Искупление Санди

Глава 1.

Индри

Бреду по отмели. Море после отлива оставляет множество даров: красивые большие раковины, некоторые даже с перламутровыми шариками жемчужин, цветные камушки, иногда выносит трофеи с затонувших судов. Но я здесь не за этим, мы с Молли – моей ручной шакалицей выбираем из морских даров только полезное или пищу. Нам годится всё: выброшенная на берег рыба, водоросли, морские гады. Некоторые из них ядовиты, но я легко распознаю и даже ловко отделяю те части, которыми можно отравиться.

На плече у меня болтается что-то наподобие сумки: сплетённая из длинных стеблей, большая котомка на верёвке, свитой из таких же прочных, словно конский волос, трав. Всю добычу складываю в неё.

Набрав достаточно еды, мы идём к нашему жилищу: небольшой пещерке, неглубокой, но достаточно просторной, скрытой снаружи густыми зарослями тропических лиан. Прятаться здесь не от кого, остров необитаем, но всё-таки, за зелёным занавесом уютней.

Когда уже собираюсь свернуть с песчаного пляжа к дому, замечаю у самой кромки воды вдалеке, что-то довольно крупное, похожее на ствол дерева. Интересно, что за подарочек прислало море сегодня?

Надо посмотреть. Иду и с каждым шагом понимаю, что это не дерево, а проблема. Сердце замирает от нехорошего предчувствия.

На песке лицом вниз лежит мужчина, раздетый по пояс, на нём только брюки наподобие бриджей, босиком.

За прошедший год, что я обитаю на острове, море уже подкидывало подобные дары, чаще они были мертвы, но даже те, в ком сомневалась, отправлялись мною обратно, откуда их принесло. От мужчин и так одни несчастья и проблемы, а при нашем скудном рационе – остров-то не велик, и подавно. Да и не знаешь, честно говоря, чего ждать от таких гостей.

Всякий раз, когда мне приходится стаскивать очередное тело обратно в воду, чтобы волна слизнула свой сюрприз и унесла подальше, мучаюсь угрызениями совести. Но в диких условиях, каждый сам за себя. Вот и сейчас уже неприятно засосало под ложечкой, всё же, я не палач и не жестока, но выхода нет.

Я истово молюсь за каждого утопленника, но поскольку не знаю их имён, то от каждого что-нибудь оставляю на память, а когда обращаюсь к богу с молитвой на помин души, просто называю: мужчина с золотой цепочкой, парень с коралловым браслетом, пожилой господин с серебряными часами или, пират с дорогой печаткой.

Честно признаюсь, несколько раз снимала с них одежду, не полностью, а майку, например, или рубашку, однажды крепкие тканые брюки. Это не для поминовения, а потому что у меня одежды своей нет и взять неоткуда.

Так-то она здесь не особо нужна, всегда тепло, да я уже и голышом разгуливать привыкла, куда вся чопорность подевалась за год, но на всякий случай надо кое-что иметь. Вдруг, когда-нибудь пристанет к моему берегу судно, а моряки – народ горячий, что тогда буду делать? Конечно, глупо рассчитывать, что меня могут спасти чужие штаны или растянутая майка с широкого плеча, но всё-таки, иллюзия некоторой защищённости успокаивает.

Однако, отвлеклась, а Молли, меня опередив, уже плотоядно обнюхивает добычу.

Подхожу, уже понятно: довольно высокий человек и, похоже, не старый. Кроме серых бриджей на нём ничего нет. Кое-кого напоминает, но это невозможно. На спине утопленника чуть ниже лопатки кровоточащая глубокая рана, уже порядком разъеденная солёной морской водой, так и приманивает хищницу.

Молли в силу животной сущности, лишённая каких бы то ни было предрассудков и угрызений совести, всегда готова поживиться сырым мясом и очень обижается, когда лишаю её этой возможности, возвращая морю так много еды. Но я не настолько ещё деградировала, чтобы позволить шакалице питаться человеческой плотью, наблюдать, как она терзает тело, разрывая кожу, выгрызая мышечную мякоть, как в течение нескольких суток протухает на палящем солнце обглоданный труп, бывший когда-то человеком…

Подойдя совсем близко, уже собираюсь потянуть тело за руку или ногу к воде, но сначала надо что-то оставить на помин души. Вижу намотанные на запястье гранатовые чётки, бусины некрупные, но ровные и очень сочного оттенка, который не притушила даже морская соль, словно и впрямь зёрна граната нанизаны на нитку.

Пронзает мысль: я их уже видела. Мужчина лежит ничком, в волосах бурыми змеями запутались водоросли, я не вижу лица, но даже со спины теперь уж точно узнаю своего сводного брата Санди. В это невозможно поверить! Жизнелюбивый живчик Алессандро, не имеющий к морю никакого отношения, вопреки тому, что живёт в семье капитана, не мог здесь оказаться никак!

Борюсь с желанием перевернуть вверх лицом и подтвердить опасения или наоборот, удостовериться, что ошиблась, что маловероятно. Но лучше, не глядя стащить в воду и так и не узнать наверняка, что море подкинуло мне того самого гада, из-за которого я оказалась здесь. Мне его не жаль…

Нет! Только себе не врать! Жаль! Но, если оставлю, моя жизнь превратится в ад. Один раз уже превратилась!

Нагибаюсь, разматываю чётки, цепляю себе на руку и понимаю, что за этого незнакомца буду молиться по-иному, называя по имени. Берусь обеими руками за предплечье и оттаскиваю к воде, тяжеленный гад, даётся мне эта работа с трудом. Да и манёвр оказывается немного не таким, как планировала, всё-таки, в повороте он переваливается на спину, и я убеждаюсь… Санди.

Ну и как теперь его топить? Так хоть тешила бы себя надеждой, что не он. Хотя, Санди ни с кем не спутать. Тем более, что под пальцем с внутренней стороны его запястья, кажется, чувствую пульсацию. Он даже не труп!

Присаживаюсь на корточки, всматриваюсь в знакомое лицо. На скуле довольно серьёзная ссадина, тёмные волосы, смешавшиеся с песком, сосульками липнут ко лбу, на щеках проступила щетина, в которой запуталось множество песчинок, белёсые бескровные потрескавшиеся губы чуть приоткрыты.

И даже в таком виде, красив, словно бог. Густые тёмные ресницы, будто ему подвели стрелки вокруг глаз, сейчас отбрасывают настоящие тени на нижние веки, тонкий породистый нос, правильный мужской подбородок, чётко очерченные губы, не пухлые и не бантом, но словно их прорисовывали специально. А если ещё представить глаза, которые сейчас спрятаны под плотно сомкнутыми веками, смешливые и наглые, цвета спелых зелёных оливок, что в наших краях – большая редкость, то вообще, неотразим.

И надо же было богам подарить всё это богатство одному человеку! Даже не человеку, а бесу в человеческом обличье!

Слишком много красоты для земного существа, если бы я не знала этого засранца с подросткового возраста, могла бы подумать, что и вправду имеет божественное происхождение. Если, к этому добавить, что у Санди прекрасная мужская фигура, с хорошо выделенными мышцами, широкими плечами и стройной талией, чем может похвастаться отнюдь не каждый мужчина, то становится абсолютно понятно, откуда в этом парне столько наглой самоуверенности и эгоизма.

Ещё бы! Девчата и бабы нашего посёлка от мала до велика, все, как одна, готовы пасть к его ногам. Чтобы этот баловень судьбы, не вытирая башмаков, гуляючи прошёлся прямо по ним.

Однако, как этот распутный герой-любовник оказался на моём острове? Я – единственная, кто сумел сюда добраться в целости и сохранности и секрета, куда отправляюсь, никому не открывала.

Кажется, он не дышит, похоже, в лёгкие попала вода. Вот он – момент истины: спасать или нет? Если сейчас просто уйти, то, скорее всего, засранец умрёт, потом останется только спихнуть в море и забыть. А если попытаться прокачать грудь, вытолкнуть воду из лёгких, то они расправятся и, глотнув воздуха, разбудят тело, тогда ещё вопрос, кто кого утопит?

Глава 2.

Мучаюсь дилеммой ровно минуту и, всё же, что-то человеческое, жалостливое, то самое, что давно пора позабыть, выбирается на поверхность души и крепнет. Всплывают позабытые образы, что ещё недавно гнала из памяти: жизнелюбивый красавчик, излучающий море позитива, такой соблазнительный, что ни одна девчонка, просто не в силах сопротивляться его обаянию. В том числе и я, только обаять меня Санди никогда не пытался. Потому и устояла. Правда, был один случай, но какое уж там обаяние. Однако, и это воспоминание заставляет сердце учащённо биться.

Если бы… Если бы всё было по-другому тогда!

А сейчас он в моих руках: могу казнить, могу миловать. Но, что реально выбрать? И медлить нельзя!

И я принимаю решение, абсолютно трезво осознавая, что оно поменяет мою жизнь кардинально. А как именно, одному Богу известно, но скучать, точно не придётся!

– Ладно, гадёныш, будешь должен! – разве поднимется рука спихнуть в море того, кто уже много лет был и остаётся, несмотря ни на что, героем моих девичьих грёз?! Сначала спасу, а потом подумаю, что с ним дальше делать!

И я, матеря себя последними словами, крайне удивляя Молли, затаскиваю Санди животом на своё колено, так, чтобы голова свисала ниже. Делаю несколько движений, словно раскачивая его туда-сюда, ох, и тяжёлый же кабан, вроде и не толстый! И из него, наконец-то извергается поток воды вперемешку с остатками какой-то пищи. Бррр!

Дальше спасённый герой заходится кашлем, в промежутках делая судорожные вдохи, значит, теперь сможет позаботиться о себе сам. Сталкиваю тяжёлое тело со своей ноги обратно на песок, он, ничего не соображая, пытается встать на четвереньки и продолжает кашлять, тут же захлёбываясь остатками морской воды, всё ещё покидающей желудок. А моя миссия на этом закончена.

Бросаю гранатовые чётки перед его носом и ухожу подальше от пляжа. Мы с Молли собирались поужинать. Вот этим и займёмся, а наглая морда, никуда не денется: островок имеет форму кольца, в середине которого кратер уснувшего вулкана, наполненный пресной дождевой водой, и сколько ни плутай, вернёшься туда, откуда начал. Отправиться в новое плавание, думаю, братец не решится.

Придётся ему смириться с реальностью, а мне в сложившихся обстоятельствах подумать о себе. Вернее, я больше вообще, ни о чём думать не могу: Санди! Самый красивый парень из всех, что когда-нибудь встречала, на моём острове, в моих руках! И никакой конкуренции! И, вообще, я на него, как бы, зла!

***

Я – Индри, чучело, посмешище, позор семьи, проклятое отродье, каких только прозваний не придумали мне близкие люди, да и неблизкие во всём рыбачьем посёлке, где я родилась и жила.

Матери не помню, она умерла, когда мне не было и года, нянчилась со мной соседка по имени Молли, седая узколицая сухая старуха, довольно специфической внешности, но я её любила, а она была ко мне добра. Отец подолгу не показывался дома, и Молли оставалась моей единственной семьёй, а я её, поскольку она была одинока не меньше.

Когда мне исполнилось двенадцать, Молли не стало, и отец женился вновь.

Бывают ли хорошие мачехи, не знаю. Мне попалась такая, какими их обычно описывают в детских сказках: вечно недовольная, вечно злая, беспокоящаяся только о своих детях, притащившихся с ней в наш дом.

Хотя поначалу, я поверила отцу, что он приведёт маму. Она станет заботиться обо мне и любить. Я даже радовалась и так хотела стать ей настоящей дочкой.

Несмотря на то, что детство прошло с нянькой, мне всегда было завидно девочкам, у которых были мамы. Вот и размечталась, что теперь она станет заплетать мне причудливые косы и шить нарядные платья, я смогу перед сном делиться с ней тайнами о мальчиках, которые нравятся, а она, выслушав мои новости, укутывать одеялом и целовать на ночь, желая сладких снов. Глупая маленькая девочка! Наивные мечты!

Она и целовала, и укутывала, но только своих ненаглядных, а не меня.

Почему они все оказались у нас? Ведь где-то же жили раньше, не на помойке, наверное?

Мачеху звали Кларисса, но откликалась она на Клару, по крайней мере, когда так называл её отец, на мои призывы ноль внимания, как бы ни назвала.

У сводной сестрицы имечко вообще, интересное – Неола, я сократила до Ола, хотя, судя по полному имени, она считает наоборот. Ола младше меня на год, и вначале мы даже подружились, но влияние Клары бесследно не прошло, довольно скоро дружба наша иссякла. Да и с чего бы ей крепнуть, когда одна – мамина принцесса, а вторая – проклятое отродье?

Отдельного рассказа заслуживает сводный братец. Он старше меня на два года. Зазнайка невероятный, а чего зазнаваться, когда пришлые? Из всего добра, что при нём было – маленький фанерный чемоданчик со сменными штанами да рубашкой, а ботинки, вообще, единственные, в них и явился.

Имя, правда, мне понравилось: Алессандро, что означает: мужественный, как у великого полководца. Пока был подростком, я особенного внимания на него не обращала. А чего смотреть на тощего долговязого мальчишку, может и симпатичного, конечно, но который строит из себя незнамо кого?

Тем более, мачеха заваливала меня постоянной работой по дому. Именно меня, Ола, видите ли, ещё мала, хотя для мытья полов или окон разница в год, по-моему, роли не играет, а для Санди, как она ласково называла сына, это – не мужское дело.

Вот такая образовалась у меня семья, так мы и познакомились с Алессандро…

Отец в учреждённые Клариссой правила не вмешивался, потому что, будучи капитаном и хозяином шхуны, вечно пропадал в море.

Море – единственный источник дохода для людей, живущих на берегу, оно кормит и даёт заработать. Отцовское судно регулярно фрахтовали для грузоперевозок, он надолго уходил в плавания, потом возвращался, привозя заморские гостинцы, и рассказывал о дальних странах. Его рассказы больше походили на сказки, слишком уж диковинная жизнь в тех краях, чудная, непривычная.

Эти его короткие приезды домой становились долгожданной отдушиной, потому что при нём Кларисса не смела меня гнобить, и старалась хотя бы делать вид, что относится так же, как к своим детям…

И вот главная Клариссина гордость и забота несколько минут назад чуть не испустила дух, если бы не моя доброта. Наверное, до сих пор ползает по песку и давится морской водой. Интересно, как он тут очутился? На лодке что ли поплыл? Уж чего-чего, но особых талантов в плавании за сводным я не припомню, да и рвения к водным процедурам тоже. Это чудо, что он оказался на моём острове! Только вот зачем?

Глава 3.

Я уже смирилась с одиночеством, и даже научилась им наслаждаться. Зачем люди, если от них одно зло? Пренебрежения и насмешек мне хватало с ранних лет. Почему? А почему белую ворону не принимают в стаю? Загадка…

Время шло, и вот мне уже шестнадцать. Я превратилась в девушку, но увы не похорошела. Как была тощей костлявой дылдой, так и осталась. Кларисса уже даже отцу выговаривала,

– Посмотри, Арно, что за чудо выросло! Издалека, как цапля на болоте. Ноги длиннющие, колени масластые, ни попы, ни груди, ростом почти с мужика, и с лица не красотка. Что и есть, так одни глазищи. Да и те, не как у нормальных людей, не карие, не зелёные, а какие-то рыбьи, то ли серые, то ли голубые. А отстоят друг от дружки так далеко, словно и впрямь, рыба.

– Помолчи, Клара, – осекал обычно он, – не тебе судить о женской красоте. Индри в мать пошла, а ведь я когда-то в неё влюбился, – потом добавлял себе под нос, – и до сих пор люблю…

Ещё два года красоты не прибавили, и в восемнадцать я по-прежнему напоминала угловатого мальчика-подростка с почему-то длинными волосами. Одна и гордость – волосы: густые, волнистые, цвета спелой пшеницы. Но этот аргумент невелик в споре с ровесницами, да и со сводной сестрицей. Если честно, я завидовала.

Её тело налилось, не успев даже толком вырасти.

– Есть за что подержаться, – нахваливала Кларисса дочурку, – что сзади, что спереди! – а Ола от этой похвалы, ещё больше прогибаясь в пояснице, выпячивала соблазнительно зад и выкатывала грудь колесом. Она, как и все в посёлке, смугла и чернява, яркая, красногубая от природы, невысокая, с чисто женской фигурой в форме гитары, хоть сейчас в её семнадцать, бери и играй, и откликнется, и запоёт.

Я, по сравнению с ней, не то что гитара, а только лишь смычок для скрипки, которую видела однажды, когда отец взял меня в недальнее плавание. Какое же прекрасное было время!..

***

Отцовская шхуна «Иллария» прибыла в небольшой портовый городок, в паре недель пути от родных берегов. Там оказалось намного веселей, чем в нашем захолустье под говорящим названием «Де пескадор», где кроме рыбаков да их жён с детьми, никто не проживает. А здесь, жизнь кипела, ярмарочная площадь звенела голосами торговцев, пестрела яркими красками товаров, удивляла чужеземными лицами, пахла не только сырой рыбой, как наш посёлок, но пряностями, сладкой ванилью, корицей и кофе, тем, который варили тут же на раскалённом песке и угощали вместе со сладким щербетом, в благодарность за покупки.

В ту поездку отец баловал меня: накупил разных нарядов, украшений: бус, серёжек, браслетов и даже отвёл в женскую лавку, где позволил выбрать мазилки, какие только захочу. Я была счастлива. Хоть пользоваться всеми этими штучками и не умела, но что тут сложного? Садись да выводи угольным карандашом дугой чёрные брови, как у Олы или самой Клариссы, или крась алой помадой губы, отчего они будут не менее соблазнительны, чем у сестрицы.

Но главное, что меня поразило – большой книжный магазин! Чтение всегда, как только научилась складывать буквы в слова, было моей слабостью, и отец это поощрял. Он, со словами,

– Выбирай, что захочешь, – оставил меня в этом царстве на целых три часа, а сам отправился уладить дела с грузом. И я выбрала! На шхуну папа тащил по увесистой связке книг в каждой руке! Я ликовала! Чего там только не было! И книги по географии, и о животных, и пяток модных любовных романов и самая главная моя тайна: «Дамский трактат»!

Мне его посоветовала продавщица,

– Хочешь, милочка, владеть мужскими сердцами?

– Конечно, хочу! Кто ж откажется? – хотела воскликнуть, но лишь зарделась, так что ушам стало горячо, и молча кивнула. И она упаковала мне главную инструкцию по мужикам в середину стопки, чтобы папе не попалась на глаза.

Но он и не интересовался, просто оплатил счёт, когда вернулся, и посмеявшись,

– Ну, дочка, станешь в посёлке самой умной, когда прочтёшь! – подхватил ношу. Мне было немного неловко, когда продавщица на эту его шутку прыснула в кулак и заговорщически подмигнула, но он ничего не заметил, и мы пошли на корабль…

На обратном пути я попросила отца брать меня и впредь в путешествия, но он отказал,

– Не женское дело, Индри. Надо замуж выходить.

– Да кому ж я нужна-то, папа? Ведь, цапля же! – как ни крути, правде в глаза глядеть научилась.

– Найдётся и на тебя любитель, а что красоты твоей не замечают, так дураки потому что, дальше нашей дыры носа не казали, вот и не знают, что люди могут быть другими. Я твою маму нашёл далеко отсюда, на чужом берегу, в дальних краях, где воздух прозрачен, как горный хрусталь, а дыхание клубиться туманом, оттого, что он холоден и свеж. Женщины там белокожи и синеглазы, и напоминают высокий ковыль, а мужчины большие, широкоплечие и могучие, так что эти женщины рядом с ними, как тонкие тростинки.

– Мужчины так же высоки, как наш Санди? – уточнила я, потому что мой сводный братец тоже, как белая ворона среди своих друзей, но от этого почему-то только выигрывает, в отличие от меня.

– Да, Санди к ним ближе, но всё же, парень не такой светлый, как те люди. У него волос каштановый, хотя и не курчавый, глаза в зелень, и тонок в чертах. Роста, пожалуй, почти, как они, но не столь могуч.

– Значит, он похож на отца? Ведь, Кларисса и Ола низкорослы и приземисты, и черноволосы, к тому же.

– Клара овдовела за год до нашей женитьбы, её покойного мужа Карло я хорошо знал, он был моряком. Внешне, такой же, как все мы: черноволосый, коренастый, смуглый. Неола точно его дочь, а откуда у Клары взялся такой необычный сын – не моё дело спрашивать, если Карло принял его.

– А, что с ним случилось? Забрало море? – это не удивительно, в наших краях для мужчин самой распространённой безвременной кончиной является море. Оно кормит, оно же и забирает. Справедливая жертва.

– Да, море, но он помог себе сам, – вздохнул отец.

– Как это? – мне интересно всё, что бы он ни рассказывал, лишь бы подольше побыть вместе, потому что ещё совсем немного, и мы увидим родной берег и посёлок, куда я вовсе не спешу.

– Вон там, – отец махнул рукой куда-то за горизонт, – есть риф, а за рифом остров. Он недоступен ни для судов, ни для лодок, а простому пловцу не доплыть, потому что далеко. Но всегда находятся чудаки, которые мечтают преодолеть острые пики рифа и побывать там. Столько уже народу пропало в этих водах, но море лишь иногда возвращает их тела или обломки судов, а чаще, ничего. Ни одного счастливчика живым ещё не вернуло. Поэтому он и называется островом "Проклятых".

– Так уж ни одного? А, может, они, достигнув его, просто остаются жить да поживать? Может там рай земной?

– Даже не вздумай, дочка! – отец прочёл моё любопытство на раз, – я знаю, что ты прекрасная пловчиха, и уж, если и назвать тебя рыбой, то никак не за глаза цвета моря, а за ту ловкость и свободу, с которой чувствуешь стихию, принимаешь её и не боишься. Я знаю, что море тоже тебя любит, но не пытайся испытывать судьбу.

– Нет, пап, что ты! Я просто подумала, вдруг…

– Никаких вдруг! – я честно покивала головой, а потом, когда отец уснул, пошла в рубку и спросила у штурмана Брауни морскую карту здешних вод. Он, не отрываясь от штурвального колеса, мотнул головой на широкий стол, и не вынимая изо рта дымящей трубки, пробасил,

– Смотри, Индри, если разберёшься, мы как раз по ней держим курс.

Я разобралась: нашла порт, куда ходили с грузом, по пунктиру, проложенному на карте, добралась до места приписки судна. То бишь, нашего посёлка, а потом чуть поодаль от него, где-то в четверти пути от родных берегов, в непригодных для судоходства водах, заштрихованных чёрными крестами, выделенный красным цветом, острозубый риф, а за ним причудливое, непонятно-расплывчатой формы образование, напоминающее баранку, на котором так и было написано "Остров Проклятых".

________________________________

* De pescador – рыбачий

Глава 4.

М-да… Вряд ли, туда можно доплыть, и, наверное, там, отнюдь не райское место. Где возделывать землю, ведь он так узок? Может, там голые скалы, и на каменистой почве ничего не растёт…

***

В следующее плавание отец меня не взял, слишком далеко. По всем статьям сопровождать его должен был Санди, как будущий преемник настоящего мужского дела, но он отказался, и в море отец ушёл один.

Ола вовсю мутила с парнями, её даже звали замуж, но она никак не могла определиться: то ли дать согласие красавчику Антонио – потомственному рыбаку, который уже так успел просолиться морем и пропахнуть рыбой, что даже если его перед свадьбой вымачивать неделю в цветочной воде, вряд ли отобьёшь запах. Либо Джорди – толстому, гугнявому кабану – сыну хозяина кабака – единственного культурного заведения на всю округу.

Меня никто замуж не звал, я всё больше бесила и раздражала Клариссу, потому что уже порядком ей надоела, и, как бы ни старалась, она считала меня криворукой, бестолковой и, вообще, никак не могла взять в толк, за что отец любит и балует, если совсем не за что.

Зато Санди – её любимый сыночек, от которого никакой пользы совсем, почему-то всегда был обласкан, накормлен самым вкусным, одет в самое красивое, и откровенно загуливал со всеми девками и бабами подряд, не пропуская ни одной случайной юбки. Да, что говорить, многие мужья опасались выйти в море, оставив без присмотра своих рыбачек, такой он ходок. Ни одна, даже самая верная жена не смогла бы устоять, если бы Санди её возжелал…

И вот, однажды, когда я в очередной раз намывала полы в нашем большом доме, как всегда, босая, подвернув подол юбки за пояс, чтобы не мешался, в ранний час, в который все ещё спят, наш гуляка после бурной ночи, заявился домой. Какой-то чёрт дёрнул его войти именно в это время и наткнуться на меня,

– Всё пашешь, сестрёнка? – спросил участливо, проходя на кухню прямо в уличных ботинках, чтобы напиться воды, обогнул меня, лизнув взглядом по голому бедру. Я скорей одёрнула подол, но малость поздновато…

Внешне Санди мне нравился тоже, как и всем другим женщинам. Мои глаза, вопреки сопротивлению, так и липли к его ладной фигуре и обаятельной мордахе.

Украдкой, когда никто не видит, я разглядывала братца, любуясь и, в то же время, надеясь найти хоть какие-нибудь недостатки. Увы, напрасно: Санди – само совершенство. И об этом прекрасно осведомлён.

Как и любой нормальной девушке, мне тоже хотелось мужского внимания. Не сальных взглядов, каких-нибудь никчёмных перестарков, а чистой, искренней, взаимной любви. Я мечтала о красивом, глубоком чувстве. Любовные романы, купленные в ту поездку с отцом, мне в помощь.

И я грезила, представляя себя на месте главной героини, а героем моих девичьих грёз всякий раз, естественно, оказывался сводный брат. Как говорится: «от добра, добра не ищут!» Да и как бы ни силилась заместить его кем-то другим, ничего не получалось. Сразу становилось не интересно.

«Дамский трактат» я зачитала до дыр, штудируя его исключительно впотайку от домашних. Представляю, как бы взвилась Кларисса, увидав у меня в руках такую книжку, точно бы нажаловалась отцу! Короче, в теории к любви я была готова на сто процентов, подкована, так сказать, на все копыта. Но практики не предвиделось. А, честно говоря, уже хотелось испробовать некоторые полезные советы из умной книги, и в мыслях предметом моих экспериментов непременно становился сводный брат.

Иногда мне снились странные сны, в которых я была прекрасна, словно нимфа, а он совершенен, как бог, хотя ему для этого ничего и не требовалось, куда уж совершенней. Я просыпалась и старалась удержать красивую сказочную картинку подольше, но, как правило, пробудившись, надо было сразу браться за дела. Да и грёзы эти, и сны ни к чему. Вдруг ещё размечтаюсь, и выдам себя!

Уж я-то знаю Санди слишком хорошо, для того чтобы не только ли влюбиться, но и доверять в целом. Начиная ещё с поселковой школы, в которую мы ходили все вместе, я уяснила, что девчонок он ни во что не ставит, ни одной не любит и не любил, зато в себя влюблён до глубины души…

И вдруг этот самовлюблённый павлин обратил на меня внимание. Да ещё и безо всяких церемоний, никакого тебе подхода, ласкового слова. А чего церемониться с чучелом, которое перед его носом маячит болотной цаплей, путается под ногами уже седьмой год, мамочку его раздражает, и никому не нужно? Такая любому вниманию обрадуется!

Даже если просто подкрасться сзади, схватить её за грудь, пусть и не такую арбузную, как у сестрицы, но всё-таки, где-то там имеющуюся, да потащить к себе в спальню. А зная, что в утренний час, когда все домочадцы видят десятый самый сладкий сон, да и кто, домочадцы-то: любимая мать, да бестолковая сестра, и подмоги ждать неоткуда, даже если бы и закричала, почему бы не осчастливить дурёху своим вниманием?

Иная девка уж и так, и сяк перед ним выплясывает, прихорашивается, песни поёт в хороводе или смеётся звонче остальных, лишь бы глаз положил, лишь бы позвал с собой. А тут-то посмешище убогое, точно воспарит до небес от счастья!

Только не рассчитал любимый братец, что чучело огородное и посмешище убогое, взращённое на высоких романтических образчиках дел сердечных, не оценит такого подхода и вместо благодарности, брыкаясь изо всех сил, лягнёт голой острой пяткой благодетеля в то самое главное место, которым он так сильно гордится.

Неожиданная, ошеломляюще-нестерпимая боль застала Санди у порога собственной комнаты. Пташка почти попалась, силки были крепки, и птицелов уже праздновал победу, предвкушая, как сорвёт с девственного тела одежды, накроет робкие девичьи губы поцелуем, точно первым, целоваться ей больше не с кем. Кому из парней нужна такая костлявая дылда? Кроме него самого, все местные мужчины ей, в лучшем случае, вровень, а большинство даже ниже ростом. Свысока кроме Санди, поглядеть на Индри некому, и отца-то давно переросла.

И вот эта долговязая дурища, то есть, я, вместо того, чтобы разомлеть от его донжуанских объятий, тихо порадоваться, что наконец-то заметили, и покорно обмякнув, позволить затащить в постель, принялась лягаться, как необъезженная кобыла, да ещё и врезала со всей дури по святому! Да так, что горе-любовник взвыл волком. Выпустил добычу из рук и осел тут же на пороге! Пришлось зажать ему рот, чтобы на волчий вой не прибежала Кларисса спасать любимое чадо,

– Молчи, болван, не позорься, ползи к себе, я сейчас принесу из погреба что-нибудь холодное, и приложишь к своим драгоценным чреслам, – что мне его пожалеть, что ли? Сам выпросил. Я, в ужасе представив, как взовьётся мачеха, в этот момент даже не вспомнила о тайных грёзах по сводному. А ведь мечталось совсем по-другому!

– Какая же ты сука, Индри! – только и смог выдавить сквозь сжатые зубы, но послушно потащился к себе.

Нормально?!

Глава 5.

Пришлось вместо того, чтобы дальше заниматься полами, лезть в погреб, доставать оттуда банку с томатами, что хранилась ещё с прошлого лета, ничего холоднее не нашлось.

– На вот, – подала развратнику, – остуди ушиб, – он только глянул исподлобья, но банку принял. Лицо бледное, на висках капельки испарины выступили мелким бисером, а сам согнулся в три погибели на кровати, подтянув согнутые колени к животу. Стало его жаль, захотелось промокнуть влагу на лбу, коснуться побледневшей щеки, погладить по волосам. Противоречиво захлестнуло чувство вины,

– Что, так сильно? Извини, я не хотела, – оправдываюсь. Вернее, я конечно же, хотела, но чего-нибудь красивого, а не такого козлячьего наскока.

– Так бы и сказала, что не хотела, – ворчит, – что мне баб мало что ли?! – лежит, зажался весь и разогнуться не может. И вот эти слова, про баб, сразу отрезвляют,

– А, сам-то, вообще, не догадлив? Может, мне ещё с плакатом надо было полы мыть: "Дорогой Санди, мне ничего от тебя не нужно! Иди, осчастливь, какую-нибудь другую дурынду!"

– Сама ты дурында! – ворчит, но понимает, что винить, кроме себя, некого. Ко всякой женщине подход нужен, даже к цапле!

***

Короче, карьеру героя-любовника брату я на некоторое время запорола. Его деловая мамаша не сразу поняла, что произошло. В ближайшие дни парень сказался приболевшим, но и потом, спустя время, заделался домоседом, прямо, как подменили. И только я знала о причине такой перемены. Периодически пыталась спросить, как дела, но не решалась, и, если честно, то всё чаще тёмными ночами представляла, что бы было, не заупрямься я в то утро?

Может, напрасно так брыкалась? Ну поупиралась бы, да согласилась, ведь не зря же за ним все поселковые бабы увиваются, наверное, много потеряла. Теперь и не узнаешь…

А Клариссе не до сына, она нервничает из-за Олы, сестрица льнёт душой и телом к рыбаку Антонио, а мамаше хочется кабак. Из-за этого между ними регулярно вспыхивают скандалы, и мы все очень ждём отца из плавания. Но причины ожидания у нас разные.

Я каждый день не по разу бегаю на берег, не к причалу, где место для якоря отцовской шхуны, а на мыс, оканчивающийся высоким утёсом. Оттуда всегда можно увидеть точку корабля намного раньше, чем она приобретёт узнаваемые очертания.

Так и представляю, как наша красавица, развернув белые паруса, мчится навстречу родным берегам. Волны, пенясь барашками, ударяются о её нос и разбиваются брызгами, потому-то ничто не может остановить или замедлить судно, почувствовавшее родной причал. Так всегда говорит папа!

Но сколько ни вглядываюсь, горизонт чист…

В конце концов, когда выходят все сроки, мы, не произнося вслух, признаём, что ждать больше нечего, случилось что-то непоправимое, чего боится каждая семья моряка или рыбака, отправляя его в плавание. В этот раз мы такие не одни, кроме отца посёлок не досчитался ещё тринадцати человек команды – неплохая дань морю. Но я не поверю, пока своими глазами не увижу доказательств.

Для меня потерять единственного близкого человека, которого люблю и, который меня любит – самое страшное горе, для брата и сестры – ничего особенного, они к нему особо и не привыкали, для Клариссы – это утрата хорошей обеспеченной жизни, и главный аргумент в пользу выбора зятем – сына кабатчика Джорди.

Она торопит Олу с браком, пока не все ещё смекнули, что вскоре её цена на рынке невест сильно упадёт, из-за тающего приданого, хотя мачеха, дабы дочери не прослыть нищей, вывернула все закрома, отобрала даже папины подарки. Только книжки не тронула. Кроме меня, такое добро никому не нужно. И на том, спасибо!

До этого весёлая и легкомысленная сестрица, утопая в слезах, под давлением матери соглашается на толстосума, и я ни капли ей не завидую, лучше уж, прозябать в одиночестве, чем каждую ночь задыхаться под жирным слюнявым кабаном, хоть он и станет когда-нибудь хозяином главного заведения в посёлке.

Отгуляв весёлую свадьбу, весёлую не для невесты, отправив дочь в новую семью, практичная хозяйка принимается за меня, заваливая работой и беспрестанными укорами, что я вишу у неё, как хомут на шее и проедаю оставшиеся капиталы. В отличие от меня, бездельник Санди, впавший в депрессию по понятным причинам, живёт припеваючи, абсолютно ничего не делая.

Кларисса квохчет вокруг него, как заботливая наседка, заглядывая в глаза, а он всё время недоволен. И тут до неё доходит, что не всё ладно в Датском королевстве. На прямые вопросы,

– В чём дело? Не приболел ли, сынок? – тот отделывается то ворчанием, то отговорками, и обеспокоенная мамочка начинает молча наблюдать.

Однажды, укрывшись в своей комнате и не притворив дверь, она слышит наш разговор,

– Ну, ты как? Всё ещё проблемы? – это я собралась с духом.

– Прибить бы тебя, Индри! Ещё и язвишь? – обиженный ответ.

– Искренне сожалею, – оправдываюсь. Мне, действительно, честно жаль, что всё так вышло, – может, к Милене сходишь? – это одна из самых ярых поклонниц моего братца, готовая для него на всё.

– Ещё не хватало, чтобы эта похотливая дура раззвонила на весь посёлок о том, что Алессандро стал импотентом! – фыркает, – давай на тебе проверим, – предлагает.

– Попробуй, если не хватило, – соглашаюсь, – вообще, гоголь-моголь приготовлю! – почему он со мной так? Ну, раз уж по-другому не может, то и ответ мой соответствует. Разочаровал он меня окончательно.

– Ах, вот в чём дело! – Кларисса фурией вылетает из своей засады и, не разбираясь, начинает обвинять во всех смертных грехах. Она машет на меня руками, как ветряная мельница, стараясь попасть по лицу, больно таскает за волосы и истошно орёт.

Меня никогда никто пальцем не трогал, ни папа, ни Молли, а я, в своей привычке уважать старших, даже не знаю, чем ответить! От этого, и творящейся несправедливости, втройне больней. Никакие аргументы и оправдания её не интересуют, зато наконец-то нашёлся замечательный повод прогнать падчерицу из родного дома. Никак не могу поверить, что это всё происходит наяву!

Виновник торжества вместо того, чтобы признаться в том, что не всё так однозначно в нашей истории, только глядит, насупившись, и не мешает своей мамаше поливать обидчицу почём зря. А когда та выталкивает меня за порог, вообще, уходит в комнату, буркнув напоследок,

– Мало тебе, цапля!..

Глава 6.

Это первая ночь, когда я сплю не в своей комнате, а в хлеву.

Горько и обидно до слёз. Вот появился бы сейчас папа! Уж он бы задал трёпку этой Клариссе – крысе и крысёнышу её недоделанному. В этот момент я ненавижу их обоих, и Санди мне ничуть не жалко, будь моя воля, ещё бы ему наподдавала!

Лежу на соломе, приготовленной на подстилку скотине, что сухой копной скинута в огороженный угол. Значит, я и есть скотина, если лежу на ней. Слёзы бессилия застилают глаза, я давлюсь ими, реву и кляну свою несчастную судьбу! Вот почему так? Кому-то и красоту бог дал и любовь, и счастье, а меня во всём обделил! Разве я провинилась в чём-то? Работаю целыми днями, не поднимая головы, лишнего себе не позволяю, да мне, и мачеха не даст, а кто-то живёт в своё удовольствие и спит на чистых перинах, а я в хлеву, как собака!

Наревевшись, нажалевшись себя, засыпаю…

***

Всего ночей получилось три, и во вторую я уже не ревела. Чтобы не голодать, набрала томатов в огороде и слив в саду, а хлеба позаимствовала у свиней, не из кормушки, конечно, а из припасов. Ведь их кормёжку и иную мою работу никто не отменял.

И вот тут я вспомнила про остров «Проклятых»! Дом без близких людей – не дом, а выгнать бесстыжую бабу с её баловнем – сыночком мне не под силу, и подмоги ждать неоткуда.

Вторая и третья ночи дали время продумать побег на таинственный остров до мельчайших подробностей. Я и раньше не раз прикидывала, почему до него никто не добирался живым. И по всему выходило, что пловцы, надеясь на более короткий и безопасный путь, пускались в плавание утром или днём во время отлива, когда светло и не так страшно, становятся видны издалека очертания берега, отмели длиннее, а путь соответственно, короче. Но этим умникам, наверное, не приходило в голову, что в это же самое время максимально выступают вверх и гребни рифа, которые легко не заметить и разбиться.

В отличие от многих даже самых ловких и сильных мужчин нашего посёлка, для меня лишняя морская миля или две-три сверх, не играют особой роли, вода – моя вторая стихия, если не первая.

Плавание на остров – дорога в один конец, брать туда нечего, да и не возьмёшь, налегке бы добраться. Сбегав напоследок на утёс, так и не увидев там никакого корабля, мысленно прощаюсь с отцом, бросаю последний взгляд на посёлок и спускаюсь к безлюдному пляжу.

Дело к вечеру, солнечный диск уже макнулся нижним краем в море, прочертив по глади золотую дорожку, как раз самое время пускаться в авантюру. Сбрасываю платье, сандалии, пусть думают, что цапля Индри утопилась или пошла купаться и утонула, на мне только бирюзовое ожерелье – единственный отцовский подарок, который удалось утаить от Клариссы. А ещё крепкий верёвочный браслет, к которому привязан ножик и герметично закрытая баночка со спичками. Все эти приёмчики с трутом или кресалом не для меня, я же не случайно окажусь на острове, а намеренно, так почему бы не продумать хотя бы такую малость? Если окажусь, конечно…

Без раздумий кидаюсь в воду, уж если, и море меня отвергнет, то жить незачем…

***

На суше оказываюсь глубокой ночью. По ощущениям плавание заняло часов пять – шесть, а может и больше, в воде время ощущается и течёт по-иному.

Лежу на песке, как бы хорошо ни чувствовала себя в воде, надо признать, что сил не осталось. Проползаю немного вперёд, туда, где сухой песок ещё не остыл, и где меня не захватит врасплох вода, и засыпаю…

Утро возникает неожиданно, не шумом прибоя или клёкотом морских птиц, а мокрым любопытным носом, тыкающимся мне в шею. Открываю глаза: собака серо-песочной масти,

– Джеки, ты откуда здесь? – у нашего соседа псина похожа на эту, такой же дикий окрас длинной шерсти, я спросонья подумала, что она и есть. Но Джеки оскалился, обнажая острые клыки, шерсть на загривке поднял дыбом и, отскочив примерно на метр, злобно зарычал. Приглядевшись, понимаю, что слишком уж лисья морда для пса, но не лиса. Да ещё и явно, дикая. Припоминаю картинки из книги про животных, что когда-то привезли с отцом, похоже, что это шакал. И вовсе не ручной. Скорее всего, зверюга собиралась употребить меня в пищу, а я нарушила её планы.

Не знаю, есть ли жизнь на этом острове в иных формах, но если мне придётся делить соседство с шакалом, то стоит предложить мировую. В конце концов, я оказалась здесь позже, значит, нарушила её покой. Именно её, поскольку понимаю, что передо мной самка, причём, её заострённая морда, очень напоминает лицо моей старой покойной няньки,

– Давай дружить! – предлагаю, протягивая ладонь вперёд, хотя дико опасаюсь, что шакалиха может легко оставить меня без пальцев, – я – Индри, а ты будешь… Молли. Я буду звать тебя Молли – это красивое имя, и ты сама очень красивая!

То ли потому что любой женщине приятна похвала, то ли верный тембр голоса, то ли ладонь, выставленная вперёд, играют свою роль, но дикарка вдруг соглашается. Делает шажок в мою сторону, потом ещё один и ещё, и подходит вплотную. Я медленно подношу руку к её носу, мысленно прощаясь с пальцами, но она лишь обнюхивает и позволяет коснуться головы и почесать загривок, подаётся навстречу, будто так и надо.

Может, эта шакалица всё-таки знавала хозяйскую руку раньше, а может, настолько не пугана, что доверяет мне в первый же день знакомства почесать за ушком и погладить впалый живот.

Ага, живот! В моём заурчало,

– Покажешь свои угодья? – поднимаюсь, стряхивая с себя налипший песок, и иду вверх по пляжу к зарослям, Молли следует за мной.

Вот так, в сопровождении своей новой подруги я обхожу остров, нахожу в центре озеро с пресной водой. В географической заметке, которую удалось найти, было предположение об этом, но то, что оно такое большое и красивое – большой подарок. Несколько фиговых деревьев с недозрелыми плодами, и роща с дикими цитрусами, которые немного горчат и сильно кислят, но за неимением другой пищи, идут на завтрак, убеждают, что прожить здесь вполне возможно. Несколько упавших с пальмы кокосовых орехов – вообще, праздник!

Значит, говорите: остров «Проклятых»? А мне здесь уже нравится!..

Глава 7.

Довольно скоро узнаю место, с которого началась экскурсия, и понимаю, что островок невелик, а из полноценной еды – только дары моря. Ну что ж, не удивлена, в нашем посёлке морепродукты – основной рацион. И большой плюс, что других животных, конкурирующих с нами за пищу, не заметила. Птицы не в счёт. Интересно, как Молли оказалась на этом островке?

Потом мне попадается на глаза неглубокая, но довольно уютная пещерка в скалистом берегу, до которой не доходит приливная волна, разве что в сильный шторм может дотянуться, да и то вряд ли, и я решаю занять её под дом. Срываю большие овальные листья с какого-то незнакомого дерева, и выстилаю ими своё ложе в несколько слоёв, матовой стороной вверх. Выбираю рядом место для костра, так чтобы его не задувало ветром с моря. Спички прибыли в целости и сохранности, но их запас конечен, так что мне предстоит постигнуть науку поддержания огня и раздувания его из углей, чтобы экономить.

Потом практичная Молли учит меня собирать морские дары. Да, да, именно учит. Мы проходим по пляжу в том месте, где он наиболее отлог и длинен, шумная волна выплёскивает вместе с брызгами всё и вся, оказавшееся в её власти, и отбегает назад.

Вот тут-то и наступает момент, когда надо увидеть оглушённую рыбёшку, жадно хватающую воздух жабрами, пока волна, смилостивившись над беднягой, не утянет её за собой в родную стихию. Кроме рыбёшек, море выбрасывает нам рачков и креветок, раковины с нежными моллюсками и гривы жирных зеленовато-бурых водорослей.

Сначала ловить рыбу таким образом у меня не получается, добыча всё ещё сильна и бьётся в руках с невероятной силой, не удержать. Теряю так одну за другой возможности поесть, потому что поднять вырвавшуюся из рук потерю не успеваю, волна быстрей меня. И Молли, укоризненно глянув,

– Какая же ты неумёха, Индри! – так и читаю в её круглых жёлтых глазах, берётся за дело сама. Она куда ловчее, подскакивает к рыбьей тушке, вгрызается зубами в шею, жёстко фиксируя в пасти. Жертва бьётся, хлеща Молли хвостом по морде, но тщетно.

– Ну, так у тебя практика, подруга! – парирую обиженно, – погоди немного, я тоже научусь…

К тому времени, когда море подарило мне то, чего не просила, я уже научилась всему, и чувствую себя полновластной хозяйкой острова «Проклятых». И даже счастлива по-своему!

А теперь что?..

Санди

Ад я представлял себе по-другому. Уж никак не в виде безлюдного берега, на вид красивого и вполне благоприятного, на котором работает моим персональным палачом ещё одна утопленница – моя сводная сестра Индри.

Да, да, та самая цапля Индри, из-за которой вся жизнь пошла наперекосяк, из-за которой я и решил покончить с собой. А что? Ей можно топиться, а мне нельзя? Если бы только мог предположить, что окажусь в её руках, лучше бы повесился или ещё что-нибудь придумал, не связанное с морем, например, прыжок со скалы на камни. Хотя, кто знает, варись я в котле со смолой, возможно, она бы подкладывала дровишки в огонь под ним.

Первое, что увидел, когда сознание вернулось, после того, как желудок чуть ли не вывернулся наизнанку вместе с потоками горько-солёной морской воды, заполнявшей меня, словно бочонок с рассолом, её длинные ноги, уходящие в закат, а подняв голову, всю фигуру целиком. Высокую, тонкую, прямую, как натянутая струна и абсолютно нагую. Розовые лучи уходящего солнца осветили контуры её тела, такого непохожего, неземного по сравнению с нормальными обычными женщинами, коих я перевидел множество, подумалось: богиня! А, значит, я всё-таки, вопреки самоубийству, за какие-то заслуги, а может, по ошибке, оказался в раю! Точно, по ошибке!

Но тут она окликает свою псину,

– Молли, пойдём отсюда! – этот голос, холодный звонкий тембр, напоминающий звук хрустального колокольчика, красивый и одновременно отчуждённый. А ещё закидывает за спину гриву светлых волос характерным движением, присущим ей одной. И тогда я узнаю Индри, и понимаю, что рано обрадовался, это, всё-таки, не ошибка. Это мой ад!

Я лежу на мокром песке и гляжу в небо, молча вопрошая у Бога,

– За что? Обязательно было так? – разве не нашлось мне иного наказания? И сам себе отвечаю, – поделом, Санди! Надо было исправлять ситуацию при жизни! Заступиться перед матушкой, рассказать, что Индри не виновна, а я злорадствовал, когда она выгнала падчерицу из дома. Из своего собственного дома, в котором мы были пришлыми, а она хозяйкой.

Как теперь легкого говорить себе правду и признавать вину, а когда надо было это сделать, что-то мешало. Или морская вода так прочищает мозги? Или пора себе признаться, что это была не просто обида?

Приходит мысль: не кинуться ли обратно в воду? Может, вынесет куда-нибудь в другое место? Или потону, как и собирался? А потом припоминаю неписаное правило: коли у висельника обрывается верёвка, то его милуют. Если уж сам Господь отпустил, то не судить его простому люду, значит, прощён, значит, дан человеку второй шанс, и отнимать его негоже.

Может, я тоже получил второй шанс? Не испытывать же судьбу вновь? Если уж очутился именно здесь, то и мой второй шанс связан с этим местом, а точнее, с Индри. Вот пойду сейчас, упаду в ноги, она меня простит от чистого сердца, и я проснусь в своей постели, немного напуганный, но счастливый, что кошмар рассеялся, я жив и здоров.

Именно здоров! Потому что назвать здоровым молодого полного сил мужчину, нельзя, коли он с женщинами полный слабак, осечка за осечкой. И ладно бы люди в посёлке думали, что Санди остепенился, одумался, познал что-то сокровенное и в монахи собрался постричься, так нет же!

Спустя три месяца моих молчаливых страданий, когда растаяли все надежды, что само пройдёт, уже после того, как пропала Индри, мамочка потащила меня к знахарю Мигуэлю. Он в нашей глухомани первый после Бога, чтобы снял напасть, которой наградила сводная сестрица.

И стыдно, и страшно, но томиться бездействием я больше не мог. Мои подружки пребывали в полном недоумении, а я в тоске. Одна надежда – знахарь.

А тот, содрав кучу монет, дал какого-то жгучего отвара, после которого и в туалет-то ходить страшно, как бы не сгорело всё мужское достоинство дотла.

Ещё три месяца я честно травился его зельем, а когда предъявил поганцу иск за то, что его отрава не помогает, а лишь только болезненно жжётся во время мочеиспускания, он послал меня ко всем чертям, и сказал: поделом! Как говорится: за что боролся, на то и напоролся! Мне кажется, он нарочно подсунул свою отраву, чтобы навредничать, да ещё и раззвонил на всю округу, мол,

– Кара злодея настигла! Можете добрые люди, спокойно выходить в плавание, ваши жёнки и дочки в безопасности! – злодей, конечно же, я! Хоть сквозь землю провались!

Глава 8.

Реальность поразила: в посёлке только карнавал не устроили по такому случаю! Мужики, конечно. Бабы, думаю, не радовались. Зато, каждая собака норовила рассмеяться в лицо,

– Ну как там твои часики, Санди, всё на полшестого?

– Поделом тебе, бабник! Поделом!..

Нескольких месяцев, не стихающих восторгов односельчан и сокрушённого лица падре нашей церкви Адриана, мне вполне хватило, чтобы прийти на тот же берег, где мальчишки, год назад прибежавшие купаться на рассвете, нашли платье и сандалии Индри.

Интересно, как она утопилась? В том, что сделала это намеренно, а не утонула случайно при купании, я был уверен. Хотя матушке версия с несчастным случаем больше подошла, вроде как, мы тут ни при чём. Пошла искупаться, и вот как-то так…

Но меня-то не обманешь! Индри – отличная пловчиха, лучшая среди женщин и мужчин нашего посёлка да, если честно, то и на всю округу. Можно сказать, рыбой себя в воде чувствовала, а как же рыба может утонуть? Камень что ли на шею повесила? Или нырнула в такую глубину, откуда не подняться?

Я для себя выбираю третий вариант: плыву вперёд настолько, насколько хватает сил. Не оглядываюсь, не раздумываю и не отдыхаю. Так чтобы шансов вернуться не осталось. Надо лишь выбиться из сил настолько, чтобы страх, который погонит обратно к берегу, каким бы сильным ни оказался, помочь уже не смог.

Смешней всего, что страха не пришло. До самого конца, когда в глазах замелькали чёрные мушки, когда рябь воды слилась в единую серую массу, пока не померкло сознание, в памяти всплывали насмешливые взгляды, ядовитые подколки, откровенные плевки в мою сторону, будто я – посмешище или прокажённый!

И те попытки, коими я периодически пытался проверить свои способности самостоятельно, вызывавшие только стойкую ноющую боль в паху, пугая меня ещё сильней.

И последняя капля до кучи, ко всем другим, толкнувшая на поступок,

– Санди парень хоть куда,

Не случись бы с ним беда,

Он у нас теперь монах:

Всё висит в его штанах! – наши мелкие сопляки вслед мне уже вовсю распевали частушки! На всю улицу! А народ хохотал! Ярость, гнев, обида – разом накатило!

Вот, Алессандро, ты из любимчика и превратился в ничтожество! Все эти люди, которые говорили тебе добрые слова, улыбались в лицо, называли другом или хорошим парнем, вдруг по законам стада, почувствовав слабину, начали травить своего же, ставшего вмиг изгоем! Получается, что я, как человек, мужчина, вообще не существую, не имею значения, никому не интересен и не важен, если не охаживаю пачками баб налево и направо? Значит, все они только и завидовали моей неутомимой потенции? Вот и красная цена тебе, Санди – содержимое штанов! Тошно…

Сам не понял, как очутился в бухте, а дальше, не думая, не сомневаясь, скинул башмаки и рубаху, и бросился в воду…

Поднимаюсь с сырого песка и бреду туда, куда удалилась Индри. Солнце уже проглядывает последними лучами сквозь разрывы пальмовых листьев, шевелящихся под лёгким морским бризом, и выглядящих сейчас на просвет, как гигантские чёрные перья. Ещё немного, и остров поглотит ночь, тогда придётся остаться на пляже, чтобы плутая впотьмах, не напороться босой ногой на какую-нибудь корягу или ядовитую змею. Ужасно хочется пить. Или в аду питья не предусмотрено? На то он и ад?

Пробираюсь наобум, раздвигая заросли колючих кустов, но запах готовящейся рыбы не даёт ошибиться. Преодолеваю последнюю преграду и вижу пещеру, а возле неё почти ровную чистую площадку с кругом костра посередине. И Индри, переворачивающую на сдвинутых немного в сторону тлеющих углях, рыбу, обёрнутую в плотные гладкие листья.

Я никогда раньше не видел её такой, даже, когда мы были подростками. Моя сводная всегда отличалась повышенной стеснительностью, прятала своё худое угловатое тело под всевозможными кофтами, либо набрасывала платок на плечи. Я её голую ногу впервые углядел в то злосчастное утро, когда она мыла в доме полы, и во мне взыграла кровь. Вдруг понял, что хочу её, именно её самую всегда и хотел, вместе с этими холодными глазами, острыми локтями и выпирающими ключицами.

Подумалось, интересно, какая она на вкус, эта недотрога Индри? Такая же, как все горячие, аппетитные смуглянки нашего посёлка, или другая? Может, она прохладная, как мороженое, которое я однажды пробовал в детстве, когда Карло с матерью вывезли нас с Неолой в город? Что если она не только прохладная, но и ещё и сладкая? Ведь её никто не попробовал до меня, я бы стал первым дегустатором.

Ну, вот она меня и отдегустировала. А теперь ей абсолютно наплевать, что гляжу чуть ли не в упор на её практически обнажённую загорелую грудь. Она нисколько не белее остального тела. Правда, сестрёнка, всё же прикрылась слегка, на ней несуразная мужская майка с глубокими прорезями для рук, в которых мелькает сплошной голый соблазн, особенно тёмно-коричневые соски.

Несмотря на то, что мужиком себя назвать теперь язык не поворачивается, мужская сущность никуда не делась, и бороться с ней невмоготу! Глаза сами липнут к женской груди, ни отвернуться, ни зажмуриться! Ещё немного, и начнёт слюна капать! А ей хоть бы что!

Сейчас Индри припала на колени, готовя свой ужин, и от этого я не пойму, докуда майка прикрывает ноги, но понимаю, что скрыто под ней немного.

Чтобы хоть чуть-чуть отвлечься, всматриваюсь в лицо, и словно вижу впервые, как будто она незнакомка. Нахожу очень красивой: идеальная гладкая кожа с золотистым загаром, её природная белизна приняла солнца, сколько возможно, но всё равно, не закоптила, Индри никогда не была загорелой раньше.

А волосы, напротив, стали ещё светлей. Когда она подняла на меня взгляд, я почти обомлел: блондинка с глубокими голубыми глазами, сияющими на фоне золотистой кожи, тонкой нежной шеей, украшенной ожерельем из лазоревых камушков, под цвет глаз, и тугой высокой грудью, небольшой, но невероятно манящей, до скрипа зубов…

Глава 9.

Она меня притягивает, дразнит, и я, не в силах удержаться, делаю шаг. Только хочу приблизиться, как откуда-то из глубины пещеры выныривает её собака или очень крупная лисица, так и не понял, и злобно скалясь, наступает. Останавливаюсь в недоумении, не знаю, что делать. Лишь спрашиваю,

– Индри, это ты? – голос от соли совсем осип, язык не слушается, получается какое-то хриплое шипение.

– Я, Санди, ты не ошибся. Милости просим на остров «Проклятых»!

– Остров «Проклятых»? – вот уж это полная неожиданность, – я думал, что попал в ад, – она смеётся,

– Здесь немного поуютней, хотя в аду не была, не знаю, – я тоже не был. Оказывается, утопленники из нашего посёлка попадают на остров «Проклятых»!

Я помню его по описанию, что видел у отчима, когда он в бумагах, что-то вычерчивал у себя в кабинете. За острозубым рифом, на карте виднелось нечто расплывчатое неправильной формы, выведенное тёмным карандашом, и мне подумалось, что это старый отпечаток от рюмки: разлившееся когда-то вино, расплылось и размазалось рваной бурой кляксой, да так и высохло. Возможно, кто-то из его команды неосмотрительно поставил рюмку или небольшую кружку, до краёв наполненную алкоголем, и испортил важный документ.

На мой вопрос про застолье на карте, Арно невесело рассмеялся,

– Этот отпечаток рюмки унёс жизнь многих моряков, в том числе и твоего отца, – я хотел сказать, что, Карло был мне таким же отцом, как и он сам, но передумал