Колизей 1. Боль титана

Глава 1 Прокол

А жизнь ломалась, разучившись гнуться,

Как сном морозным схваченный росток.

Горошина звезды в небесном блюдце,

Конечно, глаз! Конечно, это Бог!

Смеется, чую, кукловод безумный

Над крахом чаяний моих, надежд и мечт,

Я поднимаю зло и безрассудно

И в высь вонзаю исщербленный меч.

Кричу Ему свой Вызов и Проклятие,

Античному Титану уподобясь,

Сбираю в острие всю злость и гордость,

И… тишина… и некому взорвать ее.

Горошина звезды по кромке блюдца

Кати́тся как и сто веков тому,

А голоса в моей башке смеются,

То плачут по угасшему уму.

Я мизерный Титан перед ликом Бога,

И осознание бичует дух и плоть.

Молю тебя, мой старый меч убогий,

Осиль хотя б мне сердце проколоть!

***

Начинать трудно. Всегда. Неважно притом, что именно мы собираемся начать: утренник в младшей группе детского сада, изучение латыни, еще одну бутылочку благородного армянского дистиллята, книгу, жизнь. Всегда будет тот самый момент, словно проламываешься через невидимую стену. Мне пришлось однажды начинать сразу…

Но тут лучше отлистать несколько страниц календаря на месяц-полтора назад. Загнанный в угол последствиями собственных решений, я метался зверем в клетке. Я занимал деньги у одних подонков, чтобы отдать их другим, бывал бит и теми, и другими, пил, так словно завтра введут сухой закон, а мне надо выполнить норму за месяц. Перессорившись со всеми сколь-нибудь близкими и даже почти незнакомыми мне людьми, я запирался в своей комнатушке и упивался дрянным дешевым и обычно краденным алкоголем до абсолютного беспамятства, чтобы, проснувшись утром или днем, или среди ночи, вновь устремиться на поиски следующей порции отравы. Белка-зомби в колесе ежедневных смертей и воскрешений.

Комнатушка моя – остатки роскоши былой, купленная на деньги, с болью укроенные от наркотиков и алкоголя, была частью коммунальной квартиры, а значит, имела с соседями общую кухню, но то – полбеды, и (О, горе!) общий санузел. Будучи человеком, воспитанным в традициях, так сказать, и имея внутри себя с тщанием весьма достойным усвоенные нормы поведения интеллигента, я, пьющий по-черному бич, стеснялся выходить в общее пространство в своем ставшем уже некоей нормой неприглядном обшарпанном и потасканном виде.

Но, вот беда! Алкоголь жидкий и как любая жидкость, будучи однажды выпитым, рано или поздно он требовал выхода наружу. Часть нужды в состояниях еще околовертикальных я таскался справлять на улице, для остальных же случаев имел подле себя ведро, кое опорожнялось мною раз в сутки-двое в ночное время в общественной уборной. Тогда же, правда с менее завидной регулярностью, я мылся.

Итак, декорации расставлены, и мы вплотную подошли к действию, имевшему одно чудное свойство обоюдоострого меча, ну или скажем палки, просто палки. Оно стало абсолютно ожидаемый и логичным концом с одной стороны и совершенно невероятным началом – с другой. И так, конец. Меня убили. Меня убили алкоголь, наркотики, абстиненция и, как бы иронично не вписывалось данное слово в общий ряд, гравитация.

Забравшись где-то в дебрях промзастройки на плохо охраняемую базу, или не базу, черт ее разберет, я стащил там изрядный моток медного кабеля. Ну, то есть «стащил» говорить пока рано, я его выволок волоком из хлипенького для такой ценности дощатого сарайчика. Дотащил до бетонного забора, и здесь вдруг подтвердилось классическое «Дьявол, кроется в деталях».

Высота от земли до верху забора с моей стороны оказалась почти вдвое больше, чем снаружи, а, спрыгивая вниз, ведомый неутолимый жаждой я этого, естественно, не заметил. Кое-как взгромоздив тяжеленную бухту на вытянутых руках на гребень забора, я вновь вынужден был разочароваться, ибо самостоятельно бухта падать на ту сторону отказывалась на отрез. Пришлось, не отпуская одной руки от бесценной добычи, остальными конечностями кое-как затягивать изможденное ядами тело наверх. И вот здесь уже свой финальный аккорд сыграла так неловко вписавшаяся в токсичный ряд человеческих пагубных страстей гравитация.

Стоило мне перекинуть одну ногу через забор, двумя руками притом вцепившись в драгоценный добычу, как вместе с моей прелестью, мы перешагнули тот незримый порог, до которого самопроизвольное падение полстакилограммовой тяжести было невозможно, а за ним стало неизбежно и неотвратимо. Краткий миг баланса, краткий миг падениям вверх тормашками и отчетливый хруст позвонков у основания черепа под совокупным весом незадачливого вора и его добычи… Finita! Фатальное фиаско! Прокол ценою в жизнь! Хотя… разве это была жизнь?

В один миг я перестал чувствовать собственное тело, я даже не знал дышит ли оно все еще. Глаза продолжали видеть, уши слышать, в носу еще стоял мерзкий смрад коморки сторожа, которого мне пришлось запереть, дабы пьяный в стельку пенсионер не помешал моему обогащению, но я не чувствовал тела. А затем, словно грянул неслышимый колокол, вся моя вселенная содрогнулась от вспышки чудовищной боли, мигнула и погрузилась в непроглядную тьму. Окончательной точкой моей глупой и совершенно несостоятельной жизни стала мысль, что я перестал чувствовать тело, но не перестал страдать с похмелья. «Обидно! – подумалось мне напоследок, – До соплей обидно умирать, не похмелившись!».

Глава 2 Начало

Да кто бы мог поверить, что конец

Способен стать началом? Правда, кто бы?

Что обрывающийся стук сердец и хрип утробный –

Лишь пауза, что сделал старый чтец?

Никто не верит, хоть кичится всяк

Крестами, куполами, Далай-ламой.

А екнет, и скорей – за юбку мамы,

И каждый мнит что всяк, ушед, иссяк.

И вот вопрос – ровесник первых звуков,

Сложившихся века тому в слова:

«Лишь только с плеч скатится голова,

Что с тем? Конец? И где о том наука?

Где достоверность фактов, аксиом?

Жил человек и умер, где же он?»

***

Умирать больно и дело не в том миге боли физической, которую успевает воспринять сознание перед ЭТИМ. Дело как раз в ЭТОМ! В моменте отделения осознание от тела, отделения насильственного, кстати говоря.

Не имея четкой концепции конца физического бытия и следующих за ним метаморфоз, осознание цепляется за тело как за последнюю пристань этого самого бытия. Вот тут-то и начинается БОЛЬ!!! Для нее нет ни слов, ни сравнений в человеческом мире, она не имеет ничего общего со страданием истязаемой плоти, она в всеобъемлюща, она захватывает собой все осознание целиком как кокон и пронизывает насквозь мириадами нитей, рассекая, растягивая, разуплотняя, развеивая. Эти нити тянут осознание из тела прочь, и, лишь только оказавшись вне привычной оболочки, лишившись всех испытанных за жизнь источников информации, осознание начинает воспринимать действительность.

У меня не было рта, чтобы кричать, у меня не было тела, чтобы кровоточить и ломаться, у меня не было ничего, кроме нахлынувшей на меня действительности. Именно она в первое время (Хм-м… Время?.. Не помню, что это…) воспринималась как боль. Боль была порождена страхом окончательного исчезновения. Сейчас я точно знаю, имея за плечами солидный опыт, что, капитулируй я перед фактом смерти сразу, и у меня был бы прекрасный шанс насладиться, видом удаляющегося во тьму в эдакий «fade out» миром моей прежней жизни. Так же я мог бы быть восторжен видом Исходной Первичной Предвечной, да как не назови, Силы. Да! Именно видом.

Но я не знал, не имел, не капитулировал, и посему агония была чудовищной, а все ошеломительные космогонические виды, промчались мимо моего объятого пламенем пожираемого болью и страхом осознания, как столбы электропередач мимо окна ночного поезда Саратов-Москва, то есть абсолютно незаметно. Боль воспринималась как тьма, пронизанная нитями света, вспышками то света еще более яркого, то тьмы еще более глубокой. Меня несло, волокло развеществляло, казалось, целую вечность, так что, когда вспышки тьмы и света сменились ровным полумраком, а боль внезапно исчезла я еще какое-то время бился в несуществующей огонии несуществующего тела.

Хотя… Стоп!!!! Тело?!? Оно у меня есть!!! Снова есть!!! И это мое привычное, кажется, тело! Правда, пройдя через горнило БОЛИ, я, честно говоря, уже не помню кто я, что я, и какое у меня должно быть тело, но это, вроде, было мое.

Я стал отправлять в это тело сигналы, а оно стало откликаться. Вместе с откликом каждый раз приходила новая порция знаний и воспоминаний. Палец, улыбка, рука, голова. Мужчина – смущение. Голый. Пол – камень, прохладный, приятный. Свет – мягкий, умеренный, желтый, теплый, Земной. Лежу лицом вниз.

Медленно, точнее, даже медлительно и не умело я перевернулся на спину. Поток узнавания наполнился новыми понятиями: потолок, подсветка, шершавый, влага. Потолок каменный плоский шершавый и влажный, словно в пещере. Я собрался с силами и сел, огляделся. Небольшая комната кубической формы будто вытесанная в бетонно-сером каменном монолите; Стены и потолок очень грубо обработаны и сочатся водой; Пол гладкий, сухой, лишь слегка прохладный; Воздух не пахнет ничем, если не считать легкого призвука озона.

Я попробовал встать, тело слушалось неохотно – я упал, решив тут же повременить пока со сложной моторикой. Не хотелось ни есть, ни пить, ни курить. О! Курить? Это понятие вдруг вскрыло целый пузырь воспоминаний. Я вспомнил кто я, я вспомнил, что… умер! Черт возьми!!! Где я?! Паника нахлынула незамедлительно, я заметался, заорал, кажется. Тогда свет, шедший от потолка, моргнул резкой вспышкой, и меня выключило.

Очнувшись, я все также не испытывал совершенно никаких ощущений, кроме уже знакомых. Да, кстати, паники не было, хотя память никуда не делась. Я смирился? Меня смирили. Я лежал на спине ровно по центру этой странно комфортный и словно бы давно привычной пещеры и наслаждался жизнью. Надо же! Что же я так раньше не мог?! Зачем я тогда делал все это с собой?!

Память нахлынула вновь чудовищной лавиной. И я молча беззвучно заплакал от этого взрыва невыносимой неконтролируемой глупости, которой оказалась вся моя жизнь. Я лежал, слезы текли, унося с собой боль, горечь несправедливость, оставался только чистый концентрированный опыт.

Когда поток слез иссяк я стал знать, что жизнь моя и была способом получить этот опыт. Стало жутко обидно, и я закричал. В потоке бессвязных выкриков как-то само собой прозвучало брошенное в пустоту единственное слово: «Зачем?!».

Подсветка из углов растеклась равномерно по потолку, создав светящийся мягким графитом экран. На экране проявилась картинка моего нелепо изломанного тела под гнетом мотка медного кабеля. «Постыдная, надо сказать, картина… Такую надо бы на надгробии вытесать в назидание» – подумалось мне. «Запрос принят» – ответил экран, и через секунду моего немого восторга и с тем трусливого удивления, – «Запрос отклонен. Недостаточно Очков Истины».

«Что это все?» – подумалось мне. Картинка на экране погасла и появилась надпись. НА РУССКОМ!!!

– Обучение пройдено. Заработано Очков Истины (далее ОИ) 42 из 100. Штраф за неоконченное задание 10 ОИ. Итого начислено 32 ОИ. Перейти в основное меню Колизея или повторить обучение?

«Что значит повторить обучения?» – подумалось мне. «Запрос принят» – ответил экран, – «Запрос одобрен. Списано 10 ОИ. Приготовьтесь к воплощению. 10… 9… 8…» Я только и успел, что застонать и сделать рука-лицо, как мир скомкался, и я вместе с ним.

***

Когда наконец отступили боль и амнезия, я не стал делать ничего, я просто лежал на спине и с глуповатой улыбкой взирал на картинку – небритого грязного, одутловатого отдаленно похожего на меня прежнего ,только значительно старше, мужика, болтающегося в самодельной петле перекинутой через парапет балкона пятого или шестого этажа. От этой немудреной изобретательности, моей кстати, меня бросило в ледяной пот. На миг я утонул вновь в том отчаянии, которое толкнуло пожилого беззлобного совсем человека на этот кошмарный публичный жест безвыходности и с тем же – презрения к жизни, несогласия с ней и ее тотальной несправедливостью.

А мгновение спустя меня разобрал смех. Я понял, что значит повторить обучение! Сууука!!!Меня попросту откатило назад в эмбрион без памяти, без знаний, без ни-че-го! И я повторил собственную жизнь с прежними исходными данными: мама – папа – дата и место рождения и прочие, прочие, прочие, прочие настройки... В этот раз мне удалось протянуть почти на 20 лет дольше, но итог все также назидателен.

Памятуя о мысленном управлении, а оказавшись в моей пещере, я стал помнить и обе попытки обучения, и время, проведенное между ними, я попробовал обратиться к потолку вслух: «И что дальше?». Потолок услужливо сменил картинку обмочившегося напоследок висельника строками сухого текста.

– Обучение Попытка 2 завершено. Набрано 58 ОИ, штраф за незаконченное задание 10 ОИ, бонус за изобретательность 13 ОИ. Итого: Обучение Попытка 2 – 61 ОИ из 100. Всего за две попытки – 83 из 200 ОИ.

Прежде чем хоть малейшая мысль успела проскочить в моей голове, я выкрикнул: «Перейти в основное меню! Перейти на голосовое управление! Запрет на чтение мыслей!». «Запрос принят. Зачтено обучение. Начислено 83 ОИ. Идет инициализация… Идет инициализация… Идет инициализация… Когда начался обратный отсчет я мысленно сжался, скукожился в крохотный комок страха и смятения. Отсчет дошел до нуля, свет вспыхнул, затопляя мою пещеру, и…

Глава 3 Ставки, закладки, два очка

Ты столько раз смеялся надо мной,

Когда я к цели шел, забыв о боли,

Ты столько раз смеялся за спиной

И за спиной остался, дух без воли.

Ты столько раз просил меня «Прости!»,

И я прощал, но помнил все обиды,

И все же продолжал тебя нести,

Не подавая, впрочем, даже виду.

Ты мой позор, печаль и боль моя!

И ум твердит: «Бросай его, и хер с ним!».

Но ты живой! Ты – настоящий “Я”,

А я – всего лишь лучшая из версий.

***

…и ничего не изменилось. Свет, на миг затопивший мою пещеру, схлынул обратно к верхним граням стен, оставив графитово тлеть экран потолка с застывшей на нем надписью «Инициализация завершена успешно».

Я продолжил лежать, надпись никуда не девалась. Я попробовал пошевелиться, и тут и проявилась разница. Мое тело буквально вскочило, оно налилось плотностью, силой, жизнью. Пройдя порывистыми шагами несколько раз туда-сюда по периметру пещеры, я пришел к выводу, что никогда в жизни мое тело не было настолько моим. Насытившись этим новым чувством силы и подвижности, я сел в центре пола и закрыл глаза.

Ум тихо ликовал. Он был живым подвижным, но послушным. Я приказал ему умолкнуть и воцарилась тишина, я ждал. Не знаю, сколько прошло времени, здесь оно не воспринимается совершенно, но ко мне пришла готовность. Готовность ощущалось, как расслабленная собранность тела, ума и духа. Да, духа! Дух стал ощущаться явно и словно бы наособицу. Я стал знать, что делать.

«Что такое Колизей?» – голос мой звучал сильно, напористо и отрывисто. Я восхитился собственным голосом! Я вообще был восхищен собой впервые в жизни, в двух с лишком жизнях.

Графитовая муть экрана рухнула из-под потолка, окружив меня, будто растворив пространство. Я вытянул руку и совершенно неожиданно для себя продолжил четко видеть даже кончики пальцев с аккуратным, впервые же в жизни, маникюром. Я будто завис в графитовой глуби в состоянии безразличного равновесия, даже ноги перестали чувствовать пол, даже вытянутую руку, не приходилось поддерживать, она плыла сама с собой, но и вместе со мной в этом море графитовой зыби. Я попробовал повернуться, ощущение вращения было, но ничего не менялось. Тогда я приказал себе остановиться и движение прекратилось немедленно. Я это просто знал, иных признаков по-прежнему не проявлялось. Я сосредоточил внимание на кончике указательного пальца вытянутой руки, там что-то блеснуло. Искра стала приближаться с неимоверной скоростью – это каким-то образом чувствовалось, но увеличивалось при этом очень медленно. Вокруг стали проявляться новые искорки, сливаясь в облака туманностей, в гроздья галактик.

– Это космос! – понял я как-то очень естественно и вдохнул благоговейно полной грудью предвечный вакуум, не на миг не сомневаясь, что это возможно и невероятно приятно. Так оно и вышло.

– Это не космос, это Колизей, – голос шел отовсюду, отвечая на мои мысли так, как если бы я не запрещал их читать. Тем временем голос продолжил все так же монотонно и отовсюду сразу: – Колизей – это система вероятных существований. Здесь индивидуальное осознание растет и развивается в битвах и вызовах, взращивая дух и расширяя собой Колизей.

– С кем я должен сражаться?

– Это зависит от выбора вероятности.

– Что такое система вероятных существований?

Картинка крутанулась, бросилась в лицо, приближаясь. Я разглядел Землю, мою Землю! Земля надвигалась, увеличиваясь, пока я не рассмотрел свой город, потом дом, потом квартиру. И вот тут меня чуть не разорвало на части. Два одинаковых, но разных меня одновременно перемещались, двигались, действовали и бездействовали, это было отвратительно! Я смотрел обе своих попытки одновременно, причем это не заняло времени, я просто единомоментно впитал это месиво. Экран стянулся обратно к потолку, а я рухнул на четвереньки, и меня стало рвать желчью. А потом осознание угасло.

Пришел в себя я полный сил, свежий и в ясной памяти сидящим в позе лотоса в центре своей пещеры. Это верная позиция, верное место, понял я. Рвотных позывов уже не было, как, впрочем, не было и желания повторять опыт этой кошмарной раздвоенности. Я приказал уму умолкнуть. И в воцарившейся тишине стал ждать новых озарений, однако у экрана было свое мнение на этот счет, и теперь развернувшись прямо у меня под веками графитово подсвеченное марево расцвело строками текста.

– Перейти к испытанию;

– Повторить обучение;

– Выбрать режим;

– Потратить очки истины.

От мысли о повторение обучения меня снова затопило липким потоком тревоги, затошнило, и система не стала настаивать – этот пункт, мигнув, потерял цветность, став темно-графитовым, на общем более светлом фоне. Я попробовал выбрать режим, однако, и этот пункт моментально выцвел, а «голос отовсюду» сообщил мне, что выбор режима станет доступен лишь после прохождения первого цикла. Сколько я не требовал разъяснений, но понятие первого цикла, так и осталось для меня загадкой.

Итак, перейти к испытаниям или потратить Очки Истины? Испытаний не хотелось совершенно, поэтому я попробовал вариант с ОИ. Вопреки моим ожиданиям пункт не выцвел, а раскрылся таблицей, уходящий в бесконечность. Доступными и читаемыми, правда, в ней были лишь несколько пунктов:

– Повторить обучение 10 ОИ;

– Сделать закладку 2 ОИ;

– Перейти к закладке 16 ОИ;

– Добавить подсказку 50 ОИ;

– Сделать ставку от 10 ОИ.

Настойчивость, с которой мне предлагалось повторить обучение, заставила насторожиться, поэтому я как-то машинально, даже не осознав посыла, потушил экран и остался в тишине.

Мысли текли ровно и поразительно системно. Я вспомнил обе свои попытки, и там, и там мое своеволие, моя ранимость и полное безразличие к себе привели к провалу миссии. Я осознал, что не понимаю цели миссии. Если судить по начисленным очкам, то их количество до начисления штрафов напрямую коррелирует с количеством прожитых лет. Но ведь были и бонусы «За изобретательность», я почувствовал, как на лице проснулась улыбка. И почему из 100? Там точно было написано 61ОИ из 100 и за две попытки – 83 ОИ из 200. То есть больше 100 за попытку набрать нельзя?

Меня одолела тоска, я не мог решиться. Дух мой утверждал, что должно попробовать пройти обучение на 100 или более, а ум трепетал, и пятился. Победил дух, и я решил, что в общем-то ничем не рискую, но нужно подготовиться.

– Что значит добавить подсказку?

– В точке, определенной как ключевая Вам будет дана подсказка, и станет доступен пункт сделать закладку.

– Та-а-ак… Это 52 очка истины, остается 21, из них 10 – на повтор обучения, итого в остатке 11…

– Что будет при обнулении Очков Истины?

– Вы будете стертый из всех вероятностей.

Вот так поворот! То есть я не через чур бессмертный… М-да… ну ладно. Информация легла легко и без судорог, но холодок по позвоночнику пробежал и засел морозной иглой где-то в мозгу. Ну ладно, продолжим.

– Что значит сделать ставку?

– Вы можете сделать ставку на исход испытания.

Ну да, я почему-то так и думал. Хорошо, если оставить одно очко истины в резерве, то я почти ничем не рискую почти. Почти… От этого «почти» зазвенело в ушах, я снова замер в тишине.

– Колизей, я желаю повторить обучение с одной подсказкой, ставка 10очков истины на то, что я наберу более 80 ОИ за попытку.

– Ставка принята. Коэффициент 1 к 2. Списано 50 ОИ, списано 10 ОИ, списано 10 ОИ, зарезервировано 1 ОИ. Приготовьтесь к испытанию. 10… 9… 8…

Я очистил ум и собрал дух воедино, и тогда я увидел откат. Пережитая перед этим раздвоенность не идет ни в какое сравнение с чувством упаковки в эмбрион, фрагментирование и блокировки памяти, опыта. Я был духом, но не личностью, а потом у мамы начались схватки, и я перестал быть «Я» совсем.

Глава 4 Славик

Сдерни маску обезьяны,

Мальчик, ты иного сорта.

Научился быть четвертым

Даже между самых пьяных.

Научился спать до ночи,

Научился пить из блюдца,

Над тобой давно смеются

Все, кто хочет и не хочет.

Снимешь маску обезьяны,

А под нею – боль и слезы,

Ни следа былых изъянов –

Звезды.

***

Славик хороший мальчик, он добрый, он умный и начитанный. Для любого взрослого с первого взгляда видно, что у Славы большое будущее, или, во всяком случае, впереди у него долгая счастливая жизнь надежного обеспеченного мужчины, доброго семьянина, примера в любом коллективе. Пройдет несколько лет, Слава отучится в институте, получит профессию, и работодатели встанут в очередь, лишь бы Вячеслав Николаевич осчастливил своим ответственным и, несомненно, примерным участием их дружный, но нерадивый коллектив.

Однако судьба распорядилась так, что Славик, как и любой подросток своей страны в ту самую эпоху, где Славику не посчастливилось родится, рос и взрослел в окружении не взрослых, а таких же, как он подростков-сверстников. Подростки же, в отличие от взрослых, несклонные к столь глубокому системному анализу и уж тем более к оценке высоких Славкиных морально-духовных качеств как положительных, считали Славика чмом и гнобили почем зря.

Высокий, выше всех в классе, массивный Славик был классическим трусом и нюней, распуская слезы и слюни не то что от побоев, но даже от угроз, что подталкивала окружающих его волчат забавляться с этим увальнем, пока не надоест. А им не надоедало никогда.

Однако у Славика был друг, единственный готовый постоять за него друг – я. Батя воспитывал из меня мужика, а мама заботилась о моем образовании, так что дать отпор, я мог и словом, и кулаками. Мог и давал. За себя и за Славку.

Для меня он был ценен, как единственная живая душа во всем свете, кто с готовностью и интересом меня слышал и слушал. Не в смысле «слушался», на это мне было наплевать, я родился одиночкой и не стремился подминать, воспитывать, вразумлять. Славик меня мог выслушать, поэтому с недавних пор его перестали чморить, и он расправил, как говорится, плечи.

Мы кругом ходили вдвоем и мало интересовались делами школьной и дворовой пацанвы. Девчонки же нам нравились, но пока были не по зубам. Мы как-то так единым умом сошлись на этом мнении, посему на сверстниц заглядывались, но не посягали, что окончательно вычеркнуло нас из территориальной грызни местного шакалья.

Однажды я рассказал Славке свою главную тайну, и он мне (О, чудо!) поверил безоговорочно, и абсолютно искренне. На том-то мы и сошлись. Сидели как-то однажды на лавочке в сквере после второй смены, запивая газировкой один на двоих батон. Домой идти было еще не пора, да и не хотелось вовсе. Погода стояла сумасшедшая, восхитительная! Не жарко, не прохладно, низкое солнце сквозь сахарную вату облаков заливало аллею совершенно магическим светом цвета персикового йогурта, или как будто смотришь на все эти тополя и каштаны через сахарный леденец-петушок на палочке. Это не весна, не осень и не лето. Это не время даже, а скорее какое-то замирание. Тут-то я и решился.

– Мне все время один и тот же сон снится. Никому об этом не рассказывал, и ты не рассказывай, а вот тебе расскажу.

– Угу, – угукнул с набитым ртом Славик и развернулся ко мне, насколько позволяла лавочка, обратившись целиком в сдержанное внимание.

Я надолго замолчал, все еще прикидывая, не дал ли лишку. Славик сидел, молча смотрел на меня и монотонно жевал. Заметив это, я улыбнулся и окончательно решился.

– Мне снится пещера!!!

– Угу.

Нет, подумать только! Я ему рассказываю свою самую главную тайну, а он и ухом не повел, ни расспросов, ни приставаний, ни насмешек. Он даже не сказал «Да ла-а-а-адно…», как это принято у всех, кого я знаю, в подобных случаях. «Настоящий друг!» – решил я и продолжил.

– Представляешь, раз в неделю точно снится, что я сижу на полу пещеры, квадратной такой, ровно в центре.

– А в высоту она какая?

– Да-а, ну… Не знаю… Такая же…Наверное…

– Значит, кубическая! – Славка хлопнул носом и деловито почесал над правой бровью пухлыми с идеально подстриженными ногтями пальцами.

– Ну да, я так и сказал! – Мне стало досадно. Это что за вопрос?! Ну кубическая? Ну квадратная? Какая разница, в конце концов, если это пещера?!

– Она вся из серого камня. Пол гладкий, а стены и потолок – нет.

– Значит, ее кто-то сделал. Искусственная, значит, твоя пещера.

– Вот именно что МОЯ! – Последнее слово я выделил особо, чувствуя особую теплоту в сердце и прилив какой-то нежности что ли...

– Я в первый же раз там на полу плюнул и пальцем рожицу нарисовал.

– Осталась?!?

– Секешь! Сегодня снова снилось, и рожица – на месте!

– А ты туда как попадаешь?

– Не знаю. Я засыпаю дома, потом мне что-то снится, потом я просыпаюсь в Моей пещере, а потом – еще раз, уже опять дома.

– Сразу?

– Да нет… Не сразу… Нет, короче, через… Э-э-э… Через время.

– И что ты там делаешь, кроме рисования рожиц?

– Да ничего… А чего там делать?! Она же пустая совсем…

– Ну фиг знает, поговори с ней, что ли…

Это его простота меня почему-то очень сильно задела и даже оскорбила. Нет виду я, конечно, не показал, не хватало еще, но больше мы о пещере не разговаривали ни в этот вечер, ни в какой другой. Пещера просто осталась между нами.

Через неделю где-то, когда надо мной так никто и не стал подтрунивать по поводу всяких там пещер, я уверился в том, что Славик – мой настоящий друг, и зауважал его как-то по-иному, по-взрослому. А пещера мне снится вдруг перестала.

Однажды много-много позже, кажется, почти через год мы со Славкой вернулись с тренировки по баскетболу. Куда стали ходить вместе просто потому, что Славик был высок и его в секцию пригласил лично сам тренер Валерий Палыч, а я увязался следом – что мне было делать после школы, когда Славика нет? Мы расстались посередине двора, Славка вразвалочку пошел к своему подъезду, жили мы в домах напротив, а я отправился домой поспешно и радостно, с некоторым даже нетерпением. Предков пока еще дома не было, и можно было побыть одному в тишине, как будто взрослый и живу сам по себе.

Мне нравилась эта игра со своим воображением. Я ложился на диван и представлял, что пришел уставший с какой-то очень важной и ответственной работы, и вот мне надо быстро отдохнуть и садиться за документы – так я стал называть уроки. В общем, я завалился домой, действительно уставший, ополоснулся в душе, закинул спортивную форму в корзину для стирки и пошел в зал на диван играть во взрослую жизнь.

Как меня сморило, я не заметил, но вдруг стало снится мне, что я старше года на три и захожу за своим другом, а зовут того друга Серега, а кажется мне смутно, что тут вроде какой-то Славка жить должен. Но я отмахиваюсь от этой блажи, и мы с Серым идем пить пиво. Сидим на нашей лавочке в скверике, и тут Серый, повернувшись ко мне, насколько позволяет лавочка, и спрашивает: «Ну что, ты с ней разговаривал?». Я хочу его спросить, с кем, мол, а уже ни лавочки, ни скверика, ни Сереги… Кто он, кстати, этот Серега вообще такой?! Хотя, вроде, помню его много. Пива вместе было выпито без счету, но потом в универе судьба развела, я отдался вольно-пьяной разгульной студенческой жизни, а Серж пошел по науке... Стоп!!! Какой Серж?!? Какой универ?! Какое пиво вообще?!? Я ж его на дух не переношу даже запах!!! Хм-м, Афанасий… темное, кстати…

Я сижу в центре пола в Моей пещере. Мне насмешливо улыбается рожица. И тут до меня доходит, я выкрикиваю, словно боясь опоздать: «Кто ты?!». «Я – Славик. А ты кто? Помнишь?» – голос идет отовсюду, и я больше не могу сопротивляться, не могу больше не помнить, делать вид, точнее. Я вспомнил, вспомнил все одним разом. Это просто рухнуло на меня! Рожица, разрастаясь, переползла с пола на экран и сменилась надписью «Закладка создана. Списано 2 ОИ. Баланс 16 ОИ. Резерв 1 ОИ».

Я проснулся в холодном поту, сон ускользал, оставляя в голове память, что я тут не впервые, и все не по-настоящему. Проворочившись большую часть ночи и лишь под утро сомкнув ненадолго глаза, я пришел в школу уставшим разбитым и невыспавшимся, и это в день моего шестнадцатилетия! Хреновый подарок от судьбы, да и Славка куда-то запропастился. Я ждал его весь день. Аж подпрыгивал от неизвестности и от желания рассказать другу все, и от давящего неотступного чувства близкой и непоправимой беды.

В конце концов с последнего урока я просто сбежал ведомый ощущением этой неотвратимости. Не в силах больше выдерживать ее давления я бежал, как никогда в жизни. Расстояние от школы до дома промелькнуло мимо меня с какой-то неправдоподобной скоростью. Уже подбегая к Славкиному дому, я увидел машину Скорой и двух мужиков в белых халатах, выносящих из подъезда накрытые несвежей, грязно-блеклой простыней носилки. Из Славкиного подъезда!!! Я еще поднаддал, хотя до этого был уверен, что и так бегу далеко за пределом собственных сил. Мужики уже наладились вкатить носилки в задние двери УАЗика Скорой, когда я подбежал, на ходу крича: «Стойте! Стойте, это мой друг! Стойте, умоляю вас! Стойте! это мой друг! Умоляю…». Наверное, мои крики как-то подействовали. Мужики замерли в нерешительности, замерли и зареванная тетя Таня с дядей Колей черно-зеленым от тоски и ужаса. Я подбежал к носилкам, пока мир завис на секунду, откинул серую влажность простыни с белого как сахар Славкиного лица и, сам не понимая, что делаю, плюнул ему на лоб и нарисовал пальцем смешную рожицу! Славка стал розоветь, распахнул глаза, резко вдохнул, приподнимаясь на носилках, мир отмер, а на меня рухнула светло-графитовое море тишины с зависшими в нем строками:

– Закладка активирована. Списано 16 ОИ. Баланс 0 ОИ. Вы погибли. Резерв 1 ОИ. Вы перенесены в личную комнату. Жертва не признана необходимой. Жертва признана искренней. Жертва принята. Возвращено 16 ОИ. Бонус за выполненное задание 100 ОИ. За Обучение Попытка 3 начислено 116 из 100. Ваша ставка сыграла. Начислено 20 ОИ. Баланс 136 ОИ. Резерв 1 ОИ. Обучение пройдено. Начислено 100 ОИ. Баланс 236 ОИ. Резерв. Добро пожаловать, Герой! Откройте Основное Меню, чтобы ознакомиться с доступными заданиями.

Я, который уже снова «Я», сидел на полу в позе лотоса и не собирался ничего предпринимать в ближайшие лет сто. Под веками закрытых глаз мчались звезды, созвездия и туманности, галактики и скопление галактик, и все это разделенное между собой бесконечными просторами графитово-серой вероятности. Я плыл в этой пустоте, ощущая невозможное непрерывное пульсирующее ровным сердечным ритмом блаженство бытия.

Глава 5 Я

Я не сделал домашнее задание,

Я снова приснился себе голым,

Я строю из слов нестройное здание

С влажным от жалости полом.

Я окружаю себя людьми,

Созданными силой безумия,

Я сумасшедший, я, черт возьми, —

Сумбурная сумма «Я».

Я не в ответе за завтрашний день,

За новый шаг к краю пропасти,

Я превратился в бесплотную тень,

Молящую, чтобы Бог простил.

Я одинокая злобная тень,

Я — это все, чем казаться не лень.

***

Напитавшись покоем и тишиной, я выплыл из глубин обратно в объем своей пещеры. Называть ее своей стало приятно и вообще казалось правильным. Расположившись на привычном уже месте в центре пола и приняв позу лотоса, как единственно возможную по моим новым ощущениям позу расслабленной собранности, я огляделся.

В пещере наметились изменения. В верхнем левом углу стены напротив меня оказалась выцарапана в квадратной рамке со скругленными углами смешная рожица, до мурашек знакомая по последнему этапу обучения. Моя закладка, оживившая Славика, теперь, будучи вписанной в такую вот рамку, стала похожа на кнопку в лифте или пиктограмму петроглиф где-то в палеолитовой пещере кроманьонцев. Я подошел и попробовал нажать. Ничего, просто рисунок, наскальная живопись, напоминание о былом, трофей.

Из левого же нижнего угла к противоположной стене по полу, пролегла бороздка диагональ, я поковырял пальцем и ее. Гладкий желобок, отшлифованный, как и весь пол, полукруглый, идеально по форме повторяющий мой ноготь, словно это я проскреб его указательным пальцем. Впрочем, меня это совпадение нисколько не удивило. Удивил скорее факт, что я не удивляюсь. Но и это удивление сошло на нет, не оставив и следа возмущения в моем обновленном уме таком послушном и гибком.

Первым порывом было открыть Меню и бросится, очертя голову, в какую-нибудь очередную лютую авантюру. Следующая мысль отрезвела: «А чего это я, собственно, завелся?». Приказав уму не мешаться, я погрузился в тишину, и ответ пришел сам с собой: «Я не знаю, кто я».

Действительно. Я трижды был подростком, один раз принес себя в жертву ради друга, один раз умер от алкогольно-наркотического безумия и еще раз, проваландавшись всю жизнь без цели, весьма незаурядно повесился. Сейчас все эти разные жизни лежали перед моим мысленным взором словно карты местности, и я мог сравнивать их.

Где был настоящий я? Тот первый, что метался в безумии, истязаемый смутными тревогами и незаданными вопросами, ответы на которые так хотелось забыть, ревел зверем, мечтая заполнить зияющую пустоту внутри? Или второй доживший до пятидесяти восьми лет тихим добродушным слесарем-алкашом, никогда никому не сказавшим дурного слова или даже слова поперек, а в итоге рванувшимся от невыразимой тоски невысказанных, накопленных за жизнь чувств с балкона с крепкой нейлоновой петлей на шее?

А может, третий как раз настоящий? Он больше всех похож на того самого «настоящего человека» из книг и фильмов ушедшей эпохи моего советского детства. Хороший друг, хороший сын, хороший ученик, неплохой спортсмен, не по годам философ наконец. Тихий и сильный, он был одиночкой, то есть никогда не был одинок, он был полностью самодостаточной личностью. Мне даже дали за него награду!

Это все, конечно, да, но кто же я? Я, сидящий сейчас здесь, в моей пещере, почти что сверхчеловек, полубог, способный проживать жизни, жертвовать ими, и оставаться спокойным в своей безупречной позе лотоса, кто я? Для чего все это? Почему, живя первую, да и вторую жизнь, я не имел тех же возможностей, что в третий раз? Почему, считая собственную жизнь настоящей и единственной, я выбирал прожить ее совершенно скотски, или уж хотя бы просто мученически бесполезно? Почему в третий раз, имея подсказки, я предпочел не пресыщенную жизнь человека-над-человеками на вершине людского мира, а ведь мог, а безумную безнадежную жертву, без сомнений и сожалений?! Сейчас-то я вижу, что в тот миг, когда активировал «откат» Славика к закладке, я все понимал. Я знал, что это прямой обмен «жизнь-на-жизнь» …

Могу ли я быть всеми ими сразу? Покатал вопрос на языке, попробовал почувствовать что-то к первому и второму «Я»: жалость, сочувствие, неприязнь, сарказм и ирония… А к третьему? Уважение, зависть, непонимание, недоумение и даже какая-то ущербность от его, почему-то кажущейся недостижимой, безупречности. Я бы хотел быть его другом, да, но я не верю, что я мог бы быть им, что сейчас смог бы принести себя в жертву, не зная о припасенном бессмертии. Он мой герой, но он не я.

Так кто же я? Что я вообще такое? Я способен в своем нынешнем состоянии прожить сколько угодно долгую жизнь, без еды, воды, воздуха плывя в графитовом море бесконечной вероятности и созерцая рождения и смерти галактик, но не действуя. Так жив ли я, ни на что не влияя? Или я просто регистратор с бесконечной памятью и атавистическими остатками человеческих реакций, но лишенный цели, мотивов и даже самой возможности влиять хоть на что-то кроме степени собственного душевного раздрая?!

«Кто я нахер?!» – проорал в пустоту. Точнее, даже это сделало мое тело, переполненное энергией непрожитых, невыраженных, невысказанных, гниющих где-то внутри чувств. Как паровой котел без перепускного клапана, я, буквально, взорвался этим вопросом, и графитовое море вокруг меня пошло волнами.

Я отчетливо видел, как эта волна двинулась в сторону звездной системы на периферии спиральной галактики. Я увидел в том саму неотвратимость, непоправимость действия во власти чувств, безысходность все того же безумия, что толкало меня ломать себе шею, или совать ее в петлю.

Галактика вращается, но скорость вращения, пусть и непостижимая для человеческого разума, все равно недостаточно велика, и волна заденет несчастную звездную систему, сметет. Я видел это, и меня охватил холодный ужас, я рванулся всем собой в сторону обреченной галактики и…

…Перед глазами вновь моя пещера. Правда пол расчерчен уже крест-накрест диагональными бороздками, на стене напротив меня рядом с рожицей появился теперь еще и знак вопроса, такой же, таких же размеров и в точно такой же рамочке. А на экране над головой повисла строка: «Доступен вызов «Закат». Откройте «Основное Меню», чтобы ознакомиться с условиями».

Внутри все сжалось от нестерпимой боли, одиночества и отчаяния, от неотвратимости, от безжалостного чувства вины и стыда. Я закрыл глаза и заставил вероятностную рябь разродиться строчками Меню:

Добро пожаловать Герой!

– Принять вызов «Закат»;

– Ознакомиться с условиями вызова;

– Выбрать режим;

– Потратить Очки Истины.

Баланс 236 ОИ. Резерв 1 ОИ.

При попытке выбрать режим, я снова узнал, что загадочный «Цикл 1» не завершен, и выбор недоступен. Что же, ознакомиться с условиями вызова хотелось больше, чем бросаться в авантюру. Краешком сознания я отметил эту перемену в себе и, ощутив мимолетное успокоение, выбрал соответствующий пункт Меню.

– Волна возмущения пространства-времени, вызванная неизвестной силой на заре мироздания, зафиксирована средствами контроля космоса в мире с самоназванием «Непримиримость». Вам надлежит предотвратить катастрофу, либо стать ее свидетелем для пополнения базы знаний Колизея. Перейдите в пункт Меню «Потратить Очки Истины» для выбора начальных условий. Особые условия:

– Отказ невозможен;

– В случае провала миссии Вы будете удалены из всех реальностей.

Зазнобило. Понимая всю непоправимость уже теперь моей, а не чьей-то там чужезвездной ситуации, я даже не смог с ходу собраться, чтобы с первого раза перейти в нужный пункт. Открыл глаза и долго молча сидел, глядя в одну точку где-то за пределами моей пещеры, моей личности, моей жизни. Вообще за пределами, и все. Хотелось кричать, но я молчал, молчал и дышал, пока спокойная злость, оказывается так бывает, не разлилась по моему телу. Пока не ощутил, как дух мой твердеет и приобретает форму тяжелого двуручного обоюдоострого меча багряно-кровавого цвета. Это напугало, и я остановился.

Вернувшись к нормальному потоку, я тут же был вновь выбит из колеи. На стене напротив рядом с рожицей и знаком вопроса появился третий квадратик – с мечом. На потолке настойчиво мигала строка: «Перейдите в пункт Меню «Потратить Очки Истины»».

Я выдохнул и перешел. К уже знакомым пунктам таблицы возможностей добавились новые:

– Принять вызов «Закат» – 0 ОИ;

– Выбрать аватар – от 15 ОИ;

– Зарезервировать Ультиматум – 90 ОИ;

– Предъявить Ультиматум – 90 ОИ;

– Меню в режиме вызова – 90 ОИ.

Аватар? Ультиматум?! Да, черт возьми, сколько можно морочить голову?! Я снова ничего не понимаю! Все это ознакомление с условиями и прочие формальности лишь только больше путают и сбивают с толку!

Почувствовав, что вновь киплю на грани потери себя, я встал, походил кругами, поуговаривал своего внутреннего невротика: «Хватит проблем и тех, что уже наворотил своей наворотил своей необузданностью! Тише, друг мой, тише. Без пены. Да, Колизей предпочитает не давать ответов на жизненно важные вопросы, но он и не предлагает, как мне теперь кажется, невыполнимых заданий». Это помогло, давление изнутри выровнялось со внешним, и я вновь перестал быть самому себе угрозой и бедой. Побесившись для проформы еще минуту и выдохнув, я решил далее не терзаться неизвестностью, теряясь и плутая в новых загадках системы. Черт с ней! Пусть зол и возмущен, но я собрался с духом и объявил:

– Я принимаю вызов «Закат» и желаю выбрать аватар.

– Доступны аватары:

· Масси. Мужчина. 36 локальных лет. Находится в точке с вероятностью реализации вызова 0,420.

· Нан. Мужчина. 14 локальных лет. Находится в точке с вероятностью реализации вызова 0,011.

Не позволив себе в этот раз даже секунды гибельного гнева и рассудив, что вероятность 0,42 уж всяко лучше, чем 0,011, а на остальное плевать, я объявил:

– Я выбираю Масси!

– Списано 36 ОИ.

– Включить доступность Меню в режиме Вызова!

– Списано 90 ОИ.

– Зарезервировать Ультиматум!

– Списано 90 ОИ.

– Перейти к вызову!

– Баланс 20 ОИ. Резерв 1 ОИ. Идет инициализация вызова «Закат» … 10… 9… 8…

Я вновь зацепился взглядом за знак вопроса на стене и с нарастающей ненавистью уставился на него, четко осознавая, что именно мои самокопания привели чужой мир, а теперь еще и меня вместе с ним на грань гибели. Незаметно и как-то исподволь ярость вскипела во мне с новой силой, отнимая волю и разум. Знак вопроса налился кровавым кармином, и в этот момент отсчет дотикал свои неотвратимые мгновения, мир скрутился в спираль, размазывая меня по бесконечной вероятности беззвучно вопящим веретеном из плоти, разума и духа. Лишь краем сознания, уже распадаясь на субатомные составляющие, но все еще оставаясь собой, я скорее ощутил, чем услышал голос Колизея: «Ваша ярость не знает границ! Включен режим «Ответ важнее жизни!». В глобальную закладку вложено 21 Очко Остины. Пиктограмма активации – «Знак вопроса». Баланс – 0 ОИ. Резерв – 0 ОИ. Герой не активен. Удачи, Масси!

Глава 6

Сгорая пламенным рубином до угля,

Огромный шар уходит на покой,

И вздрагивает выдохом земля

Моей любви счастливой и живой.

Там за рекой я столько раз сражался,

За право быть последним на Земле.

Река исходит паром, Солнцу тлеть

Короткий только миг еще остался,

А с ним – и я… Но разве я хотел,

Но разве я мечтал, мой Бог, когда-то

Писать собой на тлеющем листе

Моей любви последней Хронику Заката?!

Дописывать и знать, что допишу,

Остатней каплей ставя точку.

Дописывать и знать, что не дышу

Уже как три удара сердца точно…

Бретер и хроникер! Я сам себе не брат!

Не мой рассвет грядет, но это мой закат!

***

Нан сразу после времени сна ушел с остальными мальчишками в Круг, где Мастер будет гонять их с деревянными мечами и щитами без снисхождения и пощады, пока юные воины не попадают на взрытый и перемешанный с кровью и потом песок тренировочной арены чуть не замертво. Мару, моя Мару, моя единственная, моя последняя любовь сейчас в Академии преподает свою непонятную мужчинам Сердечность.

Я откинулся в кресле и, прикрыв глаза, стал любоваться супругой. Всегда, если мне нужна поддержка, я закрываю глаза и вижу мою Мару. Это их Сердечность, она именно такова. Дает жрицам невероятную силу, но и требует в ответ невероятного. Я многого не знаю, это их тайны. Да мне и не надо, зачем? Главное – всегда рядом. Закрыв глаза, я увижу, как могущественная жрица и по совместительству моя жена, моя гордость и моя отрада поворачивается ко мне и гладит своей теплой рукой, и говорит что-то самое важное в этот момент, чтобы мое сердце умягчилась, а ум остановился.

Я хроникер – это моя функция. Я в своем роде единственный здесь, я единственный Мастер-хроникер мира Огня Содружества «Непримиримость». В мире Тени – свой хроникер – мой непримиримый брат. Мы никогда не встречались, ибо в этом гибель одного из нас. Такова Непримиримость, но я знаю, что он так же, как и я, ведет хронику родо́в, достижений, открытий и дуэлей. Такова функция, и я знаю, что мой непримиримый брат также предан делу, мы в том едины.

Мару… Я вновь с улыбкой подумал о супруге. Вообще-то хроникер не может иметь семьи, ведь, чтобы жениться на жрице, нужно победить в дуэли, а хроникер – не бретер, просто не может им быть, нельзя одновременно служить двум мастерам.

Моим мастером по жребию, брошенному уже почти 37 лет назад и указавшему на мою готовящуюся родить мать был старый Хасдар. Действительно уже очень-очень старый, помнящий прапрадедов нынешних стариков, во сне он видел, что ему осталось еще всего шестнадцать раз любоваться Океаном Вечности – огромным неизменным уже тысячи лет темным идеально круглым пятном на бурливом и изменчивом теле Единения – газового гиганта, спутниками которого и являются Огонь, Тень и Вызов – три мира Содружества «Непримиримость». Жрицы подтвердили его видение, и тогда была жеребьевка.

Хроникера выбирает жребий, ибо функция сия хоть и уважаема и почетна, но никогда ни одним мальчишкой выбрана по доброй воле не будет. Бретер – вот истинная страсть, вот сладкое видение каждого сна любого мальчишки в Непримиримости!

Всю работу по обеспечению быта Огня и Тени – обоих обитаемых миров Содружества уже многие сотни лет выполняет автоматика. Автоматы производят новые автоматы, автоматы чинят автоматы, и лишь узкая замкнутая каста Негодных занимается их контролем и обслуживанием. Негодные – те, кто рожден мальчиком, но кому не стать бретером. Даже в наше просвещенное время Непримиримость нет-нет, а рождает мальчишек непригодных для продления рода. Конечно, инженерия, да и могущество жриц Сердечности способные это легко исправить… Но кто-то же должен следить за автоматикой.

«Общество, обеспечившее свою свое существование на 100% обречено на вырождение, ведущее к вымиранию»;

«Вызов – единственный фактор роста, путь развития и критерий отбора».

Это не лозунги площадной риторики, как думал, впервые услышав, и я, тогда совсем юный, но уже до невозможности скептичный ученик мудрого Хасдара. Таковы основные постулаты Непримиримости – песчинки мудрости, вымытые многой кровью из гор бесполезного шлака. Есть и еще: «О невозможности войны по достижении Обеспеченности», «О неотъемлемости духовности». На последнем зиждется учение «Сердечности». Жрицами его – могучими практиками, скованными постулатом «О недопустимости вмешательства в вход Вызова» становятся все без исключения девочки, рожденные Непримиримостью.

Жрицы обоих миров зовутся сестрами и их общение не обусловлено никакими ограничениями, они просто сестры и не обязаны убивать друг друга при встрече. Видящие и слышащие друг друга всегда, единомоментно и абсолютно согласно, жрицы – сестры, говорящие от имени любви. Общение же между мужчинами Огня и Тени идет на стальном языке – языке смертельных дуэлей. Таков отбор, такова Непримиримость, Такова суть Вызова, таков путь.

Бретер становится бретером, выжив в день шестнадцатилетия. Мальчишка с рождения готовится к своей первой дуэли. Он садится в шаттл вместе с остальными, рожденными в тот же день шестнадцать лет назад, закаленными в бесконечных битвах в Круге молодыми претендентами отбора.

Тень и Огонь вращаются на общей орбите вокруг Единения, но в противофазе. Вызов вращается ближе к полюсу гиганта по короткой траектории. Там совсем иные условия, не для жизни и даже не для выживания. И эти условия обрушиваются на претендентов – вчерашних мальчишек, одновременно покидающих два шаттла двух миров, синхронно, словно в танце, садящихся и откидывающих аппарели, и выпускающих пока еще детей на поверхность Вызова в пределах Истинного Круга – ристалища, где мальчик станет мужчиной или памятью. Каждый заранее знает, с кем ему предстоит биться за право жить и быть любимым. Он шестнадцать лет готовился убить своего непримиримого брата и заменить его в его мире. Именно так – таков отбор. Победивший уходит жить в мир побежденного, каждый заранее знает, что, победив, станет мужем жрицы, он уже видит ее во снах, они уже знакомы…

К чему это я? Старая привычка надиктовывать тексты Хроники вновь взяла свое. Моя Мару частенько посмеивается надо мной как раз из-за этой привычки. Мару… Улыбка легонько коснулась губ. Моя Мару! Как я стал единственным женатым хроникером? Хм-м… Да!

Обучение у старого Хасдара давалось мне огромной ценой. Умственное и физическое истощение раз за разом отправляли меня в сон, где я участвовал в тысячах тысяч Вызовов из постигаемых мной Хроник. Я был каждым из сраженных и победивших, я постепенно становился самой памятью. Я помню небо над Истинным Кругом лучше, чем потолок собственной комнаты. Я помню этот камень под ногами, я бесчисленность раз проливал на него кровь свою и того другого, кому уже не встать, кого я буду до конца любить и благодарить за опыт, за его ошибку, за мою жизнь. Того, чье место займу в этом новом времени взрослых дел. Того, кто уже не займет мое больше не принадлежащее мне место в мире, что родил, воспитал и отпустил меня. Я помню каждый удар, каждый шаг, каждого… каждого… Я стал ими всеми, не утратив себя. В том великое искусство Мастера-хроникера.

С какого-то момента мне стало сниться странное существо. Я знал, что это – мальчишка, такой же как я. Он был похож на любого из сыновей Непримиримости настолько же, насколько и отличался. Все иное! Однако ж тот же дух, та же симметрия… Родной и чуждый он повергал меня в ужас и вызывал неисчерпаемый интерес, истинное трепетное любопытство первооткрывателя. Однажды я узнал его имя, невозможное в Непримиримости, непроизносимое почти Вячеслав Николаевич. Он говорил мне только одну фразу «Поговори с ней» и исчезал. Это, продлилось год. Потом он исчез на всегда, а в следующий сон пришла Мару, и я был сражен наповал.

Я знал, что Мару из моего мира, знал, что мне некуда деться, я сгорал от невыносимости, а она молчала. Тогда я сказал ей: «Ты будешь моей!». И она ответила: «Буду. Ты должен предъявить ультиматум. Непримиримость канет в память через двадцать один год ровно! Стань моим мужем и у миров появится шанс». Я сказал ей: «Я люблю тебя!». Она ответила: «Пока еще нет. Предъяви ультиматум».

Из сна меня вырвали боль и страх, я почувствовал, как ушел в память старый Хасдар. Вот и пришел мой черед быть взрослым. Вот и на меня теперь лавиной обрушилась ответственность за эти миры, за братьев и сестер, за наше прошлое и наше будущее. Вот и стал я Мастером-хроникером.

Мимолетно отдав автомату уже теперь моего жилища приказ готовить камеру, в которой плоть, принадлежавшая Хасдару, обратится в плазму, чтобы отправиться вслед за его духом, я помчался к флайеру. Я чувствовал, как утекает время. Претенденты уже выстроились на поле Последних Слов и слушают напутствие Мастера над мастерами.

Сон не шел из головы. Более того, проснувшись, я точно знал, что должен делать, так, словно заучил наизусть кем-то кропотливо созданный, выпестованный и отточенный до мелочей план. Бросив флайер с обратной от парадных порядков претендентов стороны, я пробежался к шаттлу, скрытый от взглядов его массивной тушей. Руки дрожали, но разум был чист и тверд в решимости, в ушах звучал голос Мару: «Предъяви ультиматум. Непримиримость канет в память через двадцать один год ровно! Ты должен предъявить ультиматум!».

Я твердил себе, что я – единственный носитель хроник, последний Мастер, и это моя ответственность. Не знаю уж насколько это помогало, но ноги как-то донесли меня до цели. Я встал под решетками-излучателями гравитационного взлетного двигателя именно в тот момент, когда процессия претендентов уже втянулась в шаттл, но аппарель еще не была поднята и команда «На старт!» пока даже не зародилась в груди старого Гаргра –Мастера Бретеров, Мастера над мастерами.

Мир замер. Меня видели все, весь народ Огня, кроме тех мальчишек, что сейчас внутри шаттла ждали своей судьбы не способные думать пока более ни о чем. Набрав полную грудь и отдав ментальную команду на трансляцию речи Мастера-Хроникера, я выкрикнул рвущимся от собственной наглости, страха и неудержимого восторга голосом: «Я женюсь на Мару!». Никто не издал ни звука, а я, словно во сне, вспорол себе живот ритуальным кинжалом – старинной реликвией дома Хроник с лезвием, выточенным из камня Истинного Круга, камня, пропитанного кровью бретеров обоих миров настолько, что он казался застывшей струей, брызнувший из раскрытой артерии уходящего в память воина.

Мир безмолвствовал, и время не текло, казалось, ожидая развязки невиданных, невозможных, но все же вершащихся вопреки всему событий. Отложить взлет, значило бы нарушить ход Вызова. Взлететь – лишить мир Мастера-хроникера, прервать неразрывность Хроник. Промедлить, выбирая из двух катастроф – также фатально невозможно. Мир безмолвствовал. Мару неслышной тенью вышла из-за опоры шаттла, бережно взяла у меня из слабеющих рук кинжал и встала в позу обороны защищать мое право на смерть, готовая умереть за это мое право.

Старый Гаргр, Мастер над мастерами – истинный воин, он не отдался замешательству толпы. Он просто сделал единственно возможное, неслыханное, непредставимое, но единственно возможное действие ведущее мир Огня из нормо-этичского тупика обратно в общий поток. Он неторопливо, но с тем и молниеносно, по-звериному перетек, миновал расстояние, вплотную встав к нам с Мару, и прокатал: «Ты бросил вызов невозможному и без сомнений принес в уплату жизнь, Воин! Я преклоняю колено, Мастер!».

Он действительно встал на одно колено в позу ученика. Конечно, это была просто формальность, хотя во взгляде старого Гаргра, кажется, впервые на моей памяти плясали лукавые искорки. Этот воин из воинов на ходу вытащил из кармана занятную уловку и оттого сейчас был весел и так доволен собой. Он обошел все запреты, назвав меня своим Мастером! Так я стал бретером, победившим в не брошенном Вызове, так я получил право жениться на выбравший меня жрице, так я стал единственным в Хрониках двух миров Мастером-хроникером-бретером.

Мару склонилась надо мной, чтобы наложением рук и секундным единением с сестрами закрыть смертельную рану. Я почувствовал, как что-то непостижимо огромное теплое и любящее вернуло меня в покинутое уже агонизирующее тело, а Гаргр без малейшего почтения вытащил это самое тело за ногу из-под шаттла за красную линию, чтобы претенденты наконец уже отправились к своей судьбе.

С тех пор я еще двадцать раз любовался Океаном Вечности, заполняющим собой на короткий цикл от сна и до сна весь зримый небосвод мира Огня. И вот настало время уснуть под этим небом полным вечности, возможно, последний раз – двадцать первый. Когда в нашем мире закончится время сна, мне будет уже тридцать семь, а Нану – пятнадцать. Мару говорит, что тогда Непримиримость канет в память, или переродиться, и все это будет зависеть только от нас.

***

Масси проснулся до срока от того, что сердце остановилось, дыхание прекратилось, а тело перестало не то что повиноваться, но словно исчезло, он даже не мог открыть глаза. Он закричал от отчаяния, ужаса и одиночества, однако крик так и остался внутри, накапливаясь паром в котле, грозя разорвать исступленно бьющееся дичью в клыках неизбежности осознание. Затем и само осознание стало, кажется, растворяться в серой мгле, в море будто бы вообще не имеющей цвета ряби. У Масси даже не было ума, способного подумать, что пришел конец, было только что-то невыразимо малое, что, оказывается, и составляло всегда его, Масси сущность. И это что-то разрывалось сейчас на мириады осколков чувствами, о существовании которых он Мастер-хроникер-бретер, впитавший все поражения и триумфы, все концы и начала Истинного Круга в свою, казалось бы, безразмерную память, даже не подозревал.

Его поглотили! Его рассеяли и собрали вновь, успокоили одним уверенным касанием Духа столь могучего и чистого, что будь у Масси тело, он бы сейчас трясся от благоговения. Масси завис в бесцветном море ряби и внимал словам поглотившего его Осознания. Сначала это были сухие сообщения, так мог бы говорить автомат.

– Накоплено 1 ОИ. Герой активирован.

В языке Масси нет таких понятий, как «героизм», «герой», поэтому ему услышалось «Воин».

– Идет слияние… Идет слияние... Идет слияние...

И Масси узнал, что Воин жил в его теле уже год. Но, приняв непосильный Вызов, долго не имел энергии для слияния и действий. Масси узнал, что Воин и был той незримой могучей силой, точнее ее проводником, что породила волну возмущения порядка-хаоса, готовящуюся смахнуть, как крошки со стола, миры Непримиримости. Он узнал, что Воин пришел отстоять Непримиримость, или уйти вместе с ней в память.

Масси увидел три жизни воина и его воссоединение с силой. Он не знал слово «Колизей», поэтому услышал Великий Вселенский Круг. Масси благоговел и потому не сразу расслышал мыслеречь самого Воина.

– Масси! Масси, я виноват перед всеми вами, хотя здесь и нет моей вины.

– Это просто вызов, – ответил Масси.

– Это просто вызов, – согласился Воин, – Масси, я буду действовать сам, буду пользоваться твоим телом и твоим знанием. Таков вызов, но я не запрещаю тебе помогать мне и советовать мне. Даже наоборот, Масси, я прошу тебя об этом. Я слепой в твоем мире, поэтому стань моим проводником. Я чужой в твоем мире, поэтому стань моим другом, Мастер.

Масси, не знал слово «друг», но понял смысл и сердечно согласился.

–Тогда сейчас я прошу тебя отстраниться и ничего не боятся, мне нужно подумать, а утром мы приступим к действию.

Масси не понял слово «утро», в мирах Непримиримости не существовало смены времени суток, поэтому он услышал «после времени сна».

– Действуй воин! Легкого Вызова и вечной памяти!

– Спасибо, друг!

***

Кошмар! Дорвавшись до собственной способности мыслить и отгородившись от Масси графитовой рябью Меню Колизея, я ощутил себя проснувшимся от кошмарного сна, продлившегося целый год. Мне хочется мыслить! Я жажду этого! Я страстно желаю, пусть хотя бы сам с собой, но поговорить на русском языке!

Будучи заключен внутри этого существа, я воспринимал его мир не только его глазами и ушами, но его умом и сердцем. Сейчас вся впитанная информация ворвалась в мой мозг, в мои шаблоны, алгоритмы и предрассудки, и я чувствую, что мне нужно время просто поговорить с собой об этом странном, столь же в чужом, сколь и человеческом мире. Непримиримость! Содружество Непримиримость! Это дикость невообразимо далекая от Земли начала двадцать первого века, но так никуда от нее и не ушедшая.

Если я думаю понятиями, воспринятыми от Масси, то я люблю Мару –его жену, прекраснейшую из женщин двух миров. Но, Господи! Стоит лишь окинуть свою память за последний год собственным взглядом, как мне делается дурно! Мне на физическом уровне неприятен облик этих существ, так похожих, однако, на людей по духу. По духу… Но внешне… Бррр… Да я их даже различить не смогу!!!

Этот мир зовется Огонь, но к нашему языку было бы ближе Пекло. Однако у них нет такого слова, они вообще не склонны к метафорам и гиперболам, как, кстати, и вообще к поэзии, художеству и прочей отвлеченке. Они – воины, это их искусство!

И так, Пекло вращается вокруг газового гиганта и вместе с ним – вокруг Красного карлика – местного Солнца, удерживающего в поле своего тяготения единственную планету, именуемую Единением и ее спутники – миры Непримиримости. Вращение газового гиганта синхронизировано с циклами спутников, что для меня вообще непредставимо, по скорости так, что Единение обращается вокруг этой могучей топки – близкой, пусть тусклой, но такой горячей звезды, а Пекло всегда повернуто к звезде одной стороной, и эта сторона представляет собой вяло кипящий океан лавы – локальный ад, занимающий примерно треть всей поверхности планетоида. Обитаемая же часть поверхности обращена к газовому гиганту и вечно освещена отраженным от него голубовато-багровым недружелюбным для человеческого взгляда светом.

При тяготении примерно в половину «g», а то и меньше, эти гуманоиды имеют огромный рост, тонкую кость, и были бы похожи на макаронного монстра из Земного фольклора, не будь их кожа до фиолетового черно-коричневой, тугой и маслянистой, будто кто-то жарил во фритюре тысячелетнюю мумию, но забыл снять с огня.

Они – гуманоиды, да, у них две ноги, две руки с пальцами, но с шестью! Два противопоставленных больших пальца делают рукояти их мечей, как и все, за что они берутся, практически недоступными человеческой руке, но и это все мелочи. Я даже не стану говорить об их лицах – страшный сон Босха или Дали! Куда важнее их мироустройство!

Тень, по-нашему Тень и будет, – второй спутник, имеющий идентичные размеры, идеальную форму и циклы – все искусственно измененное! Мир, вообще лишенный естественного света, населенный со стороны, противолежащий Единению, точно такими же существами, только с фиолетовово-прозрачной кожей. Тень живет под непроглядной чернотой космоса с невообразимым для землянина фантасмагорическим видом на всю галактику, украсившую пустоту льдистой россыпью колючих кристалликов. Именно так выглядят звезды с поверхности Тени – близкие и явственно досягаемые, рассыпанные умелой рукой в форму лихо скрученной спирали, уходящей в вечное ничто и там теряющейся. А вокруг завитка галактики – чернота ледяного безвременья.

Это пугающая красота стала колыбелью целого народа, не сомневающегося в собственной отчужденности от несомненно существующей где-то там жизни. Под этим пологом невозможно не стать философом или поэтом. И они стали. Тень – мир художников и философов, музыкантов и поэтов, мир, вдохновленный пустотой. Хотя все это не совсем так. В действительности и искусство, и воинская дисциплина равно практикуются в обоих мирах. Просто Пекло рождает фанатичных гладиаторов, вдохновенных смертников, Тень – тонких и чутких мыслителей, но постоянный обмен в ходе многостолетних дуэлей на гибельном планетоиде, отведенном под арену, насыщает оба мира в равной степени всеми аспектами Духа.

Их женщины – это отдельная песня. Как человек, я не способен это оценить, но благодаря Масси могу видеть их безупречную красоту, они все поголовно практикуют нечто пока мне непонятное, ибо и сам Масси толком не знает, что это. Я лишь осознаю, что это еще один аспект Духа – знание, объединившее всех жриц в единый коллективный разум, где каждая индивидуальна, у каждой своя воля, свой дар и свое мнение, но все это растворено и перемешано в чем-то большем, в чем-то похожем на могущество Колизея.

Боже! как отрывисто и сумбурно мое размышление в попытке объять необъятное. Но я намолчался за год! Содружество «Непримиримость» или просто Непримиримость не взирая на суровое название – единый слитный мир, помешанный на евгенике. В Хрониках нет ни слова о том, как сформировалась цивилизация. Судя по уровню технического развития, цивилизация стара как сама вечность. Миры полностью искусственные и насквозь пронизанные автоматикой, которую сами непримиряне даже не замечают. Еда – в автомате, одежда – в автомате, транспорт просто есть любой, бери и пользуйся. Тень освещена и обогрета, никогда не видя солнца, и я вообще не готов размышлять за счет чего!

Они забыли думать о жизнеобеспечении так давно, что выдумали Постулаты Вызова, чтобы раса не выродилась. Они расселились по разные стороны Единения и убивают друг друга, меняясь местами, причем процесс цикличен. Бретер, победивший в Вызове, породивший затем и воспитавший сына и дочь снова, может, и будет участвовать в Вызове. Ведь в его родном Мире есть жрица, чьего потенциального мужа он убил на свое шестнадцатилетие.

Порой в Вызове гибнут все. Два шаттла возвращаются пустыми, и мнится мне, что вопрос перенаселения не требует решения именно по этой причине, а может, и не только по этой.

Миром правят женщины, а мужчины либо о том не подозревают, либо попросту не задумываются. Могучие жрицы прямо-таки живут у них в головах и мягко диктуют все, все без исключения.

Есть еще Негодные, они даже скорее «неприкасаемые» или «отверженные». Узкое сообщество мужчин, обслуживающих автоматику миров, недопущенных до женщин и живущих отдельно от здорового социума. Лично для меня их гетеросексуальность стоит под огромным знаком вопроса, а вот для непримирян, похоже, вопроса тут никакого нет, ибо худшим из оскорблений для мужчины является именно слово «негодный» и все связанные с этим вариации пожеланий, проклятий и подозрений. Это общество полного безумия, живущее в абсолютной гармонии невозможное, но живое и процветающее!

Выговорившись в серую пустоту Колизея, я действительно стал думать легко, непредвзято и восхитительно системно. И не увидел выхода... Я воззвал к Масси, но он сказал лишь «Поговори с ней», лукаво притом улыбаясь, и меня пробрало до кости, я четко видел, что он в курсе истории моих жизней, и это напугало почему-то и вызвало секундное замешательство в приступе отвращения. А Масси добродушно рассмеялся, безошибочно угадывая мои переживания, и предложил просто поговорить с Мару напрямик. За неимением лучшего плана на том и порешили.

Я ушел в медитативное покачивание на волнах графитовой ряби, а Масси, кажется, тихо уснул. Этот мужчина настолько верит своей жене? Что ж, это внушает и уважение, и некоторое спокойствие. Спасибо тебе, мой друг, и добрых снов!

Глава 7

Ты смотришь на меня

И видишь все, что скрыто,

Что, на душе храня,

Я и под болью пыток

Не вспомнил бы, как не ярись палач.

Ты видишь суть, мой брат,

И открываешь душу,

И я, тоской объят

В своем безверии душном,

Вдруг слышу свой по-детски тихий плач.

Ты открываешь душу мне

Свою, мою и самоей вселенной,

Я больше не в огне,

Не висельник, не пленный,

Я снова сын и брат, я муж любви нетленной,

Я снова на волне.

***

Меню Колизея так и не дало мне ответов. Сколько я его ни рассматривал, а видел лишь сотни сотен раз перечитанные строчки:

– Создать закладку – 2 ОИ;

Бессмысленно!

– Активировать закладку – 16 ОИ;

Бесполезно!

– В глобальную закладку вложено 21 ОИ;

Неясно!!

– Ультиматум – 90 ОИ;

Непонятно!!!

Баланс – 1 ОИ Резерв – 0 ОИ.

Фатально…

Все! На этом все! Я не знаю, что делать. Не купи я за 90 ОИ видимость Меню, можно было бы использовать Ультиматум. Но, во-первых, я купил, а во-вторых, я все равно не знаю, что такое Ультиматум. Хотя я видел в памяти моего аватара, как он выдвинул ультиматум целому миру… Кстати!

Я вспомнил кинжал, которым Масси приговорил себя, и первая зацепка замаячила на горизонте. В моей пещере на стене схематически нарисован точно такой же клинок! Мгновенная радость пронеслась по телу волной воодушевление, и я почувствовал, как просыпается Масси. Нас снова двое в теле.

– Друг мой! Мне необходимо говорить с твоей супругой. Где она?

– Скорее всего – в Академии, там она проводит большую часть своего времени. Если хочешь, я могу воззвать к ней.

Меня несколько пугала перспектива появления третьего сознания в скромных пределах головы Масси, к тому же я пока не хотел делиться с целым огромным миром всем, что во мне есть, просто не был готов к публичному покаянию. А ведь пришлось бы, Мару со всей неизбежностью мгновенно вывернет наизнанку покорный и привычный к вивисекции разум своего супруга. «Мой костюмчик впору не только мне!» – зло усмехнулось что-то напуганное и меленькое внутри меня. Этих жриц, надо признать, я попросту побаиваюсь, потому хотелось бы отложить ментальный интим, насколько это вообще возможно и, если получится.

– Ты боишься моей жены?

– Нет, Мастер. Я не боюсь Мару, но я не понимаю природы того, что стоит за ней. Меня пугает эта могучая, необъятная, непостижимая Сила, природа которой для меня лежит за гранью добра и зла. Мне не ясны мотивы Могущества, что не желает быть пассивной стороной в наших ничтожных играх, и оттого я не готов сейчас довериться полностью и без остатка. Так что, мой друг, прости, но…

Я усилием воли забрал себе все ресурсы тела, осознание Масси же рухнуло в объятия графитового ничто. Прости брат, но таков вызов. Я мысленно ухмыльнулся, этой фразой можно оправдать вообще все что угодно в этом странном мире.

Сверившись с памятью аватара, я отправился на флайерную площадку за домом. Машина на удивление земных форм. Именно такими и рисовали флайеры будущего фантасты моего прошлого. Внутри – мягкий, удобный, не для человека, разумеется, салон с тремя посадочными местами. Этот транспорт приписан к семье мастера Масси, а поскольку Нану, его сыну до совершеннолетия еще год, то посадка рассчитана на троих, мальчик находился в поле ответственности родительской семьи.

Я упал в кресло удивительно приятного цвета крови и отдал голосовую команду лететь Академии. Путь предстоял почти через весь обитаемый континент, так что я приготовился к длительному перелету. Однако флайер с невозможным и даже непредставимым для землянина ускорением и абсолютно без перегрузок, спасибо гравикомпенсатору, ушел свечой за пределы атмосферы, ни на миг не прекращая набирать скорость. Поверхность Единения, мгновенно занявшая весь объем визора, просто размазалась в полотно монотонного грязно-голубого цвета.

Я сидел бездвижно и, похоже, даже не дыша от невозможности происходящего. Разум питекантропа двадцать первого века пасовал перед незримой компактностью и пугающей повседневностью фантастических технологий. Флайер преодолел около десяти тысяч километров за считанные минуты и полыхающим метеором рванулся вниз, ускорение прекратилось лишь, в каких-то считанных метрах от посадочной площадки, и машина мягко встала в пределах отведенного ей круга.

Мое сердце вновь начало стучать, только когда откинутая автоматикой аппарель еле различимо клацнула по полимерному покрытию общественной флайерной площадки.

– Мне нужно видеть супругу! Это безотлагательно! Приоритет «Ноль»! – проговорил, я возбужденно в пустоту, и светло-сиреневая шагрень посадочной зоны вычертила для меня ярко-красную тревожно пульсирующую дорожку.

Здание Академии разительно отличается не только от уже виденных мной приземистых одноэтажных строений жилого сектора, где обитала моя нечаянная семья, но и вообще от всего, что я видел за свои жизни! Она предстала предо мною огромным, наверное, более километра в диаметре, парящим над поверхностью на высоте в пару десятков метров шаром. Медленно и величественно вращаясь, Академия была Единением в миниатюре – глобусом газового гиганта, отсюда, с посадочного поля представляясь неотличимой от него, занявшего почти все небо, по размеру, полностью перекрывая собой обзор при попытке охватить ее взглядом.

Тревожно пульсирующая красная нить привела меня под южный, если судить по Земному шару, «полюс» здания-планеты. Здесь таким же светящимся, но только успокаивающе-зеленым, кругом была очерчена огромная территория, с которой Академия втягивала в себя посетителей и куда возвращала тех, кому пора бы и честь знать. Здесь было на удивление много народу, они приходили и уходили, многие просто стояли в спокойном ожидании. Сотни, наверное, мужчин, пришедших на аудиенцию к собственным женам.

Именно так! Транспорт жриц, а у Мару был еще и собственный флайер, принимались машинерией Академии во внутренние ангары где-то на заоблачной высоте, так что прогуляться пешком по общественной парковке, быть втянутым направленным гравилучом, а затем также выпровоженным по окончании времени аудиенции было уделом мужчин. Я воспользовался своим двойным статусом Мастера Хроникера-Бретера, позволившим мне заявить приоритет «Ноль», то есть «Дело масштабов Содружества. Безотлагательно», поэтому не был скован никакими рамками и условностями. А когда автоматика доставила меня по стволу подъемника на противоположный «полюс» Академии в титанических масштабов переговорную под открытым небом, Мару уже была там, являя собой воплощенное нетерпения, что для жриц было далеко за пределами допустимого на людях поведения. Но мы были не на людях в этой гигантской укрытой от внешней среды только радужной пленкой силового купола зале нас было только двое, таково-право Мастера Хроникера.

Мару стояла ко мне спиной, и когда резким ломаным движением она вдруг обернулась ко мне, я понял, что ошибался. Нетерпением тут и не пахло! Концентрированная ненависть с доброй долей страха и непонимания ударили в меня незримым, но от того не менее могучим тараном псионики. Женщина рванулась ко мне, усиливая с каждым мигом и без того смертоносное давление, и я возблагодарил судьбу, что уже умер однажды и даже трижды! Кажется, только то, что я не был живым в полной мере, и спасало меня от неминуемой гибели, или уж как минимум превращения в пускающего слюни идиота с вечно мокрыми штанишками. Она подскочила вплотную и, прожигая меня своими полыхающими яростью кровавыми рубинами нечеловеческих глаз, зашипела как раненая гадюка: «Что ты сделало с моим мужем?! Где мой муж?! Я его не чувствую!».

Я стоял и смотрел на нее сверху вниз уверенный, что ее магия для меня или безвредна вовсе или хотя бы не смертельна. Сквозь тонкую пленку памяти тела я видел прекрасную женщину, превращенную страхом за возлюбленного в мечущую молнии фурию. Собственное же сердце подсказывало, что вижу я могущественную сверх всякой меры псионичку, адептку непонятной мне, но действующей системы знаний, или, проще говоря, магии. И эта бестия собирается меня убить! Я видел, как подернулись пепельной пленкой рубины ее глаз, я знал, что она приняла помощь всех сестер обоих миров, и меня стало вдавливать в графитовую рябь. Тело стояло на месте, а я сражался за право в этом теле остаться и, кажется, проигрывал.

Мысленный взгляд упал на строки Меню, и я улыбнулся. Я уже знал, что противопоставить этому невероятному напору чуждой мне силы, более всего похожей на магию из полузабытых Земных кинофильмов. «Когда же ты сдохнешь?!» – шипела Мару, мелко дрожа от перенапряжения. «Не раньше тебя» – ответил я максимально ровно, хотя стоило мне это огромных усилий. Я был очень занят, я думал о кровавом клинке, красующемся сейчас где-то на стене моей пещеры в виде пиктограммы-петроглифа. Думал, пока и в моей руке, рванувшийся к горлу жрицы, не проявился жертвенный кинжал Масси. Получилось! Мару замерла, но пресс ее заклинания продолжал давить.

– Замолчи, жрица, сними давление, и мы поговорим! Или сейчас я впущу осознание твоего мужа в это тело и его рукой у него на глазах отрежу тебе башку! Интересно даже, твоя Сердечность поможет тебе отрастить новую? Нет? Ну тогда не ерепенься! Медленно отойди на три шага, чтобы у меня не было соблазна, исполнить угрозу, и слушай. Связь с сестрами не разрывай. Наш разговор касается обоих миров и, мниться мне, ты знаешь, о чем он пойдет!

Мару мягко, по-кошачьи грациозно отступила на оговоренные три шага. Однако пресс продолжал давить, хотя уже и не так бескомпромиссно. Сестры больше не подпитывали Мару, я чувствовал это по тысячекратно спавшей нагрузке. Сейчас меня продолжала атаковать только ярость любящей женщины, страшно боящиеся за своего мужчину.

– Мару! – я заговорил с ней, как с ребенком, – Если я сейчас выпущу на поверхность осознания Масси, ты успеешь снять смертельное для него давление?

Пресс исчез почти мгновенно. Она все еще очень боялась, но, кажется, здравый смысл восторжествовал.

– Мару, пойми, я не враг. Масси здесь, – я постучал себя пальцем по лбу, – в безопасности. Но он слишком много обо мне узнал, а я не готов СЕЙЧАС, – я подчеркнул слово «сейчас» особо, – делиться сокровенным сразу с двумя мирами. А ведь стоит мне выпустить его на поверхность, и ты вытрясешь из мужа все до последней крошки.

Она смутилась, я видел это. Она поняла, что я знаю об отношении жриц к мужчинам, и не хотела, чтобы об этом узнал Масси. Она все же любит его! Любит по-настоящему! Это понимание придало мне сил. Я было уже разуверился в этих мирах, потерял энтузиазм, запал и мотив, каковым мое выживание, кажется, никогда и не было. Может быть, три смерти подряд и бесконечная череда непонятностей, которыми стал для меня Колизей, утомили истощив и желание жить. Может быть, но, так или иначе, сейчас мне захотелось им помочь. Хотя бы этим двоим. «Троим» – я вспомнил про Нана. Ладно, повоюем.

– Мару, ты сможешь считывать бережно? – Я подчеркнул последнее слово, – Только то, что я буду открывать. Ты сможешь сдерживать свои страхи?

Она сверкнула на меня рубинами глубоко посаженных глаз под пепельный поволокой ментальной связи и медленно кивнула, потом кивнула еще раз. Уже теперь сильно, коротко и уверенно. Она собралась и сделалась вниманием.

– Хорошо! Мне нужны могущественные союзники, а не клуб истеричных адепток черной магии.

Я стал мыслить для Мару. Вспомнил, как породил волну. Вспомнил, как осознал содеянное, вспомнил, как принял решение все исправить или разделить участь миров непримиримости. Я вспомнил предоставленные Меню Колизея инструменты и их цену, вспомнил, как жил в теле Масси целый год и как упивался его счастьем мужа и отца, которых сам не имел.

Я показал ей мощь и суть Колизея. Она стояла прямая и замершая, как черно-фиолетовая статуя бесконечно прекрасной и сильной женщины. Тонкая и грациозная, напуганная, полная благоговения, силы и решимости. Она впервые показалась мне прекрасной. Мне – человеку с планеты Земля. Я залюбовался, проникся их нечеловеческой красотой, нечеловеческим укладом и совершенно человеческой любовью.

– Такова Сердечность, – услышал я многоголосый хор в своей голове. Это не было атакой, сестры увидели мое озарение и поддержали меня. Это не было атакой, это был знак принятия.

– Я не знаю, что делать Мару… Я всей душой хочу спасти миры Содружества, но Сила порожденная, чем-то за гранью моего понимания, так же неподвластна мне, как самоя жизнь и ее исход.

Мару расслабилась, обмякла, указала мне на два кресла ровно в центре зала. И как я их раньше не заметил? Или автоматика подала их по мысленной команде жрицы?

– Подала, – Мару показала, что, когда я открыт, она может читать. Это был знак примирения.

– Ты такой чужой здесь, но такой «наш», – она сказала «брат», но по смыслу было именно «наш», «свой», «родной», – ты ничего не знаешь об этом мире, но полюбил его и готов за него умереть. Ты такой же, как и любой мужчина Непримиримости. Родной! – она выговорила это слово по-русски, что с ее нечеловеческим речевым аппаратом составляло немалую сложность, и улыбнулась, что с ее физиологией было вообще за гранью возможного.

Я вдруг осознал, что, говоря обо мне, она использовала архаичный оборот, означающий именно смерть, а не уход в память, и тут до меня дошло!

– Что значит «Уйти в память»?

– Мы покажем. Ты поймешь. Сядь.

И действительно, я все это время стоял рядом с креслами, ошарашенный и какой-то смущенный, а теперь сел. Мару обошла мое кресло сзади и закрыла мне руками глаза. «Откройся… Прими…» – зазвучал, запел многоликий шепот. Я усилием воли выдрался из графитовой ряби, оказывается, я продолжал прятаться там, даже не осознавая этого. На меня нахлынула память Масси, по истине безразмерная память, вместившая в себя десятки, сотни миллионов, миллиарды триумфов и смертей. Через миг эта чудовищная прорва померкла, сжалась в точку, в крохотную почти идеальную сферу Пекла, плывущую на фоне по истине титанического тела – Единения.

Я увидел бесцветно сияющие полупрозрачные ниточки, тянущиеся от Пекла и Тени к поверхности Единения. Я узнал, что это связь каждого живого с ноосферой гиганта. Я стал всматриваться и увидел, что некоторые нити, чуть меньше половины от общего числа, как бы сходятся к одной точке и имеют обратную связь. Я не то, чтобы видел это глазами, я просто знал так же, как знаешь, что в закипевшем чайнике – кипяток, и можешь даже почти почувствовать эту температуру, этот ожог на пальце.

И вот общая точка всех нитей стала перемещаться по поверхности Единения, высвечивая то там, то тут искорки и целые созвездия искорок с тем же бесцветным блеском, что и у самих нити и их точки схождения. Это были те, кто ушел в память. Их тела мертвы, но у жриц с ними есть связь.

А потом меня бесцеремонно вышвырнули из этого введения грубым ментальным пинком, дав понять, что показали все, что я пока должен и имел право знать.

– Вы можете их оживить?

– Мы можем иногда говорить с ними. У них больше нет энергии, чтобы иметь тело, но Единение дает им силы помнить и говорить.

– Они живут?

– Они есть.

Голос Мару звучал металлически, отстраненно. Возможно, сейчас говорила даже не она. Меня покоробило, затем я вспомнил их связь и понял, что жрицы не считают себя индивидуальностью в полном смысле. Это сняло некоторую часть напряжения.

– Какова цель вызовов? Не банальная же евгеника и регулирование населенности?

– Нет, это всего лишь способ жить. Не ищи глубокого смысла там, где его нет. Наша наука не нашла способа достичь других населенных миров, и наш мир пока никто не посещал извне. Мы заперты на задворках спирального рукава и живем как можем. А сейчас мы еще и очень привязаны к Памяти, к Единению. Мы даже не уверены, что смогли бы покинуть миры Непримиримости, выпади нам шанс. Мы просто живем, брат.

Я был потрясен! Все мои догадки оказались жутким усложнением истины. Все куда проще, им всего лишь скучно и страшно!

– Да. Так и есть. Спасибо за эту правду, брат! Теперь мы должны мыслить, а ты должен посетить Тень и ее Хроникера!

– Но…

– Мы везде, брат. Хроникер Тени Мастер Вальд уже оповещен и готов тебя принять.

После этих слов незримая сила рванула меня сквозь уровни и переборки, комнаты и залы, сквозь какую-то механику, машинерию. Рванула вместе с креслом, внесла в машину немного превосходящую флайер размерами, но рассчитанную на одного меня, машина развернулась на поворотной площадке и рванула прочь из гравитационного колодца Единения, к тусклому и пугающему красному карлику местного Солнца.

Глава 8

Плывет по небу тень

В кромешной темноте.

В холодной пустоте

Ей снится звездный дом,

Ей снится солнца луч,

Ей снится Город Туч,

На плечи горных круч

Улегшийся плащом.

Ей снится целый мир

С цветами и людьми,

Ей снится дом с дверьми,

Чтоб можно убежать.

Она не знает, где

Весь этот мир людей,

Она живет везде,

Родившаяся спать.

Я тоже тень в ночи

От пламени свечи,

От тысячи причин

Не жить и забывать,

Я тоже просто тень

В голодной пустоте,

И все, кто есть – не те,

И новость не нова.

Я тоже просто тень…

***

Сердце замерло, когда я осознал, что фокусы с перемещением, скоростями и ускорениями сейчас снова повторятся. Но кораблик рвался из лап притяжения газового гиганта без того безумного темпа, в котором я попал сегодня в Академию, а затем сюда, в салон одноместного шаттла.

Сердце успокоилось, и память Масси подсказала, что полет не будет быстрым, и у меня появилось достаточно времени на размышления. Я нырнул в море графитовой ряби и нашел Масси сжавшимся и дрожащим всей сутью в этом сером безвремении. Я коснулся его своей волей, и он стал медленно отмирать.

– Не бойся меня, друг. Я не стану причинять вреда, я лишь не хочу, чтобы непонятные мне силы вмешивались в мой Вызов.

– Что это? – его осознание затравленно металось, тусклая от ужаса искорка в сером ничто.

– Это Колизей. Его силу я тоже не понимаю, но над ее влиянием я не властен вовсе, а вот не позволить твоей жене вытрясти из тебя все мои секреты в порыве страха за любимого, я вполне был способен, так что сделал это. Ты меня простишь?

Масси не понял вопроса, а поскольку в серых пределах Колизея мы пользовались не фонетической, а мыслеречью, то он не понял не конкретное слово, а всю концепцию целиком. Я вдумался и осознал, что в языке Непримиримости нет таких слов, как «обида» и «прощение». Они вообще не имеют подобных чувств.

Боги! До меня вдруг дошло, что я пытаюсь думать о людях Непримиримости, как о людях Земли. Да, я не желаю больше звать их существами, но черт возьми! С чего я вообще взял, что могу обмерить их земной меркой? Другое тело, другие гормоны, другая нервная система, другая система ценностей, наконец, а я настойчиво вижу в Масси какого-нибудь Славика, в Мару вижу свою первую и единственную, в общем-то, любовь из первой жизни, а они не такие! Я не понимаю их хотя бы даже потому, что не пытаюсь, потому что я как-то сразу решил, что понял и все, дальше можно просто выносить суждения. Дико? Да, ну так я и себя стал считать каким-то супергероем-полубогом! А с какой стати? Что у меня есть на самом деле? Опыт двух жалких жизней и нелепых смертей? Шестнадцать лет сильной наполненной жизни, принесенные в жертву, в порыве человечности? А дальше? Истерика в открытом космосе, грозящая убить целую звездную систему, наполненную жизнью, знанием любовью! Все! Весь я как на блюдечке!

Меня затошнило от невыносимости нахлынувшей тоски, и я осознал, что вывалился обратно в реальность, так что сейчас подвержен всем прелестям гормональной бури инопланетного тела, воспринявшего Земной эмоциональный поток. Я вновь нырнул в рябь и нашел там Масси ожидающим меня, чтобы туже припечатать наиболее неожиданным из всех чувств – снисходительным пониманием и заботой.

– Тебе стоит перестать бояться. Страх отвлекает от Вызова и в конце концов убивает. Чего ты боишься?

– Ваши женщины. Ты знаешь, что они буквально живут у мужчин в головах, не только читая, как открытую книгу, но и дописывая?

– А ты знаешь, что дышишь? – Я осекся на вдохе, проглотив заготовленную фразу, – Женщина мудра, мужчина – воин. Вся мудрость мужчины на конце его клинка, а такой мудростью мир не устроишь. Воин неистов, женщина сердечна. Воин рожден для Вызовов, женщина рождена устраивать мир. И да, этот мир невозможен без мужчин, без мужчин он не будет целым. Нет мудрости в отсечении руки лишь за то, что она способна держать меч. Мудрость есть в голове и сердце. Мужчина – рука, женщина – голова и сердце. Ты доверил бы солдату из своей прежней жизни писать устав мироустройства? То-то же. А отправил бы мудреца-старца воевать? Нет? Так что же тебя удивляет у нас? – Я молчал, в очередной раз чувствуя себя размазанным и оплеванным, – Супруга читает меня, потому что я открыт ей без страха и сомнения. Обучение в нашем мире давно происходит псионически. Раньше, это делали специальные машины, постепенно эта технология породила Знание жриц Сердечности. Затем было еще много чего, но главное, что женщины устроили мудрый саможивувущий мир. Женщины в согласии с мужчинами. Мы все псионики, Воин. Ты просто не заинтересовался моей Хроникой. А следовало бы. Удели ей немного времени, пока мы летим, а потом прими решение выпустить меня или продолжить кормить страхи своими и без того скромными шансами на удачу.

Я еще миг молча глотал язык от нестерпимого жгучего чувства собственного идиотизма, потом вырвался в реальность и, убедившись, что у меня еще предостаточно времени, провалился в Хроники.

***

Шаттл медленно и степенно садится в центре алого круга посадочной зоны мира Огня. В круге звездного серебра абсолютно синхронно садится шаттл Тени. Вызов – это красиво, степенно и торжественно. Это не про агрессию, ярость, боевое безумие и прочую архаику. Вызов – это искусство жить с полной ответственностью.

Мальчишки выходят стройными фалангами четыре по четыре. Шестнадцать шестнадцатилетних претендентов на право иметь продолжение, право жить, учить, заботиться, любить. И шестнадцать претендентов на право стать примером действий, ведущих к поражению, они станут памятью, но их опыт будет учить, воспитывать и заботиться о новых поколениях воинов. Шестнадцать на шестнадцать, домой сегодня не вернется никто, но некоторые продолжит жить.

Фаланги входят в Истинный Круг и растягиваются, вставая каждый напротив своего непримиримого брата. Давным-давно канули в небытие силовые доспехи, мышечные усилители, химия бустеров, ментостимуляторов, антишоков и прочих чудес из обоймы автодоктора, входившего когда-то в стандартный боевой комплект любого бойца. Но войны прошли, воевать стало не с кем, ибо все стали братьями и сестрами, и осталось только чистое искусство.

Над Истинным Кругом – тонкая радужная пленка силового щита. Под этим на первый взгляд эфемерным куполом – нормальная атмосфера, нормальный уровень радиации, нет вечных ветров, несущих густую насыщенную тяжелыми металлами пыль.

Мальчишки стоят босиком на черно-алом зеркале камня. На них только набедренные повязки, в руках деревянные мечи и щиты. Полукруг черно-фиолетовых силуэтов и полукруг фиолетово-прозрачных. Одним, слишком холодно, другим слишком жарко. Одним слишком темно, другие щурится от нестерпимого света, и на всех давит почти утроенное тяготение.

Они медленно страшно сходятся, каждый к своему непримиримому брату, и начинается танец. Это именно танец с оружием, это дань традиции, это красота и искусство, это медитация. Битва же идет в ментальном плане.

***

Выпад мечом и тут же атака псионикой. Уход в ментальную защиту, а деревянный щит принимает на себя меч, и следом сердце непримиримого брата пропускает удар от умелой пси-атаки, замаскированной под слабину и даже под неловкую открытость… И все. Обширный инсульт. Полупрозрачный силуэт склоняет колено над телом непримиримого брата, ушедшего в память.

***

Тяжелый пресс давит на грудь Огненного претендента, сворачивая черно-фиолетовую фигуру почти вдвое. Полупрозрачный воин готовится торжествовать, но туго скрученная пружина скорченного вроде бы судорогой тела мгновенно распрямляется, и деревянный меч летит в глаз поверившего в удачу мальчишки из Тени, а незримый кулак псионики стискивает его сердце… Бывший претендент Огня теперь – новый бретер Тени, он преклоняет колено над телом побежденного непримиримого брата.

***

Сегодня удача была на стороне жизни, и в Кругу остались лежать лишь шестнадцать воинов. Когда купол над Истинным Кругом будет снят, неутихающие пыльные ветра растащат их останки на атомы в мгновение ока. Шестнадцать новых мужчин расходятся по шаттлам, чтобы влиться в жизнь своих новых миров свежей кровью, свежей порцией знания. Победители салютуют друг другу. Молча и торжественно две фаланги, поредевшие вдвое проходят друг друга насквозь и втягиваются в шаттлы. Мальчики Тени, ставшие бретерами Огня, стартуют из алого круга, каждый занял место побежденного им непримиримого брата.

Шаттл рвется из гравитационных объятий Единения, воины засыпают, и ментоскопирование происходит в полной тишине. Эти данные станут частью вечной и непрерывной Хроники Огня.

***

Покинув поток Хроник, я осознал, что времени на этот опыт почти не потребовалось, процесс, оказался практически мгновенным. Я замер в кресле и попытался расслабиться, кресло как-то очень верно подобрало новую форму.

Перед глазами плыла чернота с пылающим вдалеке багровым оком Звезды. Казалось, она почти не дает света, но других звезд видно все же не было.

Мне захотелось увидеть Единение, и вид на обзорном мониторе, который я все это время принимал за бронестекло или что-то в этом роде, сместился. Передо мной предстало зрелище, для описания которого у меня не оказалось ни слов, ни сил, ни желания. Это просто было настолько не тем, что я ожидал увидеть, что дух замер, а сердце ушло в пятки.

На обзорнике небольшой голубой шар, расчерченный белыми нитями вихрей, циклонов и антициклонов, висел в непроглядной черноте. Страх захватил меня, постепенно переходя в панику. Меня решили просто выбросить в космос? Избавились?! Направили прямиком в горнило Звезды?!? Что вообще происходит?!

На экране схематично отобразилась исполняемая кораблем траектория и текущая позиция на ней. Нет, все хорошо, паника напрасна. Мы уже миновали высшую точку маневра и возвращаемся к Единению спиральной дугой, оканчивающейся где-то на еле заметной точке с пометкой «Тень». Пришло знание, что движение в поле тяготения газового гиганта по кольцевой траектории было бы не энергоэффективно, проще свечой выйти из гравитационные воронки, а затем управляемо «упасть» в нее целясь прямо на посадочную площадку за домом Мастера-Хроникера Вальда.

Я успокоился. Постепенно пришло и восхищение техникой Непримиримости. Ни гула двигателей, ни вибрации, вообще ничего. Если выключить визор, то легко представить, что кораблик, так и стоит до сих пор на поворотной платформе в одном из внутренних ангаров Академии на Пекле.

Я ощутил, насколько морально вымотан и нырнул в графитовое море, как в объятия матери, моментально обретая душевный покой и уверенность в собственных планах и силах.

Масси поджидал меня. Он был напряжен, но с тем и ироничен. Искорка его осознание горела ровно, хотя и была сжата в тугой комок и выстреливала то тут, то там по поверхности колкими иголочками бело-голубого свечения. Я вдруг понял, что он похож на Единение.

– Ну? Берешь меня с собой в Тень?

– Беру друг! Ты дал мне увидеть мои ошибки, мои страхи и мои предрассудки. Знаю, что ты вновь не поймешь меня, но мне стыдно.

– Таков Вызов, Воин. Отдохни и позволь мне побыть в моем теле и обдумать грядущую встречу, чтобы я мог быть тебе надежным плечом.

– Спасибо, Масси! Я тебе действительно очень признателен, и действительно сильно устал. Мне нужно зачерпнуть сил, а тебе – позаботиться о нашем ближайшем будущем.

– Если ты позволишь мне управлять телом хотя бы первое время, это избавит нас от многих проблем, – он сказал «многой боли», но чувствовался смысл именно «проблем». Что ж, пожалуй, я готов с ним согласиться. Моя самонадеянность изрядно пошатнулась за последнее время.

– Хорошо, Мастер Масси, я возьму контроль, когда сочту нужным.

– Спи, брат, я позову, – Он выговорил слово "брат", как в омут с головой бросился, и я это оценил.

– Спасибо, брат! Легкого вызова!

– И вечной памяти!

Мы улыбнулись друг другу, и я отдался покою графитового моря вероятности.

Глава 9

Возьми мое сердце, брат,

В ладонях его неси.

Пускай это все игра,

Пускай я вчера был прав,

Сегодня я – тень без сил.

Сегодня я – тень себя,

Сегодня ты жив за нас.

Слышишь, рога трубят?

Город огнем объят,

И ты – наш последний шанс!

Возьми моих сил запас,

Коня, кошелек и щит.

Сегодня ты жив за нас,

Ты в этот последний час –

Согласие двух мужчин.

Возьми мою веру, брат…

***

– Брат, пора.

Встревоженное возбужденное до взвинченности осознание Масси выдернуло меня из серого безмолвия. Я встрепенулся и, вынырнув из-за завесы в реальный мир, остался наблюдателем.

Я зачерпнул достаточно силы, тишины и уверенности, чтобы не переживать за исход встречи. В тишине Колизея, я пришел к убеждению, что пока мне неизвестен выход из сложившейся ситуации, пока я не знаю, как спасти этот мир и предпочтительно выжить самому, я могу считать себя мертвым. В этом случае мне становится безразлично, как развивается Вызов, я могу себе позволить быть наблюдателем, ведь на данный момент я мертвец без даже крошечной доли процента перспектив. Это допущение удивительным образом даровало некоторую степень незамутненности, свободы и даже по-детски восхищенный взгляд.

Масси был прав! Не передать, насколько он был прав! Наблюдать, оставаясь безмолвным не вовлеченным осознанием, вероятно, действительно было единственной возможностью не упустить ни единого мига восторга, притаившегося в ожидании взгляда там, за урезом люка. Океан черноты! Но не пустоты и не тьмы, а именно черноты теплой и живой, бархатной, расцвеченной россыпями жемчуга, хрусталя, драгоценных друз со всевозможными оттенками цветов, создающими невесомое перламутровое галло, плывущее в черноте бесконечной чередой искр, шлейфов, переливов…

…Через секунду я разобрал звуки. Чернота звучала. Она оказалась наводнена звучанием. Вспомнив, что мы сели на участке за домом мастера Вальда, я вдруг осознал, что мир Огня или по-нашему Пекло был налит сухой механической тишиной и освещен неживым светом будто исполинская операционная или какая-нибудь лаборатория. Стерильность! Вот какое слово приходило на ум при воспоминании о мире Огня отсюда, из Тени. Не Пекло! Я просто не понял чувственного контекста, впечатлившись известием о расплавленном камне солнечной стороны планетоида. Стерильность!

Масси, кажется, не был удивлен ничем, зато мое сознание тонуло в бесчисленности новых завораживающих фактов. В ноздри проник воздух Тени и достиг обоняния. Здесь цветут цветы! В полной темноте они сбивают с ног облаками и струями умопомрачительных ароматов! Здесь жужжит насекомая жизнь, здесь поют птицы, и я даже представить не мог, что́ собирается убить серая волна, несущая прямо сейчас сюда свою неотвратимость!

От скорбных и тоскливых мыслей, меня отвлекли, начавшие проявляться силуэты. Зрение Масси стало привыкать и из темноты проступили очертания зданий, кустов, служивших изгородью, крупных летающих существ, вовсе даже не похожих, оказывается, птиц, кружащих над нашими головами. От дома из-за открывшейся двери к ногам бросилось создание удивительно похоже на черт знает что! Все новое! Вновь все какое-то непостижимое и даже не подразумевающее сегодня же погибнуть раз и навсегда!

То, что казалось искрами, явилось обвыкшемуся взгляду светильниками. Они плыли в воздухе, высвечивая своим молочно-жемчужным теплым светом аккуратные и с тем извилистые дорожки и людей. Множество людей Тени, сходившихся к нашему шаттлу. Они мерцали! Их полупрозрачная кожа создавала причудливые ореолы, просвечиваясь почти насквозь и где-то изнутри отражая свет обратно уже измененным. Боже правый! Как они прекрасны, эти колышущиеся на легком, полном цветочного аромата ветру, грациозные создания неведомого Демиурга!

Масси, тонко чувствуя момент, где мне уже мнилось, что пик восторга достигнут и пройден, поднял глаза ввысь, и я захлебнулся восхищением, волна экзальтации затопила меня! Я только теперь увидел небо – нависающую над нами под фантасмагорическим ракурсом галактику… Нет слов! Поистине, нет слов передать то, что никогда прежде даже не грезилось в самых смелых и отчаянных снах!

Глядя в небо, я чувствовал отчетливо, что плыву по космосу, настоящему космосу, а не графитовому суррогату. Плыву на крошечном искусственном шарике, мчащемся по кругу, как собачка, эфемерной цепью тяготения пристегнутая к непостижимой махине газового гиганта, в свою очередь степенно обращающегося вокруг тусклого, но нестерпимо горячего солнца. Я понял, что, родившись и прожив здесь свои первые шестнадцать лет, невозможно сомневаться в населенности космоса, в собственной незначительности и смертности. Здесь невозможно не стать поэтом, или музыкантам, или парфюмером…

Ушей нежно касалась чужеродная, рвущая душу мелодия. Жители пели, не приближаясь. Словно не желая нарушать некую условную границу, они просто стояли, смотрели, слушали, раскачиваясь под неторопливый мотив, лившийся, казалось, отовсюду. Никогда бы не подумал, что безмятежность способна стать почти невыносимой, что истома может создать драматический накал, ничем не уступающий всплескам чувств боли, утраты и отчаяния!

Наконец, когда мой ум уже совершенно поплыл от нестерпимой неги, из дома вышел мужчина. Именно мужчина, я сразу это увидел, и меня поразила мысль, что я не просто могу отличать мужчин от женщин даже в кромешной темноте, но я, кажется, научился видеть общие черты! И Масси немедленно подтвердил мою догадку:

– Отец!

– Сын…

Они смотрели друг на друга, и я чувствовал внутреннюю борьбу Масси, он был растроган и не знал, что делать. Его отец был бретером. Вырастив сына, он принял следующий Вызов и покинул Пекло двадцать один год назад, на том самом шаттле, под дюзами которого юный Мастер-Хроникер бросил свой ультиматум и свою жизнь под ноги целого мира.

– Пройдемте в дом. Не стоит смущать умы историями, касающимися только сердец.

Масси шел за отцом на негнущихся ногах, и мне впервые захотелось перехватить управление, однако я решил, что это будет бесчестно. В доме было чуть светлее чем на улице, и до меня вдруг дошло, что за чувство создает постоянный дискомфорт, отчего перестали гнуться суставы моего аватара, а речь Мастера-Хроникера-Бретера вдруг стала похожа на предсмертный хрип вороны. Холод! Здесь очень холодно по сравнению с Пеклом! Оставаясь сторонним наблюдателем, я не заметил этого, а Масси – воин, он просто не предавал значения такой мелочи, как сводимые судорогой мышцы, он считал жалобы ниже собственного достоинства.

Мастер Вальд указал на два кресла, в одном из которых лежал совершенно безразмерный, мягкий и теплый даже на ощупь шерстяной пушистый плед. Масси залез в кресло с ногами и с благодарным урчанием укутался. Холод стал отпускать, напряжение тоже.

– Отец, как ты стал хроникером?

– Захотел. Пришел к мастеру Вальду и попросился в услужение. Он не отказал. Лишь указал взять его имя, так что какое-то время в Тени жили два Вальда, затем постепенно вновь остался один.

– Но… как же так?

– Это – Тень, Масси.

мастер Вальд рассказывал, Масси слушал, а функцию пребывать вне себя от изумления мы с ним разделили ровно пополам, однако обоим хватило до полного онемения. Из пола сформировался стол с двумя мисками горячего напитка на нем, и отец с сыном смачно прихлебывали. Я наслаждался вкусом и ароматом чужеродного тонизирующего и одновременно успокаивающего напитка, слушал и недоумевал.

За время в Пекле я уверился, что Тень очень похожа на родной мир моего Масси, просто кое-чем отличается. Сейчас же, я слушал совершенно Земные истории, какие читал когда-то в идеалистических произведениях отечественных фантастов той эпохи, когда «Кодекс строителя коммунизма» был гордостью, а не плебейским пугалом. Они – Люди, люди с большой буквы! Их человечность также велика, как механистичность и какая-то эмоциональная стерильность их братьев из мира Огня. Они воспевают искусство, возводят на пьедестал красоту и окружают себя ею. Это мир взаимопомощи, мир чутких и утонченных сердец. Бретеры, попавшие сюда, очеловечиваются, выбирают себе занятие по душе и становятся мирными отцами семейств, искателями вечных истин, служителями муз. Бретер здесь – избранник жребия, никто по своей воле в Тени не выберет это призвание.

Мастер Вальд, еще будучи бретером, носившим другое имя, только-только прибывшим в родной, но почти позабытый и уже даже казавшийся враждебным мир, оказался вдруг среди друзей. Он открыл в себе талант рассказчика и, став Хроникером, частенько радовал соседей перед сном длинными захватывающими повествованиями о временах давно минувших. От него я узнал то, чего почему-то не было в Хронике Огня.

Хроника Тени помнила времена, когда Огонь еще не был заселен, а Тень была единственным миром, породившим жизнь. Тень — древняя родина этих людей. Огонь долгое время был технологическим полигоном, планетой-заводом, пока кризисы и междоусобицы не привели общество на грань самоуничтожения. Это породило Постулаты Непримиримости и дало толчок развитию Содружества в той форме, в которой оно встало теперь перед лицом тотального уничтожения.

Насытившись информацией, уравновесившей во мне знания Огня, и расставив все по полкам, я мягко увлек Масси за завесу графитовой ряби, а сам взял наконец разговор в свои руки.

– Мастер Вальд!

– Воин!

– Вы что-нибудь желаете узнать лично от меня, пока Масси нет с нами?

– Нет, Воин, это твой вызов, твоя честь и твоя смерть, – он использовал тот же архаизм, что и Мару и меня осенило.

– Мастер, давно ли люди стали уходить в память?

– А вот это правильный вопрос, Воин. Это было всегда, однако только могучая технология, пробудившая талант жриц и сплетшаяся с ним воедино, дала возможность живым знать об ушедших и слышать их. Это вопрос огромного мастерства сестер и непредставимых энергий машинерии.

– Что это изменило? Люди перестали бояться смерти?

– Люди перестали жить как бессмертные.

– Зачем Вызовы?

– Евгеника, контроль рождаемости.

– Жрицы знают об этом?

– Это их идея.

– Почему они солгали мне?!

– Потому что тогда ты еще не побывал здесь.

– Кто уходит на вызов?

– Худшие.

– Жребий реален?

– Ты знаешь ответ, просто прими его.

– А те, кто приходит сюда?

– Они – Воины! Воин хорош во всем, а они хорошие воины.

– Спасибо, Мастер! Нам пора.

– Удачи, брат! Передай моему сыну, что я город им, горд, что он стал твоим плечом!

– Прощай, Мастер!

– До встречи, Воин!

Я встал и, сбросив плед, ощутил, насколько же здесь холодно.

— Как вы адаптировались сначала там, потом снова здесь?

– Очень тяжело, – он улыбнулся, и я ему с удовольствием вернул ему улыбку.

Более мы не разговаривали. Я быстрым шагом дошел до шаттла, встал в урезе люка и помахал рукой. Не конкретно Мастеру Вальду или людям. Я желал удачи целому миру. Двум мирам.

***

Шаттл нес нас обратно в Академию. Я четко знал, что у жриц есть для меня пара слов, точнее, я просто понял, что сестры не говорили мне ничего, что могло бы отвлечь от Тени. Я напитался обоими мирами, я видел мир мертвых, я достаточно готов услышать их решение, мне плевать, каково оно, я просто не хочу, чтобы эти миры канули в небытие.

– Масси.

– Воин?

– Твой отец гордится тобой.

– Я знаю. И горжусь тобой! Ты – воин, не забудь этого сегодня.

Я откинулся в кресле и решил, что достаточно уже прятался в сером забвении Колизея. Я решил, что не хочу больше бежать от чувств, что этот мир достоин того, чтобы в нем жить, решил, что путь обратно я желаю видеть. Визор развернулся вокруг меня, стирая тонкую грань между человеком и Космосом.

В удобном алом кресле я мчусь сквозь вакуум навстречу причудливому завитку безымянный для меня галактики, на краю которой есть мир людей, не желающих, но готовых сегодня умереть. И все это будет зависеть только от меня! Хотя, возможно, я снова заблуждаюсь. С широченной улыбкой на черно-фиолетовом лице я – Воин, летящий навстречу самому себе!

Глава 10

Я пишу на прибрежном песке имена,

Я вплетаю в стихи эту память и боль,

Но приходит из моря на берег волна,

Все усилия множа на ноль.

И уходит волна, и на пенном песке

Я рисую по памяти лица друзей,

Но опять слышу утренний бриз в тростнике,

И волна солона и подобна слезе,

И уносит слеза эту память и боль,

Имена и забытые абрисы лиц,

И меня, и песок, и намытую соль,

И стихи этих желтых песчаных страниц.

***

Шаттл нырнул в ангар где-то в верхних ярусах Академии. Но транспортер доставил меня не в зал под открытым небом, как я ожидал, а на общественную парковку, где яркая зеленая полоса сопроводила меня к флайеру, оставленному здесь казалось не полдня, а целую вечность тому назад.

Несколько минут, и я выхожу на площадке за домом Масси, Мару встречает меня полная нетерпения. Я пригляделся, да действительно нетерпение, ни капли агрессии или страха. Она сдержанно улыбнулась и быстро пошла в дом, а я последовал за ней, не сомневаясь, что причины для спешки и нетерпения у жрицы есть, и они весомые.

– Воин!

– Мару, сестра.

– Позволь моему мужу присутствовать.

– Он здесь, – ответил, я, давая Масси ресурс, и, если так можно выразиться, место.

– Да, я чувствую.

Она указала рукой на два кресла в центре комнаты. У меня вообще сложилось впечатление, что, если удастся выжить, то два кресла, поставленные друг напротив друга, на всегда станут для меня символом Непримиримости, ведь основное время в Содружестве я провел, как раз сидя в этих креслах. Я ухмыльнулся собственным мыслям. На кону жизнь двух населенных миров, и моя, кстати, в том числе, а в голову лезет какая-то чепуха.

– Воин, у тебя есть имя?

– Нет, считай, что нет. Я не желаю пользоваться именем из прошлого, оно не принесло мне удачи, а нового еще не приобрел.

–Мудро. Ты уже узнал, кто ты?

Не могу сказать, чтобы вопрос застал меня врасплох, просто у меня не было готового ответа, и я пожал плечами на Земной манер, не рассчитывая, в общем-то, что Мару поймет. Она поняла.

– Сядь.

Я сел, проваливаясь в подстраивающееся на ходу кресло, и Мару, встав за спиной, положила мне ладони на глаза. Сначала я не видел ничего, просто темнота. Затем в темноте что-то изменилось, я увидел знакомую не яркую, но ощутимо жаркую, пышущую незримой энергией точку – солнце этого мира. За спиной почувствовал теплый живой общий поток Единения и двух населенных миров Содружества, мне не нужно было оглядываться, чтобы знать – миры эти замерли в ожидании, полны решимости и благословение.

Точка звезды стала расти пока не промчалась слева от меня, затмевая собой весь объем восприятия. В какой-то момент я даже решил, что сгораю в этой адской домне, плещущей в вечный вакуум жестким излучением, нестерпимым жаром и черт знает какими еще враждебными энергиями. Однако ощущение прошло так же быстро, как и нахлынуло, и вокруг меня снова был черный ледяной космос.

Ощущение движения никуда не делось, я двигался прочь от солнца и Единения к границе звездной системы, отмеченной жиденьким астероидным поясом. Вдруг движение прекратилось, и мне понадобилось несколько долгих мгновений, чтобы осознать, что́ я вижу! Огромная, необъятная, неохватная во все стороны Волна шла по пустоте. Пространство выгибалось серо-графитовым гребнем и рушилось вниз плотным потоком бесцветной, даже на вид сухой и наэлектризованной пыли, чтобы тут же рвануться вверх все той же мертвой уже серо-графитовый мелко рябящей волной. Я осознал, воспринял всем существом надвигающийся ужас и оказался снова в кресле, напротив сидела Мару, меня колотила крупная дрожь.

– Что нам делать? Сестры приняли решение?

– Да, – просто ответила она, но я услышал в этом коротком «Да» всю боль, весь страх и всю надежду, на которые только способно человеческое сердце. – Мы летим на Вызов. Я, ты и Нан.

– Зачем?

– Таков вызов.

Я понял, что она не скажет больше ничего, и сердце в груди трусливо сжалось. Масси внутри меня дрожал и метался, лишь увеличивая мою тревожность и подозрительность.

Нан уже сидел во флайере молча и на первый взгляд словно бы даже безучастно. Я в очередной раз отметил, что перестал удивляться. Мы с Мару сели, и машина рванулась прочь из атмосферы. Мне как-то сразу стало понятно, что транспорт менять мы уже не будем, маленький кораблик выжмет из себя весь ресурс, но домчит нас до Вызова по кратчайшей траектории, буквально выгорая в этом последнем путешествии без остатка.

– Воин, выпусти моего мужа, но будь рядом. Отныне, мы все – одно, но я хочу держать за руку Масси, а не тебя, брат.

Я не спорил, мне было плохо, мне было страшно и одиноко, но я безропотно передал Масси весь ресурс аватара. Когда семья взялась за руки, замкнув круг, мне стало совсем чуть-чуть, но все-таки легче.

Флайер растратил ресурс до нуля где-то в бушующей вечными ураганами ядовитой и непригодной ни для чего кроме смерти атмосфере Вызова. Я не успел испугаться еще сильнее, когда на короткий миг кораблик тряхнуло и начало неудержимо тащить и вращать во всех направлениях сразу. Автоматика Истинного Круга мягко подхватила нас и втянула под спасительную силовую пленку, распознав метки Огня и посадив флайер в алом круге. Корпус машины мелко задрожал в предсмертной агонии, и люк рывком распахнулся, будто бы снаружи его грубо рванули и отбросили в сторону. По сути, так оно и вышло, флайер мертв уже некоторое время, причем мертв окончательно. Наш полет заведомо был путешествуем в один конец, однако осознание этого пришло и закрепилось, лишь когда силовое щупальце Истинного Круга вырвало люк с корнем.

Семья поднялась из кресел. Гордая, вытянутая в струнку Мару, за ней покорно молчаливый Масси и полный юношеской решимости Нан вышли на поверхность безмолвным парадом воинской доблести и отваги. Меня лихорадило. Впитывая Хроники, я уже видел и осязал это место, но сейчас все было иначе. Никакой сдержанной торжественности, только три звенящих от напряжения фигурки резкими порывистыми движениями спешат к центру Круга. Меня объяла, поглотила, сдавила и скрутила чудовищная непреодолимая волна ужаса, гормональной бурей гулявшая по телу Масси. Не знаю, как держался он, но я, даже будучи почти отключен от физиологии аватара, балансировал на грани безумия.

Мы встали ровно в центре круга. Мару приказала закрыть глаза и полностью открыться. Нан и Масси выполнили приказ незамедлительно.

«Воин, кто ты?!» – крикнула Мару, и я выполнил приказ, распахивая настежь душу и разум, память и сердце. И все встало на свои места, мы снова стояли в центре Истинного Круга, но нас теперь было четверо, над нами висела таблица Меню Колизея. Нан смотрел завороженно то на меня, то на отца, то на графитовое марево Меню, то на молочно-жемчужный толстенный жгут светящихся пульсирующих нитей, сходившийся на Мару и питавший сейчас наше новое состояние, наше новое положение в миропорядке. Могущество сестер частично объединило Непримиримость и Колизей.

– Воин, кто ты? – голос жрицы звенел, тысячекратно усиленный ни то магией, ни то услужливой автоматикой мировой арены. Будь это сцена кинофильма, я наверняка бы плевался на приторность дешевого пафоса и запредельную плотность чисто Голливудских клеше. Но это было реальностью, так что мне и осталось-то всего, что, смиряя дрожь в теле и голосе, постараться ответить достойно и не дать петуха.

– Я тот, кто собирается умереть в конце пути, сестра.

– Тогда не медли! – Я изумленно уставился на нее. Сознание никак не хотело снимать последние блоки. – Ультиматум, Воин! Нас здесь достаточно! Нам с Масси – по тридцать семь лет, Нану – пятнадцать, и у тебя один год накопился!

Я понял, но продолжал медлить. Мне казалось, что я слышу ее голос сквозь нестерпимый вой урагана. Мне мнилось, что силуэт Мару расплывается, стираемый с картины мира могучим потоком металлического песка. Я смотрел и не видел, я напрягал слух и не мог услышать. Я все понимал, но не мог принять этого простого и убийственного понимания.

«Смотри!» – рявкнула жрица, и я обернулся, не разжимая несуществующих рук, цепляясь за иллюзию поддержки, тепла, семьи… «Смотри!» – волна подходила к солнцу, и я понял вдруг, что лишь только она коснется светила – гравитационного центра системы, и все живое умрет еще прежде, чем успеет увидеть причину. Я взглянул на Мару, она кивнула, и я сделал свой выбор, четко и неотвратимо осознавая в этот миг, что даже если Ультиматум сработает и миры продолжат жить, мы этого уже не узнаем. Яркое и прежде незнакомое чувство исполненного долга напитало меня небывалой решимостью. Будь что будет! Я сделал все, что мог, если кому и даровано исправить свои ошибки перед смертью, так это мне, умершему трижды и каждый раз не до конца! Я заслужил это право! Со счастливой улыбкой я обратился к Меню и выбрал «Ультиматум – 90 ОИ». Пункт подсветился кровавым светом, но ничего не происходило, тогда я ощутил, что держу в руке жертвенный кинжал Масси и одним уже знакомым движением вспорол себе живот.

Мир сжался и раскололся. Я в теле Масси оседал на зеркально отполированный камень Истинного Круга, время замедлило ход. Мару выхватила клинок из моих вмиг ослабевших рук и одним коротким взмахом снесла голову Нану почти полностью, так что та повисла на лоскутке кожи и нервных волокон рассеченного позвоночного столба. Следующим движением то же самое жрица сделала и со своим телом. Наша кровь собралась в огромную темно-багровую лужу, в которую одновременно рухнули три еще живых последние свои мгновенья тела и жертвенный кинжал. Коснувшись кровавой лужи лишь самым кончиком, он растворился под звон бьющейся новогодней витрины – мир пошел осколками, время встало окончательно, и я услышал холодный безразличный голос Колизея.

– Жертва принята. Недостаточно ОИ для активации Ультиматума.

– Жертва принята. Недостаточно ОИ для активации Ультиматума.

– Жертва принята. Накоплено 90 ОИ. Ультиматум активирован. У Вас не осталось Очков Истины для выбора типа Ультиматума. Активирован протокол «Посмертие». Вы принесли человеческую жертву. Определен класс. Ваш класс – «Палач». Вы принесли в жертву себя во имя спасения мира. Присвоено звание «Святой». Класс «Палач» и звание «Святой» объединены. Присвоен класс «Паладин». Активирован протокол «Посмертие паладина». Ваша последняя цель – сохранение миров Непримиримости: «Огонь», «Тень», «Вызов», «Единение». Для сохранения полной энергии существования миров недостаточно Очков Истины. Поиск альтернативы… Поиск альтернативы… Поиск альтернативы…

…Откуда-то сбоку-сверху я видел, как тихо извиваются тела Масси, Мару и Нана. Моя душа разрывалась от нестерпимой боли, и я потянулся остатками воли к тем, кого смог впервые в жизни по-настоящему полюбить...

– Расчет завершен. Принято решение: миры Непримиримости «Огонь», «Тень», «Вызов», «Единение» в составе системы звезды С–653.AZ` включены в состав Колизея. Инициализация… Инициализация… Инициализация…

Я иссякаю. Я знаю, что не имею шансов. Но теперь, когда Непримиримость вошла в Колизей, шанс есть у моей новой семьи, он есть пока я не потерял волю.

Воля. У меня есть воля. Вот она, дотянулась до корчащегося в затихающих судорогах тела Масси. Последние капли воли. Они ушли то на то, чтобы, перехватив ресурс всего лишь одного пальца, расслабить сведенные судорогой мышцы и, снова собрав их в готовности, вычертить нашей кровью из этой огромной исходящей паром лужи на черно-алой зеркальной гладкости камня Истинного Круга крошечную закорючку – знак вопроса, точь-в-точь как на стене в моей пещере. Знак вопроса – глобальная закладка. Знак вопроса – мой ответ неотвратимости, шанс для тех, кто научил меня любви. В темноту я кану со счастливой улыбкой человека, знающего себе цену!

Глава 11

Я не знаю, о чем поведу свой рассказ

В этот раз.

Я не знаю, куда заведет меня путь,

Но свернуть

Не могу, не умею, я с детства таков –

Без оков,

Тормозов и сомнений. Я вечный бунтарь –

Голый царь.

Для других, кем бы ни был, я буду дурак.

Если так,

То рассказ поведу о счастливой судьбе

Сам себе.

***

Тьма поглотила меня полностью, растворила и понесла баюкая, по волнам ни то памяти, ни то видений. Мне виделось, как огромная серая волна проходит сквозь тусклую красную звезду и газовый гигант с тремя спутниками, не причиняя им никакого вреда. Виделось, как затем вращение в системе останавливается и разворачивается вспять, спутники обратным ходом, отматывают двадцать один круг из бесконечной череды этих самых кругов. Я видел, как странное существо, отдаленно похожее на человека,

пугающий и с тем притягательный черно-фиолетовый тонкий и длинный, узловатый гуманоид вспарывает себе впалое брюхо и падает под дюзами космического корабля таких знакомых по фантастическим фильмам очертаний. А затем другие два таких же существа спасают его, у них над головами горят какие-то полупрозрачные надписи, кажется, это их имена, и я знаю, что надписи эти – не для моих глаз. Еще много чего я видел, оставаясь абсолютно безучастным и забывая тут же увиденное, как вдруг все изменил холодный голос-из-машины, вырвавший меня из благодатного сна-посмертия.

– Жертва признана обоснованной. Жертва признана искренней. Возвращено 1 ОИ. Баланс 1 ОИ. Резерв 0 ОИ. Вы будете перенесены в личную комнату.

Возвращение стало жестоким ударом! Уже смирившийся со смертью и благодарный за нее я скрючился на полу моей пещеры и стонал. Стонал, повторяя раз за разом: «Нет! Зачем? Зачем?! Я же наконец умер! Что вы натворили? Зачем?..». Так продолжалось, пока меня не стало рвать желчью и кровью, и в конце концов, не пришло облегчение в виде беспамятства.

Очнувшись вновь от омерзительного чувства дежавю, я встал на карачки, чтобы затем медленно и мучительно подняться, распрямиться и оглядеть себя. Сама мысль о том, что я снова жив вызвала внутри жгучее отторжение, я не хотел, не собирался более жить, но Колизей решил по-своему. Что ж, посмотрим…

Бросив короткий безумный взгляд на стену с нарисованным на ней жертвенным кинжалом, усмехнулся уголком рта, слегка напряг волю и вот уже ощутил знакомую тяжесть в руке. Я вспомнил Мару, мою Мару! В отчаянном осознании бессмысленности всей этой мешанины я перечеркнул кинжалом собственное горло! Резкая боль, разорвала разум на лоскуты, но кровь брызнула лишь на миг, мгновенно впитываясь затем в пол и стены. Я ощупал шею, она была едина без следа почти сквозного надреза от каменного лезвия. Не отдавая себе отчета в происходящем, я повторил эту последовательность множество раз, пока в итоге не разрыдался, рухнув сначала на колени, а потом вновь свернувшись калачиком…

…Проснулся я от чувства голода, и это было чем-то новым. Встал, растер лицо руками и вновь огляделся, уже осознавая неизбежную действительность. Пещера претерпела очередную порцию изменений. Самым заметным из них стало кресло. Большое удобное кресло цвета крови. Мои глаза вновь наполнили слезы, а дыхание на миг остановилось, превратившись в груди в огонь, затем пришло прояснение. Я все вспомнил и улыбнулся.

Усевшись в кресло, словно царь древности – на престол своего могущества, я стал оглядываться вновь более детально, останавливаясь на каждой мелочи. Кресло стоит, естественно, в центре зала, расчерченного крест-накрест желобками, заполненными ни то лавой, ни то кровью. Я пригляделся, затем спустился, окунул палец и с опаской, но и с неменьшим оттого любопытством и содроганием лизнул. Кровь! Ну конечно же, кровь! Кто бы мог усомниться!

Кресло стоит внутри круга, вычерченного и заполненного все той же кровью, так же, как и крест, пересечение которого стало этому кругу центром. На стене к уже знакомым знаку вопроса и жертвенному кинжалу добавился перечеркнутый крест-накрест круг с четырьмя каплями алого цвета внутри секторов, без сомнений – это я и мои соратники-непримиряне. А фоном (или же что это еще?) во всю стену изображен рыцарский щит. Я не разбираюсь в щитах, но этот производит впечатление почему-то именно рыцарского. Он расцвечен также как поверхность Единения в голубой с белыми полосами и вихрями облаков. Эмблемой на нем изображен все тот же жертвенный клинок в окружении четырех капель крови по две в столбик по бокам. М-да… символично.

– И что все это значит?

Система верно истолковала и вопрос, и чувственный контекст: злость, раздражение, недовольство и целый океан сарказма. Голос Колизея стал, кажется, еще более сухим и безжизненным.

– Вами окончен вызов «Закат». Статус: условия выполнены. Вам присвоено звание «Паладин». Вы удачно завершили два вызова. Из них жертвоприношением – два. Звание изменено на «Кровавый Паладин». Инструмент «Ультиматум» заменен на «Кровавый завет». Принося себя в жертву, вы заберете с собой всех, кто находится в поле зрения. Одна десятая процента от общей суммы отнятых Очков Истины будет зачислена на Ваш баланс.

«Действительно ультимативный инструмент! – подумалось мне, –Господи? Да кем же я выгляжу в глазах этого неведомого всеобъемлющего механизма по имени Колизей?! Да и, говоря «Господи», уж не к Колизею ли я обращаюсь?». Тем временем холодный голос системы продолжал свой бесстрастный отчет.

– Вам присвоено звание – Вы завершили «Цикл 1». Вам доступен выбор режима. Вы присоединили новый мир к Колизею – Вам доступны Вызовы в мирах Колизея. Вы получили звание – Вам доступно Личное Меню. Для изучения новых возможностей перейдите в Основное Меню.

Ни поздравлений, ни призов, ни стыда, ни совести… Ничего из моих по-детски наивных ожиданий мамкиного героя! Ладно, раз за подвиги больше не хвалят, значит, пора взрослеть. И начать можно с прямого без ложной скромности выражения собственных потребностей.

– Я хочу есть!

– Вы завершили «Цикл 1», и Вашему основному телу возвращены все жизненные функции.

– Класс! – меня в который уже раз затрясло от злости, – Ты что, виртуальную твою мать, издеваешься?! Как я могу удовлетворить свою потребность?!

– Поесть.

Я вскочил и зашагал, меряя периметр, рублено и широко. Не меньше сотни кругов по залу, рассыпаясь в проклятиях, жалуясь непонятно кому и просто-таки кипя от неудержимой ярости! Впрочем, машина дала мне время прожить волну влияния живого тела со всеми его прелестями и недостатками. Переработав кортизол в мышечную усталость, я уселся обратно в кресло и голос-отовсюду продолжил наставление, словно и не потребовалось около часа тишины.

– Удовлетворение жизненных потребностей в пределах личной комнаты некритично, но и невозможно. Удовлетворить Ваши жизненные потребности Вы сможете в мирах Вызовов.

– Твою кремниевую мать! То есть чтобы пожрать, мне нужно принять очередной долбаный Вызов, там найти или убить еду или лишь затем, – я прокрутил рукой в воздухе, что символизировало мое смущение от неизбежности тавтологии, так что на зло обстоятельствам я закрыл фразу несколько нехарактерно, – принять пищу?!

– Удовлетворить Ваши жизненные потребности, Вы сможете в мирах Вызовов.

Машина повторила не только фразу, но и интонацию! Я вновь почувствовал, что готов взорваться, так что остановился и, вдохнув-выдохнув, себе под нос пробурчал: «Короче, выбора у меня нет».

– Вы можете выбрать Вызов, режим Вызова, на что потратить ОИ, внешний облик, имя, способ завершения Вызова.

Я онемел на несколько времени, затем рассмеялся. Машина размером со Вселенную сейчас пошутила со мной мягко и по-доброму! Осознав это, я больше не мог ни злиться, ни горевать, так что, вновь усмехнувшись, с готовностью объявил: «Главное меню!» – и рухнул в знакомое серо-графитовое море ряби. Передо мной повисли строки предлагая:

– Личное меню;

– Выбрать Вызов;

– Выбрать режим Вызова;

– Потратить ОИ;

– Сделать ставку.

Подумав немного и заодно наслаждаясь отсутствием у меня в этом пространстве тела с его проявлениями, я решил начать с первой же позиции, рассудив, что уже достаточно помаялся в чужих телах, с чужими именами, и меня захватил азарт.

Меню оказалось подвешенным напротив меня в сером ничто зеркалом. Я рефлекторно отшатнулся от мгновенного испуга. Мое движение в зеркале повторила болванка человека – тело без характерных черт индивидуальности, мужское, но и то неявно. Успокоив разыгравшиеся воображение, стал всматриваться в отражение, и оно начало проясняться, будто с зеркала слой за слоем снимали какую-то полупрозрачную пленку или сдували пыль. Кожа обрела бронзовый оттенок, лицо – почти прямоугольную несколько заостренную книзу форму. Рот с тонкими губами, тонкий нос с широкими крыльями ноздрей и острой горбиной от перелома, прижатые к черепу ушные раковины какой-то даже энциклопедически идеальной формы. Появилась густая, но не длинная и аккуратно стриженная борода, а к ней – усы, укрывшие слегка искривленную аристократичной надменностью верхнюю губу. Волосы цвета старой меди быстро отросли до плеч и убрались в хвост кожаным ремешком, тело стало крепким жилистым телом атлета. Шею рассек уродливый ало-фиолетовый шрам, будто бы голову мне отпилили тупой ножовкой, а затем пришили обратно сапожной дратвой, как пришлось и так оставили – авось прирастет.

Я попробовал прибавить роста или мышечной массы – ноль эффекта. Добавить… Эээ… мужественности – ноль эффекта. Меня снова разобрал смех: «Выбрать внешность? Обхохочешься, какая смешная шутка! Да мне же просто показали, как я теперь буду выглядеть! И почему я не удивлен?».

– Внешность основного тела выбрана. Выберите имя.

Я был зол и раздражен, поэтому соответственно зло и раздраженно рыкнул: «С утра Масси был!». Голос низкий, хриплый, но такой густой и раскатистый, такой силою напитанный, что я на миг им залюбовался!

– Имя выбрано. Сутро МакСимбол.

Что ж, имя вполне подходит паладину. Я проговорил громко и с чувством: «Позвольте представиться, сэр Сутро МакСимбол, паладин крови!». «Очень приятно, сэр Сутро!» – поклонился мне мой двойник из зеркала, облаченный в строгий графитово-серый костюм, идеально сидящий на идеальном теле, на тон темнее рубашку и черный широкий с жирным отливом галстук. Я осмотрел себя и остался доволен.

– Личное меню имеет иной опционал, кроме салона красоты и ателье?

– У вас нет специализации, сэр Сутро, – ответило зеркало, – побеждайте в Вызовах, растите, учитесь и новые возможности, непременно откроются.

Еще раз окинув себя взглядом и вновь оставшись довольным, вышел в Основное Меню. Взгляд так и лип к пункту «Выбраться режим», и я уже собирался последовать этому дано напрашивающемуся выбору, когда мысль о моих непримирянах сжала сердце незримой ледяной рукой.

– Выбрать Вызов! – объявил я, и передо мною раскрылась весьма обширная таблица с названиями доступных миров, – Непримиримость.

– В мирах Непримиримости нет доступных вызовов.

– С-сука... – я зашипел как от боли, хотя это и было болью, – Тогда – Земля!

– В мире Земли нет доступных вызовов, – автоматика говорила холодно и бесстрастно, штамповано, но я чувствовал за этим металлом насмешку и стал закипать вновь, дурная кровь застучалась в виски.

– Я хочу оказаться в Непримиримости или на Земле! – закричал я, уже зная, что услышу в ответ.

– В мирах Непримиримости и Земли нет доступных Вам вызовов.

– Мне?! – Меня смутила обновленная формулировка, и я насторожился в остром ожидании, но машина замолчала. Черт! И вроде, я понимаю, что Колизей не отвечает на пустые вопросы, однако же ж все равно обидно! Вдох-выдох-вдох, – Ладно, какие вызовы доступны мне́?

Таблица мигнула, оставив подсвеченным только один пункт: «Конец одиночества». В который раз усмехнувшись: «Да, кто бы сомневался…» – я подтвердил очевидный выбор, и Колизей незамедлительно предложил потратить Очки Истины. Скептически хмыкнув, я-то знаю, что на балансе всего одно ОИ, все же перешел в предлагаемое меню.

Здесь обнаружился почти безразмерный список доступного, а в самом его конце вишенкой на торте – мигающая яркой подсветкой строка "Баланс". Я ткнул в нее на авось, в общем-то ни на что не надеясь и совершенно не веря, в щедрость Колизея.

Строгие строки Меню залил теплый графит, и в этом море тишины на меня свалился список достижений и наград, что я не дождался по окончании Вызова. Простыня оказалась весьма внушительных размеров. События, которых я даже не заметил в Непримиримости, то давали одно-два Очка Истины, то забирали их в качестве штрафа. Я было начал читать, но быстро запутался, плюнул и пролистал в конец. Самой значимой наградой был процент за спасенные жизни, так что в итоге Система с царской щедростью отсыпала мне аж сто семь с копейками с копейками тысяч ОИ. Можно было бы выдохнуть, но мне почему-то казалось, что и в этот раз меня обдерут как липку, и в итоге придется считать по карманам жалкую мелочевку.

Вернувшись к меню траты ОИ, я почти сразу убедился в собственной правоте. Система безапелляционно объявила, что мне необходимо приобрести оружие. Из доступных мне как паладину через фильтр по цене пролез один единственный пункт – «Кровавый фламберг справедливости». Несмотря на громкое название, для меня, ничерта не смыслящего в средневековом оружии и прочей истории за седьмой класс, или где ее там проходят, это был просто большой меч с волнистым клинком – запечатленный в металле язык пламени. Безусловно, очень красиво, но выглядит, честно говоря, как сувенир из тех, что продаются на каждом шагу в лавках, лавочках и лавчонках туристического Египта.

Описание оружия гласило, что отнятые этим мечом Очки Истины противника передаются мне. Однако, если убийство оказалось ошибкой, или было бесчестным, соответствующее количество очков истины, списывается с моего баланса. Ну, такое… Нельзя сказать, что я не уверен в своем отвращении к убийствам и, как следствие, нежелании лишний раз убивать, однако сразу закралась мысль оставить и баланс, и резерв как минимум непустыми. Досадно будет сдохнуть из-за того, что Колизей решил, будто я неправомерно забрал чью-то жизнь и должен за это отдать собственную.

Цена меча в девяносто семь тысяч ОИ была самой низкой в списке оружия для паладинов, и, ну кто б усомнился, единственной мне доступной, так что, в отсутствие выбора, я просто нажал «Оплатить». Затем купил видимость Меню в процессе Вызова, зарезервировал Кровавый завет на всякий пожарный за тысячу ОИ, и на балансе осталось посчитай что ничего. Девять тысяч и одно Очко Истины я отправил в резерв, ибо девять тысяч была цена активации Кровавого завета, а единичка – «на пожить». Еще чуть полистав доступные мне возможности, я купил за пятьдесят ОИ подсказку, сделал ставку полтысячи с коэффициентом один к двум на удачное завершение вызова и с двумя сотнями на балансе отправился покорять новый мир.

Пока шел обратный отсчет инициализации Вызова, описание которого мне дать, естественно, не посчитали нужным, я успел вновь ощутить забытое уже и оттого мучительное чувство голода. Ну нет, с меня хватит! Готовь булки новый мир! Я иду, и я голоден!

Глава 12

Тихо, детки, не кричите,

Мама больше не придет.

Входит в комнату учитель,

Укротитель, обличитель,

Посидите, помолчите,

Он вам песенку споет!

Он принес вам, детки, сказку,

Он ваш новый царь и бог!

Носит кожаную маску,

Он своим подвергнет ласкам

Всех, кто не сбежит из класса.

Кыш! Бегите со всех ног!

Раз, два, три, четыре, пять,

Дяденька идет искать…

***

Отсчет добрался до нуля, мир моргнул, и я в своем шикарном костюме и с мечом в руке оказался на грязной, обшарпанной, словно бы даже заброшенной станции метро. Она напомнила мне те времена, когда, сидя после школы перед телевизором и боясь услышать звук ключей в замочной скважине, я с замиранием сердца смотрел культовые американские фильмы в культовом экстранизком качестве затертых видеокассет под аккомпанемент культового перевода великого Володарского. Надо же, вспомнилось детство, и аж мурашки по телу. Остро захотелось остановить эту пленку!

Ветер, вечный житель подземки швырнул к моим ногам, обрывок газеты. Воровато оглядываясь по сторонам, я нагнулся, положил на пол меч и взял газету в руки. Ты погляди-ка, тот же формат, та же бумага, та же полиграфия, но ни одной знакомой буквы! Это даже не буквы вовсе, а клинопись какая-то, что ли… Текст поплыл, я сморгнул и… стал читать по-русски.

Обрывок текста рассказывал о новом необъяснимом случае гибели всех до единого посетителей спортивного состязания по игре в некий кармадар, проходившего на центральном стадионе Города. «Город» написано с большой буквы, так что становится понятно, это даже не название, это суть! Словно бы он один и есть в этом мире.

Я перевернул газетный обрывок, но обратная сторона оказалась чем-то до полной нечитаемости измазана. Брезгливо отбросив бумажку и изо всех сил стараясь не думать о цвете разводов на поверхности газеты, я поднял меч. Не понимаю, если честно, на что он мне. Я не умею фехтовать, даже не представляю, как это делается. Чего для Колизей навязал мне эту неповоротливую железяку?!

Напряжение звенело в ушах, но не собиралось, кажется, останавливаться на достигнутом. Злясь и не отдавая себе более отчета, я стал говорить вслух, все наращивая нажим: «К тому же он довольно тяжелый! И как его носить?! Я совершенно не имею ни малейшего даже предположения на этот счет! Вроде должны быть какие-нибудь ножны на пояс? Или за спину… Да?! Нет?!».

Гулкое звонкое эхо этой внезапной истерики заполнило кафельную залу и мгновенный страх остудил мою кровь. Я снова оглянулся. Пустынная станция не подавала признаков жизни, только монотонный вой ветра в тоннеле и звук капающей где-то воды.

Встав по центру зала и ухватившись за рукоять двумя руками, я попробовал помахать мечом. Тяжеленную почти полутораметровую железку инерция мгновенно вырвала из рук и с громоподобным лязгом протащила по всему полу чтобы в финале грохнуть ей об стену. Я снова в ужасе замер, прислушиваясь, но никто не спешил на поднятый мною шум, который, думалось, был слышен в самой преисподней.

Ссутулившись и вжав голову в плечи, чуть не на цыпочках, продолжая опасливо оглядываться, я пересек павильон станции до противоположной стены и подобрал свое оружие. «Дьявол! И куда тебя девать?» – мне нестерпимо захотелось избавиться от клинка, и он исчез из ладони, словно и не бывало. Тогда я вновь пожелал его видеть, и меч материализовался в той же руке, откуда мгновение назад испарился. «Ага, это как с кинжалом, ну тем проще».

Я проявил и спрятал попеременно кинжал и меч, затем проявил их вместе единовременно. Меч тут же снова выпал – слишком тяжелый для одной руки! «Нужен учитель» – подумалось мне, и следом пришла мысль, что мир, судя по всему, похож на мое земное прошлое, так что можно попробовать найти здесь какую-нибудь секцию или частную практику. Эта мысль меня успокоила и, убрав оружие, я пошел к выходу со станции.

Есть хотелось все сильнее, и я, было, воодушевился, однако выхода там, где он мне грезился минуту назад, не оказалось. Обернувшись и оглядев зал, я убедился, что выхода нет вообще. Четыре стены, платформа, рельсы и тоннель. Я обошел весь зал по кругу, но дверей не появилось. Даже служебных.

Тут я заметил, что и названия станция не имеет. «Черт, куда меня занесло?!» – тревога, стала нарастать, я подошел к краю платформы и попытался заглянуть в тоннель. В обе стороны – просто дыра в стене, из одной рвется мощный воздушный поток и скрывается в другой. Ни табло, ни семафора, ни подсветки. Я надолго прислушался, на время даже остановил дыхание, медленно поворачивая голову из стороны в сторону и впитывая мир. Ни-че-го!

Решение спуститься на пути и пойти по тоннелю было бы полным безумием, не оставайся оно единственным. Однако сейчас я подумал, что, имея ненулевой баланс ОИ и приличный резерв, могу не опасаться гибели. Правый или левый? Справа вырывается ветер, и мне почему-то очень не хочется идти ему на встречу, от одной мысли стало не по себе. Тогда налево. Я аккуратно слез, чтобы не коснуться рельсов, перепрыгнул в желобок между ними и, подгоняемый в спину упругим потоком, нырнул в темноту подземелья.

Глаза стали привыкать, и тоннель внезапно оказался подсвечен тусклым аварийным освещением под потолком и кое-где по стенам. Уши так же обвыклись с гулом ветра и стали вычленять шорохи, возню и попискивание, от чего сердце сбилось с шага, а дыхание участилось. Мне жуть как не хочется начинать знакомство с этим миром с его крысиного царства.

И правда, всего полминуты, а то и меньше прошло с этой мысли, как через рельсы справа налево в два прыжка махнула огромная, с крупного кота размером крыса. Я совершенно отчетливо разглядел и характерные уши и голый крысий хвост, и алчный хищный блеск вечно голодных глаз. Меня передернуло: «Колизей, куда же ты меня забросил!?».

Живот заурчал, все настойчивее напоминая о себе, и я прибавил шагу, на всякий случай вооружившись жертвенным кинжалом. Удобный, словно под мою руку сделанный и тяжелый, он сразу придал сердцу храбрости, ногам – ходкости, а уму – покоя. Я шел, озираясь, вслушиваясь, останавливаясь и вновь озираясь, и вновь вслушиваясь. Замирал, впуская в самою свою суть теплый и живой ветер подземки. Принюхивался, пытаясь понять, угадать, что там позади и чем меня встретить путь.

Постепенно я ушел в воспоминания. Думал о моей семье, той семье, которую мог назвать этим словом без сомнений и лицемерия. О Масси, Мару и Нане. И, пожалуй, еще – о мастере Вальде. Затем я вспомнил старого Гаргра, Мастера-бретера, которого ни разу не видел своими глазами, но отлично помнил благодаря памяти Хроник.

Хроники! От пришедшей догадки я аж споткнулся и, чуть не выронив кинжал, неуклюже пробежал несколько метров в попытке сохранить равновесие. Под ноги, как случайно, попалась очередная крыса, и я полетел-таки в пыль тоннеля, тут же, однако, вскочив на одно колено и выставив вперед оружие.

Крысы! Они не боятся меня. Это понимание отрезвило и заставило собраться и вновь почувствовать накатывавший волнами животный страх. Эти твари скопились вокруг числом в несколько десятков, и произошло это явно не за время моего падения. Они идут за мной. Они ждут! Я снова поежился и сделал быстрый шаг-выпад в сторону серой голодной массы. Крысы качнулись назад, но не дрогнули, не прыснули в стороны, они просто отступили на тот же шаг и продолжили наблюдать.

Словно от толчка, я резко обернулся кругом. Крысы позади меня приблизились, пока я пугал тех, что передо мною. Они сжимают круг! Страх моментально перерос в чувство смертельной опасности. Я четко осознал, что стая уже готова напасть и разорвать. Тело затопило волной расплавленного огня.

Ярость! Холодная ярость… В памяти замелькали бесконечной чередой Хроники Вызовов, знание всех-всех-всех мальчишек, выживших и ставших бретерами, их память о тренировках. Я не заметил, как в моих руках кинжал сменился мечом. Его тяжелая злая сталь стала ткать вокруг меня непроницаемый кокон живого кровавого пламени. Меч светился во тьме тусклым карминовым даже не светом, но отсветом, оставляя за собой призрачную кисею кровавого шлейфа, распадающегося тут же на ниточки, ленточки, капельки и лоскутки, опадающие невесомо в темноту и тающие, не касаясь пола. Память воинов вошла в тело и заставила его завертеться в танце, а затем…

А затем я стал убивать! Глаза выхватили из серой своры вожака – огромного, даже на фоне этих переростков, крысюка, размерами готового поспорить с волкодавом. В плавном текучем и с тем молниеносном выпаде мое тело шагнуло, скользнуло и, выгнувшись, вытянув руку с мечом на всю длину, уравновешиваясь второй рукой и начавшей противоходное вращение задней ногой, из глубокого приседа достало самым кончиком клинка сначала опорную лапу твари, затем ее грудь и в конце расчертило размашистую дугу через шею и голову крысиного титана. Зверь упал замертво, даже не пикнув – меч снес ему полбашки, вырвав фонтаны крови. Мое тело, еще час или два назад неуклюже ронявшее меч, продолжило смертоносный танец.

Светящаяся уверенным кармином сталь описала три широченных дуги, упиваясь кровавой жатвой. Оставляемый в воздухе шлейф стал насыщеннее и ярче, а моим рукам передалась изрядная толика силы, упругости и мастерства. Разум молчал, упоенный восхищением. Залитый гормонами под макушку мозг работал вычислителем, ему было некогда удивляться.

Крысы дрогнули, меч плел узор из восьмерок и лемнискат-бесконечностей, вырывая из тьмы сразу по несколько крысиных жизней и выпивая их досуха.

Меч запел! Я слушаю это пение, я сам стал придатком моего оружия. Это не пугает и не вызывает отторжения. Наш союз, это союз двух братьев, братьев по крови. Я – его паладин, а он – мой меч, и мы празднуем прекрасную жатву!

Крысы стали в панике отступать, но мы с мечом настигали их, неся неотвратимость. Каждый удар уносил одну, две, четыре жизни. Каждый выпад был последней точкой! Каждый шаг был окончательной гибелью! Мы танцевали и пели на нашем первом бранном поле. Мы любили друг друга, и смерть была с нами заодно!

Остатки крысьей рати брызнули в панике во тьму, в неописуемом крысином ужасе вереща отчаянно и бесполезно. Мы продолжали убивать, пока не остались одни, я и мой меч. Напившийся крови клинок светится ярким алым пламенем, разбрасывая отблески, розблески и искры. Он подрагивает в моей руке от восторга, от упоения битвы, он хочет еще! Это настроение передается и мне, но врагов больше нет. «Я призову тебя к новому пиршеству, брат!» – обещаю я мечу, и он растворяется, оставив напоследок благодарный отсвет – ореол карминовых искр.

Эндокринная система успокаивается, я постепенно прихожу в себя и ужасаюсь воспоминанию о том, че́м был только что! Я был смертью, самой смертью! Знал это, гордился и упивался этим правом пресекать жизнь на корню. Первой окончательно трезвой мыслью стало осознание, что я сыт. Желудок все еще урчит, будучи пуст, но мое тело полно сил и готово продолжать путь. Я не стану обсуждать эти факты с собой, чтобы зародившаяся, было, тошнота, не возобладала. Я просто двинусь дальше.

Однако же, долгого однообразного пути, о котором мне вдруг возмечталось, не вышло. Спустя всего еще с полкилометра, а то и меньше, я уперся в хвост смятого в металлическую гармошку железнодорожного состава. Попробовав и справа, и слева и убедившись, что обойти не выйдет, ибо туннель наглухо забит железной пробкой, когда-то бывшей поездом метро, я полез внутрь последнего вагона. Потолочное освещение тлело и здесь, недвусмысленно намекая, что рельсы все же под током. Минуту назад я, грешным делом, думал проверить это как-нибудь, но, к счастью, отвлекся.

Вагонов оказалось всего три, и первый – дальний от меня был смят, настолько, что пришлось ползти на брюхе, немало рискуя при этом застрять. «Хорошо хоть меча в ножнах на спине6 нет!» – подумалось, и как-то сразу отлегло. Потолок, был притиснут к полу чудовищной силой обвала, драматически ожидавшего меня в конце пути, в нем-то и застрял ведущий вагон, почти до половины скрываясь под многотонной грудою камней, земли и перекрученной рваной арматуры.

Испытав смесь разочарования, отчаяния, уныния и безысходности, я по началу взялся пятиться обратно ногами вперед, кляня все и вся и с головой утопая в жалости, как вдруг порыв ветра вернул меня в реальность. «Поток очень мощный. А будь завал сплошным, было б оно возможно?» – подумав так, я отложил пока ретираду, возобновив продвижение вперед, и тут же был вознагражден за упорство и смекалку. Кабина изуродованного вагона мощным ударом оказалась выгнута почти вертикально. Кое-как взобравшись к лобовому стеклу, к тому месту, где оно было раньше, я обнаружил, что завал не сплошной и лишь сжимает бока вагона, а путь вперед свободен. Во всяком случае, пока что.

Я прополз по железобетонному крошеву с обрывками арматуры не менее пары десятков метров, прежде чем почувствовал, что добрался до начала склона и двигаюсь теперь вниз. Еще через метр-другой встал, машинально отряхнулся и медленно, аккуратно примеряясь к каждому шагу, стал продвигаться по склону вниз, пока мой путь не вернулся в промасленный бетонный желоб между рельсами, здесь я выдохнул и наконец почувствовал облегчение. Что ни говори, крысы и завал в тоннеле метро – это слишком много для одного часа жизни, даже вечной. Хотелось присесть, но острое ощущение твердило мне, что времени в обрез, и я должен продолжать идти. Я должен найти выход! И я шел.

Не знаю, сколько времени еще, может час или около того, спустя пару изгибов и одно тупиковое ответвление, путь стал ощутимо выгибаться наверх. Мое сердце пело! Хотя что-то тревожащее на самом глубоком неразличимом почти уровне не давало остановиться или расслабиться. Тем не менее, остановиться я себя все-таки заставил и стал прислушиваться.

Откуда-то издалека сзади нарастал постепенно ритмичный гул, похожий на звук шагов гигантских ног по поверхности. Воображение моментально нарисовало мне Годзиллу или Мишленовского зефирного человечка, мчащегося по широкой улице задевая и роняя то тут, то там верхушки зданий. Я стоял довольно долго и звук шагов приблизился настолько, что сомнение в том, что это именно шаги окончательно потеряли опору и рухнули.

Я стряхнул оцепенение и пошел вперед, постоянно ускоряясь, пока не перешел на бег. Звук шагов нарастал, к нему добавился еще и холодящий душу могучий рев. Возможно, конечно, это было какое-то гудение, или даже городская сирена, но мне до смерти перепуганному слышался именно рев.

Впереди замаячил свет. Либо станция, либо выход путей на поверхность. Я побежал еще быстрее, пока еще не на пределе сил, но уже где-то рядом с отчаянным и безоглядным бегством. Звук шагов нарастал, они бухали уже почти за спиной, а рев стал обретать членораздельность!

Спустя еще несколько минут изнурительного страха и почти слепого безоглядного уже бега, благо путь был прямой и чистый, я выскочил из тоннеля на поверхность. Не имея ни сил, ни времени, ни желания, ни даже повода этому радоваться, я опрометью и головой вперед рванул в густые заросли колючего мелколистного кустарника, отгородившие непролазной буро-зеленой стеной мир метро от остального города. Только забравшись в самую гущу колючей и туго сплетенной внутри себя, но на удивление приятно пахнущей древесной жизни я наконец замер и не стал даже дышать, глядя сквозь бесчисленные мелкие прорехи своего укрытия на то, что издавало весь этот сатанинский гам.

Это был человек. Во всяком случае раньше. Сейчас он выглядел классическим персонажем фильмы ужасов или видеоигры в жанре хоррор. Какой-нибудь зомби-повар. Неправдоподобно раздутый словно утопленник с огромным пузом, синюшными босыми ступнями и того же цвета с бордовыми прожилками кистями рук, с выпученными на потном брылястом перекошенном лице глазищами, толстенными губами в струпьях, истекающими слюной и пеной, с вываливающимся на каждом гигантском скачке языком.

Покрытый редкими клочками волос то ли повылезшей шерсти мимо меня промчался, сминая и без того смятые машины и останки какой-то бронетехники, голый мужик метров двадцати росту. Он стал удаляться по широченному проспекту, и вправду задевая руками и боками дома, а в его показавшемся в начале пустым звуком реве я наконец-то разобрал: «Ты пришел! Пришел ко мне! Вкусный, вкусный… Где же ты, мой вкусный дружочек? Иди ко мне, мой вкусненький малыш!».

Он удалялся гигантскими прыжками, и лишь когда его уродливая, подпрыгивающая и вздрагивающая на каждом шагу задница и болтающееся между ног чуть не до колен набухшее от алчной голодной страсти достоинство скрылись за изгибом рельефа, я вспомнил, что умею дышать. Однако, сделав пару неловких вдохов и осознав, что у меня нет сил справиться со стрессом самостоятельно, я рухнул в блаженную тишину серо-графитового океана спокойствия.

Ти-ши-на! Отсутствие тела и времени… «Шло бы оно все лесом, мне и тут хорошо!» – проговорил я себе и отдался блаженству покоя.

Глава 13

Ты поднимался и снова падал,

Пока однажды под грузом ада,

Того, что носишь внутри, под сердцем,

Не стал приспешником малой терции.

На небе солнце – ты ищешь грязи,

Повсюду люди – ты видишь мразей!

Тремя извечными на заборе

Ты пишешь повесть про жизнь в миноре.

Ты ищешь славы, ты ищешь денег,

Ты парень славный и не бездельник,

Но споришь с жизнью, и в этом споре

Ты – проигравший, живёшь в миноре.

Ты ищешь большего от момента,

Жизнь стала скучным пустым ивентом,

Ты ждёшь развязки всей этой драмы –

Последней ноты минорной гаммы.

***

Зачерпнув тишины и ощутив, что безумие, так близко подступившее к моему бедному «Я», сейчас перестало быть угрозой номер один, я обратился к Меню. Здесь меня ждал приятный, наконец-то, сюрприз! Появилось описание вызова: «Вызов «Конец одиночества». В субмире «Город» значительно снижены генерация и отток Очков Истины, снижен внутренний энергообмен. За тридцать стандартных суток ситуация не изменилась. Вам, надлежит выявить причину остановки субмира «Город».

Кажется, я стал привыкать к Колизею. На описание, дающее вместо ответов почву для сомнений и заблуждений, отреагировал тёплой улыбкой. Надо же, я, похоже, смирился. В конечном счёте Колизей не выдаёт невыполнимых заданий, а задача понять задание – просто часть самого задания, так что сердиться можно прекращать. К тому же сейчас я рад серой ряби как близкому и дорогому другу, которого сто лет не видел.

Выходить из Меню в реальность желания нет ни малейшего, и ждать его не стоит, но благо меня и не подгоняют, так что можно помыслить в покое и безопасности. Итак, что такое субмир? Не знаю, но, полагаю, выяснить это в том числе придётся. И да, ответ вряд ли мне понравится. Едем далее. Причина остановки «Города»? Банально просто, вроде бы. Малыш Гаргантюа, слоняющийся по улицам, кажется мне достаточной причиной остановки любого города. Я видел раздавленную бронетехнику, так что не сомневаюсь, что до того, как отдаться тотальному вымиранию, жители не преминули попробовать и другие варианты – сопротивление, к примеру.

У меня есть очень весомые доводы в пользу того, что город пуст именно благодаря гигантскому троглодиту. Это все без сомнений, но задание есть, и, значит, увидеть чудовище и сделать некоторые умозаключения недостаточно для его выполнения. Окей, это пока отложим. Есть ключевой вопрос, а он же и есть вопрос выживания: «Как тварь узнала о моем прибытии?». Очевидно сейчас то, что для завершения вызова придётся выяснить природу монстра, все же остальное пока на втором плане.

Рассудив так, я решил возвращаться, но бросив последний мимолётный взгляд на Меню, замер. В графе «Баланс» к моим исходным двумстам тридцати семи Очкам Истины добавилась подсвеченная красным строка «Доступных к преобразованию ОИ: + 279». Вот оно как! Это откуда интересно?! И тут до меня дошло. Крысы! Я перебил тварей мечом, передающим мне Очки Истины! Преобразование? Не знаю, но вероятно тот факт, что я все еще не валюсь с ног от голода имеет к этому самому преобразованию непосредственное отношение.

Будучи остановленным на полпути, я ещё раз окинул взглядом меню и руководствуясь ни то любопытством, ни то возможностью еще чуть оттянуть возвращение, а может, и тем и другим, зашёл в Личное Меню. Зеркало показало мне бомжа в изуродованном рубище, изможденного, истерзанного, с чёрными кругами там, где должны быть глаза, впалыми щеками и белыми заветренными губами. Ужас мгновенно охватил меня целиком, я беззвучно закричал, но Число Очков Истины доступных к преобразованию (ОДП) моргнуло и сменилось на + 134, а на меня снова смотрел суровый воин в безупречном сером приталенном костюме с галстуком. Появилось чувство облегчения и… тут же сменилось тревогой – предчувствием беды! Не размышляя более ни секунды, я вывалился в реальность.

В Городе стояла ночь. Либо я слишком долго про блаженствовал в сером безмолвии, либо время здесь идёт иначе, чем в предыдущих мирах. Я не шевелился, хотя тело ломило, оно просто кричало криком о необходимости сменить позу, но чувство опасности вопияло о неподвижности, и я предпочёл прислушаться к нему.

Ночь наполнилась звуками, стоило мне выпасть из объятий тишины. Ночь скреблась, ночь выла, она пищала и шелестела, и эта в высшей сере тревожная симфония, как черные четки шамана-оборотня вся была нанизана на тугую жилу глухого далёкого ритма гигантских шагов.

Главный хищник этих территорий сейчас далеко, вот и повылазили из своих нор, подвалов, тоннелей и подворотен охотники поменьше. Я уже сталкивался с крысами этого мира, поэтому перспектива дождаться в ловушке непролазных колючих кустов собачью стаю, допустим, или тех же самых крыс заставила-таки пусть медленно, закусив до крови губу, но с тем и безотлагательно продраться сквозь тернии к тусклым звёздам уличного электроосвещения.

Глазам не требовалось привыкать, тело пробыло здесь на автопилоте несколько часов подряд, и сейчас я довольно хорошо видел все вокруг себя. Ночь не глухая, она скорее похожа на сумерки, и, если приноровиться, то глаз схватывает окружающее почти как хмурым дождливым днём.

У меня появилось две гипотезы, которые требовали проверки. Тварь примчалась по мою душу издалека – это очевидно, я не менее двух часов шёл тоннелем, да ещё на станции и в мёртвом поезде в совокупности провёл часа полтора. За это время малыш с его десятиметровыми ногами способен отмахать километров сто – сто пятьдесят, но не факт, что он «навелся» на меня сразу, так что мог сначала рыскать в других частях города, потому и шагов слышно не было.

Всего произошло два события, на мой взгляд, способных привлечь эту хтонь: моё появление и бойня, устроенное затем. Почему я так решил? Легко – в мире почти остановлены генерация и отток ОИ, тварь явно пожрала жителей в количествах несметных, возможно, на них так безбожно и подросла.

Всякая крысья да пёсья мелочь ещё не обвыкалась и по давлением первобытного ужаса отказывается размножаться и жрать друг дружку в прежних масштабах. А тварь голодна. Тут появляюсь я и приношу с собой в мир девять с лишним тысяч вкусненьких ОИ, а затем на корню вырезаю подземную стаю, оттягивая ещё очков 300 с копейками. Да! Так ещё же ж Волшебный меч ведь! Про него я как-то забыл. И того – три причины даже.

Теперь идём последовательно. Я ушёл в Меню, и тело стало чахнуть без вложения Очков Истины, значит, едой от него для хтонической крохи не пахло все эти часы, пока меня не было. И вот я вернулся, влив в тело полторы сотни ОИ, я слышу его топот, но направление неясно́. А в прошлый раз оно было очевидно и несомненно сразу, значит, мой приход гиганту по барабану. Итого: остаётся опять-таки два варианта!

Решив начать с простого, я материализовал меч. Попробовал махнуть им и снова чуть не выровнял. Та-а-ак… Будто и не было того танца в подземке, той исступлённой пляски взбесившейся смерти. Я взялся за рукоять двумя руками и представил, как проседает на десяток единиц счётчик доступных для преобразования ОИ, как тонкая карминная струйка перетекает через мои пальцы в рукоять и позвал шёпотом: «Брат!». Меч слабо засветился, вздрогнул, напрягся и стал рыскать самым кончиком, я поддался ему с радостной улыбкой. Черт возьми! Как же это здорово, что у каждого паладина есть свой меч, а у каждого меча – свой паладин!

Он выбрал направление, и моё тело плавным текучим скользящим полушагом-полубегом рванулось на противоположный берег асфальтовой реки по-столичному широкого проспекта. Я снова стал сторонним наблюдателем, вольным, тем не менее, в любой миг возобладать, отозвав клинок обратно в небытие.

Невесомо перелетев смятую жестянку, бывшую ещё месяц назад легковушкой, мы обогнули угол дома и влетели неслышным бледно-мерцающим потоком в провонявшую мочой, плесенью и гнилью подворотню. Меч нацелился в дальний угол, я стал видеть его видением. Там, в углу, сбилась в кучу и начинала постепенно отходить от шока песья стая. Девять зверей со статью и силой немецкой овчарки, два самца гораздо крупнее, эти уже – с небольшого телёнка, и в дальнем углу – такая же, лишь чуть меньше сука со щенятами.

Пришел страх. Стая оправилась от ступора и стала рассыпаться полукругом. Крупные самцы напирали с боков, те, что помельче, рассыпались, по три: трое пошли в лоб, а еще две тройки стали обходить с флангов, норовя зайти за спину. В жуткой тишине утробно рычала готовая биться насмерть сука. Мне захотелось сбежать, но мой меч имел совершенно противоположную точку зрения, он вздрогнул, собрался и заодно подбодрил меня, мол, не трухай, брат паладин, это будет славная битва.

Разделять или не разделять мнение меча было уже поздно, так что я снова отстранился в положении наблюдателя и отдался восторгу клинка, а вот он был рад, как сорванец, замысливший шалость. Короткий шаг вправо, тело будто бы неуклюже спотыкается, и стая, проглотив уловку, вся бросается разом рвать и добивать. Мощный толчок от правой ноги, оба вожака остаются сзади широкий, низкий пируэт вокруг левой ноги, и три псины пойманы в прыжке. Алая дуга, вспыхнув, проходится по мягким животам двух собак и по шее третьей. В тело вливается мощная волна силы и ярости, страха больше нет! Меч идёт за спину, и здоровенный зверь, подкравшийся слева лишается половины черепа и части лапы. Прыжок мощный, без подготовки, чисто на инерции тела и клинка пропускает под ногами второго вожака. Меч ломает траекторию, нещадно выкручивая запястья, локти, плечи, заставляя трещать от натуги сухожилия и суставы, и самым кончиком перерубает зверю позвоночник. Приземление в низкий присед и вращение на пальцах ног с вытянутым на всю длину мечом, выписывающим две плавных багрово-карминных волны... Раз, два… Ни один из нападавших не остался уже стоять, несколько быстрых перетеканий от тела к телу и добивание… Три, четыре...

Весь бой длился две или три секунды. Я стою посреди подворотни, конвульсируя от удовольствия, а меч, красуясь, целится в суку. Где-то на грани разума и чувств я знаю, что он готов совершить то, о чем я буду жалеть. Неимоверным усилием воли растворяю его в серых пределах, напоследок чувствуя его недовольство, мысленно прошу прощения и благодарю за великолепную битву. Сука встаёт на все четыре и, ощерясь, низко и страшно клокочет утробным рыком. Я кланяюсь ей, прошу прощения и желаю удачи, а уже секунду спустя скрываюсь за толстой деревянной подъездной дверью.

На площадке шестого этажа останавливаюсь перевести дух и наконец обращаю внимание на строки текста перед глазами: «Убийство признано необходимой жертвой. Жертва оправданна. Вам начислено 64 ОИ. Сохранено жизней 6. Вам начислено 600 ОИ». Ого! А благородство имеет свои плюсы! С убийством, конечно, не сравнится… Я вспомнил этот короткий танец во дворе, и сладкая дрожь вожделение прошла по телу, а откуда-то из небытия, я ощутил ироничную усмешку меча…

А потом накатил ужас! Как я мог не заметить громоподобного бега двадцатиметрового колосса?! Он приближается! Куда теперь? Наверх? Вниз? Может быть, тут есть подвал? Вновь ощутил усмешку меча, только теперь грустную, а может, и сам её придумал. Так или иначе, это отрезвило. Мне некуда прятаться, незачем отсиживаться по подвалам и охотиться на всякую мелочёвку, меня ждёт настоящая добыча, и сейчас она сама бежит в расставленные сети! Наверх, на крышу!

Вырвавшись через узкий лаз под черно-фиолетовый бархат звездного купола спустя ещё восемь этажей, я точь-в-точь успел спрятаться за вентиляционным грибком, как ровно на уровне края крыши, над невысоким ажурным парапетиком кованой стали остановился третий подбородок моей непомерной дичи. Тварь засопела двумя самолётными турбинами огромных ноздрей и стала оглядываться. Я вжался в своё укрытие и замер, дыша через раз.

– Ну, где же ты, братец паладин?! – низкий шамкающий и хлюпающий гундеж великана заполнил мерзостью хрустальный кубок летней ночи, – Надо же, паладин крови! Редкий! Где же ты? Мне нужна вся твоя истина, брат, все десять вкусных тысяч!

Он ещё повертел башней и понюхал, словно охотничья собака, мелко втягивая воздух, и попытался свернуть за угол к подворотне, где я учинил расправу. Однако его колоссальная задница не пролезла в узкую улочку. Он заревел и стал рваться, обрушивая кулачищи на крыши и стены стиснувших проход домов, кроша кирпич и железобетон, как гнилую картошку. Затем отступил и, снова по-звериному отчаянно заревев, умчался в ту же сторону, откуда пришёл. Логово у него там что ли?

Я, было, с облегчением вздохнул, но тут же вздрогнул, пронзенный мыслью. «Брат паладин»? «Паладин крови, редкий»? Да откуда? Хотя… А с чего я взял, что я здесь один такой бессмертный? Он такой же как и я, абсолютно точно. И с ним явно что-то не так.

– Обновлено задание.

На появление надписи я отреагировал сразу же, но, однако, без поспешности. Выбрав удобную ложбинку на крыше, я уложил в нее свое тело, влил в себя полсотни ОИ и только после этих приготовлений ушёл в Меню.

– Герой застрял в субмире «Город», став причиной, его вымирания. Разберитесь в происходящем и помогите герою вернуться в Колизей, а Городу снова обрести жизнь.

Я выскочил из Меню как ошпаренный. «Это мне что с ним дружбу водить теперь?! Или как это вообще понимать? В любом случае, картина безрадостная…» – с этими мыслями я и провалился в глубокий сон без сновидений. Усталость и стресс – лучшее снотворное в каждом мире!

Глава 14

Я просыпался столько раз

На вате старого матраса,

Пропитанного горькой солью слез.

Я сам давно, как тот матрас,

Не перевёрнутый ни разу,

Под солнцем выцвел до незримости полос.

Но там, внутри, где пыль да тени,

Где приютился детский страх,

Я помню, к маме на колени

Ложился с верою в глазах

И засыпал в который раз

Касаньем тёплым успокоен

И слепо верящий другим

Удобный новенький матрас,

Не обесцвечен, не просолен

И полосат, и мягок, и любим.

***

Ночь не принесла облегчения. Страх не отпускал, кажется, даже в этом коротком забытии. Ни снов, ни слов, ни тревожных пробуждений – я просто закрыл глаза ночью и открыл их утром. На меня обрушилось солнце, навалились птичий гам и перезвон, далёкий лай, вой, но поверх всего этого многообразия торжествовал неотступно Страх!

Я проснулся, чувствуя, что мне предстоит умереть лютой смертью. Похлопав себя по щекам, постарался отогнать наваждение, однако далёкий размеренный гул чудовищных шагов проникал внутрь через ноги и со вдыхаемым воздухом мёртвого города, отравляя душу, питая тысячеглавую гидру страха, поселившуюся в моем когда-то бестревожном болоте. Прислушиваясь, я несколько минут тупо глядел в никуда. Встряхнуться заставило урчание живота.

«Это город, и здесь просто обязаны быть магазины!» – мысль придала и сил, и уверенности, так что я обошёл крышу по кругу, приглядываясь к городскому пейзажу, выискивая глазами яркие вывески. Они же должны быть яркие, так ведь? Буквально за несколько секунд отметив целую россыпь цветных пятен на соседней улочке и вдоль проспекта я успокоился и решил прежде шоппинга оглядеться куда достигает глаз.

Дом, приютивший меня этой ночью и стоящий в длинном ряду точно таких же четырнадцатиэтажек, вытянувшихся цепью вдоль проспекта, оказался не самым удобным обзорным пунктом. Вглубь Города этажность возрастает с каждым рядом минимум на этаж-другой, так что самый центр застроен небоскребами из стекла и бетона метров трехсот высотой, окружающими ось этого странного мира, точнее, субмира – сахарно-белую тонкую уходящую шпилем в облака башню исключительно неясного назначения. Стоит отметить, что город в целом светлеет к центру, начиная от грязно-серого пояса четырнадцатиэтажной застройки вдоль проспекта и далее от кольца к кольцу – до самой кипельной белизны этого фантастического, какого-то даже сказочного шпиля, вонзившего в небеса свое яркое серебряное острее.

Я отвернулся. От созерцания стало резать в глазах, будто рассматриваешь солнце в ясный зимний день. Слезы заволокли взгляд, я сморгнул, смахнул их рукавом и замер, в который раз застывая столбом пред очередным новым чудом необъятного и непостижимого Колизея. За проспектом, растянувшимся широченной лентой в обе стороны от горизонта до горизонта, за тонкой зеленой ниточкой колючей изгороди по другую его сторону рельсы метро выныривают из-под земли и вместе с кустами, проспектом, домами, столбами фонарей, какими-то ларьками, гидрантами, рядами припаркованных авто уходят в горизонт. А дальше, за рельсами, за метровым клочком растянутого вдоль них газона – ничего! Там ничего нет… кроме неба.

Конечно же, я потерял интерес к шпилю, магазинам, архитектуре. Я впервые в жизни увидел край света! У меня на глазах стая птиц пересекла некую границу и исчезла. Птичка – за птичкой, стая просто исчезла прямо посреди ясной синевы безоблачного неба! Я отвернулся обратно к городу. Налипшее на языке ругательство произносить показалось пошло и как-то марионеточно, что-то вроде растущего носа Пиноккио. Я просто поморщился и полез в низкую дверцу лаза, чтобы поскорее оказаться на земле, откуда всего этого бреда не видно. Говорить с собой тоже совершенно расхотелось.

Во дворе погрозил пальцем зарычавшей было псине и новым уже взглядом осмотрел поле вчерашней брани. Первое, что бросилось в глаза и заставило нервно заскрипеть зубами – отсутствие малейших следов кровавой бойни, второе скорее ударило в ноздри. Ароматы нагретого камня, прохладной земли, старого дерева, мокрого песка, пыльной зелени – во дворе пахло летом, нормальным городским летом из мое короткого советского детства, там не было ни капли давешнего ночного тяжёлого смрада. Эти странности оказались ещё одной порцией вещей, о которых я решил с собой не разговаривать.

Выйдя на неширокую улицу, словно другу улыбнулся тихой будничности городского пленэра и, оттого ободрившись немного, отправился уже к первому из примеченных с крыши ярких пятен. Желудок, согласно заурчал, я прибавил ходу. Внезапная мысль заставила оглянуться, и верно, оба здания, изрядно побитые вчера голодным великаном, были целы. Ну да… Почему бы и нет, собственно?..

Магазинчик, а даже за полквартала уже было видно, что это именно магазинчик, манил взгляд и будоражил ум. Шаг ускорился сам собой, и к закрытой стеклянной двери я уже подбежал. С обратной стороны ручки двери стянула цепь с увесистым замком. За толстыми стёклами витрин манили и звали меня красочными упаковками и аппетитными срезами колбасы, сыры, какие-то фрукты-овощи и, конечно же, напитки. Все как в моем земном былом!

Уже ни о чем боле не задумываясь, я отошёл от двери на полшага и саданул в неё ногой. Калёное стекло спружинило сперва, пошло волной вразнос и, затем, единым разом лопнуло, осыпаясь мелким крошевом на брусчатку у входа. А я триумфатором шагнул в торговый зал под нестерпимо громкий рев фанфар сигнализации. Здесь все почти земное, не нужно задумываться или вчитываться, и это огромное благо, ибо стоило зазвучать сиренам, как далёкие шаги огромных босых ног, моментально обрели направление.

Я схватил какую-то сумку попрочнее да побольше и стал накидывать в нее все, что не требует готовки. Сверху бросил пару бутылок воды, пару пакетов сока и какие-то снеки, связал ручки и побежал, себя не помня, прочь от проспекта!

Видимо, он был далеко. Мне вполне хватило времени добежать до следующей линии домов – грязно-багровых семнадцатиэтажек, взбежать на крышу ближайшей из них, тонкой струйкой Очков Истины подпитывая на бегу тело, и расположиться за невысоким кирпичным парапетом как за столом, выложив на него колбасу, сыр, снеки, кислющий красный сок с богатым ягодно-цветочным ароматом, и приступить к трапезе. Примчавшийся на зов охотник, кажется, узнал место. Он затопал, забормотал обиженно и обличительно, и, рванувшись с энергией взлетающей ракеты, врубился в проулок.

У меня перестала выделяться слюна – тварь крушила здания как картонные кукольные домики, уверенно прокладывая себе путь к источнику тревожащего звука! Из подворотни вылетела и зашлась в лае, потерявшая стаю щенная сука. Великан ухватил её горстью и походя закинул в пасть. Не знаю почему, но это обстоятельство напрочь и окончательно выбило меня из колеи!

Влекомый смутный неясным порывом, я встал в полный рост и надкушенной палкой колбасы как дубинкой погрозил своему визави. Где-то в сером небытии заворочался, запросился к кровавому пиру мой меч. Я, в два укуса ополовинив палку сырокопчёной, допил ягодную кислятину, запрыгнул на парапет и рванул из пустоты пламенеющий уже готовый к новой бойне клинок. Меня захлестнул азарт, волна отчаянного ликования стёрла рамки здравого смысла. Я влил полсотни ОИ в лёгкие, диафрагму и гортань и трубно победно заревел, бросая в своём безумии вызов самоей погибели – великому тирану Города.

Выпученные, по-рыбьи белые подслеповатые глаза уставились в мою сторону. Они не могли разглядеть ту блоху, что издала такой манящий, такой вкусный боевой клич. «Где ты, паладин? Иди ко мне!» – он топнул ногой и стекла посыпались из домов мелкой тонко звенящей крупкой.

Я вновь возопил, резанув мечом по предплечью и клинок вспыхнул нестерпимым пламенем, словно я держал в руке маленькое кровавое солнце. Перед глазами проплыла надпись: "Жертва принята. Ваш противник связан с Вами «Зовом крови» и не способен уклониться от боя, либо выйти из боя без вашего дозволения. Активирован «Зов крови» -100 ОИ».

Бешеный таран рвался вперед, даже не замечая препятствий. Внутри у меня закипела и стала звенеть запредельной высотой удалая лихая бесшабашность не берсеркера, но пирата. Я танцевал на парапете, отбивая коленца, то проявляя, то пряча меч, распевая хулительную бессвязицу, красной нитью в которой была строчка из детства: «Робин-Бобин-Барабек скушал сорок человек!».

Великан, казалось, обезумел от оскорбления, от наглости этой еле заметной букашки! Он протянул ко мне руку, чтобы: «Ухватить! Смять! Сожрать наглого мерзкого паладина, вкусного редкого паладина, кровавого ублюдочного святошу!» – так он ревел, прорываясь сквозь плен и путы тесного каменного русла поперечной улочки.

Когда до вытянутой и алчно дрожащей руки Робина-Бобина оставалось каких-нибудь метров десять, я напитал ноги истиной под завязку и прыгнул. Меч в моих руках стал ткать кровавое кружево. Словно по скользкому шаткому борту торговой барки, будто по абордажной цепи, пробежал я по гигантской руке и, взвившись в прыжке где-то в районе непомерного плеча, размашисто наотмашь рубанул великана наискось от уха вниз, выпуская невиданный фонтан почти чёрной горячей крови.

Чудовище взревело, рукой силясь зажать плещущий в пространство драгоценной жизнью широченный порез, взявшийся, впрочем, на глазах затягиваться. А мы с мечом уже скользили вниз, полосуя огромную колышущуюся, покрытую сетью черно-синих вен и воняющую прогорклым салом грудь. Мы устремились к главной на сегодня цели, ибо мечтали мы узреть, что там у твари внутри!

О! Он ревел, ярился, рвался изо всех жил, пятясь назад, стараясь поскорее оказаться на просторе проспекта, где размажет уже наконец, раздавит эту кусачую блоху. Торопились, и мы с мечом. Как с трамплина слетев с фиолетово-бурого соска, я позволил клинку рвануться вниз и всем нашим общим весом вонзиться в раздутую смердящую плоть. Повиснув на торчащей из брюха отвратника рукояти, я плеснул в меч Очками Истины так щедро, что он будто раскалённый нож заскользил сквозь кожу и сало высвобождая и без того рвавшееся наружу нутро.