Скетчбук. Часть 2. Дальневосточная

Возвращаться – плохая примета. Все знают об этом. Если что-то забыл и приходиться возвращаться, не забудь перед выходом показать язык отражению в зеркале. Иначе что-то случится. Что именно – неизвестно, но вряд ли что-то хорошее.

Стоит ли возвращаться к людям, местам или событиям? Говорят, что к людям – не стоит, потому что они, якобы не меняются. Или, наоборот, потому что меняются слишком сильно. Вам придётся знакомиться заново – вы будете друг для друга совершенно другими людьми. И чем больше времени вы проведёте в разлуке, тем заметнее будут ваши обоюдные изменения – меньше шансов, что хоть что-то теперь вас будет объединять.

Любые идеалы, даже самые светлые и правильные, рано или поздно проверяются на прочность внешними обстоятельствами. Несчастья преображают, деформируют личность человека, очерствляют его душу, или же учат состраданию, доброте – такие качества приобретаются только в процессе преодоления трудностей.

Никогда нельзя знать заведомо, в каком именно жизненном периоде тебе встретился тот или иной человек. Кто-то может, как раз, находиться в процессе перехода – своей трансформации. Чтобы понять это, убедиться, вам придётся пройти вместе какой-то участок пути. А вот нужно ли давать шанс, тратить силы на то, что уже видел когда-то решать предстоит каждому самому. Очень непросто отказаться от старых суждений, ведь мало кто внутри скрывает буддийского монаха-отшельника.

Если лелеешь себя мыслью, что получится воссоздать что-то хорошее, приятное, светлое – это почти наверняка невозможно. Всё прекрасное в этом мире, как правило, мимолётно. Опасаешься снова испытать нечто болезненное – с большой вероятностью, это снова произойдёт. Лучше подходить к этому с прохладной головой, лишенной каких-либо предубеждений и ожиданий – взаправду, как в первый раз, и тогда возвращение может удивить и даже научить чему-то – открыть новые стороны, грани, которые до этого не замечал.

«Не смей возвращаться! Избавься уже от этой дурной привычки» – словам верить нельзя, в особенности своим. Вот кого бы я вычеркнула в первую очередь, если бы имела такую возможность. Никто не предавал меня чаще, чем я сама. Мой внутренний голос – политикан, лицемер, подстрекатель, к тому же рецидивист. И, тем не менее, я почему-то до сих пор продолжаю иметь с собой дело. Даю себе очередные шансы, верю, надеюсь, люблю – самые деструктивные отношения в моей жизни. Надо бы себя бросить. И давно бы сделала это, если бы не была настолько обаятельным человеком, и всегда умела находить единственно верный подход – уговаривать, сводить на нет любую проблему, вытеснять, искажать, забывать.

Голоса сменяют друг друга, какие-то умолкают навсегда, на их месте появляются новые – более уверенные или едва различимые, жестокие или сдержанные, тревожные или безразличные. Как множественные субличности Кибергения из третьей части «Детей шпионов». Вот бы иметь внутри головы такую же кнопку – рубильник, чтобы взять и однажды выпустить их всех наружу. Главное, случайно не перепутать, и раньше времени не спровоцировать «конец игры».

12.08.2019 г.

6:22 по местному времени. Сал только познакомился с Дином, и уже поедал бесчисленное количество яблочных пирогов на пути к Реми Бонкёру, когда мой поезд прибыл на изумрудно-кремовый вокзал в Иркутске.

Города – те же люди. У каждого из них свой характер, своя личность. Кто-то тебе старый друг, к которому ты не против заглянуть в гости при случае, а кого-то бы вовек больше не видел. В первый мой приезд Иркутск показался мне унылым местом, не стоящим особого внимания, поэтому я решила, по возможности, в нём не задерживаться, и заранее купила билеты до Хужира почти за 1000 рублей в одну сторону.

Маршрутка на Ольхон отправлялась с автостанции на улице Октябрьской Революции в 8:30. Трамвай №1 как раз бы доехал за 30 минут, но в суматохе на остановке, боясь упустить драгоценное время, я заскочила в первый попавшийся микроавтобус с названием нужной мне улицы на боковом окне.

Через двадцать минут я уже стояла и курила возле заполняющегося автолайна. Ещё при покупке я специально выбрала себе место возле окна, забыв учесть, что машины на таких рейсовых направлениях забиваются под завязку. Водители заставляют вещами проходы, подхалтуривая доставкой мелких грузов. Всегда находятся несколько самонадеянных с рюкзаками в человеческий рост, не посчитавшими нужным выкупать под них отдельное место. И обязательно будет несколько пойманных по дороге ребят на дополнительных откидных сидушках.

Рядом со мной сидела молодая парочка европейцев, которые, видимо, как и я, самостоятельно, без чьей-либо помощи, хотели увидеть красоты Байкала. Сколько бы я не исследовала Россию, до сих пор как-то странно видеть здесь путешествующих иностранцев. Радует, но всё ещё непривычно. Без знания языка, менталитета, культурного и исторического наследия, по «Необъятной» действительно колесить довольно проблематично, если вообще возможно. С другой стороны, чем, в сущности, Россия должна отличаться в этом отношении от других стран? Есть не мало мест на планете, где большая часть населения не знает ни английского, ни любого другого условно интернационального языка – и там нет-нет да встретишь какого-нибудь безумца с рюкзаком, в какой-нибудь деревне, затерянной среди гор.

Поисковый и исследовательский инстинкт в людях неискореним. Но почему-то именно в России это как-то странно представить. Мы сами боимся изучать собственную страну, отчего стесняемся её, и испытываем некоторую неловкость, при одной мысли, что какая-то делегация босоногих бэкпэкеров внезапно приедет с проверкой. «Зачем заглядывать на те антресоли? Чёрт его знает, что там вообще может быть – лишний раз лучше не лазить. Вы в столицы езжайте. Питер там, Петергоф – дворцы, фонтаны всякие. На ВДНХ в Москву. Вглубь не надо, мы сами там никогда не были». Что там, над Транссибом? Кроме тех, кто там рождается, живёт и умирает – знает лишь Господь Бог.

Ещё перед первой поездкой, где-то вычитала, что над Байкалом есть одно чудо света – Чарские пески, пустыня среди заснеженных гор и дремучих лесов. Но чтобы до них добраться нужно пройти пешком почти шесть километров от села Чара, в которое придётся добираться из Читы на самолёте или несколько дней на поезде. Но что там выше? Огромные безлюдные территории Якутии и Красноярского края.

На карте отмечены редкие населённые пункты, но их так мало, и между ними такие гигантские расстояния. Хотелось бы когда-нибудь побывать в настоящей «центральной» России. Затеряться там, в окрестностях Путоранского заповедника, и наткнуться на динозавров или исследовательскую базу инопланетян. Но сколько придётся идти, и начинать откуда? Понятно, что из Норильска – вопрос скорее риторический.

Надо радоваться тому, что имеешь – тем возможностям, которыми располагаешь, у тебя могло бы их и не быть. Но мечтать очень важно, просто необходимо. Это даёт перспективу, ты начинаешь видеть мир дальше узенького пространства своего восприятия – страны, людей, условностей. Некоторые вещи не осуществляются лишь потому, что кто-то не может себе их вообразить, ведь эту «мышцу» мечтательную тоже нужно время от времени тренировать. Вряд ли в голове возникнет целая вселенная, если ты даже соседнюю страну представить не в состоянии, чего уж говорить про свою.

Здесь проблем с перспективой явно не наблюдалось – нескончаемые оливковые холмы предгорья Приморского хребта, покрытые выгоревшей травой, беззащитной перед открытым небом и солнцем. Ни деревца – смотри так далеко, как только позволяют глаза, и прыгай взглядом по волнам, проносящимся прерывистыми линиями в окне. Ради таких пейзажей не жалко даже потратить заряд телефона на музыку.

Через два часа была первая остановка возле кафе. Не знаю, планировалась ли она изначально или это было личное желание нашего водителя, но никто не возражал. Большая лакированная, как янтарь, изба из сруба. Лавки вдоль вытянутых столов с белыми скатертями. Водители, жадно наворачивающие обед на завтрак. В меню было всё, как подобает – бухлёр, позы, огромное количество готовых пирожков, чебуреков, беляшей, сосисок в тесте, кофе три в одном и пакетированный чай. Что ещё надо для счастья? Мало что вдали от дома согревает душу также, как обжигающе горячий сладкий чай в пластиковом стаканчике, который ты пытаешься поднести ко рту трясущимися от утренней прохлады руками, пока ветер развивает ниточку с ярлычком, царапая щёку и пытаясь попасть им тебе прямо в глаз.

Первый раз я была здесь в конце апреля. По России весеннее тепло распространяется долго – пока до тайги дойдёт уже лето наступает обычно, а в определенных областях и оно успевает к этому моменту закончиться. Решила сделать себе такой подарок на двадцатипятилетие – увидеть Байкал, хоть одним глазком. Вернее, мне внезапно очень захотелось оказаться на другом конце света, и поэтому взяла билет прямо во Владивосток. Просто так, на выходные – сумасшествие, но с другой стороны, я в ресторанах и барах оставляла раньше не меньше, проставляясь перед друзьями.

Для меня нет большей радости, чем билет на самолёт. Тем более, в несезон он обошёлся совсем не дорого – тысяч пятнадцать туда и обратно, да ещё с дневной пересадкой в Иркутске на девять часов. Прекрасный подарок, не правда ли? У некоторых кроссовки стоят дороже, а я обменяла эти бумажки на несколько дней свободы, чтобы перемахнуть через тысячи километров – почувствовать ветер, дующий в лицо с просторов Байкала и Японского моря.

За один день на Ольхон не съездить. Сколько бы вариантов я не перебирала, готовясь перед отъездом, способа, кроме взятия машины в аренду, найти так и не смогла. Автобусы и маршрутки едут минимум пять часов в одну сторону, и они же потом, с утра на следующий день, отвозят обратно. Приехать, погулять и уехать в тот же день никак не получится. Поэтому я выбрала ближайшее, отчего и самое посещаемое, место, где воочию можно было увидеть знаменитое озеро. От аэропорта до станции – на троллейбусе, а там почти каждый час курсируют маршрутки за 150 рублей.

Досуг в посёлке Листвянка на день-два можно организовать предостаточный. Если закладывать несколько дней, стоит отправиться в небольшой пеший поход по Большой Байкальской тропе в сторону «Котов» или сгонять туда же летом на теплоходе. А сев на электричку в сторону Култука, можно за копейки прокатиться по Кругобайкальской железной дороге через туннели, прорезанные в горах, с видом из окон на мерцающую, как битое стекло, воду. Вполне себе, для того чтобы приехать на несколько дней и совсем не разочароваться. Мне же, в мой девятичасовой транзит, было бы достаточно просто съесть что-нибудь вкусное, любуясь красивым пейзажем.

Не смотря на середину весны, ветра дули суровые. Байкал ещё был во льдах, но под ними всё равно ощущался живой организм. Людей практически не было, поэтому я бродила одна по берегу, разглядывая белое полотно в изломах и трещинах. Нерпинарий работал, но идти туда совсем не хотелось – жаль было глазастых пузырей, выловленных на потеху людям. Я купила в ближайшем магазине «Байкал» и подошла к кромке льда. «Жить стоит ради того, чтобы пролететь пять часов на самолёте, проехать полтора часа на маршрутке, и выпить «Байкал» на Байкале» – подписала я фотографию бутылки с лимонадом на фоне замёрзшего озера, и моментально посыпались лайки и комментарии о том, как это «по-настоящему» круто.

«Шума от вас» – я погасила экран телефона и убрала его обратно в карман. Изо рта шёл пар. Я стояла прямо на льду, надеясь, что он подо мной не провалится. «Тишина, пустота. Как здорово, что бывают нетуристические сезоны и можно вот так, практически один на один, мысленно пошептаться о сокровенном с природой».

В абсолютно пустом кафе я заказала на пробу несколько поз и уху из омуля. Мама когда-то говорила, что это самая вкусная рыба, которую она ела в своей жизни. Такие воспоминания у неё сохранились после того, как в детстве кто-то из родственников или друзей родителей привёз копчёного омуля в качестве гостинца из командировки. Она до сих пор не может забыть этот вкус. По мне, рыба, как рыба – нежная, маленькая и костлявая, не лучше и не хуже карельского хариуса. Позы в такую промозглую погоду пришлись мне по вкусу гораздо больше. «Хинкали, манты, баоцзы – всё одно, вкусно. Правильно сделали, что их придумали».

Достигнув первоначальной цели, я заглянула на сувенирный рынок, где стоически работали несколько палаток с копченой рыбой и безделушками, после чего, никуда не торопясь, поплелась к канатной дороге на смотровую. В некотором роде, я и сама нерпа – если бы не жир на боках, я бы, наверное, околела. Вода под коркой двигалась, льдины скрипели, задевая друг друга. «Знали бы вы, как он шуршит – просыпается» – я шла в обратную сторону по набережной, которая начиналась сразу через дорогу от конечной, к повороту у остановки «Байкальский музей».

«Не так уж и близко» – у меня вообще какие-то трудности с восприятием расстояний на карте и переносом их на реальную местность. Иногда даже смотришь, прокладывая маршрут в Google, и кажется, что этот путь пройдёшь запросто, а когда приезжаешь, понимаешь, что всё обстоит несколько иначе, чем ты себе представлял – либо рельеф не позволяет двигаться быстро, либо инфраструктура. И то, на что ты закладывал от силы час-полтора, превращается в целую экспедицию, и заканчивается очередным превозмоганием собственных сил. Поэтому, дойдя до горнолыжного центра «Истлэнд», я не стала ставить над собой эксперименты, окончательно решив, что в этот раз я отдыхаю, и потратилась на подъёмник к камню Черского. Месить грязь, перемешанную с подтаявшим снегом, потея в дублёнке – сомнительное удовольствие.

«Йети в кедрах» – подписала я селфи на фоне склона. «Что они только в этом находят – кататься по горе на пластмассках? Не люблю зиму и снег. Холод, сковывающий до одеревенения пальцев. Их, наверное, привело бы в восторг это зрелище… А я так ни разу и не попробовала, хотя столько горнолыжных трасс видела».

На вершине, помимо меня, была шумная компания пермяков – парней и девушек, происхождение которых не сложно было определить по характерному уральскому говору. «Смешные, весёлые» – если справиться с первобытным страхом, что у тебя могут отжать телефон, невольно заражаешься их непосредственностью и такой естественной простотой. «Реальные пацаны» по очереди забирались на камень, поскальзывались на полированной поверхности, выдавая непроизвольные матерные звуки, пока их спутницы, глядя на это, перегибались от смеха. Меня тоже заодно сфотографировали, и только, когда они пошли обратно к канатке, я осталась одна наедине с Байкалом.

Я подошла к парящим перилам, обвязанным множеством разноцветных лент – крылышки колыхались на ветру, относя людские молитвы, надежды и просьбы к богам. Кажется, отсюда, и правда, до небес ближе. Протяни руку, и растворишься. Вслед за Ангарой, бегущей прочь от Иркута в объятия к возлюбленному Енисею – туда, где сияют голубые песцы.

Реки, как артерии, ветвятся на теле земли, наполняют её, питают. На Руси всё одна река, и начинается она здесь – все они тут сходятся. Вода в них – кровь, перемешивается вместе с памятью, которую они хранят о прогремевших веках. И запихивай ты шапку в рукав – не запихивай, выдержали бы плечи эту свинцовую шубу. А лежать ли по итогу в сосновом, али кедровом – не так уж и важно, главное, чтоб не в осиновом.

К часу дня мы доехали до Сахюрты и встали в очередь на паром. Пока автобусы, «Соболи» и «Газели» компактно расположились рядом с легковушками на обочине, все пассажиры вышли размять ноги и осмотреться. «Дорожник» только-только отплыл с порцией автотранспорта на противоположный берег. Вода была невероятного цвета – голубо-зелёного, будто кто-то взял множество изумрудов с сапфирами и расплавил до жидкого состояния.

Через двадцать минут к кремневому берегу подплыли «Ольхонские ворота» и раскрыли свой зев. Сначала заехали грузовики, автобусы и маршрутки – удивительно, что все они поместились на такой маленький паром. И как только дали отмашку, люди, толкаясь, поторопились на борт, чтобы занять места с наилучшим обзором.

«Переправа, переправа! Берег левый, берег правый» – как же правильно я сделала, что приехала летом. Нас моментально облепило кричащее облако чаек. Настоящее приключение, лучше любой экскурсии. Я теснилась по левую сторону среди китайцев, чьи дети никак не унимались и елозили в своих жёлтых дождевиках, протискиваясь между машинами, корабельными канатами и винтами.

Когда корма причалила к противоположному берегу, отпружинив от развешанных на причале покрышек, все неспешно переместились на остров, расселись обратно по своим транспортным средствам, и растянулись следом друг за другом длинной колонной по единственной дороге, ведущей в Хужир.

Менее, чем через час я была на остановке возле автокассы, где также продавали экскурсии по острову. То была самая, что ни на есть «Байкальская». Пусть и самая лучшая улица на Земле из моего детства, залитая золотым светом майского солнца, была ничем не хуже, но все же эта была настоящая! Она была шире, просторнее, и небо здесь казалось больше – оно нависало прямо над головой, и ему совсем не препятствовали коридоры многоэтажек. Одно-двухэтажные деревенские домики, гастроном, частные магазинчики и кафе голубому куполу ничем не мешали.

Мне не терпелось увидеть то самое, ради чего сюда приезжает столько людей, но в начале, как было завещано со времен выдворения божьих тварей из райских кущ, следовало заселиться. «Всё равно в одну сторону» – там, можно сказать, что всё в одну сторону. И я пошла вниз по улице Пушкина мимо сувенирных палаток, ломящихся от брелоков и магнитиков.

В торце одного из домов, оборудовали витрину, которая выходила прямо на улицу, и на моих глазах на неё выложили поднос со свежеиспеченными пирожками. Мгновенно выстроилась очередь. Я тоже не стала отклоняться от старой русской традиции, и встала за подбежавшими из неоткуда детьми. Пирожки с картошкой и капустой, размером с крепкую мужскую ладонь стоили по 35 рублей. Ещё были с яблоком – пустая трата денег, начинка в них всегда превращается в прелый коричневый жмых. Выпечка с яблоками – это целое искусство, которым русские почему-то так и не овладели, но к картошке и капусте с яйцом у меня никогда не было никаких нареканий. «Прекрасная сделка – одна из лучших за всю мою жизнь». Горячие пирожки были печёные, ещё горячие – при укусе тесто отщеплялось невесомыми кусочками, как от облака. В целом, положи они в них хоть землю, их всё равно можно было бы съесть.

Я дошла почти до самого конца улицы и завернула на Кирпичную – названия все условные, просёлочные улицы сложно как-то отделять друг от друга. Дорога, протоптанная, поворачивала себе, петляла куда ей вздумается. Выбранную мной усадьбу «Набаймар» нельзя назвать самым дешёвым вариантом ночлега. Можно было найти местечко и в частном доме на окраине села чуть ли не в два раза дешевле, но гулять до «того самого» места по сорок минут каждый раз мне не хотелось – а тут, пару шагов и вот он Байкал. Условия, честно признать, так себе – дачные. За тысячу койка на деревянной мансарде в четырехместной комнате, которую пришлось делить с итальянками, экипированными так, словно они собирались в экспедицию на Северный полюс. Мне в джинсах и обычной футболке с небольшим рюкзаком перед ними было даже как-то неловко.

Санузлы были общими – до них нужно было спускаться на первый этаж по узенькой лестнице и проходить через весь внутренний двор. То, что мне кажется дорого – для иностранцев, по-видимому, почти за бесплатно. В отдельные номера заселились китайцы – молодые парни, только и делали, что тщетно пытались поймать WiFi на улице рядом с главным домом.

Основным и, пожалуй, единственным плюсом этого гест-хауса было расположение. За воротами, в десяти – пятнадцати шагах, уже начиналась тропинка вдоль обрыва, которая вела прямо к Шаманке. Виды на Бурхан сказочные, открыточные – наверное, каждый представляет именно их в голове, когда говорит о Байкале. В реальности гораздо лучше – 4D-кинотеатр. Запах, вкус ветра, дующего с того побережья, осязание края пропасти и ощущение себя маленьким камушком по сравнению с этими территориями прилагаются.

Шаманка, как окаменевший дракон, тянулась в сторону материка. Может Ольхон, на самом деле, древнее существо, которое застыло и обратилось камнем в попытке доплыть до противоположного берега. «А это его мраморно-гранатовая голова» – там роились дети, туристы спускались по узкой шее в пещеру. Пока стоят тринадцать пёстрых коновязей – сэргэ, соединяющих между собой все три мира, всё хорошо. Любой, будь то небесный нойон, простая человеческая душа или сущность из нижних сфер – может привязать к ним своих лошадей. Главное, не тревожить эжина – духа-хозяина Хан Хутэ-Баабая. Отдашь свой хадак – исполнит любую просьбу, коли чисты помыслы. А покуда нет нужды попрошайничать и заискивать перед духами – повяжи белый или синий платок с молитвой, пусть ветер разносит её и нашептывает небожителям, раскачивая деревья.

Со спуском и прогулкой по Сарайскому пляжу я решила повременить. «На сегодня достаточно». Поднимающиеся потоки воздуха так приятно перебирали мои распущенные волосы, пока предзакатное солнце расплавленным золотом тонуло в воде. Нужно было найти, где поесть. «Гулять, изучать окрестности можно и завтра – я специально заложила для этого несколько дней».

– Excuse me. May I ask you? – я обернулась и увидела девушку, примерно моего возраста, может чуть старше, которая протягивала мне телефон.

– Of course, if you help me, – улыбнувшись, сказала я, и принялась выставлять кадр. – Stand here. Wait a minute. Ok.

Я отщёлкала её с разных ракурсов, пока она стояла, не двигаясь и пытаясь не менять выражение лица.

– It’s nice, – довольная последним снимком, я вернула ей телефон, и протянула свой.

Уже понимая приблизительно, что должно получиться на фото, я решила спустить немного ниже по тропинке на выступающую скалу. Девушка со всей ответственностью приступила к съёмке. Женщины всегда в этих вопросах понимают друг друга без слов – им не нужно объяснять как должна выглядеть картинка, чего на ней быть не должно, каких результатов нужно добиться. Самое важное, чтобы ты был максимально не похожим на себя настоящего – красивый и стройный.

– Ой, – я пошатнулась, едва не упав.

– Wait. This is good. Stay there, – она снова несколько раз нажала на сенсорный экран.

– I'm sorry, but I don't wanna die here, – рассмеялась я, ловя баланс руками, как канатоходец, и перепрыгнула обратно на твёрдую почву.

Она протянула мне руку, чтобы я могла перешагнуть последний просвет.

– Thank you, – поблагодарила я её, глядя вниз на осыпающийся край. – What is your name?

– Patricia! – улыбаясь, ответила она, и вернула мне телефон.

«Удивительно, второй раз за жизнь встречаю человека с таким именем. Неужели это настолько популярное имя в Германии?»

– I'm from Berlin, – помогла она мне прервать возникшую паузу. – And you?

– Oh, I'm Pavla from Moscow…

– Great! – кажется, она искренне этому обрадовалась.

Я проверила точно ли в моей вечно переполненной «галерее» сохранились снимки, и мы вместе направились в сторону посёлка.

– How long have you been here?

– I just arrived.

Доброжелательная девушка Патриция действительно хотела узнать меня получше. Было заметно, что ей любопытно познакомиться с «иным», во многих смыслах, для неё человеком.

– Me too, – мы опять непроизвольно рассмеялись.

– What are you doing in Berlin? What is your profession?

– I'm a sociologist… But now I have a vacation, until about the end of September.

– Really? Me too! But I'm a psychologist. Existentialist, if I may say so, – я заметила, как она сдержанно улыбнулась, то ли сочувствуя, то ли из вежливости. – And why did you choose Baikal? Do you like being here?

– Yes, it's amazing, very beautiful. I would like to know more about the culture of shamans, – по её лицу проскользнула едва уловимая тень. – Actually, I'm going to Mongolia… – добавила Патриция.

– I see… Why to Mongolia? Are you trying to run away from something or find?

«Вы, ребята, едете, чтобы куда-то добраться, или просто едете?» – в самом деле, чертовски хороший вопрос. Все путешествующие люди не от мира сего. Кого-то вынуждает отправиться в дорогу неудержимое желание что-то найти, кого-то – забыть.

– Oh, don’t look at me so. You must to know, that we always ask something like this.

– You remind me one of my friends. She is a psychologist too. And also, an existentialist.

«Как много оказывается людей, похожих на меня ходит по миру. Только и слышу, что я кому-то кого-то напоминаю, а мне так хочется быть единственной в своём роде. Вот бы встретить хоть раз одного из этих своих двойников – убедиться в действительности их существования».

– I like empty spaces. I really want to see the Gobi Desert, – мечтательно произнесла она, глядя во что-то зримое лишь ей одной.

Я и сама не отказалась бы отправиться туда же, если бы не приходилось постоянно выбирать и отказывать себе в чём-то из-за нехватки денег. Успокаивая, мол, в другой раз, который потом так никогда и не наступает. Иногда случается, но само собой – как будто находишь в кармане зимней куртки забытую мечту… «Ах да, точно, вот же ты! Я когда-то тебя мечтал – холил, лелеял и оберегал. Ты давала мне силы на свершения, толкала меня вперёд, помогала вновь и вновь подниматься, пока в конечном счете совсем не угасла. Как здорово, сама собой осуществилась, только вот теперь ты мне не нужна, и если уже не безразлична, то точно не так важна, как раньше».

Начинало темнеть, и я поторопилась расстаться с Патрицией, чтобы успеть найти какое-нибудь пригодное для ужина кафе до наступления ночи. И не зря, в гостевой дом я возвращалась почти наощупь – фонарей на улицах не было, и приходилось идти, ориентируясь по огням в окнах, зная лишь направление – в поисках больших деревянных ворот, чтобы как можно скорее провалиться во мрак без сновидений.

Август 2014 г.

Во второй раз я приехала в аэропорт вовремя, точнее часа за три до вылета. Рейс предстоял с пересадкой. Вся извелась, будто до конца не верила, что на самом деле сижу в самолёте. Приземлился он в Мадриде с явной задержкой. Я впервые самостоятельно пересаживалась не на родной территории, отчего было особенно страшно, что не смогу разобраться куда идти. Часы показывали 15 минут до вылета следующего самолёта, а пассажиры только начали подниматься с кресел и собираться в узком проходе по направлению к трапу. Паника начала усиливаться, когда я поняла, что далеко не весь самолёт собирается на следующий рейс. Большая его часть уже прилетела туда, куда им было нужно и не спешила заходить в здание терминала для прибывающих. Они лениво двигались в сторону выдачи багажа, чтобы вновь воссоединиться и стать единым целым со своим добром.

Гул турбин и работающей техники с мигающими лампочками дезориентировал. По встревоженным лицам я смогла определить в толпе ещё человек восемь опаздывающих. Мы постепенно начали кучковаться, пока не увидели заветную жёлтую табличку с надписью «Transit», за которой начиналась бесконечная цепочка коридоров с указателями. Наша «великолепная» восьмёрка ускорила шаг и потянулась к представителю авиакомпании, указывающему куда двигаться дальше. За поворотом был следующий, который, увидя нас, чуть не запрыгал от радости. Зарядившись его настроем, с ещё большей скоростью и азартом мы устремились к новой «отметке», которая уже вращала руками в сторону следующего перехода и кричала: «Go, transit! Go». Мы побежали. Забег по пустым лабиринтам аэропорта напоминал заезд по биатлонной трассе. Не хватало только беснующейся толпы, подбадривающей нас на поворотах.

Я пересекла финишную черту одной из первых, перепрыгнув через место стыка борта самолёта и рукава, где меня встречали улыбающиеся стюардессы. Все места были заняты, пустовали лишь наши оставшиеся восемь. Я проскользнула к своему креслу в середине салона, и заметила, что весь хвост был забит галдящими испанскими школьниками в одинаковой форме.

Девочка пинала спинку моего сидения весь полёт, обсуждая с подружкой своих одноклассников. Я не выдержала и обернулась, грозно посмотрев на кудрявую черноволосую испанку. Совсем подросток, но уже маленькая женщина. «Стервозина» – это читалось в её глазах, в которых поблескивали огоньки. Я пригрозила ей жестом, и даже без слов мы прекрасно друг друга поняли.

В Лиссабоне я оказалась поздно ночью, и, не желая слишком долго разбираться в устройстве аэропорта, взяла первое попавшееся такси до отеля. За пределами окна был какой-то совершенно другой мир. Золотистые девушки с аспидными волосами в красных банданах, с крупными поблескивающими кольцами в ушах, в коротких мини-юбках и топах, открывающими животы. Они активно жестикулировали, спорили со своими мужчинами, мирились, целовались. Вокруг было столько телесности, они шли, держась за руки, соприкасаясь едва уловимо друг с другом бёдрами и кистями рук. Я чувствовала в их походках расслабленность, которая смешивалась с жарким, влажным, морским воздухом. «Хочу стать похожей на них – заполучить эту знойность. Достаточно ли для этого повязать на голове платок и надеть серьги? Наверное, это всё же должно идти откуда-то изнутри – так просто такой же не станешь».

Я не особо задумывалась над благоустройством отеля, который повторно в спешке бронировала в «Бургер Кинге» – меня волновало только расположение поближе к центру. Стройному зданию не давали сползти с уходящей вниз Rua Nogueira e Sousa лишь соседние обшарпанные дома. Большинство европейских улиц похожи на туннели, стены которых образуют фасады, вплотную прилегающие друг к другу – сплошные лица пастельных домов с осыпающейся штукатуркой, где мой яркий жёлтый домик с массивной зелёной дверью очень выделялся на общем фоне.

До администратора пришлось дозваниваться. Была уже глубокая ночь, иногда мимо проезжали машины скорой помощи в Santa Marta Hospital. На мощёном узком тротуаре я чувствовала себя потерянно и беспокойно. Хотелось побыстрее куда-нибудь спрятаться – забиться в какую-нибудь нору.

Через полчаса мне открыла заспанная девушка. Хоть это и был хостел, мне выделили отдельную комнату с двуспальной кроватью. Полноценный номер, с той лишь разницей, что эта кровать занимала практически всё пространство от окна до входной двери. И находилась она на втором ярусе, под которым каким-то образом умудрились разместить небольшой столик и комод. Наверх приходилось забираться по узенькой металлической лесенке. Это было совершенно не важно. «Главное, что я здесь – прилетела на край материка» – думала я, засыпая, глядя в маленькое окно на внутренний двор, образованный вывернутой наизнанку улицей.

Странно, что для этого придумали отдельное слово, как для вида деятельности. Можно ли каждый приезд в незнакомое место, в котором ты никогда раньше не был считать за путешествие? Мне нравится ощущение движения, об этом я уже говорила, но момент прибытия в пункт назначения, достижение – вот истинный апогей, всё последующее не так выразительно. Именно в этой точке ты становишься немножко другим. Город тебя не знает, и ты его тоже – вы на первом свидании, а получится у вас или нет, заблаговременно знать невозможно. Вам рассказывали про него, вы много про него слышали, но вживую пока не виделись. Можно выбрать кем быть. Скучным и обычным человечишкой, коим каждый прикидывается у себя дома в режиме обывателя, курсирующего в петле Мёбиуса от дома до работы или учёбы с заходами в привычные магазины, отделения банков, эпизодическими встречами с друзьями, семьей, всякими активностями романтического или общесоциального толка, которые с возрастом становятся всё реже и реже – мир, который знает тебя… Думает, что знает, потому что там ты в своей привычной обывательской маске, костюме нормального человека – притворяешься привычным всем людям, с которыми вынужден общаться длительное время. Мы все не те, за кого себя выдаем, все до единого. И какая из этого многообразия масок настоящая порой не разобрать.

В другом городе или стране можно позволить себе быть собой хотя бы временно. Конечно, речь не о скрывающихся внутри Мистерах Хайдах, скорее об отсутствии необходимости прикидываться избыточно доброжелательным невмешателем – пригодным обществу и системе человеком, вынужденным обзавестись разнообразными личинами, чтобы выжить, приспособиться к внешним порядкам. Мы так привыкаем быть удобными и правильными, чтобы не дай бог не выпасть из общего строя. Ведомые страхом стать утерянной деталью, без которой «машина» точно не остановит свою работу, и вряд ли вообще обратит внимание на её отсутствие.

Быть изгнанным из сообщества, лишиться стабильного и привычного – кажется, что такого нужного и значимого. Будто мы без него не выживем – не сможем адаптироваться, поэтому приминаем себя, свои интересы и истинные желания, уничтожая себя понемногу. Здесь не бывает ни одного бесплатного дня. Всегда приходится обменивать своё время на право оставаться частью общности. И пребывать в непрекращающемся напряжении от того, что не успеешь или не сможешь вовремя оплатить счета, выставленные задолго до твоего появления.

Конечно, всегда приходится чем-то жертвовать – это компромисс, где неизбежно теряет каждая из сторон, но порой ты упускаешь счёт этим уступкам и перестаёшь замечать, как начинаешь отдавать несоизмеримо больше, становясь собственностью этих условий. Так однажды ты можешь забыть себя настоящего – всё вокруг становится приглушенным, как будто так всегда и должно было быть, и это на самом деле ты – сам себя начинаешь убеждать в этом. «Да, это я, – говоришь ты себе, глядя в зеркало, собираясь на очередную работу. – Потратить ещё один день… Мне его совершенно не жалко – отдаю просто так, почти даром, на поддержание этого серого бессмысленного существования, потому что так принято, я почему-то должен так жить». И внутри, тем временем, раздаётся едва различимое эхо, будто из высохшего колодца – кто-то кричит изнутри.

На следующий день я вышла из отеля, и пошла вниз по узким мощёным улочкам. Днём винтажность зданий бросалась в глаза ещё больше, но во всём этом была какая-то ностальгическая притягательность. Светило яркое солнце, а оно может сгладить всё что угодно – даже придать очарование бедности. Многие фасады были украшены пёстрыми изразцами – азулежу. Редкие освежённые дома, сменялись старинными особняками с лепниной морских мотивов, чугунными балкончиками и изрезанными вензелями дверьми. Некоторые арочные проходы во внутренние дворы больше напоминали произведения искусства, коими они и являлись. Не все дома были глазированными, кому-то явно хватило средств лишь на панно с адресом и каким-нибудь католическим святым или изображением сельских пейзажей, но даже эта, казалось бы, незначительная деталь выделяла их среди остальных.

Я завернула за угол Cafe Cervejaria Restaurante Solmar с неоновой ретро-вывеской, и наконец вышла, как мне показалось, в центр на площадь Restauradores, посреди которой стоял помпезный обелиск в честь войны за независимость от испанской короны в 17 веке. «Каждой стране нужна своя война за независимость и площадь, названная в её честь». Хорошо, что почти все столицы устроены одинаково. Ниже шла горловина из самых дорогих отелей города, выходящая к вокзалу Rossio с волшебными полукруглыми окнами, сразу после которой начиналась площадь Дона Педру IV. Фонтаны, памятник первому Императору Бразилии, Национальный театр Марии II в голове – всё по классике: историческое наследие, память времён и остатки былой роскоши. Самым интересным в этой площади была калсада – чёрно-белая мозаика с волнообразными узорами, от которой рябило в глазах, и даже без воздействия жары под ногами всё начинало плыть и двигаться, как извивающиеся угри, просочившиеся из воображения Линча.

Зря я переживала, что придётся искать специальное кафе для того, чтобы поесть паштел-де-ната – чашечки из слоёного теста с заварным кремом продавались почти на каждом шагу, и я объелась ими по дороге, пока, наконец, торжественно не вошла в Триумфальную арку с Rua Augusta.

Площадь Коммерции больше напоминала Дворцовую – воистину королевский масштаб. Так и представлялись многочисленные корабли, пристающие к Cais das Colunas, и как из них по мраморной лестнице поднимались делегации из далеких экзотических стран. Я села на ступеньки, обращенные к Тежу, и увидела ярко-розовую надпись «Fuck the police», оставленную аэрозольной краской на постаменте статуи Дона Жозе I каким-то мятежным сердцем.

«Диктатура делает революцию долгом каждого» – или что-то вроде того. Что, в сущности, может маленький человек? Пусть и не обделенный талантом, умом, и что там ещё требуется для определения его, как во всех отношениях положительного. На что он способен один? Если ему удастся сохранить здравый рассудок посреди творящегося бесчинства, всегда остается надежда на то, что сможет и кто-то другой. Сберечь внутри себя правду, не поддаться натиску тех, кто пытается утверждать, что фонари горят, когда газ в них давно закончился. Ты не сумасшедший, сколько бы тебя не пытались убедить в обратном. То, что происходит – неправильно, и никто не заставит думать тебя иначе. О, как это тяжело! Маленький подвиг, возможно, так никогда никем и не оцененный, бывает практически невозможно совершить, но как важно… Сохранить в себе истину такую очевидную и простую, но, оказывается, в определённых неблагоприятных условиях хрупкую, способную обратиться в стеклянную пыль под давлением.

Обратно я возвращалась по Золотой улице, перебегая через трамвайные рельсы, и пытаясь поймать в объектив камеры своего телефона ползающих по ним вверх и вниз жёлтых «гусениц», мимо Лифта Санта Хуста, минуя площади и вокзал, где заодно посмотрела расписание пригородных поездов, прямиком на прохладную Avenida da Liberdade, скрытую от почти экваториального солнца ветвями деревьев, словно берсо. И свернув за бутиком Майкла Корса к фуникулёру, побрела в свой отель готовиться к долгожданной встрече.

Утром я уверенными шагами вновь направилась на вокзал Росиу, чтобы сесть на пригородную электричку до Синтры. Ходила она каждые полчаса, и, выезжая из подземного туннеля где-то уже за пределами города, мчала мимо кварталов разрисованных граффити к большой воде. Через час я была уже в маленьком уютном одноэтажном курортном городке на краю света. По инерции я пошла за толпой, вышедшей на станции, и села вместе с ней в специальный автобус.

Шатл, доверху забитый такими же туристами, разевающими рты и вертящими по сторонам головами, почему-то поехал не вниз, как я рассчитывала, а наверх – по серпантинам на какую-то гору. Только прибыв на место, стало понятно, что привезли всех к замку Пены. Более чем очевидная достопримечательность, но мне нужно было совсем не туда. «Кому сдались эти замки? Видели бы они особняк Морозова на Воздвиженке» – я даже не собиралась к нему приезжать, а всё равно заставили. Я не стала ждать пока все нагуляются и соберутся ехать обратно, развернулась и сама пошла вниз со скалы по извивающейся дороге, заросшей мхом, через парк к остановке.

Со второго раза всё-таки получилось сесть в правильный зелёный автобус, который, судя по бегущей строке, обещал привезти меня на Cabo da Roca. И он не подвёл, ещё полчаса – и вот она самая западная точка Евразийского континента. Один лишь маяк напоминал о том, что её всё-таки покорил человек. Удивительное место – бирюзовые волны Атлантического океана, разбивались о чёрные скалы, так далеко и так близко. Под крестом была надпись: «Место, где земля кончается и начинается море». Мне вспомнилось, как рассказывали про мыс Рока на уроках географии – я и подумать не могла, что когда-нибудь окажусь здесь. Сложно представить, что чувствовали люди в 15 и 16 веках, стоя на краю и видя эту мощь, имея искажённые представления об устройстве планеты. «Есть ли там что-то вдали или нет?» – без интернета, спутниковой навигации, в полной неизвестности. Сколько нужно внутреннего мужества, чтобы, как Фернан Магеллан и Васко да Гама отправиться за горизонт. Хватило бы у меня духа на подобную дерзость?

Оно кажется таким умиротворенным – медитативно раскачивается, убаюкивая, вводя в заблуждение. Лишь у самого обрыва можно заметить острые обточенные вечностью каменные ножи. Внизу виднелись точки людей, рискнувших спуститься поближе. Рядом с пенсионерами в шортах и фотоаппаратами на животах, которые циркулировали из стороны в сторону по тропинкам среди колючих суккулентов, казалось спокойнее.

При ясном небе синяя полоса выглядела такой спокойной, почти бездвижной. Не всегда океан бывает таким, он только кажется дружелюбным – всего в 133 километрах в Назаре с октября по март об эту же береговую линию обрушиваются самые большие волны в мире. Даже на самом ровном дне где-нибудь да найдется брешь, уходящая на глубину, способная выпустить всю неуправляемую ярость стихии. Для всего необходимо подходящее время, соответствующие условия, но однажды они всё же сходятся воедино, и тогда наружу вырывается нечто, способное снести всё на своем пути. Беснующиеся водяные горы размером с девятиэтажные дома могут раздавить, забыть, потерять в пустоте. И даже так, находятся те, в ком достаточное сочетание безумия с храбростью толкает их рисковать жизнью, ослепляя призрачной надеждой обуздать эти тридцатиметровые махины, не смотря на первозданную силу, которую хранит в себе этот организм.

Подобное завораживает, тянет и привлекает к себе, и хорошо было бы наблюдать за этим с безопасного расстояния – пытаясь уловить, не пропустить, запечатлеть творящуюся на глазах историю, не щадящую никого. «Море волнуется – раз… Море волнуется – два. Зыбка качается на перекрёстных волнах, в сумраке утягивающих ко дну. Ветер продолжает гнать, поднимая воду словно броню, чтобы похоронить всех, кто на берегу. Но, может, и повезёт какому-то смельчаку. Оседлать стихию рискнёт, если не упадёт и соленой воды в легкие не наберёт».

Всё было как-то неправильно. «Если до воды не дотронулся, то не считается» – думала я, уже направляясь к станции. «Вождь Большая вода» – мне хотелось подойти к нему ближе, потрогать. Он по-прежнему казался недосягаемым. Я не выдержала и вышла, не доехав до Синтры, на какой-то остановке, где в тени старого дерева сидели несколько пожилых женщин. Они показали мне поворот, от которого начиналась дорога в сторону океана.

Я сняла кофту и, пропуская машины с закреплёнными на крышах досками для сёрфинга, шла в одной майке мимо частных домиков за глухими заборами. «Почему я постоянно куда-то иду?» – жара была невыносимая. И только через минут сорок прогулки наедине с изводящими внутренними вопросами, я вышла к парковке. Praiada Adraga – просвет в неприступных скалах с маленьким тихим пляжем и живописной каменной аркой. «Моя награда» – я не могла не окунуться. И хоть людей было не много, мне, всё равно, пришлось искать на холмах тропинки среди колючек – единственных, способных расти здесь растений, чтобы переодеться в купальник.

Когда мою розовую кожу обдало прохладой Атлантики, мне показалось, что от неё вот-вот пойдёт пар. Вода давала такое невероятное облегчение – будто отпускала мне все грехи. Я прыгала в солёной пене, и мне было совершенно плевать, как я выглядела в своём слитом купальнике от Arena, который мне когда-то купила мама, в надежде, что мы будем вместе ходить в бассейн.

Мы выглядели, как команда по синхронному плаванью – плотные, блестящие, обтекаемые в одинаковых шапочках и очках – всё фирменное, как у профессиональных спортсменов. Я никогда не умела хорошо плавать, мама же была рождена, чтобы жить в воде, и это вполне объясняет её неспособность привыкнуть к чужеродной людской среде. Мама могла занырнуть и вынырнуть на противоположном конце бассейна, как рыба-кит. Издалека её и правда можно было принять за касатку, когда в процессе погружения на поверхности поплавком оставалась её поясница, обтянутая чёрной лайкрой. Я могла лишь аккуратно спускаться по ступенькам, держась за перила, и ползать по краю, хватаясь за бортики.

Большая вода всегда вызывала у меня панический ужас, но там, прыгая в океанических волнах, я испытывала неподдельный восторг. «Ей бы здесь понравилось – такая энергия. И этот непередаваемый цвет – бирюзовый, лазурный, искрящийся на свету».

На вокзал в Синтру я возвращалась мокрая и довольная, уже начиная осознавать свою роковую ошибку. Она ясно давала о себе знать саднящими плечами на месте соприкосновения с лямками рюкзака.

– Very hard sun, – демонстративно грустно сказала я, проходя в свой номер мимо администратора.

– Oh yes, there is always a very dangerous sun on the ocean. High chance of sunburn, –сочувственно произнесла молодая девушка за стойкой ресепшн. – Be careful next time.

«Почему ты говоришь это только сейчас?»

Ночью на местах ожогов вздулись волдыри – меня как будто пожарили во фритюре, и теперь я стала ещё больше похожа на вишнёвый пирожок из Макдональдса. Слишком опрометчиво было с моей стороны забывать о том, что я находилась практически в Африке.

В предпоследний день я решила попрощаться с Лиссабоном финальной прогулкой. Отдавать два евро за проезд на общественном транспорте до Белема мне не захотелось, и поэтому опять пришлось куда-то идти. Я каждый раз пытаюсь убедить себя в том, что пешком правильнее, интересней – можно многое увидеть по дороге. Но к тому моменту, когда я преодолела нескончаемую Avenida Brasília, и доползла до Padrao dos Descobrimentos – к памятнику Первооткрывателям, мне уже не хотелось абсолютно ничего. Я просто остановилась на набережной, и, всматриваясь в белые лица изображённых господ, никак не могла понять, как когда-то одна из крупнейших европейских морских держав, стоявшая если не во главе, то наравне с Испанским и Английским королевствами, стала выглядеть так жалко на фоне остальных Европейских стран. «Как будто здесь побывал Советский союз». Авторитаризм – этот «запах» ни с чем не спутать, особенно если он знаком тебе с детства и это часть тебя самого. Всё ощущалось каким-то знакомым. Отдавало чем-то притесненным, подавленным, скованным и обреченным на смиренную нищету.

«Бог, родина и семья» – изоляция во имя самодостаточности Португалии. Не случайно Дж. К. Роулинг дала имя Салазр основателю Слизерина. И роднит их не только шипящий змеиный язык – парселтанг, но и вера в благо давящей правоты. «Я знаю, как будет лучше… Для всех и каждого. И даже, если одному будет это не по душе, кто придаст значение его голосу? Истина принадлежит большинству». При этом создатель «Тайной комнаты» явно не является однозначно негативным героем. Автор осознано не ставит его наравне с главными антагонистами своих историй, делая его больше теоретиком, не сомневаясь в его своеобразной мудрости, рассудительности и безусловной образованности. Но и не снимая с него ответственность за последствия, подчеркивает влияние его убеждений и виденья мира на зарождение чего-то более тёмного, когда оно встречается с решимостью и чуть более жесткой позицией, искажающейся под воздействием гнева, негодования, тщеславия, гордыни, нарастающего стремления к власти и желания обладать. Так и у первоисточника этого зеркального отражения заметно отсутствие как таковой прикладной деятельности. Будто он во многом был лишь основой, от которой отходили ответвления одержимости и вседозволенности.

Главная опасность диктатуры не в самой идеологии, а в преступлениях, которые свершаются под её мантией. Против живых людей, сломленных, сгинувших в подвалах тайной полиции и на островах Зелёного Мыса в Таррафале. Сама вероятность этого делает её вредоносной, а неизбежность – лишь подтверждает необходимость избавления от неё в любом виде, нисколько не говоря о правильности любой другой альтернативы. Существует ли решение данной задачи мне не известно. И есть ли только один верный ответ тоже ещё предстоит выяснить. Скорее всего, это что-то из области высшей математики, где царствуют периоды и множества, а не конкретные значения. Переменная – такое верное слово, многовариантная по своей сути. На каком-то определенном отрезке, стремящемся к минус или плюс бесконечности, в зависимости от условий.

Можно ли совершить «плюшевую» или хотя бы «велюровую» революцию без сопутствующих потерь и вспомогательных жертв? И если не диктатура, то что? Понятия не имею – мне не хватает ни опыта, ни познаний, чтобы рассуждать на эту тему. Могу лишь позволить себе наблюдать и предполагать – чувствовать, что вернее не задаваться вопросом: «Что, если не она?» – а знать наверняка, что не она. Для этого надо точно осознавать, как она зарождается – в бульоне из дозволения, безразличия и невмешательства, но определённо не в слабости, ведь чтобы вынести её требуется не малая стойкость. Так почему хватает сил на терпение, но не на сопротивление? Когда-то этой стране принадлежал весь «неизвестный» Старому свету мир, потому что здесь жили смелые и вольной душой люди, которые вглядывались в морскую даль и не находили себе покой, мечтая узнать, что же там впереди и куда же с каждым закатом проваливается солнце. Которые знали, что свобода – наивысшая человеческая ценность. Так при какой частоте колебаний системы возникает неизбежный, неконтролируемый резонанс? Сколько нужно марширующих в унисон ног, чтобы в конце концов переименовать мост «Салазара» в «25ого апреля»?

Обратно я шла окольными путями и закоулками, часто натыкаясь на тупики. Мне очень хотелось найти лучший ракурс на город. Постоянные подъёмы и спуски меня извели. Я просто верила, что мне нужно идти наискосок, и поэтому шла напрямик, пока из-за домов мне не «подмигнула» мини-копия Золотых ворот.

После очередной изнуряющей лестницы я остановилась на перекур на какой-то террасе, с которой открывался прекрасный обзор на порт. Краны методично переставляли разноцветные контейнеры, как в тетрисе – блоки собирались в башенки, накладываясь друг на друга, но в одну линию они никогда не вставали, и уровень поэтому не сокращался.

Докурив, я продолжила идти, ведомая условным ориентиром, и совсем скоро была вознаграждена тем, что случайно набрела на Basilica da Estrela – красивую белоснежную церковь с двумя колокольнями-близнецами. Напротив неё был вход в небольшой парк. Диковинные тропические деревья, гигантские алоэ-веры и кактусы, фонтан, пруд с лебедями и утками – оазис посреди города, как подарок на прощание. Нет ничего прекраснее, чем потеряться в новом городе и обнаружить «секретное» место – ты чувствуешь себя Мэри Леннокс или Алисой. Хотя наверняка все про них знают, лишь для тебя это стало чем-то особенным. Будто распахнулась какая-то дверь, которая была всё это время заклеена обоями, и ты ходил мимо неё, не подозревая о её существовании. Поэтому совершенно не стыдно чего-то не знать – то, что якобы все уже знают. Пусть завидуют, потому что для тебя сейчас это стало настоящим откровением, похожим на чудо.

Уже стоя на смотровой Miradouro de Sao Pedro de Alcantara и разглядывая терракотовые крыши, в мою голову всё-таки закралась мысль, что раз уж я так близко к «воде», то нужно этим воспользоваться и поесть морепродуктов. В первом же попавшемся кафе я села за один из пустых столиков, между которыми сновали симпатичные официанты, и сделала заказ. Мне принесли медную кастрюльку – катаплану, в которой ещё кипели чёрные ракушки с открытыми створками, кусочки рыбы, кальмары, щупальца осьминогов среди картошки и зелени. Меня нельзя назвать почитателем моллюсков и морских гадов. Из всех даров моря я приемлю только рыбу, кальмаров и крабов. Лишь сравнительно недавно я приучила себя есть креветки, всё остальное – пугающе инопланетно.

Блюдо меня разочаровало – из него я почти ничего не съела, но это было сделано скорее ради эксперимента, поэтому я нисколько не пожалела. На R. de Santa Marta я зашла в какой-то Minimercado под выгоревшим навесом. Наверняка где-то в спальных районах – вне старого города, были всевозможные молы и большие торговые центры, но за всё время блужданий я лишь раз увидела супермаркет. В подобных маленьких лавках ассортимент товаров был скуден. Интерес вызывали только яркие плоские консервные банки с ретро надписями и картинками.

Обычные сардины в масле, которые я купила на ужин, понравились мне намного больше ресторанного блюда, поэтому перед вылетом я захватила с собой ещё пару жестянок. К портвейну я была равнодушна, а взять с собой кусочек Лиссабона очень хотелось. Это были самые вкусные консервы в моей жизни. Если бы начался конец света, и пришлось бы схорониться в бункере на длительный срок, будь он доверху заполнен португальскими сардинами в масле, я бы с лёгкостью и удовольствием его пережила.

Всегда было любопытно, почему говорят, что конец света может начаться, а не просто произойти? В сущности, значит, он будет продолжаться какое-то время, как состояние… И неизвестно насколько долго. Может и не закончится вовсе. Как понять, что начался конец света, если ты продолжаешь существовать? Возможно, он уже происходит, просто этому никто не придал никакого значения.

День шестнадцатый. Небольшой отпуск

Когда я открыла глаза, вокруг была темнота, почти такая же, какая была, когда я их закрывала. «Кто я? Откуда? Что я здесь делаю? Почему и зачем?» – вопросы, на которые за всю жизнь не найти ответы. Мои соседки в сумраке комнаты с наглухо занавешенными окнами уже собирались. На их лицах читалось недовольство. «Good morning» – даже говорить не хотелось. Опухшие после сна, они выдавили сдержанные улыбки. «Для чего вы сюда приехали? Чтобы посмотреть на Байкал? Мы все вроде как здесь за этим. Или чтобы посмотреть на нас, как на зверюшек? Кто мы для вас? Дикари?»

Не знаю, что им рассказывали о России… Не знаю рассказывают ли о России в других странах вообще. Мне с трудом верится, что на уроках географии в их школах они детально разбирали, что из себя представляет Российская Федерация. Знают ли они что такое Якутия, Бурятия, Дальневосточный регион? Больше верится, что на их картах после границ Евросоюза вплоть до Японии и Китая сплошное чёрное пятно, названное пугающим словом «Сайберия». А люди, живущие здесь, пьют только водку, чтоб не замёрзнуть, носят медвежьи шкуры, и занимаются оленеводством, рыбной ловлей, охотой и бортничеством. Живут в землянках и деревянных избах, моются непременно в банях, а с закатом солнца ложатся спать, потому что дома освещают лучинами – свечами только по праздникам.

Наверное, они ожидали чего-то другого – явно не того, что люди здесь, если и занимаются каким-либо промыслом, то разве что сувенирным. Не понимаю откуда это во мне – мысли об их предвзятом к нам отношении. Никогда не поверю, что они были всегда – скорее, это что-то приобретенное… Я бы даже сказала, вживленное – национальное, относящееся к той части моей идентичности, которая, невзирая на намешанный коктейль в кровеносных сосудах, говорит о том, что я «русская».

13.08.2019 г.

Патриция жила в соседнем номере с какой-то семьёй, состоящей из одних женщин – мама, бабушка и две девочки лет девяти. Она не проявляла к ним особой заинтересованности, и с рассветом, надев рюкзак, собиралась беззвучно исчезнуть. В этом мы были похожи. Мне с моими итальянками становиться ближе тоже не очень хотелось, совместно проведенная ночь – ещё не повод для знакомства.

– Leaving? Good morning! – я облюбовала беседку во внутреннем дворе, где на столике стояла стеклянная пепельница.

– Yes, I bought the tour, – Патриция, крадясь, аккуратно спускалась по лестнице в общий двор.

– Seriously? Cool, where are you going? – мы говорили почти шепотом, но, всё равно, каждый звук, отражаясь от пробирающей утренней прохлады, усиливался и разносился в пространстве.

– On the island, even on a boat – it is for the whole day. They said that we'd be back late at night.

–I see… Have a great journey! – я улыбнулась и помахала ей вслед, когда она уже выходила за ворота.

Экскурсий по Ольхону возят не мало – на мыс Хобой и остров Огойк к ступе Смирения, но у меня на это удовольствие, как обычно, не было лишних денег. Да, и меня туда почему-то совсем не тянуло. Наслушавшись всяких историй, у меня почему-то сформировалась твёрдая уверенность в том, что здесь и правда сосредоточение каких-то энергетических токов, и мне не терпелось лично удостовериться в этом.

Завтракать не стала – в «Усадьбе» предлагали питание стоимостью четыреста рублей за один приём пищи, отчего аппетита оно не вызывало. Приняла душ, и пошла к Бурхану впитывать волшебную силу. «Ей и позавтракаю».

Вчера мне на глаза попадались множество чудаковатых вывесок, зазывающих на медитации и йогу, поэтому бабульки возле пляшущих сосен во всевозможных асанах меня нисколько не удивили. Кто-то стоял уединенно на краю скалы, приветствуя солнце и кланяясь Байкалу. Кому-то было комфортнее коллективно растягиваться в разноцветных лосинах на ковриках.

У столбов уже толпились туристы – я подошла оставить пару монет в качестве подношения духам, пока экскурсовод повторял заученный текст в фонящий микрофон: «Раньше здесь была целая роща. В дуплах этих сосен хоронили шаманов – это считалось огромной честью. Но потом останки изъяли и перезахоронили, а большую часть деревьев срубили».

Рядом с людьми сновала собака – обычная чёрно-белая дворняга с добрыми карими глазами. Я погладила пса, но его внимание переманил шуршащий звук открывающегося пакета, и он метнулся к двум женщинам в мембранных ветровках, которые явно приходили сюда не в первый раз, а потому захватили с собой угощенье.

«Так я и знала, что всё это чушь про «места силы». Здесь красиво, но настоящие святыни не могут быть популярной достопримечательностью – их скрывают от сторонних глаз, охраняют и берегут. Истории слагаемые о Шаманке, если когда-то и имели под собой дремлющее зерно истины, то теперь не более, чем легенды, служащие приманкой для туристов. «Наверное, я бы что-то почувствовала… Но, кроме радости созерцания – что тоже не мало, я здесь больше ничего не улавливаю».

«Другая порода» – Ба часто говорила так в детстве, словно я на самом деле собака, а не человек. И пусть в моих жилах течёт чужеродная кровь – не волчья и на том спасибо. К тому же, быть собакой не так уж и плохо. «Шаманская кровь» – добавляла она, когда я начинала дрыгаться, что-то напевая. Не знаю, правда ли это. Я очень редко рассказываю про отца и родню с его стороны. Во многом, потому что сама практически ничего не знаю. Его я видела несколько раз за жизнь, и очень смутно помню, как он выглядит. Всё, что я отвечаю на вопросы об отце, всплывающие при обсуждении разреза моих глаз, так это то, что он чем-то похож на Цоя. Обычно, все утвердительно кивают, и не продолжают развивать эту тему.

Дедушка рассказывал что-то про потомков воинственных скифов, в школе – про угро-финские народы, ушедшие жить в леса, но понять, в сущности, кто такие удмурты и действительно ли я имею к ним какое-то отношение у меня так и не получилось. Мне всегда говорили, что родители моего отца были хорошими людьми, которые очень ждали моего появления, но, к сожалению, довольно быстро умерли после моего рождения. Из обрывков всплывающих воспоминаний раннего детства я помню, как они приходили на меня посмотреть – лица расплывчатые, но навсегда врезался в память коричневый костюм дедушки с каким-то наградным значком на пиджаке. Он был милиционером, и весьма уважаемым, потому что знал несколько местных наречий – по слухам происходил из шаманского рода, но за прошествием лет доказать этого или опровергнуть, само собой, не получится. Бабушка была бухгалтером, обладала совершенным музыкальным слухом и играла на гитаре, этим раньше было принято объяснять, почему сестра моего отца стала директором музыкальной школы.

Приятно жить с осознанием, что тебе были рады – что кто-то тебя здесь ждал. Может это прозвучит безумно, но я всегда ощущала их присутствие рядом. Как-то мама, увлекшись эзотерикой, потащила меня фотографировать ауру. На моём красно-фиолетовом снимке были отчетливо видны какие-то нисходящие белые полосы. Так называемый эксперт тогда заключил, что эти каналы являются связями с «той стороной». Я же для себя решила, что это они. Кому ещё я сдалась на том свете – да ещё так, чтобы поддерживать со мной связь? Они все эти годы присматривают за мной, одёргивают за шкирку в момент опасности, поражаются и недоумевают. «Ну, прошу прощения! Я тоже не в восторге от того, что из меня получилось, но я же не делаю из этого драмы, скорее трагикомедию. В любом случае, теперь у вас там не хилая конкуренция в звании моих телохранителей. Надеюсь, вы все ладите. Чувствую вас рядом и всегда вам за это благодарна. Может, именно поэтому я никогда не ощущала тяготы одиночества. Как его можно чувствовать, когда вас там так много? Всех люблю, скоро снова увидимся – даже не заметите, как и моё время подойдет к концу. Моя жизнь пролетит для вас, как секунда, да и для меня тоже. Я знаю, что вы здесь – аккурат за моей спиной, и из-за этого мне так спокойно. Пока вы рядом, мне бояться нечего. Что мне сделает этот мир? Убьёт? Нашли чем пугать – жизни я страшусь куда больше. Я только обрадуюсь – наконец-то свобода! Но всё же лучше всему идти своим чередом, незачем торопить события. А пока посмотрите вместе со мной на всю эту красоту».

Внизу, на Сарайском пляже, людей было не много. Кто-то прогуливался по песку, кто-то лежал на ковриках, полотенцах или циновках, делая вид что загорает. Можно было даже представить, что ты на курорте, где-нибудь возле тёплого моря, если бы не бодрящий ветер с гор, проносящийся по поверхности воды и сдувающий эту иллюзию.

«Я должна окунуться! Другого раза у меня может никогда не случиться». Уверенности прибавляла китаянка спортивного телосложения, которая в тёмно-синем слитном купальнике, шапочке и очках разминала плечевой пояс перед тем, как зайти в воду. Свой купальник я надела ещё перед выходом, когда собиралась, захватив с собой заодно сменную одежду и полотенце. «Ладно, была не была. Рискнём» – думала я, стягивая с себя футболку. Люди вокруг внимательно наблюдали за теми немногочисленными желающими, кто решился поплавать. «Боже, как холодно!» – мне хватило коснуться воды кончиком пальцев, чтобы ногу свело полностью.

Китаянка уже активно махала руками, сражаясь с ледяной водой, и громко заглатывала воздух каждый раз перед тем, как снова нырнуть. «Давай! Это очищение… Это очищение… Это очищение!» – повторял мой внутренний голос, пока не превратился в бессвязный вой. Вода обжигала, но я продолжала идти дальше, пока наконец не погрузилась по плечи. Нет, это был не тот случай, когда, заходя в холодную воду, немного погодя привыкаешь к температуре, и со временем начинает казаться, что даже терпимо. В тот момент весь холод Байкала из глубин тектонического разлома забирал тепло из моего тела, проникая глубже в грудь и живот. Конечности отказывались подчиняться, замедляясь с каждым движением. Нескольких секунд окунательных процедур со сведёнными челюстями мне было достаточно, и я начала карабкаться к берегу, цепляясь за песчаное дно.

«Безумная китаянка!» – она продолжала, как моторная лодка, вспахивать воду. Хоть я и сразу замоталась в полотенце, ветер пробирал до костей. Нужно было срочно переодеться. «Глупейшая идея. Только цистита мне сейчас не хватало. Зато теперь я официально нерпа. Не удивлюсь, если раньше они были людьми, которым просто не оставили выбора».

Для меня это был далеко не первый опыт купания в ледяной воде, но в этот раз было уж как-то особенно холодно. Я огляделась по сторонам, и пошла к островку реликтовых сосен, оставляя за собой темные следы на песке. Убедившись, что меня не видно за ниспадающими хвойными ветками, я быстро переоделась в сухую одежду и собрала намокшие волосы в хвост.

Время приближалось к обеду, поэтому, перекурив, я пошла обратно в посёлок в поисках недорогой осязаемой пищи. Но та самая витрина в нужном мне доме не подавала ни единого признака жизни. «Пирожки пекут ближе к вечеру» – сказала мне молодая девушка, выглянувшая из-за калитки, чтобы вылить ведро с грязной водой на обочину. «Ничего не поделаешь» – пришлось купить чёрствую булку недельной давности в соседнем магазине, и продолжить блуждать, изучая нетуристическую сторону Хужира.

Здесь яркие зазывающие вывески встречались реже, отчего запустение и неухоженность становились заметнее. Какие-то дома были заброшены и стояли в полуразрушенном виде. На них «дети» оставляли надписи, обвиняющие власть держащих в своём неблагополучии – выражая таким образом свой протест, и, сами того не предполагая, разносили свой голос через фотографии случайных путешественников по всему свету.

Разбитые окна в почерневших избах создавали ощущение будто они смотрят своими пустыми глазницами прямо на тебя. В конце улицы были останки закрытого рыбзавода. «Даже не понятно, чем им тут, кроме паразитирования на туризме, заниматься. Молодёжи особенно». Устав бесцельно ходить, я остановилась возле стадиона – скорее просто вытоптанного поля с облезшими футбольными воротами. Пустое блюдо – не было слышно ни резвящихся детей, ни болеющих за них взрослых. Я села на лавку, по центру, и представила обрывочные фрагменты игры в своём воображении.

«Каково это расти в подобном месте? Кем можно вырасти?» На свежем-то воздухе, с такими-то видами – раздолье. Бегай себе, веселись с друзьями. И в школе вряд ли учителя много требуют, потому что сами далеки от каких-либо заслуженных званий. Нужно ли вообще лицейское или «углубленное» образование? Развивать, расширять восприятие? Открывать перед ними мир и возможности… «Скажешь тоже! Захотят – сами всё найдут, изучат, выберутся. Ломоносов же смог!» – несчастный, всеми замученный Михайло, куда его только не пихают в качестве неоспоримого аргумента. Знал бы Пётр Алексеевич, что так будет, может иначе бы провёл уикенд в Усть-Тосно.

Не знаю, что должно произойти, чтобы ребёнок сам начал что-то изучать без сопутствующего воздействия со стороны взрослых. Чудес не бывает – не в этой, ни в какой-либо другой стране. Вечный вопрос: «Что оказывает большее влияние на развитие личности – среда или наследственность?» Или же оно ни отчего не зависит и происходит исключительно изнутри, посредством формирующейся воли? Единого мнения нет. никто так ни к чему и не пришёл в рассуждениях, поэтому постановил «совокупность факторов» – на том и сошлись в мировом научном сообществе.

И всё равно, нет-нет да и встречаются упоминания об уникумах, гениях, вылезших из неоткуда – прямо из девиантного болота нищеты и безграмотности. Сколько отсюда переезжает в Иркутск, испытывая тягу к познанию? Зарождается ли оно здесь? Думаю, да… Конечно, везде и всегда находятся те, кому «этого» мало. Они ищут, отправляются в путь и наверняка находят. Могу только догадываться, какого уровня рвение должно зародиться, прорасти и вырваться наружу, чтобы сделать тот самый шаг, который больше никогда не вернёт их на прежний уровень. Какая невероятная мощь и сила должны воспылать в их груди – такое не затухает с годами. А как же все остальные? На то они и остальные, чтобы «пылающие» на их фоне светили ярче. Ведь, когда не знаешь каков мир за оградой, то и не задумываешься, наверное. Можно так и всю жизнь прожить, не узнав, что тяжело жил. Счастье ограничивается нашими представлениями о нём. Его можно обрести даже в свежем воздухе и вкусных пирожках – кому-то этого и правда будет достаточно.

Человек способен вынести разные трудности и лишения, и меня, в целом, можно назвать выносливой, но хотя бы раз в день мне нужен нормальный человеческий приём пищи. Только тогда я чувствую, что выполнила свой долг перед телом и дала ему полноценный отдых, лишний раз убеждая его, что оно терпит меня не зря. Таковы условия симбиоза – оно даёт мне кров, исполняет мои прихоти, я же в обмен на исправную работу кормлю и создаю видимость заботы.

Кафе возле Шаманки я заприметила ещё во время водных процедур. Выглядела оно не очень, но наличие большого количества других посетителей внушало доверие. Я села за свободный столик, накрытый клеёнкой с подсолнухами, и открыла тёмно-коричневую папку с файлами, в которых было распечатаны фотографии блюд с ценниками. Свободных мест в зале практически не было. В углу несколько семей с детьми объединили соседние столы и шумно ужинали, рядом с барной стойкой галдели нетрезвые буряты, и только в глубине одиноко сидела я с рюкзаком. Пухлая официантка едва успевала метаться между столами и разносить заказы. Я попросила принести мне порцию бууз с чёрным сладким чаем, и отложив меню, продолжила разглядывать посетителей.

«Хэй! Давай на спор?» – один из накативших парней начал громко подначивать своего друга. «Пятьдесят поз разом, слабо?!» – прокричал он, привлекая ещё больше внимания, – «Я те "тыщу" дам!». Мне принесли мой заказ, и я надкусила первую «пельмешку», из которой полился сок. Вкус был так себе – не такой, как в моих воспоминаниях.

Пьяные буряты продолжали орать на всё кафе, из чего всем стало известно, что они ювелиры, которые сегодня заключили хорошую сделку и пришли сюда её обмывать. Через пятнадцать минут перед вторым парнем появился поднос с горой белых мешочков из теста, и он начал есть.

«Ну, давай! Это только третья. Давай, ешь!» Я даже не заметила, как стемнело. Там, на удивление, каждый раз как-то очень резко садилось солнце, будто кто-то брал и выключал свет. «Мне казалось, им нельзя пить. Хотя, с чего я это взяла? Никому нельзя, но все пьют». На десятой буузе его, само собой, вывернуло прямо под стол. Шоу подошло к концу, да и мне пора было на боковую.

Август 2014 г.

Спасибо таксисту, который поинтересовался названием авиакомпании, и отвёз меня в нужный терминал, где вылетали лоукостеры Ryanair. Внутри стояли оранжевые стойки регистрации на уже знакомый мне EasyJet, мне же нужны были тёмно-синие – в Париж. Если быть более точной, в пригород Парижа – в аэропорт Бове. Вообще, судя по карте, я прилетала чуть ли не в соседний город, от которого ещё предстояло ехать до Парижа полтора часа.

Вопреки моим опасениям, зарегистрировалась я без каких-либо затруднений, и, забрав обратно свой паспорт с пропуском в параллельный мир, приземлилась на свободное кресло в зоне для ожидающих вылета. Терминал для низкобюджетных перелётов был совсем крохотный, от шума работающих двигателей отделяли всего три матовые раздвижные двери, которые открывались при каждой смене номера рейса на табло и проглатывали очередную порцию людей. Оставалось лишь с трепетом ждать, когда наступила бы моя очередь выходить на арену сражаться с чудовищем.

Наконец, цифры сменились, и возле крайнего выхода появилась табличка с номером моего самолёта. Нас выпустили прямо на лётное поле, и повели к трапу. На столь большом открытом пространстве чувствуешь себя движущейся мишенью, у которой нет ни малейшей возможности спрятаться. Две девушки, видимо измученные длительным ожиданием, оказавшись на улице, не преминули возможностью закурить. К ним моментально подбежали работники аэропорта в неоновых жилетах, и, к своему удивлению, я услышала славянскую речь. «Ну, конечно… Кто ещё мог додуматься?» Не знаю гражданками какой именно из русскоговорящих стран они были – нас сложно как-то отличать друг от друга. Светловолосые, стройные, молодые – на вид не больше 25. Они были обвешаны дорогими сумками и пакетами с логотипами, по которым определяется статус и положение в обществе.

«Лететь меньше двух часов – здорово, наверное, быть европейцем. На выходные можно гонять на океан за копейки или на шопинг в Париж. Недосягаемо. Даже представить сложно, что сможешь обосноваться где-то ещё. «Где родился, там и пригодился» – разве не так? Море… Кто-то ведь живет возле моря, на других континентах. Разве на человека ставят клеймо, когда его выплёвывает в каком-то определённом месте планеты?

«Я правда в праве выбирать где мне жить?» В голове сразу всплывают все оттенки московской серости с ноября по апрель, которая давно уже въелась в глаза и проникла внутрь, став неотделимой частью моего естества. Эта погода учит смирению, которое потом передается по наследству следующим поколениям.

«Да кому ты "там" сдался?» Как будто я здесь кому-то нужна. Заговорить будет недостаточно, придётся научиться мыслить на другом языке. И самый главный противник – собственное сознание, которое будет упорно сопротивляться всякому изменению. Оно уже научилось жить как-то по-своему, привыкло и не захочет никаких перемен. Новое будет означать риск – лишние хлопоты. Не перспективы призрачные и туманные, которые по итогу могут не прорасти, а лишь трудности и возможную гибель всего предприятия. Оно согласится только, если ему станет невыносимо в привычном. До тех пор, смене налаженной и отрегулированной обыденности не бывать.

Самолет приземлился на плоский заасфальтированный участок земной поверхности рядом со скромным по габаритам аэропортом. Светило яркое солнце на фоне разъедающего роговицу голубого неба над зелёно-желтыми полями. И пока остальные пассажиры ждали, когда запустится лента выдачи багажа, я без какой-либо суеты и спешки вышла «в город» искать свой автобус.

Шатл за 16 евро позволял добраться до станции Porte Maillot Первой линии Парижского метро. Уже там сразу стало понятно, что я очень сильно отличаюсь от окружающего антуража – розовый разваренный «поросёнок» с обгоревшей кожей совсем не сочетался с автобусами, метро и «стекляшками» торговых центров. «Им же всем не объяснить, что я только что прилетела из Португалии».

Ещё перед поездкой мне пришлось познакомиться с системой деления столицы Франции на округа. В детстве я слышала про это, и, возможно, даже смотрела «13й район», но не придавала как-то этому особого внимания, поэтому эти округа-сектора стали для меня не большим, но открытием. «Хоть "Голодные игры" проводи, выбирая участников из каждого дистрикта». Всё, что я поняла из многочисленных статей в интернете о том, где не стоит останавливаться туристам – так это то, что нужно держаться подальше от окраин и железнодорожных вокзалов в Десятом округе, и поэтому забронировала недорогой, по европейским меркам, но сносный отель на Монмартре.

После неравной схватки в метро с терминалами по продаже билетов и турникетами, шарахаясь от бездомных и привыкая к виду внутренностей новой в своей коллекции подземки с её старыми узкими тоннелями и маленькими квадратными вагонами, я вышла наружу недалеко от бульвара Пигаль. Этот район когда-то был Кварталом красных фонарей, им он и оставался, но, всё же, теперь это был, скорее, просто очередной пункт в путеводителе.

Дома из современных превратились в старую застройку бежевых тонов – упитанные кубышки со ставнями и чугунными ограждениями балконов, которые сложно спутать с какими-либо ещё. Отель я забронировала где-то недалеко от улицы Мучеников, всего на две ночи.

День себя практически исчерпал, и ехать в центр смысла не было. Мне нужно было прогуляться по ближайшим улицам, чтобы подышать перед сном и стать единым целом с местным воздухом. «Всё-таки все столицы друг на друга похожи… Чему мне здесь удивляться – большому супермаркету, широким тротуарам или ухоженному бульвару?»

Возвращалась я мимо подсвеченной мельницы Мулен Руж во всей её броской и притягательной красе. В аутентичной булочной я купила багет вечерней свежести, и дополнив его треугольником бри и пачкой чудовищно дорогих сигарет пошла обратно в отель ужинать.

На следующее утро я сразу же поехала ставить отметки напротив пунктов в списке символов, прочно связанных в воображении любого человека с Францией. Для этого мне опять пришлось спуститься в мерзкое метро. Как и когда-то от Лондонского, меня воротило, и своей плиткой оно напоминало общественный туалет, но в этот раз добавился соответствующий запах. Разбираться в карте потребовалось не долго – название станции Louvre-Rivoli на жёлтой линии говорило само за себя. Зарекшись спускаться снова в метро без острой необходимости, я предпочла выстроить свой маршрут так, чтобы он был преимущественно пешим. И стартовать я решила от прославленной на весь мир Дэном Брауном стеклянной пирамиды во дворе Наполеона.

Никогда не была поклонником картинных галерей – только кровные родственники могут заставить меня пойти смотреть на картины и тратить часы на рассматривание полотен великих художников. К тому же от главного входа в Лувр тянулась километровая очередь, провести в которой добрую половину дня было бы непозволительной роскошью, поэтому, без малейшего сомнения, минуя круглую площадь Каррузель, я прошла через арку в сад, выходящий в парк Тюильри.

Сквозь толпу просачивались уличные меняла и продавцы сувенирных статуэток. На моих глазах, когда я спускалась вниз по ступенькам к пруду, где люди отдыхали, растекаясь как желе на зелёных стульях, девушка с медовыми волосами уронила свой кошелёк. На дорожку с глухим звоном высыпались монеты и следом опустились разноцветные купюры с поблескивающими на солнце радужными знаками. Мигранты среагировали моментально – несколько темнокожих рук, просунувшихся из-за чьих-то туфель, кроссовок и кед растащили деньги быстрее, чем смыкается фотозатвор. Туристка даже не успела понять, что случилось. Лишь пустой кошелёк остался лежать на земле, повторяя выражение лица своей хозяйки. Ничто лучше не передавало невыносимость этого зрелища, чем мраморная статуя, закрывающая лицо рукой.

«Сложно поверить, что я правда нахожусь в Париже». Я посмотрела вниз на свои истоптанные синие кеды из Bershka – им было пять лет, и шла я в них не где-нибудь, а по Елисейским полям, минуя Египетский обелиск и Площадь согласия, пока в улицу клином не врезалось здание с золотыми буквами «LV» на крыше.

Прямо по курсу возвышалась Триумфальная арка. «Надо же, а я про неё и забыла». Жаль, время дня было не самым подходящим для распития кальвадоса, да и у меня с собой не было ни твидового пальто, ни шляпы. Никто не страдал от обреченной любви и трагично не умирал на фоне перемалывающих судьбы жерновов истории, поэтому мне не было нужды там задерживаться, даже на перекур с отрешенным задумчивым взглядом.

Мне стало дурно от витавшей в воздухе классовой сегрегации. Я была явно здесь лишней – и это как раз был подходящий случай, чтобы спуститься под землю. Тем более, проехать пришлось всего несколько станций до остановки «Iéna».

– Excuse me, can you help me please? Where is the Eiffel Tower? – немного растерявшись, я остановила мужчину средних лет арабского происхождения в белой рубашке с коротким рукавом и песочных штанах-карго.

– Tour Eiffel? – переспросил он.

Я утвердительно кивнула, и он показал в сторону садов Трокадеро.

– Thank you very much! – улыбнулась я, и пошла в указанную сторону.

–Wait! Tell me where are you from? – он выглядел взволнованно, его глаза округлились и белки стали особенно ярко выделяться на фоне смуглой кожи.

– From Russia… – неуверенно ответила я.

– Oh, Russia! Do you want to drink coffee somewhere?

К такому я была не готова. И неловко улыбнувшись, почему-то попросила прощения и перебежала через пешеходный переход на противоположную сторону улицы, где в просвете между зданиями внезапно выглянула она… «Прости, у меня уже назначено одно свидание». Да, это клише, и говорят, что сами французы относятся к ней с прохладой, считая невероятной пошлостью, но чёрт возьми, это же Эйфелева башня! Внутри всё ликовало и радовалось. От нахлынувших сантиментов даже прослезились глаза – хорошо, что никто этого не видел.

«Деньги – деньги, всё упирается в деньги. Гулять тоже приятно» – успокаивала я себя, переходя по мосту через Сену. В конце концов, я и правда была в Париже. Какая разница, что я не могла позволить себе музеи, организованные экскурсии, кафе и рестораны? «У меня есть ноги, а это уже не мало… И пока они со мной, их надо почаще использовать».

«Вау!» – такой эффект производило основание башни. Стоя на эспланаде прямо между её опор, я уже знала, что не собираюсь туда подниматься. Мне незачем мариноваться в огромной очереди и тратить почти 20 евро за то, чтобы подняться на смотровую. Внутри перетекали люди с одного этажа на другой, кто-то ждал лифт. «Наверху, наверное, интересно, но даже за 10ку до второго этажа – дороговато».

Выйдя на Марсово поле, мой взгляд всё равно был прикован к серо-бронзовой трёхсотметровой башне. Это правда детский восторг – я будто Санта-Клауса вживую увидела, здание парламента в Лондоне не вызывало у меня таких эмоций, как это сооружение из металлических зубочисток. Вокруг были не менее восторгающиеся люди из всех уголков мира – все фотографировались, или просто сидели на траве и наслаждались видом. Нашлись и те, кто взял с собой корзину для пикника и устроил себе романтический вечер с шампанским. «Разве здесь может кому-то не нравиться?»

На пересечении проспектов Мот-Пике и Боске, рядом со станцией Ecole militaire, в La Terrasse люди праздно наслаждались едой и вином, сидя за столиками под красным навесом. «Это уже прямо из Хемингуэя». К слову, в Париже настоящая эпидемия таких заведений с открытыми террасами – все наслышаны о том, что это национальная традиция, приземлиться так посреди улицы на веранде, и предаться гастрономическим наслаждениям.

Знаю, кощунство быть в Париже и осознанно не заходить ни в кафе, ни в рестораны, а целенаправленно питаться только в супермаркетах. Мне не стоило даже смотреть в их сторону – дабы не соблазнять гедониста внутри себя, который бы там и остался, спустив все деньги на луковые супы и улитки. «Когда-нибудь, когда-нибудь…» Как знать, может в другой раз, в какой-нибудь следующей жизни, в новом времени и в новом мире случится мне поужинать или пропустить по стаканчику в компании наследников клуба «Потерянного поколения» Гертруды Стайн.

День семнадцатый. Судьба Необъятной

«А мне бы сидеть в садах своего имения на веранде, есть абрикосы и рассуждать о судьбе простого народа вместе с представителями интеллигенции». Ещё лучше, если где-нибудь в иммиграции, делая вид, что имею представление о том, что нужно непросвещённому люду.

Меня всегда удивляли те, кто позволяет себе высказываться от лица всего многонационального народа этой страны, по факту, совершенно не зная её, не понимая её истинных масштабов и непостижимых размеров. Это не страна, а отдельная планета. На Ольхоне, в Хужире, это особенно чувствуется – стоишь на холме, смотришь по сторонам, и сам не веришь тому, что видишь.

Изрезанная береговая линия острова очень напоминает край света, ты как будто стоишь на карте – напротив мраморный горный хребет материковой части, а между ними голубая рябь, которой ни конца ни края не видно. Этот остров кажется просто огромным, эта вода кажется нескончаемой. Только потом приходит понимание, что это маленький «плевок» не только на карте России, а даже на карте самого Байкала.

Там, с другой стороны, просторов этих холмов и воды ещё больше, причём в разы. Всё, что за пределами этого пяточка, является Байкальским национальным парком, и, что не может не радовать, проход в него строго по пропускам. Стоит отметить, что на острове отсутствует и запрещена система канализации – каждое утро через паромную переправу сюда приезжают машины ассенизаторов, чтобы вывезти всё накопленное на материк. Омуля, наконец-то, объявили краснокнижным, и больше не продают на каждом углу, но это же стало причиной сокращения возможностей заработка для местных.

Коренного населения немного, в основном, здесь обитают сезонники, приезжающие вместе с туристическим паводком. А что тут ещё делать, кроме бесконечного переживания экзистенциального кризиса молодёжью и предзакатного просветления «осенне-зимнего» поколения? И если бы это была проблема только этого клочка русской земли. Не могу представить какие средства нужны для того, чтобы действительно что-то сдвинуть – думаю, денег от всей выкаченной нефти здесь не хватит. Поэтому так и живём, продолжаем жить.

Чтобы добиться хоть каких-то перемен в стране, стоит для начала хотя бы познакомиться с историей и менталитетом народа, который проживает на её территории. «Проехаться тут нужно, проехаться… Глазами посмотреть, да ушами послушать – того гляди и сложится маломальское представление».

14.08.2019 г.

Может, правда есть нечто волшебное в этом месте – здесь хочется меняться. Нет, не настолько, чтобы начать заниматься спортом, следить за питанием или что-то вроде тех приступов, которые бывают у людей с наступлением весны, когда они внезапно садятся на диету и начинают бегать по утрам. Меняться в каком-то другом смысле – внутреннем.

Весь день я перетекала, как пудинг, от пляжа до магазина и обратно в свой гостевой дом, какая-то отёкшая и обмякшая. «Вот она, чудодейственная шаманская сила – размазала меня всей своей мощью». Глядя на быт посёлка Хужир, на их размеренную жизнь, как-то невольно расслабляешься, и на свежем воздухе тебя начинает клонить в сон. Никогда раньше не страдала послеобеденным сном, даже в детском садике мне больше нравилось наблюдать за спящими детьми, чем спать самой, но здесь мне будто не оставили иного выбора.

К закату я всё-таки восстала из царства Морфея, и хотела отправиться в уже привычный «трип» за пирожками, но встретила во дворе Патрицию.

– Hi! How are you? – приветственно улыбаясь, она подняла на меня глаза, с трудом оторвав их от экрана телефона.

– Not bad… – ещё не до конца отойдя ото сна, немного заплетающимся языком ответила я, и села напротив неё, положив ровной пирамидкой пачку сигарет и зажигалку рядом с пепельницей. – How was your tour?

– Oh, it was good, – ещё раз улыбнулась Патриция, внимательно вглядываясь в моё опухшее лицо. – What were you doing yesterday?

– Nothing, – с ехидным смешком ответила я, доставая сигарету из пачки и прикуривая от огня зажигалки, вспыхнувшего только с третьей попытки.

В прошлый раз она расспрашивала меня про шаманизм и культуру коренного населения – никак нельзя было упускать возможность блеснуть перед ней недавно полученными знаниями. Состроив максимально серьёзное выражение лица, я глубоко затянулась, будто вдыхала насыщенный озоном воздух, с нескрываемым наслаждением, как дракон, выпустила из носа две струйки дыма, и приготовилась умничать.

– You know, when I was walking yesterday, I heard that this place earlier was a cemetery for Buryat shamans. In those pines, the remains of shamans were walled up. But then all the bones were removed from there, and the trees were cut down.

– Wow, seriously? – кажется, ей действительно было интересно услышать об этом. – It's sad.

– Don't get upset about it… – довольная собой, я запрокинула ногу на ногу и потушила недокуренную сигарету в стеклянной кувшинке.

– You know so much about that! – теперь даже мне уже начинало становиться неловко от её очевидного подыгрывания моему самолюбованию.

«Тоже мне достижение – быть носителем языка».

– I just over heard what said the guide near the pillars, – честно созналась я, и сменила тон голоса на привычный.

Патриция улыбнулась на этот раз искренне, что знаменовало для нас обоих переход нашего общения на уровень близкий к доверительному. Этап шаблонной мимики был завершен, и, наконец, можно было заметить её настоящий, немного отстранённый, уставший от всякого общения, взгляд. При этом не было ни малейшего намёка на то, что её чем-то раздражало моё присутствие – скорее, создавалось впечатление, что она смирилась с фактом моего нахождения рядом с ней, предпочитая воспринимать это, как нечто, от неё никак не зависящее. «И правильно, лучше относись ко мне, как к погоде».

– What did you see on the tour? – закуривая вторую сигарету, я постаралась продолжить беседу.

– Oh, we were driving around the island all day yesterday in this strange round car that bounced around a lot on the bumps. It was fun.

Из меня непроизвольно вырвался смешок, когда я представила группу иностранцев, трясущихся в ржавом «батоне», которые, как дети, радуются тому, что, сами того не ожидая, приняли участие в одной из традиционных русских забав – езде на смешных пузатых машинках по кочкам.

– Весело…

–Ve-se-lo? – медленно повторила за мной Патриция.

– Funny, – поспешила перевести я, поняв, насколько это было с моей стороны бестактно.

– New Russian word! One man taught me a few Russian words when I was on the train, – Патриция наигранно сощурила глаза, как лисица.

– And what words did he teach you? – с таким же притворным нетерпением, едва сдерживая расходящиеся в стороны уголки рта, подыграла я.

Она положила ладони на стол, и начала водить своими тонкими жилистыми пальцами по столешнице, глядя куда-то наверх.

–Z-dra-v-s-t-vu-y-te, po-zha-lu-y-sta, – с нескрываемой гордостью, кивая после каждого слова, она методично выговаривала такие сложные для произношения слова. – Kol-ba-sa…

На «колбасе» я не выдержала и начала смеяться. Она продолжала:

– And ya-y-tso… – довольно кивнув в четвертый раз, она закончила отчитываться о проделанных успехах в изучении русского языка.

– Why these words? – я не могла прекратить смеяться. – He couldn't choose more useful?

– I don’t know, he showed what was there at that moment, – она невинно пожала плечами.

– Amazing… «Yaytso» and «kolbasa». It will help you a lot!

На этом уже не выдержала и рассмеялась Патриция.

«Нет, чтобы научить чему-то вроде: "Меня зовут Патриция" или, на худой конец, "Помогите". Забавный мужик».

– Oh, exactly! I wanted to ask you something, – она снова достала телефон, который убрала в карман в начале нашего разговора. – Can you tell me what is written here?

На экране была фотография массивного деревянного креста. На белой табличке под иконой было написано: «Это место помнит страдания жертв репрессий середины ХХ века».

– Oh, it's about… How to say it? – я запнулась, не знаю уж от того ли, что мне не хватало словарного запаса, то ли потому, что на любом языке мира, чтобы подобрать подходящие слова, потребовалось бы время. –You know, this place… Where is it?

– Pes-ch-ano-e, – по слогам выговорила она с поблёскивающими от внезапно вспыхнувшего любопытства глазами.

– You see, these places… Because they are very far away and the nature here is very hard, the government used them as prisons.

Из-за недопущения в своей голове других возможностей использования слова «camp», кроме как в связке с «summer», я чуть было не начала приводить в пример концентрационные лагеря в Польше. Хорошо, что меня вовремя что-то одёрнуло в присутствие немки произносить имя «того, о ком нельзя говорить», и я не стала ей напоминать о тех страницах истории, которые в светских беседах лучше не затрагивать.

Пришлось вспоминать историю нашей кровоточащей родины. В какой-то момент, я даже начала рассказывать про сопротивление «красных» и «белых», пытаясь донести всю специфику менталитета русского человека с его стационарным смирением и неровным дыханием к революциям. Патриция с интересом слушала про времена Сталинских репрессий, строительство «Транссиба», освоение Колымы, Дальнего востока и Сахалина, каторги и политзаключённых… О людях, которых отправляли ни за что в никуда, за их неудобство действующей власти. В общем, историко-политическая словесная каша при помощи Google-translate. Мой учитель истории, лежа в своей кровати, беспокойно ворочался, пока мои мозги тужились, выбрасывая, как из бурлящего котла, обрывки каких-то фактов в далекой от истинной хронологии последовательности. Но, думаю, никогда не бывает лишним в очередной раз напомнить себе, в первую очередь, что между людьми и государством не стоит знака равенства.

– When I went here, I expected that there would not be so many people.

– Yes, I remember… You are a lover of deserted places. These are mostly tourists or those who serve them. People are leaving these places.

– Why? It's so beautiful here…

«Как будто это не очевидно».

– There are not so many ways to find work here. It's hard to get a good education. People move to big cities to live better. There is no money, no development, no life.

– Nice car, German car, – показывая на Porsche, припаркованный на территории нашего гестхауса, сказала Патриция.

Я обернулась, чтобы взглянуть на «хозяйскую тачку», ненавязчиво оставленную под навесом возле ворот, и рассмеялась.

– Yes, this is exactly what we were talking about… There is an absurdly large class divergence in this country.

И как прикажете объяснить это человеку, который здесь не живёт? Слишком велика пропасть между барином и крепостными. А дай власть мужику – тот ещё пуще воздаст некогда равным себе за страдания, коими наградила его судьба.

«Славное море – привольный Байкал,

Славный корабль – омулёвая бочка».

Что вообще изменилось в этой стране с тех времен? Власть по праву рождения заменили на деньги – и в большинстве своём, статус, так и остался чем-то, передающимся по наследству. Да и жизнь обычного человека не стоит, по-прежнему, ничего. Не может быть действительность настолько сюрреалистичной. Держава с такими ресурсами – империя, и смиренный народ без каких-либо притязаний. Как будто это не настоящий, кем-то придуманный, мир.

После разговора с Патрицией мне нужно было проветрить голову. За воротами дожидались холод и тьма – баргузин не утихал, над головой нависала беззвездная чернота. Дорога сама привела меня к краю обрыва, где внизу шептались волны Байкала, стачивая скалистый берег.

Как знать, может в этой полярности есть свой баланс, который и позволяет нам существовать в своём необъятном виде. Закрытые люди, обречённые идти на тусклый свет расплывчатого креста, что в близи обернётся сломанной вывеской гастронома, с оставшейся последней светящейся буквой «Т». «Вот тебе в назидание, жалкому человечку. Верь и страдай от своих же надежд» – это, пожалуй, действительно то, что всех нас объединяет.

Откуда внутри меня это чувство стыда по отношению к собственному наследию? Я так отчетливо ощущаю эту неприязнь, желание закрыть, спрятать свой народ и свою страну от посторонних глаз. Вновь и вновь ловлю себя на мысли, что окружена размноженным чувством вины. Я испытываю его за свой возраст – не молодой и не старый, но почему-то каждый раз для чего-то неподходящий; за позднее окончание университета – как будто справилась, но не совсем; потому что родилась в Москве – постоянные оправдания перед жителями регионов. Тот факт, что я из Москвы, пусть и сама не выбирая этого, уже достаточная причина, чтобы, хоть и беззвучно – на невербальном уровне, относиться ко мне с предубеждением, а мне, в свою очередь, ни на минуту не переставать извиняться за это. При этом я ещё ни разу не встречала коренных москвичей, которые проявляли бы признаки «тех самых» недоброжелательных, грубых, хамоватых, вечно торопящихся и неотзывчивых. Те, с кем мне посчастливилось учится, работать, общаться были, в большинстве своём, довольно пассивными, спокойными, вежливыми, хорошо образованными людьми. Как человек, родившийся и выросший в столице, могу сказать, что от тех, кто приехал в «большой город» чего-то добиваться и достигать, так и не отпустив призраков прошлого – шума и суеты больше.

В любом случае, куда страшнее чувствовать скованность из-за принадлежности к целой стране. «Я из России» – и говорить это даже как-то неловко. Почему именно «нашему» человеку постоянно хочется быть кем-то другим? Нравимся мы или нет, я заведомо внутри испытываю смущение – как будто подросток стесняется собственной матери перед компанией сверстников. Мудрости мне принимать её, как есть, не достаёт – не хватает смирения или понимания. «Ты же понимаешь, что ты это и транслируешь? Тебе от этого не откреститься, не отказаться. Да если и попытаешься, со временем, ощутишь небывалую пустоту, нехватку почвы, корнями в которой питаешься. Ты плотью, кровью и разумом отсюда произошла – вот и неси это с гордостью».

Желание хвалиться и демонстрировать свои достоинства естественны для подросткового возраста, так может наш народ массовым своим сознанием находится в стадии пубертата? И, глядя на «сверстников», хочет не только найти своё место, но и не опозориться. Мы постоянно сравниваем себя с остальными, из-за заниженной самооценки и неуверенности наш взор обращён на всех, кроме себя самих. При этом до «аутсайдеров» нам нет никакого дела – мы хотим быть наравне с крутыми ребятами из футбольной команды, старост класса, отличников.

Видимо, человек и правда проживает переходный период и сепарацию не только с родителями. Чтобы с тобой не произошло, и куда бы тебя не закинуло – придётся пройти путь от покойного вакуума неведомого, через отторжение, до конечного принятия и признания факта, что ты дитя своей страны – хочешь ты того или нет. И это не значит, что ты не любишь или отказываешься от неё – лишь то, что ты созрел и готов к изменениям. Можно уйти в другую семью, сменить дом, переехать, но можно начать преобразовывать до боли знакомое – обратить стыд не в отречение, а в желание сделать лучше своё.

Но как быть, если твоя «семья» столь велика, что пока ты будешь всех уговаривать на хоть какие-то телодвижения и убеждать в необходимости перемен, твоя собственная жизнь промчится, будто её и не было – быстрее поезда Синкансэн? Не приносить же себя в жертву, отдавая свою жизнь на алтарь никчёмных преобразований, которые могут ни к чему и не привести. Что можно успеть изменить в одно человеческое существование? Живешь, узнаёшь что-то новое, цепляешься за обрывки, справки, очерки… К тому моменту, как начинаешь разбираться в чем-то, уже пора умирать. Какая глупость приковывать себя к месту, которое никогда тебе не будет принадлежать. Но почему-то упрямо продолжать делать вид, что ты имеешь к нему какое-то отношение. «Да, кто чёрт возьми сказал, что она моя? Просто, потому что я здесь родилась, и совсем неважно сколько во мне понамешано? Люди, живущие здесь, окружающие меня, никогда полностью меня не принимали – всегда воспринимали, как нечто чужое и инородное. «Раз уже здесь, так и быть… Бог с тобой».

«Неужели человек правда фактом своего рождения в конкретном месте прикрепляет себя к нему пожизненно? Несёт за него ответственность, испытывает чувство долга, мучится, страдает и погибает во имя него?» Казалось бы, это ведь совсем не сложный вопрос – да и не вопрос вовсе, скорее утверждение, которое не хочется признавать. Ты здесь всего лишь гость, временный, если не сказать мимолетный. «Кто я, в сущности? Обычный прохожий – посторонний для всего творящегося вокруг. Нет, брат, я точно не могла выбрать никакую другую страну для рождения. Её выбрала я, и никто кроме меня. Невероятная, особенная, такая моя!»

Когда я, наконец, дошла до Шаманки, вокруг не было ни души. Показавшаяся луна освещала воды Байкала, отбрасывая тени от скал на воде, внизу горели огни Хужира. Ветер ухватил нить дыма от моей сигареты и повёл её в сторону посёлка, к людям. «Всё-таки придётся стать ещё одним огоньком среди них – тлеть, догорать, обращаться пеплом, ни о чём не жалея. Спасибо за всё! Пусть всё будет… Нет, я не буду ничего просить. Просто, спасибо. Достаточно и того, что живу свою жизнь».

Август 2014 г.

«Отсюда можно уехать в Лондон на поезде. Кто-то ведь курсирует между этими названиями в дежурном режиме по работе или к семье. Да, там же под Ла-Маншем, кажется, был тоннель» – я стояла под сводами крыши Северного вокзала, вчитываясь в надписи на табличках. Найдя, наконец, нужное сочетание букв и цифр, я направилась к платформе, где уже ожидал по-европейски ухоженный Thalys. «Нам до такого ещё далеко. Даже Сапсан с Аэроэкспрессом пока не дотягивают». Мягкие бардовые кресла со столиками – почти самолёт. Ни намёка на металлический привкус в воздухе, неприятного ощущения холода от клеёнчатой обивки, и мутных заплывших стёкол в наглухо запаянных окнах. Применительно только одно слово – комфорт. «Вот бы так было везде и для всех».

Поезд ехал почти беззвучно и быстро – быстрее привычного, внешний мир невнятно проносился за окнами. Внутри «капсулы» был свой микромир, отчего создавалось ощущение, что время движется как-то иначе, чем по ту сторону. Не успела заметить, как объявили первую и единственную остановку – Брюссель. Пару минут на вокзале, вышедшие-вошедшие пассажиры, и поезд двинулся дальше. Снаружи мелькали декорации бутафорных пряничных домиков, стоящих вплотную друг к другу, пока, наконец, они внезапно не расступились, и в образовавшуюся брешь проскользнул отблеск яркого света – даже издалека нельзя было не узнать серебристый «скелет» Атомиума. «Можно ли считать, что я побывала в Бельгии? Мимолётно, но тем не менее» – я порадовалась про себя ещё одной, пусть и не совсем честно, добавленной в копилку стране.

Спустя два часа я прибыла в Амстердам. «Мехико-сити» оглушал, чуть ли не сбивая с ног, стоило отойти несколько шагов от вокзала. Быстро придя в себя, я вошла в поток и слилась с ним в единое целое. Со всех сторон доносился скрип и скрежет велосипедов всех разновидностей – с заниженной и завышенной рамой, изогнутые, с рогатыми рулями и плоскими, с корзинками или багажниками. Люди, текли вдоль каналов в узких коридорах между вытянутыми домами с большими, не похожими ни на какие другие, окнами.

Не особо задумываясь, я интуитивно прошла мимо бастионной стены, обнаружив себя в сердце города напротив Ньивекерк недалеко от Королевского дворца и площади Дам. Но мне надо было в противоположную сторону, где на тихих уютных улочках, по одну из сторон от Сингеля, втиснулся между кофешопом и рестораном забронированный мной отель.

– Hi! I have booked a room for two nights, – я протянула распечатку и паспорт администратору за стойкой.

Конфетно-розовое поло казалось ещё более ярким на фоне его кофейной кожи. Он сосредоточенно вглядывался в документы, пока наконец резко не поднял на меня свои, оплетённые сеткой красных сосудов, глазные яблоки со зрачками, слившимися с тёмной радужкой в блестящие чёрные бусины, и с неестественно доброжелательной улыбкой, больше напоминающей оскал, растянуто произнес:

– Of course! I see…– он перевел взгляд на монитор компьютера, и начал энергично водить мышкой по столу. – How are you? How was your trip?

– Thank you, not bad. I've just arrived from Paris by train, – поспешила пояснить я.

– Paris? Awesome! – внезапно вскрикнул он, снова переведя на меня взгляд, сводя ладони у груди в беззвучном хлопке. – It's a dream!

«Дерзай, подруга! Для тебя воплотить это в реальность не так сложно».

– Paris… Tell me how is it? Magical, isn't it?

– Surely.

– Come, I'll show you to your room! – раскачивая бёдрами из стороны в сторону, он вышел из-за стойки, и потянул меня за собой на узкую лестницу.

Впервые видела настолько нарочито-стереотипного персонажа. Его голос, манера речи, движения – во всём читалась неестественность, вводящая в недоумение. «Наверное, он и сам не знает, как должен выглядеть, поэтому примиряет на себя образ дивы. Впрочем, какая разница? Каждый вправе сам выбирать кого из себя изображать».

Комнатка оказалась крошечной с зелёно-синими обоями, узкой односпальной кроватью, комодом, раковиной и окном с видом на стену соседнего дома. «Скорее камера, нежели номер». Задерживаться там не было смысла – время ускользало, а мне непременно хотелось успеть увидеть, как на город опустится ночь, и в полумраке зажгутся огни, зазывающие корабли.

Будем честны, мало кто приезжает в Амстердам ради самобытной архитектуры, художественных галерей или тюльпанов. Особая слава этого места не угасает ни со сменой поколений, ни их ценностей – да и я вряд ли когда-нибудь захотела бы здесь оказаться, если бы не, уже ставший культовым, фильм «Евротур». Люди, как шкодливые дети, жаждущие попробовать то, что «запрещено», стекаются сюда, чтобы испытать вседозволенность. Законно оно или нет, каждый может найти подобные развлечения практически где угодно, но почему-то исторически именно это место так привлекает всех любителей «блудить и читать газеты».

Вернувшись к Центральной площади, я свернула на Дамарк и планомерно начала двигаться по закоулкам в сторону Аудекерк. Внимание то и дело цеплялось за множество каких-то баров, ресторанов, незнакомых магазинов, которые чередовались с пёстрыми вывесками кофешопов с растительной символикой в тесных и узких переулках, по которым приходилось просачиваться вместе с другими туристами, разевающими рты. Радужные флаги, свисающие из окон; головы манекенов в витринах с ирокезами, иглами и пирсингом, по соседству с самыми обыкновенными отделениями почты и банков; ну и, само собой, нескончаемое количество велосипедов, движущихся или припаркованных на мостиках, перекинутых через каналы, похожие на опоясывающие город полукруги. В этом лабиринте можно было запросто заблудиться и, потеряв ход времени, забрести в тупик, оканчивающийся стрип-баром, или, завернув за угол, резко наткнуться на палатку с расфасованными по зип-пакетам псилоцибиновыми грибами, развешанными за стеклом.

«Купить или нет? Мне вообще продадут? Вдруг, если у меня спросят документы, и выяснится, что я иностранка, они вызовут полицию и меня арестуют? Выгонят, мол не доросла ещё. Тогда это всё, для кого? Кажется, что для кого угодно, только не для меня – именно мне, почему-то, нельзя. Все эти сцены, давно ставшие частью поп-культуры, про кексы с марихуаной и несуразно длинным стоп-словом – было бы любопытно. Но, если что-то случится, начнётся интоксикация, я же здесь совершенно одна, за мной даже присмотреть некому. Это же и есть Амстердам – люди именно за этим сюда и приезжают».

Я не заметила, как Косой переулок превратился в Лютный, с его мрачными тенями, плывущими между зданий, и отводящими глаза, когда случайно встречаешься с ними взглядом. У меня уже начинала кружиться голова от непривычных запахов, то и дело улавливаемых в толпе. Наступили сумерки, когда меня наконец выплюнуло «наружу» – к каналу De Wallen. Людей становилось всё больше. Красные шторы на окнах распахнулись и в них, подсвеченные неоновыми лампами, начали появляться девушки в разноцветном кружевном белье с чулками. «Как куски мяса на прилавке. Их даже как живых воспринимать сложно – будто манекены или заводные куклы». Никакого шока или отвращения у меня это не вызывало. К собственному удивлению, я чувствовала разочарование, близкое к скуке. «Вот так значит, это выглядит? Какая-то глупость».

Свет подрагивал внизу, отражаясь от тёмной поверхности воды в каналах – я чувствовала, как внутри меня бурлит такая же чёрная и маслянистая жижа. «Ты не такая хорошая, какой хочешь казаться. Ты делишь их на плохих и хороших, делая вид, что ты чем-то от них отличаешься. Более чистая, правильная?

Правильно, неправильно… Кто вообще определяет, что что-то правильно или нет? Всего 50 евро за агнца. Думаешь, она тебе исповедуется? Тебе? Они все – твоё отражение. Вглядись в эти расплывающиеся от безразличия лица, почувствуй вонь, тянущуюся из самого нутра. Принюхалась? Принюхайся получше! Осуждай, суди сколько тебе угодно – им наплевать на тебя и твое чувство праведности. За метания и сомнения на судилище стоило бы отправить тебя, в страхе бегущую от всех тех, кто позволил себе делать то, что им вздумается. Пусть и ни на что не способные без одобрения сверху – легализации и законодательного подтверждения. Разреши они убивать, как думаешь, сколько бы крови пролилось в первые же часы? И как быстро это стало бы частью их повседневности? Все такие порядочные и послушные. Разве эти глупые послабления, дающие иллюзию справедливых свобод, лишь не доказывают их рабство? Они нуждаются в этом – в жесткой руке закона, крепко сжимающей их неугомонные глотки.

Мне не обязательно переступать границы дозволенного, чтобы явственно осязать собственное разложение. Купи я хоть половину здешних увеселений, ничего способного ещё больше растлить мою и без того заражённую душу здесь не найти. Развлекайтесь, резвитесь, беснуйтесь – нам с вами, всё равно, не по пути. Ибо там, где вы ищете радость, я нахожу лишь пустоту. И пусть это делает из меня, несомненно, чудовище – мерящее, оценивающее, жаждущее подтверждения своей надуманной правоты. Для таких судьба только одна – до конца жизни сдирать с себя кожу у всех на глазах».

На обратном пути я заглянула в самый большой и привлекательный супермаркет. Ничто, как мне казалось, не смогло бы выправить моё состояние, но пёстрые и яркие этикетки с надписями на другом языке, свежая выпечка, сладости и разноцветные банки с газировкой, если и не привели меня в норму, то, как минимум, отвлекли. Набив рюкзак шуршащими пакетиками джанк-фуда, мясной нарезкой в вакууме, сыром и лимонадом, уже не такая растерянная, а вполне с намеченным планом на оставшийся вечер, я вышла на переполненную улицу. В магазине рука сама потянулась за свежим багетом в бумажном пакете, который теперь, полностью не поместившись в рюкзак, торчал за спиной, словно меч, горбушкой наружу, не давая полностью застегнуть молнию.

Стихийный «праздник» набирал обороты, мне не было дела до окружающих – для себя я твёрдо решила, что если и попадать в ад, то за чревоугодие. Пусть черти сломят свои рогатые головы над тем, почему такого грешника отправили под надзор именно Цербера. Но стоило мне на мгновение предаться фантазиям о предстоящем ужине в «каменном мешке», как затылком почувствовала, оставленный в воздухе след от пробежавшего за спиной человека. «Проклятые наркоманы» – сняв рюкзак, я увидела, что мой пшеничный клинок был кем-то изуродован, и бесстыдно торчал, оголив мякиш.

Стремясь вернуть свою методичность, утро следующего дня мне захотелось начать с прогулки по парку Вондела. Чем дальше я удалялась от центра, тем проще и спокойнее выглядел город. Молодые светловолосые мужчины в серых отглаженных костюмах и лакированных туфлях с портфельчиками из тёмно-коричневой кожи неспешно шли в офисы; надушенные девушки с румяными скулами в босоножках на шпильках брали себе кофе с обезжиренным или растительным молоком на вынос и мчались дальше по своим делам. Кому никуда не было нужно – гуляли с собаками или делали вид, что бегают. Не было и намёка на вечернюю вакханалию. «Как я и думала, вчерашнее – просто туристический аттракцион. Настоящая Голландия сейчас прямо передо мной – идёт на работу».

Мне тоже хотелось почувствовать себя частью момента. Разносящийся на всю улицу запах, заманил меня в пекарню под пышным навесом. Плитка в шахматную клетку, зеркала на красных стенах с ретро-надписями создавали особенно уютную европейскую атмосферу. Я взяла себе какую-то булочку с ванильным кремом и горячий бодрящий напиток. «Вот это по мне – такое мне ближе. В чём-то обычном человеческом настоящего больше».

Тишина и спокойствие парка ещё больше перестроили на размеренный и умиротворенный лад. Идеально подстриженные изумрудные газоны, на которых лежали никуда не спешащие люди, сменялись небольшими прудиками и островками аккуратно подстриженных кустов.

Откуда-то пригнало тучу, набравшей влаги из моря. Хотя чему удивляться – было бы странно не попасть под дождь в Амстердаме. Небо будто кто-то выжимал, словно тряпку – люди начали разбегаться и парк опустел. Я успела добежать до сухого кусочка земли под раскидистой кроной, откуда можно было наблюдать, как от одного дерева к другому перебегают, прикрывая головы от дождя куртками и пакетами, не успевшие найти убежище.

Пока я стояла, переглядываясь с «соседями», скверные мысли куда-то смыло – всё стало чище, свежее, и даже как будто четче в несколько раз. Таким воздухом хотелось дышать, но насытиться им невозможно.

Мне захотелось вернуться в центр – снова взглянуть на него, чтобы в чём-то для себя убедиться. «Нет, я отказываюсь верить в то, что здесь всем заправляют падшие. Здесь, возле сочного полотна газона, напротив Музея Ван Гога, настолько яркого, что от него режет глаза, в это особенно с трудом верится». Дети ползали по красно-белым буквам, родители их фотографировали, стараясь захватить открыточный вид с башенками Рейксмусзеума, который зеркально отражался в пруду.

Днём переулки Амстердама выглядели безобидно, мало что выдавало в них, что-то порочное. Всего несколько магазинов – да и то, если не знать, никогда не догадаешься. В одной из таких лавочек, больше похожей на новомодный магазин чая со стеклянными цилиндрическими вазами, в которых были насыпаны разные сорта травы, была распахнута дверь, недвусмысленно приглашавшая зайти внутрь. Рядом с кассой, как обычно, продавали всякую мелочёвку – сувениры с изображением листа конопли, одежду, косметику, чупа-чупсы и даже жвачку. «Может хотя бы купить леденец кому-нибудь на подарок? Скорее всего, с ним могут возникнуть проблемы в аэропорте». «Would you like something?» – девушка с дредами улыбнулась мне из-за прилавка. «No, thank you. Just watching».

В магазинах напротив продавали одежду – я и сама не заметила, как оказалась на торговой улице с известными всем «Зарами» и «Страдивариусами». Только «Forever 21», один в один похожий на них, мне был не знаком. Название было подходящее, да и мне не терпелось потратить деньги. Я люблю покупать одежду в поездках, даже если модели этих марок можно спокойно найти где-то дома – это не важно, главное, что конкретно именно эта вещь у меня будет прочно ассоциироваться с этим эпизодом из моей жизни. Так у меня появилась чёрно-белая блузка с цветочным узором и бардовая юбка-карандаш, выгодно обтягивающая меня со всех нужных сторон. В будущем этому комплекту, ставшему моей парадной униформой на выход, предстояло пережить не одно общественно-важное мероприятие вроде чьих-то дней рождений и свадеб.

«Мне не нужны очки, мои глаза плод моего воображения» – уже собираясь закругляться, я не смогла пройти мимо витрины винтажного секонда, где помимо одежды в стиле хиппи и старых пластинок, на отдельном стеллаже были аккуратно разложены тишейды с разноцветными стёклами. Ленноном или Оззи мне вряд ли когда-нибудь стать, поэтому я взяла жёлтые, как солнечный свет, в которых становилась похожа то ли на Гарри Поттера, то ли на Альберта, сопровождавшего Криса в поисках души Энн в аду. «Наверное, здесь тоже сходят с ума, забываясь в собственной реальности».

День восемнадцатый. В очередной раз транзитом в Иркутске

Три основные мысли за день. Во-первых, если так случится, что судьба заставит меня когда-нибудь работать водителем рейсового автобуса, то в салоне буду непременно слушать хеви-метал или Бруклинский рэп 90х, или какой-нибудь инди-рок, на худой конец, но точно не плейлист «Ностальгия» для недавно откинувшихся или топ треков дискотеки 80х.

Во-вторых, если мне будут когда-нибудь ставить памятник, нужно где-нибудь зафиксировать, чтобы монумент изобразили загадочно, с зонтиком – не хочу, чтобы мне на голову срали птицы.

И в-третьих, возможно, Иркутск не такой уж и безнадёжный город, как мне казалось до этого. К нему стоит приглядеться получше.

15.08.2019 г.

На первой маршрутке, вслед за ассенизаторской машиной, я наконец покинула остров. Как бы сильно мне не нравился Иркутск, я была рада снова начать движение хоть в какую-то сторону. Ольхон затягивает в петлю, где ты перестаёшь понимать в какой точке времени и пространства находишься. Однажды, можно не заметить, как обнаружишь себя сидящим на берегу, забывшим всё, что было и должно было быть. Сознание, подвергшееся непроизвольной диффузии, теряет нить целей, ветер уносит все чаянья и мечты, растворяя в воздухе все планы и устремления. Может в будущем, ты бы и имени своего не вспомнил, потому что всё потеряло свой смысл и своё значение. От такого хочется бежать как можно дальше – бессознательный страх потерять то немногое, что можно было бы называть собой. «У меня и так ничего, кроме меня нет, ещё и это забрать собираются. Как-то не честно. Когда-нибудь, наверное, я к этому однажды приду, и смогу отказаться даже от этой малости. Но некто подсказывает мне, что это призрачное, едва уловимое ощущение присутствия внутри, которое чего-то ещё жаждет и к чему-то стремится, нужно сберечь любой ценой, даже если изначально был другой замысел».

«Какой же Иркутск всё-таки…» – эта мысль посетила меня, когда я была здесь в первый раз, ранней весной, и на сей раз ситуация принципиально не изменилась. Невероятно серый и пыльный городишка, с убитыми дорогами и гниющими избами, вклинивающимися между чем-то вроде торговых комплексов из стекла и бетона с безвкусными вывесками на половину здания. «Не хотелось бы мне сюда в ссылку». Ни в первый, ни в какой-либо другой раз оставаться на долго здесь желания не было. Лучшим в этом городе до сих пор было лишь то, что до аэропорта можно доехать на троллейбусе за 30 рублей. Но раз уж местная логистика никак не позволяла в этот же день двинуться дальше, и обстоятельства складывались так, что мне всё же придётся заночевать в этом городе, наверное, стоило попытаться найти в нём хоть что-то привлекательное и позволить ему себя очаровать.

С хостелом на сей раз повезло – он был новый, но без излишеств. В целом, внешность меня не волновала – всего одну ночь надо было потерпеть, и на рассвете уже выдвигаться. Все важные дела совершаются утром, ночью – только необратимые. Самым мучительным в дальней дороге становятся эти, тянущиеся невыносимо медленно, периоды ожиданий, в которые ты вынужден только «сладко париться, есть и спать». Тебя нагоняют мысли, от которых, как тебе казалось, ты смог оторваться. Приходится их думать, о чём-то рассуждать. Виной тому стала очередная невозможность сиюминутного трансфера, к которому современный человек привык так быстро и считает его обычным явлением. Здесь же приходится ждать – автолайны отъезжают от станции дважды, и то лишь в первой половине дня.

В хостеле если кто-то и был, их я не заметила – такие же транзитные привидения, иногда выдающие своё присутствие шуршанием где-то в углу. Только два молодых парня-администратора постоянно давали знать о себе громкими разговорами и периодическими выходами на перекур. Нечего говорить, курить там и правда было удобно – для этого было широкое крыльцо под навесом, на котором стояло несколько металлических стульев и столик с пепельницами.

Потушив сигарету, я сделала глубокий вдох и пошла осматривать город. «Музеи, кому они вообще могут быть интересны? Если музей сам по себе не явление, то нет смысла тратить время, которого и так всегда недостаточно. Ничто не расскажет о городе лучше, чем сами улицы, дома архитектуры разных эпох, парки, люди и обрывки их разговоров. Здорово, конечно, если бы параллельно кто-то транслировал прямо в голову монотонное повествование о том, кто и когда здесь жил или умер, но таких технологий пока не придумали.

Минуя клумбы и фонтан в сквере имени Кирова, просторную площадь, часовню напротив административных зданий, храм, римско-католический приход и вечный огонь, которые порадовали масштабностью, но показались слишком похожими на виденные множество раз в любом другом крупном городе, я вышла на нижнюю набережную Ангары к памятнику местного Джебедая Спрингфилда.

У Московских ворот что-то внутри меня переменилось, и, если изначально я всячески упиралась, то теперь была твёрдо настроена дойти до Знаменского монастыря. «Будто специально так далеко забросили». Идти пришлось по не совсем пригодной для прогулок дороге, вдоль глухих заборов, обходя ограждения рынка, с переходом по мосту через Ушаковку, и, в довершении, перебегая кольцевую развязку на свой страх и риск. Но уже стоя напротив внушительной медной фигуры адмирала на постаменте со скрестившими оружие воинами противоборствующих сторон, моё недовольство рассеялось.

Не знаю почему, но быть в этом месте, мне кажется, чрезвычайно важно. Ведь здесь без суда и следствия одна империя своё существование прекратила, другая – права на это отобрала. И всё же символично, что произошло это на месте прохождения дивергентной границы – там, по ту сторону, начинается другая земля. Видимо, поэтому и законы здесь истолковывают как-то по-своему.

Байкальский регион сложно назвать благоденствующим – леса здесь вырубают и сбывают древесину соседям; «жемчужину» застраивают промышленными предприятиями и заводами; должной инфраструктуры как не было, так и нет, при том, что это одно из самых популярных в стране направлений. Как-то даже стыдно за такое отношение. «Дураки и дороги». И ладно с дорогами – всё бы с ними было нормально, будь в головах порядок.

Если честно, я даже не представляю кто мог бы действительно грамотно управлять такой страной. Прежде, чем брать ответственность и становиться голосом всей России, может стоит задуматься о том, как тут всё в действительности заведено? Неужели кто-то думает, что леса в Сибири сотнями, тысячами гектаров горят каждый год из-за того, что молния ударила в какое-то деревце? Или национальные парки завалены мусором, потому что урны забыли установить? Работы действительно нигде нет и денег не платят, и только поэтому люди сидят в семейниках и майке-алкоголичке на сколоченной ещё в совке табуретке и орут на телевизор при просмотре программы «Время»?

Понятное дело, что сытый народ из больших городов, коих в нашей стране наберётся пару десятков, добивается перемен, в первую очередь, для себя, и, с их точки зрения, это оправдано. Вопрос в том, кто способен действительно взять на себя адекватное управление? Никакого бюджета не хватит на такие объёмы раздрая. Хорошо, конечно, сидя в Британии, кричать о необходимости революции. Ну придёт новый Бригелла, разграбит, как это принято, остатки резервов, всё придёт в ещё больший упадок, на этом показательные выступления закончатся. Никто же не хочет вкладывать собственные силы в хоть какие-то изменения. Если в стране всё не очень, то единственным вариантом становится расстрел императора. Само собой, не менять же народ. Проблема только в том, что забывается главная истина: «Каков народ, таков и правитель». Одно является зеркальным отражением другого.

Помню, на какой-то лекции, кажется, что даже по маркетингу, который читали в качестве ознакомительного курса, нам рассказывали про забросы фиктивных сведений в информационное поле. К примеру, смогут ли люди морально потянуть ещё большее поднятие курса доллара. Это делается с целью получения обратной связи и формирования представлений руководящего звена о том, пойдёт ли крестьянин после очередного поднятия цен без увеличения средней заработной платы на него с вилами и факелами. По-моему, в рамках именно той лекции мы также поднимали вопрос имиджа различных политиков. В основном, тогда мы говорили о командной работе социологов и маркетологов, работающих на правительство, и о мотивации при выборе предоставления общественности той или иной информации в СМИ. Безусловно, каждое телодвижение глав государства фильтруется и проходит невероятный отбор перед трансляцией. Каждая речь, каждое слово, выступление – это детально проработанный образ, направленный на восприятие целевой аудитории. И поэтому, видя, например, как президент в ящике позволяет себе ругнуться на всю страну во время официального обращения, то нужно понимать, что основная аудитория данного послания – непобедимое русское «большинство», которого, хочется верить, что всё-таки меньше, чем кажется.

Конечно, я не говорю обо всех – страна-то большая. «Вы, мои обожаемые, оппозиционно настроенные, умеющие пользоваться интернетом, интеллектуально и духовно богатые представители нации… У вас сознание, безусловно, гораздо шире». Оно расширилось посредством круглогодичного перетекания в подземке от работы до дома ради оплаты кредитов за машины и ипотеки, во время прогулок по городам Европы и отдыха в Тае и на Бали за две недели отпуска каждого полугодия, в тайне мечтая куда-нибудь иммигрировать. Порой, мне кажется, что для людей, выходящих на митинги всё это какое-то развлечение – как будто офлайн сбор какого-то комьюнити людей с общими интересами. Но для тех, кто живёт за пределами среднеклассового комфорта всё это происходит взаправду. Любое колыхание шатких весов для них будет означать неизбежный упадок. Хотя, казалось бы, куда больше? «Душой я с вами, на каторге в Сибири». Но свои руки в земле и крови марать может и мог бы, да не хочу.

Слишком сложно для однозначных умозаключений. Безусловно, каждый должен иметь право голоса. И, если кому-то что-то не нравится, он должен иметь возможность об этом сказать, с надеждой быть однажды услышанным. Но общее виденье объемов проблемы меня тревожит, а, точнее, его отсутствие. Чтобы поменять метод мышления, необходимо вложить не мало сил во взращивание нового поколения. Если кучка людей из мегаполиса, которая считает, что всё понимает, выйдет на площадь с плакатами, то даже при удачной для них перемене места слагаемых, итоговая сумма останется прежней. А как жаль, что никто не готов оставить своё тёплое насиженное укрытие, и правда отправиться в регионы «поднимать родину», ведь колени она стирает далеко не в Москве или Питере. Или, того хуже, начать выкладываться прямо там, где находишься – действительно, гораздо проще уехать, бросив эту затею. Хотя, думаю, всегда будут и те, кто выберет делать самозабвенно своё небольшое, но очень важное дело.

И пусть меня закидают камнями за мои рассуждения, возникающие в процессе попыток найти ответы. Кидать ведь будут те, кто считает, что каждый имеет право на мнение. «Умом – Россию не понять, аршином общим не измерить». В Россию – что можно? Правильно, в Россию можно только верить. И я верю, всё ещё верю.

После ничем не запоминающегося ужина, я вернулась в хостел, чтобы поскорее отвернуться к стене и прибегнуть к суперсиле, ускоряющей время.

– Так весь Байкал уже китайцы скупили, – поднимаясь по ступенькам, услышала я грубый бас, резко оборвавшийся из-за кашля.

На веранде администраторы вместе с какой-то девушкой, которую один из них приобнимал левой рукой, беседовали с жильцом в шлёпках, спортивках и растянутой майке.

– В Сахюрте? – подтягивая плед на плечи, ответил худосочный юноша в очках в прямоугольной оправе. – Да, они покупают там участки и дома строят.

Мужчина, на вид более, чем средних лет, сидел на краю стула, упираясь руками в колени, не вынимая при этом изо рта папиросу.

– На прошлой неделе там был – никого кроме них не видел! Считай, без боя отдали!

– На самом деле, китайцы уже давно считают Байкал своим национальным достоянием. Я даже как-то слышал, как они называют его «Наса Байкала».

– Наша, да не ваша, – гаркнул мужчина, проведя большим пальцем по седой щетине, и вынул сигарету, чтобы стряхнуть пепел.

Другой парень, в красной толстовке, притянул к себе девушку, которая в ответ, немного поёрзав, прильнула к нему ближе. Пробежавшись глазами по компании и не заметив неодобрения, я села рядом с ними на свободный стул и закурила.

– Зато в Аршан буряты их не пускают, – загадочно улыбаясь, добавил молодой человек.

– Там, понятно, их святыни. В Аршане и русским не рады.

– Будто они вообще нам где-нибудь рады, – тяжело вздохнув, парень взял новую сигарету. – У меня в универе преподавательница, бурятка, так она принципиально ни одному русскому выше тройки не ставит. И у них так везде.

– Да, с бурятами лучше вообще никаких дел не иметь.

– Ненавидят они нас, и никогда не упустят возможности, чтобы хоть как-нибудь насолить русским – не могут простить, что забрали их территории, – администратор скинул плед и потянулся к пепельнице.

– Ну, их тоже можно понять, – вклинился нежный голосок девушки, собравшейся в комочек на груди своего молодого человека.

– Ладно, мне всего два года осталось, чтобы доучиться, – сильно затянувшись, администратор выдохнул дым и поправил очки. – Сдам экзамен на знание языка, и поеду наконец-то в Китай работать.

Август 2014 г.

Из Амстердама я старалась ускользнуть незамеченной, перебегая пустые улицы через пешеходные переходы, подсвеченные заходящимся солнцем. Почему-то обращая внимание на моргающие светофоры, останавливалась на красный и недовольно закатывала глаза. Разве что встретившийся по пути парень – последний герой, выгребающий своё пошатывающееся тело из бара, давал надежду, что тут ещё не все «умерли». Он так старательно и самозабвенно пытался вдеть руку в рукав своей джинсовой куртки, совершая лишенные всякой координации движения, что вряд ли вообще заметил моё присутствие неподалеку. Окажись мы взаправду последними выжившими на Земле – было бы хоть с кем выпить. Страшно представить, что застрянешь один на один до конца времён с праведником. Думаю, уже на следующий день остался бы только кто-то один. И не сказать наверняка, кто именно.

Чтобы долго не искать, отель я забронировала где-то в пешей доступности от вокзала. «Во всех статьях о Париже писали, что останавливаться не стоит непосредственно в его близости – сразу же за чертой неблагополучного округа, думаю, всё должно быть в порядке». У меня была только распечатка с бронью и маленьким лоскутком карты, где был написан адрес. Теоретически можно сориентироваться, если владеть базовыми навыками навигации, но уже спустя час, я начала ловить себя на мысли, что понятия не имею, где нахожусь. Пару поворотов «не туда», и вот ты уже бредёшь с потерянным взглядом, разглядывая вывески магазинов с манекенами в витринах, одетыми в несуразно яркую одежду, и салонов красоты, своими креслами с массивными сушилками для волос, очень напоминающими те, которые много раз видела в американском кино.

Когда я обернулась по сторонам, то поняла, что вокруг, кроме меня, нет ни одного белокожего человека. «Какое странное чувство» – из-за преобладающего большинства во мне начало нарастать нечто инстинктивное. «Они другие» – и будто почуяв в воздухе молекулы страха, до этого ни на что не обращавшие внимания, спокойно идущие по тротуарам, люди начали останавливаться и обступать меня. «Что ты здесь забыла? – читалось в их стеклянных глазах. – Сюда даже местные не заходят, глупый кролик». По ощущениям эта немая сцена длилась короткую вечность. Никто не произнёс ни слова – ни я, ни они. Толпа, тем временем, увеличивалась из-за случайных прохожих, которые останавливались просто посмотреть, на что именно – мне до сих пор не известно.

Несколько «шакалов», разве что, не облизываясь, уже было готовились переступить границы невидимого круга, как внезапно между телами просочилась белая рука, вцепившаяся в моё запястье. «Allez vite et ne regardez pas en arrière!» – стройная женщина чуть за 35, в очках и с подпрыгивающей при ходьбе гривой кудрявых волос, потянула меня за собой в образовавшийся узкий проход.

Когда-то давно, в пятом классе, по причине поступления в гимназический класс, меня принудили изучать французский, но дальше трех предложений: «Je m'appelle Pavla. Je vais à l'école. Je suis un élève», нескольких выборочных слов вроде: «le soleil», «l'oiseau», «le chien», «le yaourt», «le chou», и счёта до двенадцати – я так и не продвинулась. Но глагол «aller» я всегда и везде узнаю, ведь именно из-за этих невыносимых спряжений: je vais, tu vas, il va, nous allons, vous allez, ils vont – у меня напрочь отпало всякое желание продолжать учить этот язык.

Выбор у меня был не велик – оставаться там или «aller» с ней. И пусть второй вариант не гарантировал, но, как минимум, предполагал лучшие перспективы, я предпочла довериться своей спасительнице и пойти за ней, куда бы она не вела.

– D'où venez-vous? – мы стремительно удалялись от злополучной улицы, и уже переходили через оживлённый перекрёсток, где пролегала воображаемая черта.

– I'm sorry, I don't speak French, – я бежала за ней, стараясь поспеть за её уверенными шагами.

Удивительная особенность Франции – здесь редко, кто считает нужным учить английский язык, потому что, с их точки зрения, французский тоже, вполне себе, интернациональный. Возможно, это также обусловлено свойственной их характеру, порой невероятно раздражающей, гордостью за права, свободы и что-то там ещё, не очень знакомое русскому человеку.

– Where are you from? – повторила она и остановилась.

– I am from Moscow! – заулыбалась я, как дурак, сама того от себя не ожидая.

– From Moscow… – протянула она, осторожно меня при этом разглядывая из-за бликующих на свету стёкол. – I see. Do you know where you need to go?

Произношение у неё было не очень, прям, как мой школьный английский плюс-минус на четвёрочку, так что меня даже обрадовало, что мы с ней были на одном уровне. Я протянула ей смятую распечатку, и она, прочитав адрес, потащила меня на соседнюю улицу.

Пару минут спустя мы стояли возле чёрных дверей моего отеля, и только тогда она наконец отпустила мою руку. «Всё-таки не так уж и далеко я ушла – просто ходила кругами».

– Thank you very much!

– You are welcome! Don't go there alone, you understand? – показала она куда-то в левую сторону.

Я кивнула и снова улыбнулась. «Как-будто я собираюсь – мне и одного раза было достаточно».

В гостинице мне выдали ключ после регистрации и проводили на самый верхний этаж на старом лифте с вензелями, шахту которого оплетала, похожая на длинный высунутый язык, лестница с красным ковром. Относительно просторный номер – островок безопасности, с большими окнами, выходящими на оживлённую улицу и крыши домов напротив, из-за которых самую малость выглядывала верхушка Эйфелевой башни. Единственный минус, что нельзя было курить, поэтому, не проведя в номере даже часа, я вытряхнула свой рюкзак и вернулась на улицу.

Хоть я и пошла в противоположную сторону, вокруг также было полно выходцев с соседнего континента.

– Hey, girl! – окликнул меня один африканец в солнцезащитных очках и странной шапке, идущий позади меня со своим чуть менее фамильярным другом.

– Hey, sunny!? – вновь прокричал он на всю улицу.

«Теперь это точно ко мне» – других блондинок поблизости не было.

– Hey, you… Fucking bitch! I said hello to you!

Я ускорила шаг, надеясь от них оторваться, и, перебежав на другую сторону улицы, нырнула в метро. Оно выглядело не таким отторгающим, как в начале, но в нём по-прежнему было тесно, душно, грязно и дорого.

Доехав до станции Saint-Michel, я вышла на набережную Монтебелло. Наверху людей было не меньше. Как обычно, через каждые два метра позвякивали брелоками и металлическими фигурками торгаши. На дороге, ведущей к собору, было несколько магазинов с сувенирными магнитами и футболками «I love Paris», и я не смогла удержаться, чтобы не заглянуть в один из них. Выбрала самый нейтральный чёрный свитшот с принтом «Старой дамы», чтобы со мной всё было не так очевидно.

В сам собор заходить не стала – горгульи, статуи и витражи снаружи и без того впечатляли. Любопытно, что со стороны внутреннего двора, возле фонтана Богородицы, Нотр-Дам-де-Пари выглядит куда более эффектно, чем с главного входа.

Вдоль Сены художники продавали картины, старьёвщики какие-то безделушки, а может быть и настоящий антиквариат. Мне приглянулись открытки, стилизованные в цветах сепии, на которых в просвете между женскими ножками в чулках с задними швами выглядывала Эйфелева башня. Я купила несколько, чтобы отправить друзьям, и, пройдя мимо Лувра, сама не заметила, как ноги привели меня к галерее Лафайет.

Париж – столица мировой моды, это известно всем. Странно, но вокруг меня «модно» никто не выглядел. Скорее, обычно, как и везде. За всё время пребывания здесь ничего особенного или нетривиального я так и не заметила. «Но, я же в Париже! Наверное, глупо быть здесь и ничего себе не купить? Как бы стереотипно это не звучало». Сувенирного свитшота мне явно было недостаточно. «Может хоть зайти посмотреть, чем отличаются их торговые центры от всех остальных» – неудержимо хотелось купить что-нибудь. Так в моём гардеробе появились очередные чёрные штаны. Но не как обычно – скинни джинсы, а строгие, прямые, идеально сидящие, классические брюки с отглаженными стрелками, на которых была возложена миссия найти мне «настоящую» взрослую  работу в каком-нибудь серьёзном заведении. В крайнем случае меня можно было бы в них похоронить, что, в целом, одно и тоже. Штаны – это уже 90% успеха. У каждого человека должны быть его счастливые штаны для подобных случаев. Не только же платья беречь для свиданий.

Шопинг утомляет – постоянные переодевания в тесных кабинках отнимают энергию; попытки найти свой несуществующий размер, разочарование в собственном теле, постоянное ощущение, что ты какой-то неправильный, неформатный опустошают. В продуктовом я себя так никогда не чувствовала, поэтому, выбравшись из закрытых помещений без окон, где всегда для потери ощущения времени играет фоновая музыка, больше всего мне хотелось поскорее вернуться в свой временный уголок и заесть внутреннюю неудовлетворённость.

В супермаркете рядом с отелем продавались готовые обеды в пластиковых контейнерах – курица-терияки показалась съедобной. Дополнив его пачкой ментоловых сигарет почти за 13 евро и банкой зелёного чая, я направилась «к себе», предварительно остановившись в ближайшем закоулке, чтобы перекурить перед сном. Я стояла за углом своей гостиницы, пытаясь найти место, где никому бы не поиешала, но даже там от количества смуглых людей было как-то не по себе.

Не выкурив и половины сигареты, передо мной остановилась двухметровая фигура африканца в сером лонгсливе и широких штанах карго. Пару секунд поизучав меня с ног до головы, он протянул ко мне руку и дотронулся до локтя, который я моментально отдёрнула. Для меня это был уже перебор – я потушила то, что оставалось от моей сигареты, и постаралась как можно скорее убраться оттуда под звуки ругани на неизвестном мне языке, нагоняющей и бьющей мне прямо в затылок.

Столица Франции исторически была местом стечения всякого сброда, поэтому нечему тут удивляться. Когда-то Париж напоминал зловонную яму, в которую стекалось всё самое прекрасное и омерзительное одновременно – в этом кипящем вареве рождалось нечто особенное и притягательное для стольких людей. Проститутки, бродяги, обманщики всех мастей перемешивались с художниками, поэтами, музыкантами и учеными, мировыми политическими деятелями, оставившими отпечаток в учебниках по истории. Месиво – тлетворное, но интересное.

– I'm sorry, could you tell me please… What is wrong with me? – не выдержала я, и на эмоциях спросила у администратора, забирая свой ключ.

Симпатичный брюнет с ниспадающими на лоб локонами вопросительно на меня посмотрел.

– Maybe I look strange? – попыталась пояснить я. – Why are people on the streets talking to me and trying to touch? It's my fault? Maybe I'm doing something wrong?

Может, это правда была моя вина, и я, сама того не желая, как-то их провоцировала. Парень смутился и опустил голову. Немного погодя, он боязливо на меня посмотрел и сказал:

– Don't think about it. You look very good. Actually, I could say you are very attractive. I think something is wrong with them.

Растерявшись, я не нашла что ответить, кивнула, пробормотав «Thank you», взяла ключ и пошла в сторону лестницы. «Attractive?» – мои щёки вспыхнули. Его слова может и не принесли мне искомого успокоения, но уж точно заставили отодвинуть всё остальное на второй план.

«Он сказал "привлекательная"… Такое говорят не часто. В свой адрес я вообще таких слов не вспомню. Стало быть, я ему понравилась? Он сказал, что я привлекательная. Он, кстати, тоже» – я мысленно рассмеялась, крутясь перед зеркалом в очках, купленных в Амстердаме. «Привлекательная, значит» – в голове не укладывалось, что я могла заинтересовать француза. Мне пока не дано было знать каково это – быть с другим человеком, и не просто другим, а мыслящем на другом языке, с совершенно иным культурно-социальным кодом. «Разве это возможно? С французом, наверное, это должно быть совсем по-другому. Хотя с чего бы? Он всего лишь человек, и я, вроде бы тоже – на этом языке все должны говорить одинаково».

Выходить больше никуда не хотелось, поэтому с наступлением темноты я рискнула покурить в окно. «Нет, он, скорее всего, просто проявил вежливость и попытался меня подбодрить» – я разглядывала внизу поменявшую облик улицу, по которой мельтешили, спешащие куда-то точки, проезжали машины с включенными фарами и, в целом, текла, нисколько не занимавшая меня, жизнь панорамной миниатюры. Лишь методично проходящий над крышами домов луч от прожектора, попадая на сетчатку, возвращал меня откуда-то из других комнат моего подсознания обратно в гостиничный номер. Внезапно шпиль заморгал и заискрился, как будто вот-вот собирался исчезнуть. «У дирекции электричества сколько угодно – даже на подсветку Эйфелевой башни хватило. Надо бы всё-таки выйти и, пока я не уехала, посмотреть на это поближе».

Но утром, настроение для прогулок отсутствовало. Исключение я была готова сделать лишь для курицы-терияки – за ней спуститься можно было разок. «Надо как-то прожить в Париже ещё целый день» – а нет ничего тяжелее, чем заставлять себя жить полноценной жизнью, когда тебе совсем этого не хочется. «Провести весь день в отеле в Париже, никуда не выходя, это тоже, своего рода, опыт, хотя и неимоверное расточительство. Думаю, я могу себе это позволить. Закроюсь в номере и больше никуда не пойду».

Такая роскошь – разрешить себе прожечь такой драгоценный день, на возможность оказаться в котором выкраивал время и деньги, специально ехал так далеко, а потом взять и им не воспользоваться. Не осматривать достопримечательности, не искать какие-то развлечения и особенные места – просто лежать и ничего не делать. Так выглядит истинный гедонизм, мне кажется. Но, справедливости ради, я правда устала – у меня не было сил в тот день быть ни туристом, ни путешественником. Я была обычным человеком, который решил провести целый день в гостинице, да простит меня Бог.

Уверена, что могла бы так существовать чуть ли не до самой смерти – не чувствуя никаких привязанностей, не воспринимая это место своим домом, не идентифицируя себя с ним, не испытывая ни капли приверженности к этому помещению. За весь день я лишь раз сходила в магазин через дорогу и пару раз покурила. Всё остальное время я лежала в кровати, отбивая все затраченные на неё деньги и смотрела французские фильмы.

«Ангел-А», «Амели», «Фантомас против Скотланд-Ярда» и «Ресторан господина Септима» с Луи де Фюнесом, на которые случайно наткнулась, щёлкая каналы на своём маленьком, прикрученном под потолком, телевизоре – всё это я уже видела, но теперь оно смотрелось иначе. Я узнавала улицы, здания и какие-то, до этого неочевидные, детали. Вплоть до вокзальной лестницы, по которой бежала Одри Тоту, ведь буквально несколько дней назад я сама спускалась по ней. Фильмы больше не выглядели придуманными и недосягаемыми – я видела большинство декораций собственными глазами, и это было странное, но по-настоящему особенное ощущение. Будто магия кино развеялась, приоткрыв дверь, и стала неотъемлемой частью реальности.

До полуночи оставалось часа три – надо было ехать на Марсово поле, чтобы успеть застать «шоу». На ночлег в метро уже расположились бездомные – от запаха немытых тел щипало в носу. Кто обращает на такие вещи внимание, когда едет смотреть на мерцание двадцати тысяч огоньков в темноте?

В парке было много людей, в основном пар, кто-то был с бокалами шампанского. Все радостно закричали, когда башня наконец засверкала. Казалось бы, какая ерунда – новогодняя гирлянда, но вызывает такой детский восторг. Больше всего мне хотелось быть там не одной, и разделить увиденное хоть с кем-то.

«Как по-английски будет…» – я начала переворачивать в переводчике все фразы из песен Bloodhound Gang, которые смогла вспомнить. Одна звучала хуже другой. «Он решит, что я сумасшедшая и будет недалек от истины. Жаль, такому в школе не учат. Было бы неплохо, если бы на кассетах с диалогами Джэк сразу после приветствия спрашивал бы у Энн что-то вроде: «Would ya fuck me for…?» – такие знания, с практической точки зрения, могли бы оказаться полезней».

Поезда уже ходили с задержками. На платформе, за всё время, собралось от силы несколько человек. Зайдя в вагон, я села напротив интеллигентной семьи индусов. Отец семейства в строгом офисном пиджаке и белой сорочке, пуговицы на которой из последних сил сдерживали, стремящийся наружу, живот, выглядел измученным и уставшим. Он смотрел куда-то опустошенно, сжимая портфель для бумаг из коричневой кожи, пока его, в принципе, самая обыкновенная на свете жена в строгой юбке и невнятном блёклом джемпере, сдерживала егозившую девчушку с двумя черными хвостиками и блестящими шкодливыми глазками.

За ними было интересно наблюдать, во многом, потому что больше было не за кем, и поэтому я не сразу заметила, как на следующей остановке в вагон кто-то вошел. Последние поезда, собирающие потерянные души, всегда привлекают сомнительных личностей. Седоволосый мужчина с неаккуратной бородкой, похожий на чуть менее благородную версию Почти Безголового Ника, начал подходить к каждому, спрашивая что-то на французском и протягивая к ним руку. Он был не настолько плохо одет, чтобы принять его за бездомного, но красное лицо и неспособность ровно стоять на ногах напрямую говорили о его верности лишь одной даме – бутылке. Он поочерёдно подходил к пассажирам, и в ответ получал лишь отведенный взгляд или мотание головой. Мои надежды на то, что очередь до меня не дойдет, и он откажется от этой затеи раньше, были напрасны – можно лишь позавидовать настойчивости и упорству закоренелых алкашей.