Чёрное солнце
Пролог
9 декабря 2097 года, 8 часов 45 минут.
Антарктическая зона освоения, станция «Восток».
В Антарктиду пришло лето. Даже здесь, на «полюсе холода», где издавна обосновались «восточники», изрядно потеплело – на солнцепёке было каких-то минус сорок. Хоть загорай.
Настоящие морозы ударят поздней осенью, в мае. Тогда может и под девяносто стукнуть. Одно счастье – ветра нет.
Герман Флоридов обул мохнатые, богато расшитые унты, натянул оранжевую каэшку, застегнул аккумуляторный пояс. Готов. Пора пройтись дозором, поглядеть, всё ли ладно на вверенной ему станции.
Выйдя на крыльцо штаба посёлка, Герман гордо огляделся. «Восток» здорово разросся под его началом – аж четыре параллельных улицы протянулись, застроенные коробчатыми модульными домами. «Старые» антарктические посёлки по традиции называли станциями, хотя та же «Молодёжная» или «Мак-Мердо» вымахали в настоящие города. «Восток» по сравнению с ними – сущая деревня. А Флоридов в ней – цезарь.
…Над куполом «атомки» курились султаны пара, по дырчатому атермальному настилу прокатывались транспортёры вишнёвого цвета на широких эластичных гусеницах, торопились по своим делам антаркты в дохах с электроподогревом… Жизнь шла заведённым порядком.
По первости Герман отбрыкивался, не желая идти в
администраторы, – вся эта морока пугала его и тяготила. Но ничего, втянулся постепенно, привык. Опыт появился, связи завелись в генеральном руководстве, дела закрутились… Так и крутятся второй уж год подряд.
Ещё и то было хорошо, что среди «восточников» мало числилось чужаков-переселенцев из неработающих. Эти, в основном, на береговых станциях задерживались, где потеплее. Мороки с ними… Иные, правда, и на работу устраивались, и учиться успевали – короче, прикипали к Антарктиде. Но были и такие, кого трудиться хрен заставишь. Зачем, спрашивается, пёрлись на край света? Тунеядствовать? Вот и возись с ними… А оно ему надо?
Флоридов поскрёб унтами о подножку «персонального вездехода» и открыл дверцу, на которой красовалась строгая надпись: «For chif only». Народное творчество.
Красный квадратный атомокар весь был расписан – справа его пятнали шашечки такси, а… А вот это что-то новенькое: на задней дверце красовался пингвин, указующий крылом на табличку «Не уверен – не обгоняй».
– Т-таланты… – фыркнул Флоридов, включая двигатель. – Самородки…
Вездеход заворчал и тронулся, дробно стуча траками по настилу. Вывернув на улицу Трешникова, Герман чихнул и поморщился. К местному жиденькому воздуху он привык, но до чего же тот иссох, мать моя… Горло дерёт, как песком.
«Та-ак…» – подумал Флоридов, соображая. Атомную централь он вчера проинспектировал… Госпиталь? Ну, там всегда порядок… Значит, едем «на озеро». Тем более его туда звали ещё с вечера…
Сразу за станцией раскинулась снежная пустыня. Над нею, в безоблачном небе, сияло солнце. Гладкий, девственно-чистый наст слепил белизною, и Флоридов поспешил нацепить на нос тёмные очки. В Антарктиде без них нельзя, а то не проморгаешься…
Ехать было недалеко – главный кессон поднимался совсем рядом со станцией – этакий серебристый пузырь. Похоже было на выпуклую крышку подноса с главным блюдом, выставленного посреди белоснежной скатерти. Вокруг кессона торчали решётчатые вышки, стояли в рядок зелёные купола и синие параллелепипеды техслужб, а внизу…
А внизу, под трёхкилометровым слоем льда, плескалось громадное озеро Восток. Размерами с Онтарио или с Ладогу, оно миллионы лет полнило колоссальную полость между антарктическим материком и ледяными покровами. Откупорили его лет восемьдесят назад, и очень осторожно, как бутылку шампанского, – в пресной воде озера было растворено обилие кислорода, да ещё под давлением. Если бы полярники в своё время добурились до Востока, то из скважины ударил бы такой фонтан «газировки», что мама не горюй… Герман поставил вездеход на стоянку и бодро прошагал к кессону. Арнаутов, здешний «снежный король», а по-простому – старший гляциолог, уже поджидал начальника станции. Это был добродушный увалень с наметившимся брюшком, косолапый, как медведь, и такой же могутный. Кудрявая бородка придавала его широкому лицу сходство с пиратом.
– Здорово, Генрих, – поручкался с ним Флоридов.
– Здоровенько, Герман, – прогудел Арнаутов и сделал приглашающий жест: просим!
– Два криобота я тебе выбил, – обрадовал его Герман, – больше не могу – лимиты исчерпаны.
– Да хоть два, и то хлеб…
Облачившись в биоскафандры, они вошли в «чистилище» – целую анфиладу дезинкамер, где их промыли, облучили, «окурили» ионами, только что святой водой не окропили.
Когда Флоридов с Арнаутовым добрались до подъёмника, на них обоих можно было наклейки лепить, как на унитазы в хороших мотелях: «Стерильно».
В большой сферической кабине лифта имелся ряд кресел-ложементов – спускались полулёжа. Флоридов устроился поудобнее и сказал:
– Слышь, Генрих? Ты в курсе, какую вчера идею генрук подкинул?
– Насчёт чего?
– Насчёт Большой плотины.
– Плотины?..
– Он хочет пролив Дрейка перегородить, чтобы как раньше стало
– циркумполярное течение замрёт, в АЗО начнёт теплеть…
– Ага, вмиг жарко станет! – фыркнул Арнаутов насмешливо. – И пяти тысяч лет не пройдёт. А то, что океан метров на семь-восемь подымется, это ничего? Вот радости!
– Нет, ну почему? Если побережье освободить ото льда
– Так пусть освободит сначала, а потом уже идеями швыряется!
Кабина дрогнула – и внутренности, как будто обледенев, поднялись к самому горлу. По крайней мере, Герман испытал именно такое ощущение. Это лифт падал в глубокую шахту, почти до отметки «4 км».
Уцепившись за поручень, чтобы не воспарить в невесомости, Флоридов оборол дурноту и проговорил сдавленным голосом:
– Слышь? Там австралазийцы… тьфу ты… ну, эти, японцы с китайцами просятся «на озеро»…
– Обойдутся, – пропыхтел Арнаутов.
– Хоть сейчас готовы передать нам нейтринный микроскоп и биокомпьютеры…
– Встретим с цветами!
Навалилась перегрузка – лифт тормозил понемногу. Свистящий шорох, нёсшийся из-за стенок, вдруг стих, сменившись еле слышным шелестом, – это кабина миновала круглую шахту, буравившую ледяной панцирь, и теперь неслась внутри цилиндрической башни.
В глазах у Флоридова потемнело.
– Прибываем, – выдавил Арнаутов.
Лифт замер, выпуская пассажиров в нижнюю дезинкамеру. Чуть позже зашипел воздух, выравнивая давление, и двери шлюза разъехались.
Флоридов не однажды спускался на берега подлёдного озера и всякий раз замирал от воистину мальчишеского восторга. Даже какое-то глуповатое почтение перед кудесами природы присутствовало в нём.
Осветители на мачтах разгоняли мрак почти до горизонта, но осветить всю полость они были не в состоянии.
Герман огляделся. За спиной тускло отблескивала высоченная башня подъёмника, уходя к бугристому «небу» – необъятному ледяному своду. Башня стояла на широком берегу, усыпанном ноздреватыми каменными глыбами. И «пляж», и камни были опушены инеем.
Ближе к воде возвышалась пара крутых куполов, смахивавших на безразмерный бюстгальтер, а впереди, насколько хватало глаз, простиралось озеро Восток – неподвижное чёрное зеркало.
Флоридов подошёл ближе, присел на корточки у самой воды. Ледяная влага была чиста и прозрачна, сквозь неё просвечивали камушки и спиральные трубочки раковин, но, чем дальше, тем вода становилась темнее, пока и вовсе не покрывалась как будто плёнкой непроглядной черноты – словно кто гудрон разлил. А ещё было похоже на опущенную крышку рояля – гладкую, блестящую, словно уголь антрацит.
«Наверху» не сыскать подобия этому немыслимому уплощению – рассудок не ждёт от воды гладкости полированного мрамора, но тут, под колоссальными ледяными сводами, всё по-другому.
Озеро Восток не знало волн, ибо тут не дули ветра: в гигантской полости царили вечный мрак, тишина и холод – вода остыла до минус двух, но давление мешало ей покрыться льдом.
Левее, где у самого берега громоздились скалы, зажёгся прожектор. Посветив к северу, луч уткнулся в пелену тумана – там поверхности достигало тепло гидротермального источника, прогревая воду до плюс пяти. Прожектор вернулся, описав дугу, и замер. Почти сразу же в овале света кругами заходили волны, донёсся слабый всплеск.
– Псевдомедуза балует, – сказал старший гляциолог.
Кряхтя, он наклонился, рукой в перчатке проводя по жёстким росткам белой колючки, вспыженным у самой воды.
Мощная штука – жизнь, подумал Флоридов. Зародилась – всё, хрен вымрет. Холодина? Выдюжит! Антифриз к кровушке примешает или, там, к соку. Ещё и антиоксидантов добавит, а то кислороду больно уж много…
В том месте, где присел Герман, тянулась отмель – воды было по колено. Здоровенные слизняки-невидимки ползали по галечному дну, прикидываясь лёгкой мутью. Камешки хорошо различались сквозь их прозрачные тела, разве что казались нечёткими, размытыми слегка.
Слизняки прятались от хищных псевдомедуз…
– Идут, – проворчал Арнаутов.
Флоридов, кряхтя, выпрямился. По берегу, отбрасывая длинные тени, поспешали трое в скафандрах.
– Здрасте, Генрих Михалыч! – раздался в наушниках жизнерадостный вопль.
– Наше почтение Герману Остаповичу! – добавился второй привет.
– И добрый день! – послышался третий.
Начальник станции повернулся к старшему гляциологу, напуская на себя чиновную строгость.
– Это кто? – поинтересовался он.
– Это мы! – откликнулся один из троицы.
– Надежда мировой гляциологии, – дополнил другой.
– Скромные герои науки, – заключил третий. – Подвижники!
Арнаутов преувеличенно тяжко вздохнул.
– Мои кадры, – признался он, разводя могучими руками. – Молодёжь! Они в детстве сосульки облизывали, вот и решили, что станут гляциологами, когда вырастут.
– Вырасти-то они выросли… – протянул Флоридов, нарочно подпуская в голос сомнения.
– Мы возмущены недоверием… – начал самый бойкий из «молодёжи», но старший гляциолог грозно цыкнул, и настала тишина.
– Выкладывайте, – сказал Герман.
Самый бойкий солидно откашлялся и заговорил лекторским тоном:
– Как известно, подлёдное озеро Восток простирается в длину на двести пятьдесят километров, а в ширину на пятьдесят. При этом глубина данного водоёма доходит до тысячи двухсот метров и… И фиг его знает, что там, на той глубине творится!
– Основой местного биоценоза, – подхватил его товарищ, – являются хемоавтотрофные бактерии. Они кормятся сероводородом, цианистым водородом и угарным газом от гидротерм на дне озера. Но точно мы этого не знаем – мы там не были.
– Ну так нырните – и узнаете, – сказал Флоридов усмешливо.
– А как?! – вскричала молодёжь. – Автобатискаф в лифт не пролезает, а гидроскафандров у нас нету!
– Нам бы парочку! – заныл первый.
– Скафандриков! – уточнил второй.
– Хоть один! – опростился третий. – Самый завалященький!
Начальник станции крякнул и потянулся в затылке почесать, но рука в перчатке наткнулась на шлем.
– Будем думать, – вздохнул он.
Арнаутов хотел что-то добавить, но не успел – стали происходить события. События странные и удивительные.
Сперва над озёрной гладью замерцали неяркие сполохи, будто столбы тусклого света пробивались из-под чёрной воды. Оранжевые, жёлтые, розовые, они трепетали зыбкими колоннами, медленно перемещаясь, ярчея или угасая, то расслаиваясь на отдельные мерцающие клубы, то расщепляясь на тонкие световые жгутики.
В ушах у Флоридова зазвенело, свет померк. Чисто рефлекторно он включил регистрирующие приборы. Окружающее воспринималось им будто сквозь толстое стекло или через нейтральный светофильтр. Герман видел озеро Восток, различал гляциологов, падавших на заиндевелый песок, наблюдал псевдомедуз, десятками выпрыгивавших из воды и распускавших тонкие щупальца, зрел Арнаутова, который стоял на четвереньках, тупо уставившись перед собой.
И на фоне этого внешнего мира, как бы пригашенного, вылинявшего, проступали яркие, чёткие видения – глаза, молившие о помощи, руки, вскинутые в странном приветствии, лицо – очень бледное, почти что белое лицо человека в военной фуражке с высокой тульей. Человек говорил с Германом, внушал что-то с проникновенностью и силой.
Тут на Флоридова навалилась душная тьма, и сознание покинуло его.
9 декабря, 11 часов 25 минут.
Дмитрия Дмитриевича Купри назначили зональным комиссаром в один год с Флоридовым. Друзьями они не были, так только, здоровались при встрече, перекидывались парой слов: «Как жизнь?» – «Да так себе…» – «Ну ладно, давай!» – «Давай…»
Оба были полярниками по призванию – Герман работал инженером-водителем на «Молодёжной» и знал танки-транспортёры от и до, а Дмитрий занимался метеорологией на станции «Новолазаревская». Они успели трижды отзимовать, когда президенты союзов государств подмахнули Кергеленскую декларацию, учреждавшую АЗО.
В те дни Антарктида гудела как ледяной улей. Полярники со всех станций давали «добро», готовясь назваться антарктами. Кое-кто, правда, улетел-таки на Большую землю, но не выдержал, вернулся – суров Крайний Юг, однако ж и прекрасен. И стали антаркты жить-поживать да добра наживать.
И всё бы ничего, но тут повалили переселенцы – неработающие
«пролы», их ещё «жрунами» прозывали. И началось… Пьянки-гулянки, драки да поножовщина каждый божий день. На шестом континенте, где не запирали дверей, появились замки, решётки, электронные сторожа…
Пришлось Купри бросать метеостанцию и переводиться в службу охраны правопорядка. Через год дослужился до старшего полицейского, а ныне и в комиссары вышел…
– Димдимыч! – окликнули его, развевая воспоминания, и Купри обернулся в сторону пилотской кабины.
Оттуда выглянул Борис Сегаль, осанистый, рослый лёдонавигатор, составлявший компанию Купри.
– Чего ещё? – недовольно откликнулся комиссар.
– Подлетаем!
Дмитрий Дмитриевич выглянул в иллюминатор. Бесконечная белая пустыня, антарктическая tabula rasa, что стелилась понизу, покрытая клинописью пересекавшихся под острым углом застругов, безрадостная и безжизненная, понемногу утрачивала непорочность невестиной фаты – её вдоль и поперёк полосовали синие колеи санно-гусеничных поездов и танков-транспортёров. Колеи сходились к нагромождению кубиков, шариков, пирамидок. Восток.
Сегаль пилотом был сносным, но далеко не асом – аппарат, ведомый его твёрдой рукой, заложил лихой вираж над флаерной станцией и посадку совершил жестковатую. У Купри даже зубы клацнули.
– Эй! – крикнул он сердито. – А поосторожней нельзя? Это тебе не айсберг!
Борис Сегаль в ответ лишь ощерился в подобии улыбки.
– За мной, – буркнул комиссар, покидая кресло.
Выбравшись наружу, он не стал геройствовать – сразу нацепил кислородную маску. «Восток» расположен на ледяном щите Антарктиды, на высоте около четырёх километров. Воздух тут сильно разрежен, давление почти вполовину ниже обычного. Выйдешь из флаера и дышишь как пойманная рыба. Чуть шаг ускорил – садишься. Первые дни ты совсем никакой – говоришь с трудом, сердце колотится как сумасшедшее, голова болит, тошнит тебя… Только на четвёртый день отходишь, однако ни времени для акклиматизации у Купри не было, ни особого желания.
К флаеру подъехала и развернулась огромная «Харьковчанка» – обтекаемый вездеход оранжевого цвета с голубой полосой по бортам.
Полярник в распахнутой дохе открыл боковую дверь и сошёл на гусеницу.
– Залезайте! – крикнул он. – Подброшу до места!
Купри залез в просторное пассажирское отделение, не преминув буркнуть:
– Побольше ничего не могли найти?
– Все вездики в разгоне, комиссар!
– Ладно, едем. Борис! Долго тебя ждать?
Сегаль неторопливо забрался в транспортёр и пожал руку водителю – та утонула в его лапище.
– Так что случилось хоть? – начал Купри допрос. – Живой Герман?
– Все живы, Димдимыч! – энергично кивнул водитель. – Но не здоровы.
– В смысле?
– Ирка – это наша заведующая медцентром, говорит: тяжёлое психическое расстройство. У всех.
– У кого – у всех?
– Ну, там был сам Флоридов, старший гляциолог Арнаутов и его помощники, тоже гляциологи – Миха, Жека и Санёк. Да сейчас сами увидите!
«Харьковчанка» подкатила к белому куполу медцентра и затормозила. Комиссар с Сегалем вышли, сразу попадая в окружение растревоженных «восточников».
– Всё выясним, ребята! – заверил их Купри. – Всё, как полагается!
Борис Сегаль двинулся вперёд, как ледокол, раздвигая толпу. Комиссар шествовал за ним. Главврач – хрупкая, симпатичная брюнетка лет тридцати – провела его в спецпалату. Там, на мягчайшей автокровати, в окружении стоек с приборами, лежал Флоридов. «Эк тебя…» – мелькнуло у Купри.
Герман находился в сознании, но был погружён в свой мир, далёкий от общей реальности. Его ясные глаза смотрели на комиссара в упор, а видели что-то иное. Что?
Купри заметил мягкие фиксаторы, которыми был пристёгнут начальник станции, и нахмурился.
– Это обязательно? – осведомился он прохладным голосом.
– Вынужденная мера, – стала оправдываться главврачиня. – Иногда Герман Остапович ведёт себя очень беспокойно. Всё время порывается куда-то бежать, спасать кого-то…
– С обстоятельствами дела я знаком, – сказал комиссар официальным голосом. – Это ведь вы сообщили о ЧП?
– Я… – робко призналась женщина.
– Как мне к вам обращаться хоть? – Комиссар скользнул взглядом по женской груди, изрядно оттопыривавшей халатик, и смущённо отвёл глаза.
– Ирина Павловна… – представилась заведующая. – Просто Ирина.
– Меня больше всего интересует… знаете, что?
– Что? – шепнула Ирина, округляя глаза.
– Почему вы вызвали не инспектора Управления охраны труда, а комиссара СОП?
– А вы послушайте самого Германа Остаповича! – воскликнула с облегчением главврачиня. – Присаживайтесь.
Купри присел, складывая на коленях длинные костистые руки, а Ирина наклонилась к Флоридову, чётко произнося:
– Герман Остапович! К вам пришли!
Последняя фраза, словно будучи кодовой, подействовала сразу: начальник станции встрепенулся, лицо его выразило сильнейшее беспокойство, широко открытые глаза забегали по палате в тревожном поиске.
– Их надо срочно спасать! – торопливо, глотая окончания, заговорил Флоридов, нервно теребя одеяло. – Срочно! Вызовите комиссара Купри! Слышите? Люди в опасности! Они подо льдом, под землёй… Их надо оттуда вывести! Они не виноваты, слышите? Внуки не отвечают за дела дедов! Обратитесь к генруку – Лёнька Шалыт даже пингвинам помогал, а тут люди! Понимаете? Люди! Их надо срочно спасать!
Ирина подбежала к прозрачному стеллажу, на котором рядами попискивали мониторы, и включила успокоительный гипноиндуктор – Герман перестал метаться, его лицо расслабилось, приобрело умиротворённый вид.
– Слышали? – обернулась женщина, зябко потирая узкие ладони, словно обмазывая их кремом. – Психика Германа Остаповича сильно пострадала, но речь связная, ничего похожего на бред.
– Запись ведётся?
– Да, постоянно. Кстати… – Заведующая порылась в нагрудном кармашке и вытащила кристалл. – Вот тут регистрограмма с приборной доски скафандра Германа Остаповича. Наши в ней так и не разобрались, может, вы попробуете? Там только видео понятное:
сначала такие вспышки, вспышки над озером, а потом все попадали…
Купри осторожно взял кристаллозапись с женской ладони, невольно касаясь нежной кожи своими мосластыми пальцами, и положил в пакетик, как вещественное доказательство.
– А ментоскопирование делали? – поинтересовался он, испытывая давно, казалось бы, забытую усладу – ощущать близкое тепло, ловить взгляд, брошенный из-под ресниц, вдыхать еле уловимый запах духов…
– Да, да! – оживилась Ирина, включая большой ментовизор. – Герман Остапович видит то, о чём говорит, тут полное совпадение.
На экране задвигались мрачные тени. Слабый рассеянный свет выхватывал из темноты то неровный, влажно блестевший свод, то зыбкую пелену тумана. Наплывом, во весь экран, задрожало изображение старинного фонаря с лампой накаливания под стеклянным колпаком, защищённым сеткой. Далее в потёмках скорее угадывались, чем виделись, угловатые формы приземистых зданий, ржавая решётчатая мачта, мокрый асфальт. Показалась фигура человека, затянутого в чёрный кожаный плащ. Лицо его под надвинутым козырьком фуражки поражало бледностью – оно было белым как мел, но выражало не испуг, а усталость.
– Остальные фрагменты подобны этому, – сказала главврачиня, – но, что они означают, неизвестно.
– Вы сами-то как считаете?
Ирина подумала.
– Это не сон, – медленно проговорила она, – и не бред, Больше всего напоминает фальш-воспоминания, но…
– Но?
– Создать наведённое сознание вне фальш-лаборатории – ерундистика полнейшая.
Купри хмуро покивал, вынимая из кармана закурлыкавший радиофон.
– Комиссар Купри слушает, – пробурчал он.
– Димдимыч, ты? – заорал коммуникатор. – Тут с Унтерзее SOS!
– Откуда?
– Ун-тер-зее! Озеро, которое! Там группа Олега Кермаса трудится, геологи. Сейчас вот связались с нами два океанца – они там подрабатывают на сборке мумиё, – говорят, наблюдали непонятные метеоявления! И сразу, говорят, отключка у геологов, бредят, хотя температура вроде нормальная…
– Бредят? – насторожился Купри.
– Видения у них! Что? Минутку… Алё! Говорят, всё кого-то спасать рвутся, о пещерах каких-то талдычат…
– А что, кроме меня, уже и вызвать некого? – спросил комиссар брюзгливо.
– А кого, Димдимыч? – сказал коммуникатор с проникновенностью. – Две опергруппы на всю АЗО!
– Понял, понял… Вылетаю.
Спрятав радиофон в карман, комиссар встретился взглядом с Ириной – и отвёл глаза, словно устыдившись своих помышлений.
– Вот такие дела, – вздохнул Дмитрий Дмитриевич.
Задержавшись в дверях, он проговорил со смущением:
– Будете в «Новолазаревской» – заходите.
– Зайду, – пообещала главврачиня и кокетливо улыбнулась.
9 декабря, 11 часов 45 минут.
Ирина проводила глазами взлетавший флаер, по косой уходивший к северу, вздохнула о своём, о девичьем, и вернулась в медцентр. Она заглянула в бокс к Арнаутову, сняла показания приборов у молодых гляциологов, но мысли её были далеки от здравоохранения. Заведующая думала о Купри. О Димдимыче.
Повторив это смешное сокращение мысленно, она ласково улыбнулась. «Димдимыч»… Комиссар любит казаться суровым и хмурым, этаким бирюком-нелюдимом, но к такому не станут обращаться «Димдимыч». Надо думать, людям была виднее добрая и отзывчивая натура Купри, чем его внешняя колючесть.
Внезапно приятные и волнующие размышления главврачини были грубо оборваны – в светлый коридор медцентра ворвались четверо в одинаковых зелёных каэшках, с бластерами в руках.
Двое из них, сохраняя невозмутимость, шагнули в бокс к Михаилу, Евгению и Александру. Трижды выстрелили бластеры, трижды в коридор выбилась красно-лиловая вспышка. Покинув бокс, парочка сухо отрапортовала старшему группы:
– Готовы.
– Кто вы такие? – закричала Ирина, испытывая одновременно ужас и гнев. – Что вы сделали с моими пациентами?
– Убили их, – вежливо сообщил старший, рослый, чисто выбритый мужчина с приятным лицом и располагающей улыбкой. Махнув бластером в сторону палаты Флоридова, он приказал своим: – Добивайте Германа, и сваливаем отсюда.
– Не трогайте его! – воскликнула заведующая, рванувшись наперерез убийцам, но старший задержал её, приобняв за талию.
– Не волнуйтесь так, Ирина Павловна, – мягко попенял он, – это вредно для здоровья.
– Пустите меня! – разъярилась главврачиня.
В этот момент она испытывала ужас несовместимости, как при встрече со змеёй – холодной, чешуйчатой, отвратительно извивающейся тварью. И вместе с этим пробивалось чёрное отчаяние, и острая, до слёз, жалость к себе, и смертная тоска, и страх, страх липкий, всепоглощающий страх. То, что творилось в палатах, было недопустимо, невозможно, и рассудок зависал, изнемогая от беспомощности.
Из палаты Флоридова донеслось короткое пронзительное шипение. Полыхнуло лиловым. Старший вытянул руку с бластером, выцеливая Генриха Арнаутова, лежавшего в палате напротив, и нажал на курок.
Ирина расширенными глазами следила за тем, как оголяется широкое запястье с татуировкой – молнии в круге, как сухо щёлкает инжектор, как бласт-импульс прожигает канал в голове Арнаутова, откинутой на подушку. Точно между глаз.
– Прощай, красавица, – сказал старший с лёгкой улыбкой, приставляя пирамидальное дуло к левой груди заведующей медцентром.
– Не надо! Не хочу! – забилась она, не имея сил вырваться. – Не надо!
– Надо, Ирочка, надо, – нежно проворковал старший.
И нажал на спуск.
Глава 1. Закон револьвера
9 декабря, 8 часов 30 минут.
ТОЗО, Восточно-Тихоокеанское поднятие, разлом Пасхи,
батиполис «Рапа-Нуи».
Заряд просадил переборку – брызги кремний-органики заляпали пол, продырявленная сетка термоэлементов набухла каплями расплава, быстро отвердевавшими и тускневшими на воздухе.
– Замечательно… – пробормотал Сихали Браун.
Он распластался по стенке, держа бластер дулом кверху, и крикнул:
– Бросай оружие, Чанг!
Ответом был выстрел, пробороздивший потолок. Запахло озоном.
– Сволочь, – зычно прогудел Илюша Харин, огромный и широкий, как шкаф. Плотно упакованный в чёрный комбинезон с шевроном ОГ – Океанской Гвардии, он вжимался в стену рядом с Сихали, изо всех сил втягивая живот. Браун взялся левой рукой за тёплый толстый ствол, обтёр вспотевшую ладонь о куртку и снова ухватился за рубчатую рукоятку бласта, лаская указательным пальцем кнопку спуска.
Тут, как всегда некстати, запиликал сигнал вызова. Цедя нехорошие слова и выражения, Сихали выцепил плашку радиофона, и зверское выражение на его лице уступило место ласковой улыбке – звонила Наташа.
– Я тебе перезвоню, – быстро проговорил он.
– Ты занят? – долетел вопрос. – Ладно, я потом…
– Жена? – поинтересовался Харин.
– Ага.
Илья пригнулся, напрягая толчковую ногу.
– Змей, лучше не надо, – сказал Браун предостерегающе, угадав намерение друга.
– Иначе – как? – буркнул Илюша, прозванный Тугариным-Змеем.
Неожиданно быстро и ловко для своей комплекции, он метнулся к противоположной стене коридора, выпалив в проём из бласта. Заскворчала пузырящимися потёками переборка, пробитая ответным импульсом.
Красавчик Чанг метил правее, выцеливая Илью, и Браун воспользовался секундным преимуществом, предоставленным ему Змеем, – шагнув в проём, он спустил курок.
Бласт-импульс выжег дыру в груди Красавчика – безобразное лицо Чанга, разодранное шрамом наискосок, с перебитым носом, сплющенным и свёрнутым набок, исказилось ещё больше, выражая лютую ярость. Но длилось это всего лишь краткий миг – с пробитым сердцем не живут долго. Чанг рухнул на колени и упал ничком.
– Готов, – буркнул Харин, отталкиваясь плечом от стены.
Сихали кивнул, выщёлкивая из бластера использованный картридж и загоняя свежий. Пальцы его вздрагивали.
– Кто кого? – долетел вопрос из кают-компании.
– Мы! – ответил Тугарин-Змей, пряча оружие в кобуру. – Его!
В кают-компании сразу зашумели, сбрасывая напряжение и страх. Первым в центральный коридор выглянул комендант батиполиса – малорослый, лысоватый мужичок в мятом, словно изжёванном, комбинезоне.
– Всё? – робко спросил он, вытягивая немытую шею.
– Всё, – подтвердил Браун.
Он оглянулся на труп Чанга. Какой это уже по счёту? Лучше не калькулировать… Плох тот ганфайтер, который делает зарубки на рукояти своего бластера – по числу убитых им людей. Это пошло и мерзко, ведь за каждой зарубкой – отнятая жизнь. Чем тут гордиться? Кто спорит, Красавчик был чудовищем в человеческом обличье, но всё же в человеческом…
В коридор повалили рапануйцы – машинисты глубоководных танков-батискафов, инженеры-контролёры, операторы аквалюмов, их жёны и дети. Они галдели, радуясь возвращённой безопасности, болтовнёй выражая облегчение и благодарность, – банда Красавчика Чанга держала в страхе весь батиполис.
– Правильно мы тогда за тебя голосовали! – заявил рослый, краснолицый глубоководник.
– А то ж никакой жизни! – поддержал его лысенький комендант.
– Качать генрука! – воскликнул кто-то в толпе.
– Ну щас! – воспротивился Браун. – Тут потолки низкие!
– Расшибёте, – пробасил Тугарин-Змей. – Зашибу тогда.
– Лучше проводите меня в центральный бункер, – сказал Сихали, – а то нам пора.
Генеральный руководитель проекта ТОЗО Тимофей Браун, он же
Сихали, пошагал длинным коридором в окружении шумной свиты. Не генруковское это дело, конечно, с бандюками перестреливаться, но не бросать же в беде избирателей…
Вспомнив об обещанном звонке, генрук вытащил радиофон, заученным движением вызывая Наташу Браун. В туманном облачке стереопроекции налилась цветом красивая женская головка.
– Алё-о?.. – выдохнул приятный голосок.
– Привет, – сказал Тимофей, непроизвольно улыбаясь.
– А ты где?
– «Рапа-Нуи». Тут у меня… э-э… встреча с избирателями.
«Да-а… – подумал он. – Если бы предвыборная кампания шла сейчас, всё население „Рапа-Нуи“ проголосовало бы за меня!»
– А-а… Ну ладно, не буду мешать твоей политической деятельности! Илья с тобой?
– Со мной.
– Передай ему, что Марина улетает.
– Чего-чего? Она ж на седьмом месяце!
– Вот именно! Потому и улетает. И я с нею. Понял? Я тебе с Вумеры звоню! Космодром такой…
– Так вы на Спу собрались?
– Ну да. Спу-17. Ты же знаешь Марину, она больше всего боится стать некрасивой, а в невесомости беременным легче и ничего не отвисает… Только Илье, пожалуйста, без деталей! Понял?
– Понял… А я что, один буду?
Наташа рассмеялась, закидывая голову и блестя безукоризненными дужками зубов.
– Ничего, тебе полезно! Пока!
– Пока…
Сихали нахмурился, вздохнул уныло – и быстренько передал Илье последние известия, чтоб не ему одному мучиться. Харин сразу заскучал, а Брауну стало маленько полегче.
– Твой скорбный лик, – бодро сказал Тимофей, – навевает ассоциации с сенбернаром анфас.
Змей ничего не ответил, лишь длинно, тоскливо вздохнул.
А океанцы вокруг, словно контраста ради, галдели весело и нестройно. Девушки смотрели на генрука с восхищением, мужчины смущённо крякали (и как это мы сами с Чангом не управились?), дети возбуждённо орали, чувствуя всеобщее ликование и догадываясь, что ничего им не будет, а вот самого генрука праздновать не тянуло. И не только потому, что жена «бросила».
Пока его не выбрали руководителем проекта, он даже не представлял себе весь размах того беспредела, который творился в ТОЗО, во всех тутошних батиполисах и абиссальных хабитатах, на ИТО и СПО.[16] Бандиты, пираты, китокрады буйствовали повсюду, и частенько лишь бласт-импульс мог вразумить аутло вроде Красавчика Чанга. Правопорядок приходилось насаждать силой, по принципу: если ты не чтишь кодексы, то бойся их. Закон револьвера!
И так три года подряд – без отпусков, без выходных и праздников. Бывало, что и без перерыва на обед.
Океанскую Гвардию новый генрук доверил Тугарину-Змею, и тот быстро добился от подчинённых железной дисциплины. Не все командиры опергрупп, разбалованные и развращённые при Акуле Фогеле, прежнем генеральном, подчинились Илье – и полною мерой познали крутизну Тугарина-Змея.
Самых отпетых приговорили к утоплению, самых отмороженных похоронили ещё раньше, а остальные подчинились командору Харину. Так было раньше, три года назад, а теперь? А теперь любой гвардеец набьёт вам морду, скажи вы хоть одно худое слово про командора!
– Всем пока! – крикнул Сихали, протолкавшись к люку стыковочного узла, и нырнул в субмарину, быстроходную «Орку».
Кряхтя, Илья протиснулся следом. Щёлкнули задвижки.
– Приготовиться к расстыковке, – отдал Браун привычную команду.
– Всегда готов, – откликнулся Харин.
Щёлкнула герметичная перемычка, заскрипела диафрагма. Субмарина вздрогнула. Закачались, отдаляясь, три мутно-жёлтых круга – посадочные огни батиполиса. Сихали раскрутил маленький штурвальчик, легонько сдвинул рукоятку скорости.
Только здесь, на привычном месте командира субмарины, он успокоился по-настоящему, привёл в равновесие душу, разум и тело.
Иные простодушные переселенцы с ходу принимали обычаи ТОЗО, живя легко и не мучая себя рефлексиями. А вот Тимофею Михайловичу Брауну, белотелому интеллигентишке, приходилось поначалу туго, пока он не опростился, не загорел, не обветрился, не оброс мясом. Пока не стал похож на киношного океанца – крепкого парня в потрёпанном комбезе с двумя кобурами на оружейном поясе, небритого, со скупой усмешечкой, с твёрдым взглядом холодных льдистых глаз, всегда готового пустить в ход кулаки или бласт с рукояткой, потёртой от частого использования…
Вот Илья – человек простой, он сразу стал своим в жестоком и прекрасном мире ТОЗО. Хотя… Ведь не зря же Харин не расстаётся с нательным крестиком, и иконку Николая Чудотворца в субмарине на пульт прицепил. Знать, и Змея посещают тошные воспоминания…
…Подводная лодка плавно всплыла над центральным бункером, похожим на яйцо величиной с четырёхэтажный дом, опоясанное карнизом, и весь батиполис открылся за иллюминаторами – сцепка сфер-бункеров, огромных синеватых шаров, приподнятых надо дном частоколом свай. Прожектора на мачтах освещали город сверху, добрасывая голубые лучи до площадок КДА – комплексов добывающих агрегатов, чьи суровые формы тонули во мгле. Агрегаты аквалюмов выстроились двумя батареями – нижняя опиралась на сваи, верхняя покоилась на решётчатых опорах. Громадные воронки, коленчатые трубы, резервуары накопителей… А прямо под ними из ила высовывались сифоны моллюсков, отсвечивали пурпуром морские перья, покачивались заросли прутовидных вестиментифер – с виду бахромчатые красные цветы на белых стеблях, а по жизни – черви…
Такая вот абиссальная буколика.
– Может, так и лучше, – прогудел Тугарин-Змей.
– Ты о чём? – не догнал Сихали.
– Маринке на Спу полегче будет…
– А то! Конечно, полегче. Там же невесомость.
– Ну да! – глубокомысленно сказал Харин, заметно приободрясь.
Субмарину чувствительно повело – аквалюмы работали, «высасывая» из потока дейтерий. Вдалеке, чуть заметные за толщей воды, светились огоньки старательских и горняцких станций, для которых батиполис являлся как бы центром притяжения, местом, где можно было выпить с друзьями, посудачить за жизнь, приволокнуться за девушками. Подраться тоже можно было.
«Рапа-Нуи» расположился на разломе Пасхи, чуток к северу от одноимённого острова. В округе хватало гидротерм, марганцевых конкреций и прочего добра – бери, не хочу. Вот и брали. Тем и жили.
– «Орка-один» вызывает «Наутилусы», – проговорил Тугарин-Змей, склоняясь к пульту.
Динамик пиликнул и захрипел простуженно:
– «Наутилус-1» следует параллельным курсом. Всё спокойно.
– Докладывает «Наутилус-2», – донёс звучатель другой, ясный голос. – Всё идёт штатно.
– Принято, – обронил командор и повернулся к Брауну. – Может, я поведу? – предложил он неуверенно.
– Обойдёшься, – ухмыльнулся Сихали. – Я ещё не наигрался.
9 декабря, 11 часов 10 минут.
ТОЗО, Центральная котловина, база «Центроникс».
Дом-город «Центроникс» оправдывал своё название вдвойне – находясь в самой серёдке Тихого океана, он являлся опорной базой проекта ТОЗО. Здесь же размещалась и резиденция генрука.
«Центроникс» задумывался как обычный батиполис, выстроенный на плоской вершине подводной горы. «Макушка» была столь обширна, что на ней хватило бы места для половины Москвы или Парижа. Батиполис занял её всю – и стал расти вверх.
Ярус за ярусом, сектор за сектором, горизонт за горизонтом дом-город поднимался к поверхности, пока не перерос океан, воздвигая сверкающие этажи под небеса.
«Центроникс» вздымался из глубин рукотворным островом, его террасы и аркады, тысячеоконные пирамиды и зеркальные кубы, купола и башни окружал прибой, но волны бессильно пенились на рёбрах мощных гасителей – океан в столицу ТОЗО допускали лишь в каналы.
«Борт номер один» завис над обширной посадочной площадкой, развернулся дверцей к терминалу и мягко опустился, сгибая членистые опоры. Приехали.
Тимофей Браун сбежал по трапу, двигаясь пружинисто и бесшумно, радуясь самой возможности размять ноги. За ним вразвалочку вышагивал Илья Харин.
Приметив встречающих, Сихали ухмыльнулся: «официальные лица» выглядели как завсегдатаи пивнушки. Никакого дресс-кода – сплошные джинсы, бейсболки, комбезы…
Кузьмич, спецуполномоченный (читай: министр иностранных дел), ходил в заношенной футболке со стереофото Мэрилин Монро, посылавшей воздушные поцелуи с интервалом в пять сек, и в полосатых шортах, на голове – ковбойская шляпа. Ни дать ни взять – фермер со Среднего Запада. Бронзовокожий Чилеу Корнелиус, сам из масаев, обожал всё яркое. Вот и вырядился в короткие белые штаны-«пифагоры», в какие-то невыразимые бутсы и в цветастую рубашку навыпуск. По понятиям Большого Мира, Чилеу – министр экономики…
А Тугарин-Змей чем лучше? Ему поручена оборона, а Илья не снимает комбеза. А он сам, генрук? Это всё дипломатические финты – генеральный руководитель проекта. По сути, он обычный президент, верховный правитель, взявший на себя ответственность за сто шестьдесят семь миллионов океанцев. А ходит в синей рабочей куртке…
– Здорово! – сказал Тимофей, приветствуя высшее руководство.
Руководство поздоровалось вразнобой, суя белые, жёлтые, чёрные руки. Пожав лопатообразную пятерню Самоа Дженкинса, зонального комиссара, Тимофей почувствовал, как тот задержал его ладонь в своей.
– Дело есть, – веско сказал комиссар.
– Выкладывай.
Дженкинс засопел.
– Лучше показать, – проговорил он.
Высшее руководство прогнало с лиц дежурные улыбки и дружно закивало.
– Показывай, – велел Сихали, начиная беспокоиться.
Зональный комиссар молча развернулся и запрыгнул на ленту полидука. Браун скакнул следом, третьим был Змей, ставший для генрука телохранителем по умолчанию. Тимофея точило подозрение, что это Марина, бывшая его возлюбленная, ставшая женою Илье, упросила муженька приглядывать за генеральным руководителем. Харин только рад был услужить и любимой, и другу, а спросишь его об этом напрямую – молчит, сопит только…
Вокруг шли и шли толпы людей – прыгали по серым дорожкам к межсекторным линиям, перешагивали с медленных лент на быстрые, сходили на неподвижные тротуары или занимали места на платформах экспресс-транспортёров.
Взгляд Сихали заскользил по ажурной застройке, путанице пролётов, галерей, арок, террас, аэрокрыш, висячих садов. Лестницы эскалаторов и спиральные спуски, виадуки трансвея и дышащие атриумы нижних горизонтов, цветные фонтаны и замысловатые каскады водопадов, солнце, засвечивавшее сквозь ванты верхних ярусов, как в бамбуковом лесу, – всё мелькало и справа, и слева, вверху и внизу, расплываясь и пропадая, ширясь в разлёте и стягиваясь в узости.
У Большего канала народ малость схлынул. Вокруг Брауна сплеталась и расплеталась запутанная сеть полос, двигавшихся на шести уровнях, нырявших под узкие полукруглые арки-мостики, уводивших в прозрачные туннели. То выше, то ниже горели яркие цветные указатели: «К СЕКТОРАМ СПИРАЛЬНОГО БУЛЬВАРА», «К ТЕРМИНАЛУ ИЗОЛА», «ВЕРХНИЙ ГОРИЗОНТ – СРЕДНЕЕ КОЛЬЦО БЕЗ ПЕРЕСАДОК».
– Нам сюда! – скомандовал Дженкинс, переступая на полосу, двигавшуюся быстрее.
Тимофей наклонился и поскакал вперёд, с одной ленты на другую, наискосок, пока не добрался до экспресс-платформы, остеклённой и обнесённой перилами.
Нижняя площадка была забита портовыми рабочими, возвращавшимися со смены. Пожав десяток рук, Браун протиснулся к узкой винтовой лестнице и взобрался наверх, где и повалился в мякоть кресла.
Воздух весело посвистывал, обтекая изогнутые ветровые стёкла, и этот привычный звук малость подуспокоил генрука.
Не очень-то он и рвался в руководители, власть была для него бременем, в лучшем случае – инструментом. Конечно, случались и приятные моменты, когда его усилия, умноженные миллионами рук и голов, приносили «положительные результаты», но эта ответственность…
Он привык отвечать за себя, за свои решения, был готов возложить на себя обязанности главы семьи, но ощущать за своею спиной не одну лишь Наташу, а десятки миллионов человек… Нет, это слишком тяжёлая ноша, почти что неподъёмная. Ничего, три года он уже отпахал, скоро кончится его пятилетка… Надо родиться Наполеоном, быть дураком или аморальной сволочью, чтобы получать удовольствие от власти, не чувствуя на себе взгляды миллионов глаз.
Представил доверившихся тебе людей полуабстрактным «электоратом» – и жируй себе…
…Докеры вышли у «Цитадели», а Сихали со спутником и провожатым спустились по мотоспирали на нижние горизонты, малолюдные, залитые ярким голубоватым светом. И никаких тебе архитектурных излишеств, сплошные транспортные шлюзы, подземные узлы да устья вентиляционных колодцев, окаймлённые огнями. Упадёшь – «скорую помощь» не тревожь…
Здесь отовсюду доносились равномерные гулы и басистые рокоты, а воздух отдавал сыростью.
– Далеко ещё? – пробурчал Тугарин-Змей.
– Мы уже рядом, – сказал Самоа Дженкинс, сворачивая в круглый туннель.
В нос ударил тошнотворный запах гари. Вот оно что… Тимофей похолодел – эстакада трансвея впереди была обрушена, длинное тело многосекционного вагона свалилось прямо на платформу, а концевая секция свешивалась ещё ниже, придавливая сцепку контейнеров. Киберуборщики шустро мыли и скребли закопченную платформу, а роботы медслужбы стояли неподвижными столбиками, как суслики у норки, – самый страшный груз они уже доставили куда нужно.
– Жертв много? – выдавил Браун.
– Пятеро насмерть, – пробурчал Дженкинс, и Харин свирепо засопел.
– Кто? – спросил Илья, сжимая громадные кулаки.
– Вот, – ответил комиссар, вытягивая руку к стене.
Там, на сибролитовой облицовке, была наспех нарисована окружность, из центра которой исходили двенадцать молний.
– Группа «Чёрное солнце», – сказал Самоа Дженкинс, – их знак. Они уже отметились на Таити-2 и в Порт-Фенуа. Взрывают, стреляют, громят – и зачищают. Ни одного свидетеля не оставили в живых, но метку накалякать не забывают никогда.
– Молнии в круге… – задумался Тугарин и приподнял брови в недоумении: – Что за хрень?
– Это не молнии, – сухо пояснил комиссар, – а руны «зиг», такие ещё эсэсовцы рисовали на петлицах. Получается как бы солярный крест, двенадцатиконечная свастика, символ Чёрного солнца.
– Что за хрень? – повторил Илья, хмуря брови.
– Я узнавал… – запыхтел Дженкинс. – Это такой оккультный символ был у нацистов. Чёрное солнце – оно… ну, это как бы незримый центр Вселенной, причина и начало бытия, «первоогонь» высшей расы. Гиммлер с корешами думал, будто Чёрное солнце светит в громадных полостях под землёй, куда войти можно только через Арктику и Антарктиду. Сияние это вроде как способности необычные пробуждает, но восприять его могут лишь истинные арийцы. Вот так вот…
До ушей Сихали донёсся топот – и бластер сам будто прыгнул ему в руку. Тугарин-Змей с Дженкинсом тоже выхватили оружие.
– Вроде тихо… – пробормотал Браун, держа палец на курке.
Самоа медленно опустил бласт и покачал головой.
– Всяко бывало, – молвил он, – и пираты случались, и бандиты, а вот террористов у нас не водилось.
– Значит, завелись, – сделал вывод Тимофей. – Ну, ты их тут выводи, а мне в Африку пора. И чтоб я в курсе был!
– Будешь, – пообещал Дженкинс.
– Да, чуть не забыл… С завтрашнего дня я в отпуске. На две недели.
– А… – начал Самоа.
– Дайте человеку отдохнуть, – прогудел Харин с осуждением.
– А генеральное руководство? – договорил комиссар.
– Коллегиально! – отрезал Сихали.
Глава 2. Крайний Юг
9 декабря, 9 часов 40 минут.
АЗО, оазис Ширмахера, озеро Унтерзее.
Озеро Унтерзее располагалось в сотне километров от станции «Новолазаревская». Чашу озера окружали отвесные скалы в тысячу метров высотой, источенные гротами и нишами – это ветер так постарался.
Когда же буря стихала, над Унтерзее восставала попранная тишина. Суровая, величественная красота озера и полнейший покой – вот, что влекло сюда Александра Белого, китопаса-валбоя.
Рождённый весёлым и находчивым, Шурик любил смешить – и чтобы вокруг смеялась большая дружная компания, но здесь, на Унтерзее, где душа, чудилось, соприкасалась с вечностью, он молчал, внимая снежной сказке. Его закадычный друг, Шурик Ершов, прозванный Рыжим за огненный цвет волос, и ещё более склонный к шутовству, соблюдал тишину с ним на пару. Оба будто заряжались чистотой, ледяной свежестью и ясностью Унтерзее.
Так было два дня подряд, пока Шурики помогали Олегу Кермасу собирать мумиё со скал, а на третий день стряслась беда.
Это случилось в полдесятого. Шурик Белый только нацелился отломать сосульку мумиё, свисавшую с камня, как Рыжий закричал:
«Смотри!»
Белый посмотрел – и охнул. За полкилометра от них, у подножия скал, где копошились геологи, вдруг завихрились ленты изумрудного зарева, ударили восходящие потоки бледно-голубого сияния, заполоскали полупрозрачные знамёна красного и жёлтого цветов – они рвались на трепещущие световые лоскутья и обращались по спирали, истаивая на лету.
У Белого перед глазами что-то замерцало, зазвенело тихонько в ушах, тело окатила волна слабости, но китопас не поддался недомоганию – он хорошо видел, как шатались вдалеке красные фигурки геологов, как падали на лёд. Эти странные световые столбы били изо льда прямо под ними. Или над ними? Короче, хрен поймёшь!
– Бегом! – крикнул он и помчался на помощь. Рыжий припустил следом.
Океанцы как раз миновали палатки лагеря, когда зловещая цветомузыка доиграла своё.
– Можно подумать, будто… – выговорил на бегу Рыжий. – Что это такое было, вообще? Мираж или…
– Я доктор? – ответил Белый. – Я знаю?
Добежав, он затормозил, проехав по гладкому льду. Геологи лежали вповалку – без сознания, но живые.
– Хватай их за шиворот! – решил Белый. – И потащили!
– К палаткам? – уточнил Ершов, цепляясь за каэшку Кермаса.
– Туда!
Когда китопасы приволокли вторую партию, Олег Кермас с трудом сел, потом встал на четвереньки.
– Очухался! – весело сказал Белый. – Олег, ты как?
Кермас не ответил. Он по-прежнему стоял на карачках, низко опустив голову, словно под лёд заглядывал, покачивался и тяжело дышал.
Ершов опустился с ним рядом и потряс за плечо.
– Олег!
Кермас будто и не замечал его. Неожиданно подняв голову, он заговорил глухим, «потусторонним» голосом, будто медиум на спиритическом сеансе:
– Их надо срочно спасать! Срочно! Слышите? Люди в опасности! Они подо льдом, под землёй… Их надо оттуда вывести! Они не виноваты, слышите? Внуки не отвечают за дела дедов!
– Так мы и так спасаем, – не понял Рыжий. – Щас ещё троих притащим, а потом…
– Он не с тобой говорит, – тихо сказал Белый.
– А с кем? – вытаращился Ершов.
– Не знаю…
– Их надо срочно спасать! – вещал Кермас по-прежнему. —
Слышите? Люди в опасности! Они подо льдом, под землёй… Заметно побледневший Белый сказал очень серьёзно:
– Вызывай Купри и врачей. Пусть срочно летят сюда!
Шурики ждали до самого обеда, но медиков так и не дождались. А ровно в час дня над Унтерзее закружил оранжевый флаер и сел рядом с палатками. Из него выбрались Купри и Сегаль.
– Привет Шурикам! – радостно крикнул Борис, но тем было не до шуток.
– Где врачи? – заорал Рыжий. – Мы их третий час дожидаемся! Тут вообще не пойми что творится. И как…
– Разберёмся, – буркнул комиссар, осматривая геологов, занесённых в палатки. – Адаптоген давали?
– Сразу по ампуле впрыснули, – подтвердил Белый. – Каждому.
– Очнулись вроде, – сказал Сегаль. – Вон, глазами лупают…
– А толку? – скривился Ершов. – Гляди! – Он наклонился к молодому геологу с бородкой-эспаньолкой и громко произнёс:
– Пещеры!
Геолог встрепенулся и зачастил:
– Людей надо срочно спасать! Они подо льдом, под землёй! Их надо оттуда вывести! Они не виноваты, слышите? Люди в опасности!
– Вот, – развёл руками Рыжий. – А этих хреновых медиков не дозовёшься, как будто и… Тут, может, и вообще…
– Летят! – крикнул Белый, задирая голову к небу.
Из-за гор показался тяжёлый птерокар. Мощно взмахивая двумя парами крыльев, он пошёл на снижение и сел, раскорячив суставчатое шасси.
– Ну наконец-то… – проворчал Ершов. – И дня не прошло!
– Им надо на птере написать: «Неторопливая медицинская помощь»! – с натугой пошутил Белый.
У птерокара распахнулись все дверцы разом. На лёд стали спрыгивать люди в зелёных каэшках. Их руки оттягивали тяжёлые лучемёты «Биденхандер», и в следующую секунду они открыли огонь на поражение. Друмм! Друмм! Дррах!
Белый чудом уберёгся от разящего импульса. Выхватив бластер, он с ходу попал в ногу верзиле с ассирийской бородой колечками. Тот, как бежал, так и упал, заскользив по льду.
Рыжий свалил ещё одного, толком не понимая, почему медики не спасают, а стреляют на поражение. Тут и комиссар опомнился, тоже вытащил табельный станнер – плоский пистолет-парализатор. Муфту излучателя Купри резко сдвинул вперёд, чтобы сузить парализующий луч, а ползунок регулятора мощности сначала выставил на ноль девять: так, чтобы вырубить, но не убить, а после ощерился – и довёл ограничитель до конца, до зловещей красной риски.
Юркий «медик» как раз набегал на комиссара, поднимая лучемёт. Димдимыч выстрелил. Горячий выхлоп пистолета-парализатора был едва слышен, однако почти невидимое на свету стан-излучение свалило «медика». Юркий скрючился и вздрогнул – остановилось сердце.
Тут напавшие словно взбесились – ослепительные бледнофиолетовые разрывы с треском кололи лёд, прожигали палатки и тела геологов. Учёные не сопротивлялись, продолжая взывать о чьём-то спасении, только корчились, выгибали спины – и умирали.
– Отходим к флаеру! – крикнул Купри. Комиссар выстрелил и попал – здоровенный лоб с лучевиком наперевес покатился кубарем.
Сегаль в ту же секунду метнулся вперёд, падая на лёд. Проехав на пузе, он ухватил брошенный «Биденхандер» и выстрелил лёжа, подрезая одного из нападавших. Тот взвизгнул и повалился на спину, обе ноги упали отдельно. Выпростав из рукава мускулистую руку, убийца захлопал ладонью по льду, словно борец, просящий пощады. Белый заметил у него на запястье странную татуировку – молнии, вписанные в окружность.
– Димдимыч! – заорал он. – Спасайте Кермаса! Мы вас прикроем!
Купри, пригибаясь, подбежал и бросился на колени возле гляциолога.
– А остальные? – выдохнул он.
– Нету остальных! – рявкнул Шурик. – Эти гады всех почикали! Чего ждёте?!
Дмитрий Дмитриевич, вжав голову в плечи, подхватил Олега Кермаса под руки. В это самое время полпалатки испарилось в фиолетовой вспышке. Громила с закатанными рукавами ткнул в спину комиссару раструбом плазмогасителя и прорычал:
– Регистрограмму! Живо!
Белый успел разглядеть на волосатой руке громилы знакомую татушку – всё то же «колёсико» со спицами-молниями, а в следующую секунду дуло лучемёта уставилось прямо ему в глаза.
Зловещее малиновое свечение керамического раструба не успело ещё толком запечатлеться в мозгу, а тело уже сработало, падая и откатываясь. Шурик Белый ожидал ампулы в спину, прожигающей насквозь, разрывающей тулово, да только не дождался – Шурик Рыжий оказался быстрее.
Не доглядев, как падает подстреленный молодчик в комбезе с закатанными рукавами, Белый вскочил, благодарно хлопнув друга по плечу, и подхватил лучевик.
– Уходим! – крикнул он, мельком оглядывая поле боя.
Нескольких убийц им удалось прикончить, но ещё с полдесятка этих меченых укрывалось за палатками и птером.
Неожиданно всё кругом наполнилось странным шумом. Задрожали надувные тенты. В минуту небо заволоклось белёсой хмарью – это ветер рвался на озеро сквозь расщелину в горах. Никто и оглянуться не успел, как ураганной силы порывы посбивали всех с ног. Тяжёлый птерокар пополз по льду, словно игрушечный. Крайнюю палатку рвануло ветром и унесло, как воздушный шарик, как платок, сорванный с головы. Полетели ящики с мумиё, раскладушки, приборы, покатились по льду банки термоконсервов. Смяло второй тент, оранжевый флаер закружился, пока не наехал на сдутую палатку.
– Ползём, т-твою-то мать! – заорал Белый, перекрикивая дикий вой и рёв ветра.
Ползком, втыкая в лёд ножи и отвёртки, Шурики подобрались к флаеру. Следом подоспели Купри и Сегаль, волокшие тело Кермаса.
Буря стихла так же резко, как и началась. Кончилась, как выдох.
Флаер взлетел свечкой вверх, над горами его побросало в неспокойном воздухе, поваляло с борта на борт – и уберегло от пальбы снизу. Капсулки высокотемпературной плазмы провыли в стороне, ни разу даже не задев аппарат.
– И куда теперь? – мрачно спросил Сегаль, придерживая рычаг.
– В Африку! – решительно заявил Белый.
Глава 3. Берег Скелетов
10 декабря, 13 часов 10 минут.
Афросоюз, Соединённые Штаты Южной Африки, Каоковельд.
На юго-западе Африки, там, где кончается ангольская саванна, начинается пустыня Намиб. Так и тянется вдоль побережья Атлантики – от реки Кунене до реки Оранжевой.
На севере пустыню покрывает плато Каоковельд, что на туземном языке означает «Берег одиночества», – хаотическое нагромождение скал, песчаных барханов, каменистых россыпей, ущелий, сухих русел омурамба. Кое-где в этих гиблых местах растёт чахлый кустарник, хотя неясным остаётся, где его корни отыскивают воду? Чаще всего влага на плато попадает вместе с морским туманом. Случаются, правда, и дожди, но вода так быстро стекает в море, что не всякая живность успевает напиться. Опоздавшее зверьё причащается солоноватой водой, раскапывая ямы на дне моментально высыхающих русел. А дальше на востоке плещется озеро Этоша – плещется, когда в нём есть вода, что случается далеко не каждый год.
Но самые экзотические места открываются глазу у самого океана. Называются те места Берегом Скелетов, и неспроста – сотни и сотни кораблей погибли здесь, пытаясь подойти к суше. Вечный прибой приветствовал корабли могучим рёвом, подхватывая и раскалывая о камни финикийские биремы, эллинские триеры, арабские доу, португальские галионы, английские �