Светлый Ковен. Волшебство
Пролог
Мне часто снится один и тот же сон.
Я еду… Точнее, меня везут.
Куда – не знаю. Да мне и не интересно. Ведь за окном машины проплывают чудеса.
Волшебство.
Мне восемь лет. Я сижу на заднем сидении нашей старенькой зелёной «девятки». За рулём – угрюмый отец, рядом на пассажирском кресле – обеспокоенная мама.
Она часто оборачивается ко мне. На её загорелом лице, усеянном веснушками, читается тревога. Волнение, по идее, должно передаваться и мне – говорят, дети остро чувствуют настроение родителей. Но я слишком увлечён. Увлечён волшебством.
Волшебство повсюду: на деревьях и домах, на электрических проводах, вокруг других машин, под ногами пешеходов и в самих людях. В воздухе, на земле, в воде – особенно отчётливо вижу его, когда машина проезжает по длинному и широкому мосту.
Иногда волшебство проникает и в машину, но мы едем слишком быстро, чтобы я мог рассмотреть его в деталях. Я вижу лишь смазанные мазки и тонкие светящиеся линии, сквозь которые мы спокойно проезжаем. Эти линии не вызывают дискомфорта, они вообще не ощущаются – лишь разжигают моё детское любопытство.
Я прижимаюсь к стеклу, буквально впечатываю в него лицо и смотрю во все глаза. Я не могу – не имею права – пропустить ни малейшую частичку волшебства.
Оно светится и переливается, словно новогодняя ёлка, утолщается, переплетается и разбегается замысловатой сеткой паутины. Ныряет под воду, чтобы тут же взмыть в небо поразительной четырёхцветной радугой.
Изумрудно-зелёный – как молодая листва.
Голубой… Нет, насыщенная лазурь ясного летнего неба.
Красный, словно раскалённая лава.
И белый – такой чистый и сверкающий, каким не бывает даже снег на непокорённых вершинах гор.
Туда-сюда снуют разноцветные огоньки разных размеров: от крошечных, не больше ногтя, до настоящих гигантов.
Я слежу за ними с азартом, болея за каждый мерцающий огонёк, словно футбольный фанат за своего кумира. А потом в изумлении открываю рот, когда прямо над нами проносится ярко светящийся голубой шар-гигант.
Для меня, восьмилетнего, он кажется необъятным. Больше слона! Нет, кита! А, может, целой планеты!
Шар тихо гудит, словно огромный сердитый шершень, и летит так низко, так близко, что кажется, протяни руку – и коснёшься.
– Саша, – зовёт мама.
Я с трудом отрываю взгляд от небесного чуда и смотрю на неё осоловелым от впечатлений взглядом.
Мама протягивает мне шоколадку.
В голове вихрем проносится удивление: мама – шоколадку – мне? Ведь мне же нельзя!
То есть можно, но мама всё время запрещает. Говорит, он вредный, и от него портятся зубы и болит живот.
Я ей не верю. Ведь едят же другие дети шоколад. Тот же Вовка, мой сосед по парте. И ничего с ним не случается. И Ленка, соседка с третьего этажа, всегда бегает с конфетами в карманах, когда выходит гулять. И со мной делится.
А тут – целая шоколадка. Батончик тайно обожаемого мной «Сникерса». И всё мне?
Словно маленький хищный зверёк, я хватаю шоколадку и прижимаю к груди. Но не спешу разворачивать. Шоколад – он ещё будет. А волшебство? Вдруг оно исчезнет, пока я буду есть? И как я тогда? Как без волшебства?
Это неправильно. Это…
Кончики пальцев приятно покалывает, словно я глажу кота Ленки против шерсти. Это тёплое, почти родное ощущение, как свитер, связанный мамой прошлой зимой. Хочется завернуться в него целиком, поднять воротник повыше и зарыться носом.
Краем глаза замечаю движение слева. Резво оборачиваюсь, почти подпрыгивая на сидении, и во все глаза смотрю на шерстяной комок.
Комок тоже смотрит на меня, его огромные, невероятно зелёные глаза-блюдца полны любопытства. Он невелик, размером с морскую свинку. Коричнево-бурый, как влажная земля, щекастый, как хомяк, и до жути пушистый. Я даже не уверен, есть ли у него лапы под этой шерстью или он просто пушистый помпон.
Мы смотрим друг на друга. Мне не страшно, скорее, интересно. Я точно знаю – он мне ничего не сделает.
Помпон моргает, и из шерсти появляется огромный треугольный нос-картошка. Он шумно втягивает воздух, смешно шевелясь. Я улыбаюсь – зрелище действительно забавное.
Сделав крошечный шажок ко мне, помпон протягивает руки. Да, руки у него всё-таки есть: тонкие, длинные, узловатые. Пальцы больше напоминают корни, постоянно шевелящиеся и переплетающиеся.
Мама, наверное, испугалась бы такого чуда-юда, а мне он сразу понравился. Он прикольный.
– Тебе это нужно? – спрашиваю я, показывая шоколадку и великодушно протягиваю ему батончик. – На!
Мне совсем не жалко.
Помпон хватает шоколадку и быстро отскакивает.
– Саша?! – испуганным голосом произносит моё имя мама. Я на секунду отвернулся от пушистого друга и посмотрел на неё. На лице мамы застыл ужас.
Почему? Она что, испугалась помпона? Но он же такой классный! Вон…
Вот же гадкий хомяк! Забрал мою шоколадку и сбежал!
Я закрутил головой, выискивая, куда мог деться помпон. Но его нигде не было. Словно испарился!
На моём лице отразилась обида.
Мама коснулась плеча отца и что-то тихо ему сказала. Я не разбираю слов, но интонация была безошибочная: мама напугана.
Папа бросил на меня взгляд через зеркало заднего вида и что-то ответил маме. Снова я не услышал слов.
– Всё хорошо, Сашенька, – произнесла мама, немного запинаясь.
Я киваю. Серьёзно, по-взрослому, стараясь подражать отцу.
Конечно, всё хорошо! Ведь вокруг нас волшебство! Разве может быть иначе?
А то, что помпон спёр мою шоколадку… Может, мама права, и шоколад действительно вреден? Вот помпон и забрал его у меня.
Я снова киваю, пообещав себе больше не есть сладкое и снова уставился в окно. Волшебство никуда не делось. Оно переливается…
Я закрываю глаза и начинаю их тереть. Жалуюсь маме. В глаза будто песка насыпали.
– Поспи, Сашенька, – ласково говорит мама.
Неожиданно для себя я широко зеваю. И, так и не открыв глаз, ложусь на сидение, свернувшись клубочком.
Просыпаюсь от резкой остановки машины.
Я сел, снова потер глаза, зевнул и осмотрелся.
Где мы?
Лес расступался, открывая светлую, живописную полянку. Посреди неё стоял одинокий старый домик. Бревенчатый, двухэтажный, хотя второй этаж был настолько низким, что больше походил на чердак. Крыша, поросшая мхом и травой, казалась живой. Даже тоненькое деревце умудрилось пустить корни. Но самое удивительное – вокруг дома вились разноцветные линии. Они сплетались, образуя прямо над крышей плотный, четырёхцветный узел. А вокруг этого узла, словно мотыльки, привлечённые пламенем, кружились десятки, а может, и сотни крошечных огоньков.
Синие, зелёные, красные, белые. Они мельтешили, как стайка голодных рыбок в аквариуме, и от их обилия в глазах начинало рябить.
Я так увлёкся этим зрелищем, что вздрогнул, когда дверь машины распахнулась.
– Выходи, – строго произнёс отец.
Я всегда его слушаюсь. Ну, почти всегда. Но сейчас у него было такое лицо… Страшное. Мрачное. Обречённое. Я просто обязан был подчиниться.
Но не могу.
Не должен!
Знаю – нельзя мне выходить. Иначе волшебство исчезнет.
Мёртвой хваткой вцепившись в переднее сиденье, я сопротивлялся. Отец пытался вытащить меня силой, дёргая за руку, тяня. Я кричал. Визжал, как девчонка, царапался и брыкался.
Мама с папой вынуждены были вместе нести меня к дому. В дом, где волшебство должно было исчезнуть!
От узла над крышей ко мне спешили огоньки. Они кружили вокруг, подрагивая. Нервно вспыхивали, словно цветомузыка. Казалось, я слышал их истеричный писк – высокий и навязчивый, как комариный звон над ухом в ночной тишине.
Папа с мамой их не видели. Они тащили меня в этот ужасный дом.
На крыльце стояла высокая, тощая женщина в странной одежде. Она смотрела на меня с любопытством опытного вивисектора, изучая, будто собираясь разделать на обед.
От её взгляда по моей коже пробегал мороз, а волосы вставали дыбом.
Я…
На этом месте я обычно просыпаюсь. Сажусь в постели, по-детски протираю глаза и успокаиваю бешено колотящееся сердце. Потом оглядываюсь, в какой-то призрачной надежде снова увидеть волшебство…
Но его нет.
А мне рано вставать. Поэтому я снова ложусь спать, чтобы проснуться утром под мерзкий писк будильника.
Глава 1. День сурка
– Грачёв! – рявкнул препод, и его голос, словно острая спица, вкрутился в мозг, прорываясь сквозь вязкую вату дремлющего сознания. Ощущение было такое, будто что-то опасное подкралось вплотную. Опасное тем, что может влепить пару и не допустить до сессии.
«Да и плевать, – мелькнула мысль. – Родители только выдохнут – им больше не придётся платить за обучение. Всё равно мне неинтересно».
– Я! – тело отозвалось на зов, несмотря на внутренний протест. Глаза, правда, открывать не спешило. Это был следующий этап, требующий усилий. Ночные побудки, особенно когда лёг спать под утро, явно не шли на пользу организму.
Ну так был повод – день рождения! Э-э-э… Чей-то день рождения. Кажется, справляли двадцатилетие…
– Грачёв, – теперь уже елейным тоном позвал препод.
Кто-то толкнул меня в плечо. Недовольно заворчав, как потревоженный в берлоге медведь посреди зимы, я открыл глаза. Второй этап выполнен. Теперь поднимаем голову со сложенных на парте рук и…
Тихий стон вырвался из груди от вернувшейся головной боли. Утром же закинулся аспирином перед выходом! Неужели действие кончилось? Что мы вчера такое пили? От пива так не развозит…
– Доброе утро, Грачёв, – недобро произнёс Болотный. Высокий, подтянутый мужик лет сорока пяти, в брюках и белой рубашке с закатанными рукавами. Лысый, татуированный, он вёл у нашего курса сопромат.
Смотрел он на меня змеиными глазами мудрого Каа из мультика про Маугли. Точь-в-точь. Даже его привычное шипящее «сидите смирно – я ещё не закончил», когда народ начинал нервничать перед концом пары, было таким же.
– Доброе, Михаил Сергеевич, – морщась, покаянно согласился я, хотя по ощущениям утро было далеко не добрым.
Вот же попал! Он теперь до конца года будет мне это припоминать. Болотный терпеть не мог студенческого невежества к своему предмету. И ладно бы спал на лекции…
М-да, лекцию я действительно проспал. Сейчас в аудитории сидело не больше двадцати человек из моей подгруппы, и все с интересом уставились на меня.
– Мне выйти? – спросил я, уже зная ответ, но, честно говоря, был ему рад. В аудитории царила удушливая духота, несмотря на распахнутые окна. Меня будто тянуло к земле, голова так и норовила упасть на парту, глаза слипались.
– Будьте так любезны, – кивнул преподаватель и, больше не обращая на меня внимания, продолжил занятие.
С энтузиазмом медведя, вернувшегося из спячки, я сгрёб тетрадь и ручку со стола и шагнул в проход. Сделав два шага, тяжело вздохнул и вернулся за брошенным под стол рюкзаком. Кто-то из девчонок хихикнул.
Даже не стал оборачиваться. Плевать. Голова раскалывается, глаза горят, будто в них песка сыпанули. Спать хочется невыносимо. Меня так и тянуло лечь прямо в проходе, растянувшись на старом потёртом линолеуме, подложить под голову рюкзак и…
Возможно, я бы так и поступил, плюнув на все условности, но внезапно проснувшаяся жажда пересилила желание немедленно впасть в спячку. Казалось, если я сейчас не напьюсь – сдохну.
Выбравшись из аудитории, направился в туалет. Бросив рюкзак на некогда белую плитку пола, открыл кран и присосался к воде, словно голодная пиявка.
Живительная влага с отчётливым химическим привкусом показалась мне манной небесной. Я закрыл глаза и издал протяжный стон удовольствия. Пил, пока не почувствовал подступающую тошноту. Потом поплескал в лицо прохладной водой и взглянул на своё помятое отражение.
Из зеркала смотрела угрюмая, небритая рожа свежего зомби. Бледная кожа с нездоровым землистым оттенком только усиливала сходство.
Светло-русые, почти пепельные волосы коротко подстрижены, однако торчали в таком беспорядке, словно меня макали головой в унитаз. На щеках, подбородке и над верхней губой густая светлая щетина. Дней пять уже не брился. И не буду. От мамы досталась такая миловидная физиономия, что в детстве меня постоянно принимали за девчонку. Сейчас, конечно, возмужал: рост за метр восемьдесят, подбородок почти квадратный – попробуй тут перепутать, на раз в рожу дам.
На левой скуле – свежая ссадина. Откуда – хоть убей, не помню. Вокруг глаз залегли густые тени, как у потрёпанного жизнью вампира, который не спал вечность. Белки глаз – сплошные красные прожилки. Сами глаза какие-то мутные, зелёно-голубые, с вкраплениями желтизны на правой радужке. На левой такого нет.
Я моргнул пару раз, пытаясь сфокусироваться, и удовлетворённо кивнул. И тут же застонал, хватаясь за виски. Полцарства за аспирин!
Взглянул на наручные часы. Полпервого. Вот тебе и утро! Хорошо поспал. Всё тело, правда, ломит от такого сна, и башка раскалывается.
До конца пары ещё полчаса. И что делать? Что у меня потом по расписанию? Какой сегодня день вообще? Ни черта не помню.
Старые механические часы показывали лишь время, мобильник валялся где-то на дне рюкзака, и лезть за ним было откровенно лень. Да и какая разница? Дни давно слились в однообразную череду: утром встал – побарахтался как муха в паутине обыденности – вечером лёг спать. Наутро повторить.
Такая вот отвратительно-скучная растительная жизнь. Девяносто девять процентов людей живут так же: от будильника до будильника, от зарплаты до зарплаты, от вида белого потолка по утрам и желания сдохнуть вечером. И ничего с этим не сделаешь. Человек рождается, живёт и умирает. Смена погоды уже праздник.
Так-то, по логике, сегодня вторник. Хороший день. Рыбный. Как четверг.
Стоило об этом подумать, как в нос ударил отчётливый запах тухлой рыбы. Меня аж замутило, глаза заслезились. Откуда?
Открыв окно в туалете, выглянул наружу и жадно вдохнул свежий воздух. Полегчало.
На улице рыбой не пахло. Пахло теплом, нагретым асфальтом и свободой. Ярко, почти болезненно светило солнце, лёгкий ветерок шелестел пыльной листвой тополя, по небу плыли редкие белёсые облака. Лето ушло, но осень ещё не вступила в свои права. Жара стояла под тридцать.
То-то меня так размотало.
Я проводил заинтересованным взглядом пару девчонок в коротких юбках, идущих по аллее. В их огромных сумках, возможно, найдётся аспирин. Может, они спасут несчастного зомби?
«А может, и среда… – с тоской подумал я, наблюдая, как они скрылись за углом. – Даже не знаю, что лучше».
По правде говоря, не совсем помню, как оказался в институте.
Помню, как будильник выдернул меня из сна, как глотал таблетки, а дальше – сплошной туман.
Решив, что сегодня моё место не в душной аудитории, а на диване, накинул на плечо видавший виды рюкзак и потопал к остановке. Отосплюсь нормально. Вечером, когда спадёт эта адская жара, может, даже выползу на пробежку. Если силы найду.
Я медленно, сродни настоящему тупому зомби, брёл по аллее к институтской проходной. Солнце палило нещадно. Чёрная майка мгновенно промокла на спине и подмышками, ноги припрели в джинсах. А вот стопам хорошо. Они в сандалиях. Они дышат.
Правда, откуда они взялись, я не помнил. Сандалии были не мои. Из обуви у меня только пара кроссовок да зимние ботинки. Может, отцовские? А батя тогда в чём на работу ушёл?
– Рит! – громкий, радостный окрик вырвал меня из тягучих размышлений.
Рит – это я. Александрит Кириллович Грачёв. Прошу любить, как говорится.
С именем мне подсобила мама. Она огранщик камней в ювелирной фирме. Когда я родился, мои глаза напомнили ей этот удивительный камень – александрит. Решила, что это знак свыше. Потом со смехом рассказывала, как отец пытался уговорить её на что-то более простое и скромное, но мама была непреклонна. Так и назвали. А мне теперь мучайся.
Чаще всего я представляюсь как Сашка. Даже в институтском журнале значится скромное и привычное Александр. Исключения составляют моменты, когда это играет мне на руку, например, при знакомстве с прекрасным полом. Ритом меня вовсе зовёт только один человек – мой лучший и, по сути, единственный друг.
Кстати, о друге.
Я поморщился от громкости его голоса, остановился и медленно обернулся.
Вот кто был одет по погоде. Я искренне позавидовал.
Меня догонял коренастый парень среднего роста. На нём были лёгкие хлопковые брюки и белая майка, под которой перекатывались стальные мышцы. Одна его рука была размером с мою ногу, а моя нога, надо сказать, тоже не маленькая – слабаком меня не назовешь.
В детстве и юношестве я перепробовал всё: балет, лёгкую атлетику, лыжи, каратэ, настольный теннис, плавание. Собирал марки, рыбачил, учился играть на пианино, скрипке и гитаре. Пускал воздушных змеев, собирал бутылки и банки, ходил в походы, играл в футбол и хоккей. Интересовался самолётами, машинами, даже пытался стать жокеем! Да чем я только не занимался! Казалось, хватался за всё подряд.
Но мне всегда не хватало терпения и усидчивости, чтобы чего-то добиться. Я загорался идеей, вцеплялся в неё мёртвой хваткой, но вскоре так же резко остывал. Наступала скука, и приходило чёткое понимание: «не моё». Это касалось всего – учёбы, спорта, даже личной жизни. Пара свиданий – и девушка переставала мне не то что нравиться, я на корню терял к ней всякий интерес.
Единственное, что до сих пор хоть как-то цепляет – это бег. Когда я бегу, я пуст, как чистый лист в альбоме художника. Нет мыслей, нет эмоций. Только глухая пустота, пронизанная тоской.
Иногда мне кажется, что однажды я потеряю интерес и к самой жизни…
Так вот, догонял меня некто Бронеслав Бориславович Лессус. Имя тоже так себе. Поэтому для меня он просто Славка. Хотя, в отличие от меня, Славка своим именем гордился.
Есть в нём что-то такое, что напоминает старинную знать, хоть он и ни разу не боярин.
А вот по характеру он скорее зануда, которому перевалило за сорок, чем обычный восемнадцатилетний парень. Всегда серьёзный, собранный, ответственный. Полная противоположность мне – раздолбаю. И это при том, что я старше его почти на год!
Своё девятнадцатилетие я справил всего неделю назад.
Он блондин, как и я, только с русым оттенком. В волосах виднеется пара выкрашенных в синий цвет прядей, но он не из «этих» – не думайте. Девчонки пищат от него в экстазе, и он никогда не отказывает им во внимании.
Почти никогда. Кроме времени, когда он на тренировке, в институте или помогает дяде в бизнесе.
С его грубоватого, скуластого лица с острым профилем на меня с насмешкой смотрят пронзительно-голубые глаза. Он двигается, как дикий кот – уверенно, будто хозяин жизни.
– Здорово! – жизнерадостно рявкнул Славка, хлопая меня по плечу.
Я снова поморщился. Вот же лось! Чуть плечо не отшиб, да ещё и голову мою несчастную растряс. Весь в дядю – тот тоже здоровенный бык, неудивительно, что свою качалку держит.
– У-у-у, – понятливо протянул друг. – Вижу, вчера хорошо погуляли.
– Хорошо, – вяло согласился я, медленно и без энтузиазма направляясь к проходной.
Мы настолько разные, что удивительно, как до сих пор дружим. В детстве это было естественно – какие там вопросы? Сейчас же дружба со мной, скорее, тянет его ко дну. Но этот жизнерадостный придурок не скучает сам и мне не даёт.
Иногда мне кажется, что без Славки я бы уже давно отправился гулять по крышам.
Вчера у него была тренировка по плаванию, поэтому он не смог присоединиться к веселью. Режим – это святое. Хотя пловец из Славки так себе. Зато бегает быстро. Помню, как-то в юности мы с ним забрались на один завод. С виду заброшенный. Это мы насмотрелись в интернете роликов про паркурщиков, решили: чем мы хуже?
Паркур у нас в тот день удался на славу: пока убегали от двух злобных ротвейлеров, охраняющих территорию, такие фортели выделывали. Славка тогда обошёл меня корпуса на три и перемахнул забор с лёгкостью кенгуру. Я же, неудачно зацепившись, поплатился – одна из псин успела цапнуть. Кровищи было…
Славка потом тащил меня на себе до ближайшего травмпункта, пока я, орущий благим матом, скакал на одной ножке, как кузнечик.
– На, страдалец, – друг покопался в рюкзаке и протянул мне упаковку таблеток и бутылку минералки. – Как знал, что ты сегодня будешь изображать живого мертвеца.
Я говорил, что он мой лучший друг?
Выковырял из шуршащего серебряного блистера пару таблеток, сунул в рот и запил. Выдул половину литровой бутылки.
Шумно выдохнув, я расправил плечи. Не знаю, что за чудо-таблетки у Славки, но мне полегчало мгновенно.
– Хорошо? – насмешливо поинтересовался он.
– Хо-ро-шо, – протянул я, растягивая слоги и блаженно улыбаясь, как полный идиот. Глотнув ещё воды, уточнил: – Слушай, а ты не в курсе, у кого мы вчера гуляли?
– Ты гулял, – Славка посмотрел на меня неодобрительно, почти скопировав укоризненный взгляд моего отца. И снова похлопал по плечу, но уже не сильно, скорее покровительственно. Затем вздохнул и спросил: – Так понимаю, учиться ты сегодня не будешь?
– Угу, – отозвался я и, уже куда бодрее, потопал к проходной. – Спать хочу.
– Подвезти?
– Не, – отмахнулся я. – Ты же у нас праведник. Мне стыдно будет, если из-за меня ты пропустишь занятия.
Славка отличался не только любовью к спорту, но и редкостным задротством. Учёбу он не пропускал, разве что по очень веским причинам.
Но да, сейчас было бы здорово прокатиться на его аудюхе. Быстро, с ветерком, минут за двадцать до дома он меня домчит.
– Да ладно, – вернул мне отмашку Славка. – Сейчас обед, потом у меня окно. Поехали.
Я что, дурак, отказываться?
Серебристая «Ауди» А3 друга была одной из немногих счастливиц, занимающих парковочное место почти напротив проходной. Вокруг высились старые тополя, грустно шелестя листвой, создавая тень и прохладу. Вот она, прелесть приезжать в институт к нулевой паре!
Подумав о невыносимой пытке вставать в такую рань, я широко, со вкусом зевнул и забрался в салон.
Снаружи машина была побита и ободрана, боковое зеркало со стороны пассажира вовсе висело на проводах и обмотках скотча. Удивительно, ведь мой друг далеко не бедствовал и мог позволить себе любую машину, а предпочитал эту развалюху.
Зато внутри – кайф! Славка сразу включил кондиционер, и я просто растёкся по кожаному сиденью.
– Пристегнись, – строго сказал он, сдавая назад на дорогу.
Я пристегнулся. Со Славкой в этом вопросе спорить бесполезно – он и высадить может.
Жил я в тихом, немного скучном спальном районе у Ангарских прудов. Старый девятиэтажный дом, подъезд, выкрашенный в отвратительный зелёный цвет, и, как всегда, сломанный домофон и распахнутая настежь дверь. А чтобы она не закрылась, кто-то добрый подложил кирпичик.
Теперь по всему подъезду гуляет сквозняк, потому что одна мерзкая старушка с последнего этажа открывает свою дверь, чтобы охладиться. Ещё и воду в подъезд льёт.
Славка, высадив меня, с прогазовкой сорвался с места. Я махнул ему вслед рукой, развернулся, намереваясь войти в подъезд, и нос к носу столкнулся с какой-то девушкой.
«Вот это красотка! – промелькнула первая мысль. – Мне б такую!»
Потом пригляделся и охнул. Это же Ленка, моя соседка с третьего этажа!
Сам я жил с родителями на четвёртом, в неплохой трёшке.
– О, Ленка! Здорова! Давно не виделись! – обрадовался я боевой подруге детства.
Соседка тоже не сразу меня узнала. Иначе зачем бы она одарила меня таким высокомерным взглядом полнейшей стервы? Потом в её тёмных глазах мелькнуло узнавание, и Ленка с радостным воплем повисла у меня на шее.
– Санька!
В детстве мы с ней были не разлей вода. Родители чуть ли не пророчили нашу свадьбу. Но как-то не сложилось. Да и пропала Ленка года четыре назад.
Куда пропала? Уехала за границу учиться. Вроде как в Англию. А я остался в пыльной, замызганной Москве.
Едва отпустив меня, Ленка тут же отстранилась и прошлась по мне взглядом с ног до головы. Я, естественно, тоже не упустил момента, чтобы рассмотреть её получше.
Невысокая, на голову ниже меня, но такая тонкая и звонкая, как моя мама любит говорить. Фигуристая – глаз не оторвать! Шатенка с длинными волосами, завитыми в крупные кудри. Вся при полном параде: макияж, белоснежное короткое платье без рукавов, подпоясанное на тонкой талии красным ремешком. На ногах – каблучки. И золото! Блестит в ушах, на шее, на запястьях и пальцах.
Похоже, Ленка в своей Англии отхватила богатого Буратину. Её семья – мама-доктор, папа-электрик – никогда особо не шиковали. Поэтому её отъезд на учёбу за границу тогда стал настоящей сенсацией для всего двора.
Ленка выиграла какой-то конкурс или грант, я так и не понял. Завидовал ей жутко. Сам тоже мечтал поехать, даже за учёбу взялся, вгрызясь в гранит науки, как крокодил в антилопу. Но, как и всегда, моего запала хватило ненадолго.
Видимо, не зря тогда завидовал. Вон как хорошо в этой Англии кормят!
На секунду стало даже неловко за свой вид. Помятый, небритый. Наверняка ещё и перегаром разит. Старая майка, потёртые джинсы. И сандалии эти…
Почему-то именно за сандалии стало особенно стыдно.
– А ты… возмужал, – вынесла вердикт девушка и провела рукой по моей небритой щеке.
– Ты тоже, – ляпнул я машинально, но тут же замямлил, пытаясь выкрутиться: – То есть… Я имел в виду… Ты…
Ленка рассмеялась, манерно прикрыв рот маленькой сумочкой и добавила:
– Но всё такой же забавный.
Я даже обиделся. Чего это я забавный? Не мартышка же в цирке.
Но возмутиться не успел. За спиной раздался резкий, визгливый сигнал машины, от которого я вздрогнул.
Обернувшись, увидел ярко-жёлтый кабриолет. За рулём сидел черноволосый парень моего возраста, хмуро глядя на меня поверх солнцезащитных очков, сползших на нос.
Я никогда раньше не видел такой машины, узнал «Мерседес» лишь по знаменитой звезде на решётке радиатора. Дорогая игрушка, не иначе.
– Ой, Сашка, извини! Мне надо бежать, – засуетилась Ленка. – Рада была тебя увидеть!
– Ты насовсем вернулась? – спросил я, сам не понимая, зачем, провожая её взглядом до машины.
– Ага! – радостно ответила она, садясь в кабриолет.
Машина сорвалась с места ещё резвее, чем укатил Славка.
Я проводил завистливым взглядом яркий спорткар и потопал домой – отсыпаться.
Потом нужно будет привести себя в порядок, а то не дело это. До чего я докатился… Нет, пора брать себя в руки. Может, снова походить в спортзал к дяде Славки?
Вечером я всё-таки выбрался побегать в парк. Пробежал три больших круга, стараясь поймать ощущение пустоты и невесомости. Но мысли, словно стая злобных пираний, упорно не желали уступать своё место, грызли изнутри.
Вот есть Славка. Отличник, спортсмен. Родителей нет – погибли, когда ему было лет десять, с тех пор он жил с дядей. И при этом он успешен и востребован. Ему уже предлагают работу. А он, как и я, только на втором курсе.
Лена вернулась из Англии – настоящая красавица, вся в золоте. У неё есть богатый парень на дорогой машине.
А я? Чего добился я? Могу десять километров пробежать на одном дыхании?
Да, могу. И что с того?
Ещё могу залпом выдуть пару литров пива. Или сбежать из института, оплаченного родителями. Проспать до обеда? Легко! Бросить начатое, потому что стало скучно? Вот это достижение! Герой, не иначе. Всё жду своего часа, чуда жду. Когда прилетит волшебник в голубом вертолёте и подарит три волшебных банана.
Только вертолёт где-то застрял. Наверное, упал и теперь медленно догорает вместе с волшебником внутри. Тот жарится, кричит, зовёт на помощь героя. А герой в это время бухает на чьём-то дне рождения, даже не помня имени виновника торжества.
Я резко остановился, задрав голову к небу. Звёзд было немного – город же, здесь звёзды никогда не светят ярко.
Тусклые, припыленные вечным смогом. Они медленно дрейфуют в бесконечном черном холодном пространстве. Но даже они не отчаивались, вели свою вечную беседу, перемигиваясь крошечными огоньками. И даже у звёзд есть достижение – они хотя бы красивые. И мигают. Как волшебство. Зелёные, синие, белые, красные…
Эх, где же то волшебство из моих снов? Почему его нет в реальном мире? Тогда бы здесь не было так безрадостно и беспросветно.
Внезапно накатила тоска, такая, что захотелось выть. Словно из меня вырвали что-то очень важное, оставив пустоту, заполненную ледяным безразличием.
Вот он, мир. Живи. Радуйся. Беги, обгоняя ветер наперекор всем и всему.
Да только я не хотел. В этом не было никакого смысла.
Ни в чём не было смысла.
– Ой, извините! – красивый женский голос вырвал меня из нахлынувшей тоски.
Я проморгался, сбрасывая наваждение. На дорожке я был не один. Напротив стояла спортивная блондинка в облегающих штанах и топике, потирая левое плечо. Моё тоже побаливало.
Я растёр его и удивлённо посмотрел на девушку.
– Извините ещё раз. Задумалась, – мило улыбнулась она. – Не сильно больно?
– Нет, – как дурак замотал я головой. До меня медленно доходило: эта красавица врезалась в меня.
– Что вы! Это мне стоит извиниться, – я моментально расплылся в улыбке блудливого кота и включил всё своё обаяние. – Сам задумался. Встал тут как столб.
Девушка звонко рассмеялась.
– Александрит, – представился я.
– Правда? – удивилась она. – Какое интересное имя. А меня просто Таня зовут.
Дальше мы побежали по дорожке бок о бок.
Глава 2. Пытка
Обменявшись с Татьяной номерами, мы ещё немного побегали и разошлись по домам. Её дом стоял на другой стороне парка, почти у самого храма. Мой же располагался в тени новостроя, выросшего на месте снесённого научно-исследовательского института сельскохозяйственной механики.
Мама уже спала, отец сидел на кухне, что-то читая с экрана смартфона. Его брови были нахмурены, губы недовольно поджаты.
Я был почти точной копией отца в молодости, разве что у него глаза больше серые, нежели синие, и лицо грубее, с острыми скулами и длинным носом. Но и в свои сорок два он мог дать фору любому юноше: высокий, стройный, с безупречной осанкой. А вот зрение начало подводить, и последние десять лет он носит очки с толстыми линзами.
Кирилл Соломонович Грачёв. Лишь недавно узнал, что он взял фамилию мамы после свадьбы. Почему так – не знаю. Отец редко и неохотно говорил о прошлом, предпочитая смотреть в будущее. Он учил детишек иностранным языкам в какой-то престижной школе и даже пытался заниматься со мной, но безуспешно. Мне это было неинтересно.
Я открыл кран на кухне и с наслаждением глотал воду, долго и жадно.
– Есть же фильтр, – проворчал отец у меня за спиной.
Фильтр стоял тут же, под рукой, на стойке, но вода из него мне не нравилась. Видимо, как истинный городской житель, привык к химическому привкусу.
– Бессмысленная трата времени, – ответил я, закрывая кран, и направился к холодильнику. После пробежки всегда просыпался зверский аппетит.
Взял пару котлет, несколько кусков хлеба и соорудил нехитрые бутерброды.
– Поешь нормально. Не порть желудок, – продолжал нудить отец, не отвлекаясь от экрана.
Я промолчал, потому что уже жевал. К тому же, чтобы нормально поесть, еду надо разогреть, а это означало бы провести на кухне какое-то время. Оставаться с отцом наедине – последнее, чего мне хотелось. Наши отношения с ним оставляли желать лучшего. Вроде и не ссорились никогда, но как отец с сыном мячик не кидали и в футбол не играли. Даже на рыбалку не ездили.
Нет, он предлагал, а я раз за разом находил предлог уклониться от сыновнего долга. Внутри словно сидела какая-то затаённая обида на него.
– Саш, – окликнул отец в дверях, – как дела в институте?
Зная мою склонность бросать всё на полпути, родители тихо радовались, что я доучился до второго курса.
– Нормально, – проглотив еду, я пожал плечами и, словно назло, добавил: – Только скучно.
Обычно эта фраза становилась предвестником конца любых моих начинаний.
Поужинав, я долго стоял у окна, снова глядя на звёзды. Вот где настоящее волшебство. А мы, люди, так, песчинки, муравьи под ногами вечных каменных глыб. Проживём свою короткую, скучную жизнь без смысла, пока они будут всё так же перемигиваться.
Внезапно в поле моего зрения пронёсся ярко-красный огонёк. Здоровый, упитанный. Я даже вскрикнул от неожиданности и тут же принялся выискивать его на небосводе.
Комета? Но где хвост? И почему так стремительно исчезла?
Может, самолёт? Они часто летали над нами, Шереметьево ведь недалеко.
Нет. Самолёты не пропадают бесследно, да и освещения у них куда больше.
Показалось?
Вероятно. Сколько я уже пялюсь на небо?
Взглянув на часы, хмыкнул. Два часа ночи. Точно показалось. Или приснилось. Постою ещё немного и научусь спать стоя, как лошадь.
Растерев глаза, я зевнул и забрался под одеяло.
Под утро мне снова приснился сон про волшебство.
Что-то он зачастил, будто кто-то решил меня довести, показать, насколько человек… Насколько Я ничтожен без волшебства.
Гадство!
Пробуждение от кошмара – а сны про волшебство я чётко относил именно к кошмарам – совпало с противной трелью будильника. Я разлепил глаза, шлёпнул рукой по экрану телефона, отключая истеричный писк, и уставился в потолок. Спать больше не хотелось. Вставать тоже. Вообще ничего.
В дверь постучали, и мамин голос позвал:
– Саш, ты проснулся? Я завтрак приготовила. Вставай, а то опоздаешь!
Маму я любил и старался её не огорчать, поэтому быстро позавтракал и отправился в институт. Сел в подошедший магистральный маршрут, недавно пущенный из нашей глухомани в центр города. Сунул наушники в уши и уставился на сонную улицу.
Настроение было неожиданно философским. Я ехал и размышлял всё о тех же далёких, перемигивающихся звёздах.
Может, они таким образом пытаются нам что-то сказать? Предупредить? А мы, букашки-муравьишки, их не понимаем. Тем временем в ледяных просторах космоса к нам на бешеной скорости летит гигантский метеорит, готовый одним махом раздавить нас тяжёлым, безжалостным ботинком бытия.
И к чему тогда всё это? К чему стремиться, если жизнь – бах! – и может оборваться в любой момент?
Мысли от возвышенных звёзд скатились к мрачному фатализму.
Вот, например, та бабка, спозаранку несущаяся куда-то со своей тележкой. Кто знает о её существовании? Дети, внуки, да пара соседок – таких же бабок. Не станет её, и что? Ну, поплачут родственники, разделят имущество бабки, а её саму кремируют и закопают. И не будет бабки. Лет через сорок, а то и раньше, про неё вообще забудут.
Или вон та девчонка. Студентка, как и я. Серьёзная. Измученная, как будто учебный год начался не неделю назад, а уже наступила сессия. Сидит, уткнувшись в свою тетрадь, и безмолвно шевелит губами. Учит чего-то.
Бах! И её тоже нет. Вместе с мечтами и амбициями, пушистыми котятками и розовыми очками.
А вон тот поддатый мужичок. С виду – бомж бомжом и так же попахивает, образуя вокруг себя зону отчуждения. Кто заплачет, если его не станет? Зачем они вообще нужны, эти люди? Слишком приземлённые, рациональные, скучные. Видели ли они когда-нибудь настоящее волшебство?
Нет. Не видели. Иначе бы их здесь не было. Волшебство – оно…
Я моргнул, словно пробуждаясь ото сна, и прилип взглядом к стеклу. Вот же оно! Тот самый яркий алый огонёк, который я видел.
Подорвался с места, бросился к дверям, спеша выскочить на остановке, но опоздал. Двери закрылись, автобус поехал дальше.
Скопившиеся у дверей пассажиры заворчали, бросая на меня полные ненависти взгляды. Кто-то толкнул, кто-то обругал.
Мне было плевать! Люди меня не волновали.
Едва дождавшись следующей остановки, выскочил на улицу и бросился бежать в обратную сторону.
Но нет, никакого волшебства нигде не было.
Похоже, я снова заснул, и мне всё приснилось.
А волшебство – вон оно, стоит на светофоре, подмигивая теми самыми «волшебными» красными стоп-сигналами. И рядом с ним ещё одно такое же чудо мигает жёлтым поворотником.
Я разозлился на себя. Ну, сколько можно? Не маленький уже. Нет никакого волшебства. Чудес не бывает, Рит. Опомнись! Хватит чего-то ждать!
Сплюнув на асфальт, я огляделся, пытаясь понять, где оказался.
Хоть тут повезло. Вышел на своей остановке. Видимо, мозг, привыкший к монотонным поездкам в институт, пнул меня под зад, узнав знакомые ориентиры. Иначе бы уехал прямиком в центр.
Перейдя дорогу, поплёлся вдоль трамвайных путей к институту.
Несмотря на раннее время, солнце уже ощутимо припекало. Лениво порадовался, что хоть сегодня оделся по погоде. Даже непонятные сандалии нацепил.
Я шёл медленно, скорее брёл, с трудом переставляя ноги, словно к каждой прицепили по пудовой гире. И с каждым шагом всё отчётливее понимал: не хочу туда. Ну, не моё это. Зачем себя мучаю? Какой в этом смысл?
Вокруг спешили незнакомые люди, легко обгоняя меня. Одни – шумными компаниями, весело галдя и что-то рассказывая друг другу, другие, как я, шли в одиночку. Но таких было куда меньше – ведь человек тварь социальная.
Они шли. Я шёл. Они останавливались на светофоре. И я останавливался. Я стал частью этой безликой массы.
И это тоже мне не нравилось.
Я не хочу быть как они. Не хочу быть тупым обывателем, ни разу не видевшим истинного волшебства мира!
Внезапно люди стали вызывать у меня отвращение. Каждое мгновение, проведенное среди них, превращалось в невыносимую пытку.
Я растолкал их, игнорируя возмущённые возгласы, и вырвался вперёд.
Резкий звук вдавленного клаксона, визг тормозов, глухой удар, взволнованные крики.
И тишина.
Глава 3. Волшебство
– Рит! Рит, ты меня слышишь? – взволнованный голос Славки прорвался в сознание сквозь вязкий густой туман. – Вызовите скорую!
– Уже! – раздалось в ответ.
«Скорую? Зачем? – отрешённо подумал я. – Кому-то плохо? Мне вот хорошо. Наконец-то выспался.»
– Рит! Сашка! Твою мать, приходи в себя!
«А я что, не в себе?» – удивился я и открыл глаза.
Надо мной склонилось обеспокоенное лицо Славки. Рядом маячили ещё несколько человек. Нервно заламывал руки какой-то лысый толстяк, бормоча:
– Я не виноват! Это не я! Он сам под колёса прыгнул! На красный. Красный! У меня свидетели!
– Слава Перводухам! – выдохнул Славка, заметив, что я хлопаю глазами, как филин на свет. – Рит, ты как?
– Нормально, – пожал я плечами. – А чего случилось?
Совсем рядом, почти над ухом, взвыла сирена скорой. Я и раньше слышал её истеричное гудение, но будто сквозь толщу воды.
Скрипнули тормоза, хлопнули двери, рядом замелькали синие одежды.
– Тебя машина сбила, – успел сказать Славка, прежде чем его отодвинули в сторону.
– Меня? – изумился я. Да кому я сдался, меня сбивать?
Этот вопрос озадачил меня неожиданно сильно. Показалось невозможным. Чтобы меня? Сбила какая-то машина?
Нет! Такого быть не может!
В голове всё смешалось. Меня переклинило.
Врачи суетились: щупали, осматривали, мерили, светили в глаза. А я сидел в полной прострации, смотрел на свои голые стопы и ни черта не понимал.
Куда, например, делись сандалии?
А были они вообще? Или только привиделись? Неужто я второй день босиком хожу?
До мозга с трудом долетали голоса: Славкин, незнакомые, наверно, докторов, того мужичка со свидетелями. Кажется, это он на меня наехал?
А зачем? Что я ему сделал?
– Эй, парень, ты меня понимаешь? – у меня перед лицом замахали растопыренной ладонью. – Болит чего?
Я моргнул, уставившись в усталое худое лицо врача. Не сразу понял, чего от меня хотят.
– Болит или нет? – повторил мужик.
– Нет, – немного потупив, ответил я. Решил, что так быстрее оставят в покое – со мной ведь всё хорошо. Но куда там!
Доктор выставил перед моим лицом три пальца и спросил:
– Сколько пальцев?
В ответ я лишь снова моргнул.
– Тут сотряс на лицо. В остальном, как будто не пострадал. Даже удивительно, – озадаченно хмыкнул он и обратился куда-то в сторону: – А что твой друг босиком гуляет? Из этих, хиппи?
– Да не, Филипыч, вон сандалия валяется, – прозвучал рядом ещё один голос: молодой и отчего-то весёлый. – А вон и вторая.
– Действительно, – озадаченно пробормотал усталый доктор и начал командовать: – Давай, друг, метнись за обувью. Федь, помоги поднять. И поехали. С виду с парнем всё нормально, но внутренности надо бы проверить.
«Да я сам могу встать!» – подумал я и решительно начал подниматься.
– Эка какой шустрый! – подивился доктор. – Федь, держи крепче, а то сбежит.
В последней фразе слышалась откровенная насмешка.
Но то, что некий Фёдор меня держит, было хорошо. Мир кружился во все стороны и ноги начали заплетаться. Я повис на парне, зажмурил глаза и тряхнул головой. Зря, наверное. Меня сразу замутило, но не вывернуло.
Походу, я переоценил свои возможности. Да ещё перед глазами проступили яркие разноцветные пятна, сбивая мне прицел. Будто в калейдоскоп угодил.
– Куда вы его? – услышал я вопрос Славки. Меня в это время уже засунули в машину и уложили на кушетку.
Лежать было довольно удобно. Что-то холодило спину и дуло в лицо. Кондиционер? В наших скорых он есть? Не шутка?
Но хорошо, что есть. Мне прямо полегчало.
Я растёкся по кушетке медузой и блаженно заулыбался.
– А куда диспетчер пошлёт, – ответил доктор.
– Я за вами, – сказал Славка, и машина дернулась. Дверь захлопнулась с такой силой, что я поморщился.
Зачем же так хлопать? Дома у себя так хлопайте!
Врачи что-то обсуждают, склонившись надо мной. Щёлкает и шипит рация. Орёт сирена… Медленно, очень медленно до меня доходит, что произошло.
Перед мысленным взором, словно в замедленной съёмке, прокручивались воспоминания. Вот я иду по улице, среди толпы. Люди раздражают, угнетают. Хочется размахнуться и заорать, чтобы они разбежались, дали мне пространство, дали дышать свободно.
Но вот толпа останавливается. А я не могу стоять вместе с ними. Если остановлюсь – стану таким же, как они: смиренными, как стадо овец, прогнувшимися под общую серость. И тогда я больше никогда не увижу яркость волшебства!
Я расталкиваю людей у перехода, вырываюсь из гудящей, как осиный рой, массы. Выскакиваю на дорогу и… встречаюсь с гением отечественного автопрома.
В последний момент я успел повернуть голову. И «кино» перед глазами, словно по команде режиссёра, замедлилось в десятки раз.
Мужичок: лысый, толстый, с обвисшими щеками, заросшими щетиной, с большим носом и в очках. Его рот медленно открывается в немом крике – скорее мате. Глаза испуганно расширяются. Рука жмёт на руль, пытаясь напугать глупого двуногого рёвом его железного коня. Но двуногому всё равно. Он не боится. Мозг ещё не успел обработать сигналы опасности.
Или он просто сдался, и ему всё равно?
Да, наверное, так. Умри я сегодня, может, там, на том свете, будет не так скучно?
Затем удар. Меня отбрасывает на добрый пяток метров. Всем телом ощущаю потоки воздуха. Они горячие, почти обжигающие.
В момент удара боли не было, но воздух буквально рвал меня на части, впиваясь тысячью острых пик, пронзая грудь и голову. Остро кололо пальцы рук, будто я схватил ими раскалённого в доменной печи ежа.
На какой-то миг отключаюсь. А когда прихожу в себя, с любопытством наблюдаю, как с ног слетают сандалии.
Затем время снова ускоряется, и я валюсь сломанной куклой на трамвайные пути. Где-то рядом знакомо дзынькает трамвай. Сознание снова гаснет.
И раз я ещё жив, трамвай затормозить успел. А вот зелёная девятка – нет.
Зелёная… Девятка… Такая машина была у отца, когда я был маленьким. На ней он вёз меня во сне, чтобы отнять волшебство…
Я возмущённо замычал и сел.
Не дам! Это моё волшебство!
– Филипыч, может, всё-таки кольнём, а? – говорит незнакомый голос.
Я часто моргаю, фокусируя зрение.
Передо мной молодой парень, лет на пять старше меня. Худой, бледный, в синей форменной одежде. Рядом – второй: постарше, но такой же худой, с лицом, на котором большими буквами написана усталость и недосып.
– Не надо колоть, – успел сказать я, опередив врача.
– Ну, не надо так не надо, – соглашается тот. – Что-нибудь помнишь?
Я кивнул. Отлично помню. И меня даже не замутило после кивка.
– Как зовут, тоже помнишь? – с подозрением спрашивает доктор.
– Сашкой.
– Хорошо. Санёк, голова кружится? Тошнит? В ушах звенит? В глазах двоится? – он забросал меня вопросами. Я даже на секунду растерялся. Затем прислушался к себе.
Голова не кружилась, не тошнило, не звенело и не двоилось. Только пить хочется. О чём я тут же сообщил.
Мне дали бутылочку воды. Осушил одним долгим глотком. Стало чуть легче.
А потом я увидел светящуюся линию.
Белую, тоненькую, промелькнувшую сквозь салон так быстро, что я решил – показалось.
Но тут пронеслась ещё одна, зелёная, следом две белые. И я понял – не показалось.
Мы ехали. Нити то появлялись, то исчезали, мельтеша в салоне. Разные: толстые и тонкие, красные, зелёные, голубые, белые.
Я лежал на кушетке, соблюдая рекомендации доктора, смотрел в потолок и улыбался как идиот: восторженно и по-детски счастливо.
– Филипыч, глянь.
– Чего? – не понял доктор. Затем обратился ко мне: – Эй, Сашка, ты там в порядке?
– Ага, – радостно выдохнул я, не отрывая взгляда от мерцающих линий.
– Что ты там увидел? – с любопытством спросил доктор.
– Линии. Они светятся.
– Какие ещё линии?
Я начал описывать их.
– Неслабо тебя, парень, приложило, – хмыкнул доктор, вновь осматривая меня. – Удивительно, что кости целы.
Я промолчал, завороженно рассматривая… волшебство.
Я знал, что оно существует! Знал! И дождался чуда!
Чудом стала зелёная девятка. Она вернула мне волшебство!
Чтобы ей меня раньше не сбить, а?
Машину внезапно тряхнуло. Я вздрогнул вместе с ней и похолодел от ужаса.
Я вижу волшебство, и меня снова куда-то везут.
Везут, чтобы снова отнять его?
Я забарахтался, пытаясь подняться с койки.
Не знаю, что бы сделал дальше, может, и из машины на ходу выпрыгнул, но врачи меня удержали и всё-таки что-то вкололи.
Сразу же почувствовал слабость. Руки и ноги стали ватными, словно превратились в желе.
– Я не отдам его! – чётко и зло заявил я докторам.
Мужики переглянулись.
– Что не отдашь? – спросил старший, в его голосе звучало явное недоумение.
– Волшебство!
– Волшебство… – протянул доктор с понимающей интонацией, будто действительно что-то в этом понимал!
Я возмущённо зыркнул на него, но быстро поплыл.
– Филипыч, а он часом не обдолбан? – уточнил молодой врач.
– Да нет, вроде нормальный, – вздохнул тот. – Видать, сильно стукнуло. Вот и мерещится.
– Ничего мне не мерещится, – пробормотал я, заплетающимся языком. – Волшебство – оно есть! А вы хотите его отнять!
– Не нужно нам твоё волшебство, парень, – заверил Филипыч.
– Точно не нужно? – недоверчиво переспросил я. Собственный голос показался детским и плаксивым. Мысли путались.
– Точно-точно. Отдыхай.
Я закрыл глаза и провалился в темноту, пронизанную сотнями разноцветных линий.
Глава 4. Побег
Я очнулся в больнице, в приёмном отделении. Громкий, безразличный голос какой-то женщины вырвал меня из забытья.
– С этим что? – спросила она у бригады, доставившей меня. В её голосе не было ни тени сочувствия, словно она приценилась к картошке на рынке.
Я не обиделся. Понимал, что для неё я – лишь один из тысячи за смену. Да и плевать мне было в тот момент. Главное, волшебство не исчезло! Светящиеся линии всё ещё были со мной.
– Машина сбила. Сотрясение, – ответил Филипыч. – Но нужно проверить на внутренние повреждения.
– Нормально всё со мной! – я тоже подал голос и попытался сесть на каталке.
Врачи скорой и женщина в белом медицинском костюме уставились на меня с изумлением, словно увидели ожившего мертвеца.
– Ты ему сколько вколол? – спросил Филипыч у молодого.
– Нормально вкатил! Должен спать, – растерялся тот.
– Не хочу я спать! Отпустите меня домой! Всё со мной хорошо!
– И что, линии больше не мерещатся? – с усмешкой спросил уставший доктор.
– Какие линии? – решительно не понял я, кося под дурачка. Мол, понятия не имею, о чём речь. Привиделось что-то? Так после сотрясения чего только не привидится! В дурку не хотелось. Так что про линии я больше никому не скажу. – Я себя отлично чувствую! Ничего не болит. Что нужно написать, чтобы меня отпустили?
Я на секунду задумался, вспоминая, как это правильно называется, и победно выдал:
– Вот! Отказ от госпитализации! Дайте бумагу – я подпишу.
Не знаю, чем бы закончилось моё заявление, но тут в приёмный покой вкатили каталку с окровавленным, переломанным мужиком, и всем стало не до меня. Каталку со мной спешно откатили в сторону, оставив прямо возле двери.
От вида крови меня замутило, и я отвернулся.
– Всё, не могу! Филипыч, я до туалета! – внезапно бросил молодой и вприпрыжку понёсся в глубь коридора.
– Федя, мля! Мухой! – крикнул ему вслед Филипыч и посмотрел на меня. – Ладно, посиди пока. Сейчас решим, что с тобой делать, – сказал он и скрылся в ближайшей комнате, стекло на двери которой было прикрыто жалюзи.
Ещё чего! Я тут же сполз с каталки и бочком выскользнул на улицу. Я чёртов ниндзя! Никто меня не заметил.
Вот и хорошо. Вот и правильно. Меня здесь нет. И никогда не было.
На улице стояли несколько машин скорой помощи. Рядом, болтая, курили водители. Они обернулись на шум открывающихся дверей.
– Здрасьте, – сказал я и застыл, не зная, куда податься. Сбегать из больниц мне ещё не приходилось.
А ещё я понял, что босой. Мои сандалии куда-то делись.
Как мне теперь домой попасть? Телефон, кошелёк, ключи – всё в рюкзаке. И где тот рюкзак сейчас? Хорошо, если Славка подобрал. А если нет? У меня там вся жизнь!
«Жизнь… – мысленно посмаковал я слово. – Именно Жизнь! С большой буквы. И в ней больше не будет места тоске и скуке! Как можно, когда вокруг волшебство?».
– Рит! – окликнули меня.
Я вздрогнул и обернулся.
Это был Славка.
Он-то здесь как оказался?
Друг стоял на другой стороне подъездной дороги, у облезлой лавочки, и улыбался.
– Сюда иди, больница! – он махнул мне рукой.
Я с независимым видом обошёл водителей, зашлёпав босыми пятками по нагретому асфальту. Водилы проводили меня заинтересованными взглядами, но ничего не сказали.
К моему удивлению, отсутствие обуви не вызывало никакого дискомфорта. Наоборот, идти по тёплому шершавому асфальту было даже приятно.
– Ты здесь откуда? – зашипел я на Славку, когда подошёл к нему. Ухватил рукой сзади за шею и потащил подальше от приёмного покоя. А то там как-то подозрительно часто захлопали двери – никак меня хватились.
– Так за вами ехал, – Славка выкрутился, отстранился и внимательно осмотрел меня. – Ты как?
– Нормально, – буркнул я, нервно косясь на машины скорой и двери приёмного покоя. – Пошли отсюда.
– Точно всё в порядке? – не унимался друг. – Рит, тебя машина сбила, а ты тут живчиком скачешь.
– Да нормально всё! – раздражённо бросил я, соврав: – Видишь же – отпустили! Пошли уже!
И, не дожидаясь друга, уверенно потопал к торцу здания. Это меня сбила машина, и реакция должна быть заторможена. Чего Славка-то тормозит?
– Ну да, ну да, – с сомнением протянул он, но всё же пошёл следом.
Отпустило меня, только когда завернул за угол. Сам не понял, отчего так всполошился. Меня прямо передёргивало от мысли снова попасть к врачам. Но со мной и вправду всё было хорошо. Ничего не болело. Только зря потрачу время медиков и деньги налогоплательщиков. Нервишки только шалят – когда за углом внезапно «мяукнула» сигналом скорая – я аж подскочил.
– Рит?
– Всё хорошо, – снова отмахнулся я.
Сильно захотелось курить. Вот, чтобы вдохнуть во все лёгкие ядовитое облако и выкашлять к чертям всё удалецкое здоровье! Но ни я, ни Славка не курили, поэтому я просто несколько секунд глубоко продышался и сплюнул на асфальт.
Плевок получился смачным, как будто мокроту отхаркнул. И цвета такого неприятного – зеленовато-буро-чёрного. Но не красного – значит, не кровь, и всё хорошо. На всякий случай набрал ещё слюны и снова сплюнул.
В этот раз ничего необычного из меня не вышло. Слюна как слюна.
Я удовлетворённо кивнул и перевёл внимание на свои босые ноги.
– Ты мои сандалии не видел? – спросил Славку, с любопытством наблюдавшего за мной.
– Так фельдшер забрал, – махнул он рукой в сторону приёмного покоя, тоже уставившись на мои ноги. – Ещё там, на дороге. Тебе не отдали?
– Забыл забрать, – наиграно хлопнул я себя по лбу. – Ладно, забей, всё равно старые были, так похожу. А рюкзак мой?
– В машине.
– Отлично! – выдал я преувеличенно радостно. – Тогда пошли в машину. Ты меня до дома подбросишь?
Территорию больницы покинули без проблем, через распахнутую калитку. Пара встреченных людей даже не обратила внимания, что я без обуви.
Признаться, я немного расстроился. Как-то привык уже к сандалиям. Но и без них было нормально. Главное – не наступать на камушки и стёкла.
Славка всю дорогу не давал покоя, засыпая вопросами о моём самочувствии. Тоже мне, доктор нашёлся! Айболит-недоучка!
Не болит у меня ничего! Ну, задело машиной немного. Ты только моим ничего не говори, ага?
Учитывая, что меня не просто задело, а хорошо так зашибло, моё прекрасное самочувствие – мягко говоря, странно. Я же помню всё до мельчайших деталей. Меня приложило так, что как бы не насмерть.
Где-то слышал, что если ботинки с ног слетели – всё, труп.
Неудивительно, что фельдшеры так удивились.
Но я решил разобраться со всем дома, в спокойной обстановке, в безопасности, за прочной стальной дверью.
Славка обещал родителям не рассказывать.
Как верный друг, он довёз меня до дома и предложил посидеть со мной, пока кто-нибудь из моих не вернётся. Еле отбился.
Не сахарный, не растаю, раз до сих пор жив.
Или всё-таки…? Я же отключился тогда на мгновение и понятия не имею, что могло произойти за ту долю секунды. И потом тоже сознание терял. Вдруг правда умер, а потом ожил?
Тогда кто я теперь? Зомби? Оживший мертвец? Вурдалак?
Только для мертвеца я слишком резвый. На свой четвёртый этаж взлетел, как истребитель. И соображаю слишком хорошо для зомби – нервно, но живо.
Но главный довод, что я жив – волшебство. Светящиеся линии вокруг меня.
Всю дорогу я изо всех сил старался казаться обычным, серым и скучным. И делал вид, что никаких линий не вижу. Но теперь, запершись в квартире за надёжной дверью…
Я шумно выдохнул и сполз по двери вниз. Ноги меня не держали. Руки ходили ходуном, в пальцах звенели ключи. Недолго. Я их тут же выронил, когда руки окончательно перестали слушаться. Меня била крупная дрожь, морозило. И одновременно всё тело покрыла испарина. Я чувствовал, как капли пота стекают по спине и лицу. Зубы стучали.
Как-то я сильно траванулся. Не водкой, нет. Купил беляшик в переходе у метро. Мне потом этот беляш в кошмарах снился. И даже тогда меня так не колбасило.
Не знаю, сколько просидел под дверью. Может, пару минут. Или часов. Но в итоге кое-как перевернулся на четвереньки, а потом, цепляясь за стену, поднялся на ноги. Коленки ещё подрагивали.
До кухни было ближе всего, так что свернул туда. Дополз до крана и присосался к живительной влаге с привкусом химии.
Пил долго, смакуя каждый глоток.
Впитавшая пот одежда неприятно липла к телу. Я стащил майку и шорты. Подумав, избавился и от трусов. Родители вернутся не раньше шести. Пока так похожу.
Не походил. Замёрз к чертям собачьим. И это при температуре