотой. Он все бы отдал, лишь бы его младший брат никогда не знал силы удара отцовского слова…а иногда и кулака, но поделать ничего не мог – лесного духа, живущего на этой земле уже пятый век было бесполезно уговаривать и переделывать.

Выйдя из Терема, Борослав уверенной походкой направился по Лешачей Тропе вперед в поисках брата. Далеко ему идти не пришлось – он нашел Лесозара совсем близко от Терема, у старого дуба. Юноша сидел на его корнях, обхватив голову руками, а Борослав подошел и молча сел рядом. Минуту царила тишина, нарушаемая лишь вечерним шелестом листвы и шмыганьем Лесозара.

– Ну чаво, маленький дубок, первый вихрь любовный тебя качнул? – произнес наконец Борослав, и в его обычно холодном голосе прозвучала едва уловимая нотка понимания.

Лесозар взглянул на него снизу вверх, думая, что брат сейчас начнет читать ему проповедь о недопустимости любви к смертным девицам.

– Видно, и впрямь полюбилась она тебе, – произнёс Борослав, что заставило его младшего брата удивиться ещё больше:

– Ты… не станешь браниться? – Лесозар склонил голову набок.

Борослав вдруг добродушно ухмыльнулся и слегка потрепал своей когтистой лапой младшего брата по его «человеческим» сейчас волосам, как он часто делал, когда Лесозар был ещё маленьким.

– Помнится, лет эдак сто назад, в чаще у старого клена в кустах прятался один лешачонок лет ста тридцати, што следил за мною, покуда гулял я с княжною Дубравной. Шишками в меня кидался, а после выскакивал к нам да голосил на весь лес: «Борося-влюбляся, с девкой целовася!» – передразнил старший царевич нараспев, а затем продолжил с прежним сарказмом в голосе: – Не могу припомнить, кто же сей озорник был? Неужто тот самый страдалец, што ныне по смертной вздыхает? – Борослав многозначительно взглянул на брата.

– Полно тебе, Борослав шутки шутить! – отмахнулся Лесозар, со стыдом вспоминая свои детские выходки, когда он нарочно портил старшему брату свидания, чтобы позабавиться всласть.

Тогда-то ему казалось, что девчонки – глупые и скучные создания, а брат ведет себя как идиот, глядящий на эту дуру Дубравну, словно она была самым прекрасным творением природы! Да, он постоянно им обоим досаждал и находил это невероятно смешным. Теперь же он сам оказался на месте Борослава. Ну, и кто теперь «влюбляся»? Сейчас Лесозар испытывал те же чувства, что и его брат в прошлом, и ему вдруг захотелось вернуться на сто лет назад и наподдать самому себе хорошенько, чтобы не осквернял своими дурацкими дразнилками сей чудный момент соединения двух сердец…он теперь понимал…

Юный леший почувствовал, как старший брат положил свою тяжёлую руку ему на плечо.

– Слушай, Зарёк, – так Борослав называл брата в детстве, – бросаться в омут, не зная броду – дело молодое, да не всегда разумное. Сам я был аки ты, млад да зелен, по-мужски тебя разумею. Да ведь всему мера есть. Ты ведь и самой-то ея толком не ведаешь.

Лесозар нахмурился, запуская пальцы в свои светлые волосы:

– Но я чую, иная она! – с чувством проговорил он, желая убедить брата в искренности своих чувств к прекрасной смертной.

– Иная-то иная, – усмехнулся