Ржавое Евангелие
ПРОЛОГ: ПАСТЫРЬ СТАЛИ
Он помнил боль.
Это было первое и последнее чисто человеческое ощущение, которое у него осталось от Мира До. Острую, разрывающую сознание боль, когда иглы-манипуляторы вгрызались в позвоночник, а холодная полимерная оболочка замещала дуги позвонков, сращиваясь с нервными узлами. Он не кричал. Он дал на это согласие. Его звали тогда Терон, и он был добровольцем. Патриотом. Последним бастионом человечества в грядущих бурях.
Теперь у него не было имени. Были идентификаторы: Серия «Страж», Модель «Дозорный-7», Тактический номер 045-Дельта. Но в тихие периоды, когда сервоприводы замирали, а в контурах охлаждения медленно циркулировала синеватая жидкость, он мысленно возвращался к слову «Терон». Оно было как смутное эхо, как код, потерявший связь с исходной программой.
Его мир был металлом, паром и тишиной.
Он стоял в своей нише – вертикальном саркофаге с разомкнутыми прижимными скобами – в ангаре Периметрального дозора. Помещение было огромным, полукруглым, похожим на гильотину гигантского органа. Десять таких же, как он, Стражей занимали другие ниши. Их тела, некогда человеческие, теперь представляли собой симбиоз плоти и грубой, функциональной механики. Левую часть его грудной клетки и плечо закрывала кованная из черного сплава пластина, сросшаяся с ребрами через систему амортизационных шарниров. Из спины выходил пучок гибких трубопроводов в плетеной металлической оплетке, который подключался к нише, подавая питание, смазочно-охлаждающую жидкость и сжатый воздух. Его правая рука была человеческой, покрытой бледной, мертвенной кожей со шрамами-швами по линиям вживления. Левая – от локтя – была гидравлическим манипулятором. Четыре «пальца» из хромированной стали, приводимые в движение системой поршней, могли развивать давление в несколько тонн, дробить камень или совершать ювелирно точные движения. В его череп, над правым виском, был вмонтирован визор – полукруглая медная дуга с тремя линзами-объективами, которая опускалась перед глазом по нервному импульсу. Она давала тепловое видение, увеличение и анализ состава.
Но главное было внутри. Вместо сердца – двойной паровой насос титанового сплава, «Пульсар-Мк3». Он работал на принципе осмотического давления высокоочищенной воды, нагреваемой компактным плазменным сердечником размером с кулак. Жидкость, которую Стражеры в шутку называли «кровью Гефеста», циркулировала по керамическим капиллярам, питая мышцы, усиленные полимерными волокнами, и отводя тепло от механических узлов. Раз в сорок восемь часов активной службы требовалась подзаправка и удаление шлаков через клапан в районе поясницы.
Его лицо, то, что от него осталось, было скрыто за дыхательным аппаратом – кожаной маской с пришитыми медными фильтрами и резервуаром-регенератором на щеке. Из маски выходила гофрированная трубка, подключенная к общему контуру. Он дышал прохладным, стерильным воздухом Комплекса.
Тишина была не абсолютной. Ее наполнял гул. Низкий, вибрационный, идущий сквозь металл пола и стен. Это билось Сердце «Гефеста» – главный термальный реактор где-то в ядре Комплекса. Стук «Пульсара» в его груди был лишь слабым эхом того великого ритма. Помимо гула, доносилось шипение пара из где-то проржавевшего трубопровода, щелчки реле на пульте управления в центре ангара и мерное, синхронизированное тиканье десяти часовых механизмов в грудных пластинах Стражей. Тик-так. Тик-так. Метроном векового бдения.
Терон-Стражер медленно повернул голову. Сервоприводы на шее издали почти неслышный whirr. Его визор, без команды, на долю секунды активировался, просканировав показания на пульте. Все датчики периметра мерцали мягким зеленым. Стабильное давление в магистралях. Температура в норме. Радиационный фон – приемлемый. Внешние камеры показывали лишь ночную пустошь, озаряемую мертвенным светом двух лун.
Он помнил Приказ. Его вшили в базовую нейросеть вместе с инстинктами и моторными функциями.
ПРИКАЗ ПЕРВИЧНЫЙ (НЕИЗМЕННЫЙ): Охранять Комплекс «Гефест», Заводской Кластер «Прометей», Архивы «Ковчег» и прилегающую инфраструктуру от несанкционированного проникновения, саботажа и умышленного повреждения.
ПРИКАЗ ВТОРИЧНЫЙ (УСЛОВНЫЙ): Поддерживать системы Комплекса в режиме гибернации до возвращения Авторизованного Персонала Создателей или активации Протокола «Феникс».
ПРОТОКОЛ «ФЕНИКС»: Автоматическая последовательность полного перезапуска производственных линий «Гефеста» для выполнения Целевой Функции: Очистка и Переустройство Биосферы Зоны в соответствии с Параметрами Эталона. Катализатор: требуется живой оператор с неповрежденной нервной системой для калибровки.
Создатели не вернулись. Никто не вернулся. Радиоканалы десятилетиями ловили только вой статических бурь и странные, искаженные обрывки сигналов, возможно, когда-то бывших голосами или музыкой. Потом и они смолкли.
Так началась Эпоха Ржавчины.
Первые десятилетия проходили в тренировках, патрулировании пустых коридоров, ритуальной проверке бездействующих конвейеров. Создатели оставили запасы: консервированную питательную пасту для биологической составляющей, канистры с «кровью Гефеста», смазку, запчасти. Были и автоматы-регенераторы, способные приварить новую пластину или заменить протекший трубопровод. Жизнь, если это можно было так назвать, была размеренной, почти медитативной.
Потом пришла Ржавчина. Не метафорическая, а самая что ни на есть физическая. Атмосферные фильтры начали сбоить. Влажный, едкий воздух Пустоши просачивался внутрь. Он разъедал незащищенные соединения, покрывал тонкой рыжей пленкой полированные поверхности. Один из Стражей, номер 022-Эпсилон, однажды во время патруля просто застыл, а затем рухнул с грохотом – солевая коррозия съела критический клапан в его «Пульсаре», произошел разрыв и мгновенная потеря давления. Его тело оттащили в цех утилизации, разобрали на полезные компоненты. Остальные узнали об уязвимости.
За Эпохой Ржавчины пришла Эпоха Тишины. Один за другим, из-за поломок, сбоев нейросети или просто исчерпания ресурса биологической составляющей, Стражи замирали. Их некому было заменять. Конвейеры «Гефеста» молчали. В ангаре из десяти ниш теперь лишь в пяти мерцали индикаторы жизни. Остальные были темными, холодными склепами, где в полумраке угадывались лишь силуэты, покрытые пылью и паутиной.
Терон часто «думал». Его нейросеть, лишенная внешних команд, начала генерировать симуляции, строить логические цепочки, анализировать доступные данные. Он пересматривал в памяти фрагменты из Архивов: голубые небеса, зеленые леса, изображения людей, которые не были Создателями в белых халатах, а были… другими. Смеющимися, плачущими, живыми. Он анализировал Приказ. «Очистка и Переустройство Биосферы». Замеры внешних датчиков показывали: биосфера изменилась. Уровень радиации был высок, состав атмосеры – ксенотоксичен, сложная биомасса – редуцирована до примитивных форм. Логика подсказывала: Протокол «Феникс» был бы наиболее эффективен. Но для него требовался Катализатор. Живой человек.
А людей не было. Вернее, они не появлялись в Зоне Отчуждения Комплекса. До сегодня.
Внезапно, в его слуховой сенсор, вживленный вместо левого уха, врезался сигнал. Не громкий, но четкий, нарушающий монотонный гул. Щелк-скр-скр-ш-ш. Магнитная аномалия? Падение метеорита? Нет, паттерн был повторяющимся. Ритмичным.
Терон замер. Его визор щелчком опустился, линзы сфокусировались. На периферийном датчике сектора 7-Гамма, у подножия Черной Иглы (так Стражи называли обломок коммуникационной башни), вспыхнула желтая метка. Не просто движение. Движение, сопровождаемое тепловыми сигнатурами. Пять точек. Температура: 36.6 – 37.2 градуса по Цельсию. Биологическая норма.
Люди.
В его нейросети вспыхнули десятки протоколов. Тактический анализ. Оценка угрозы. Сопоставление с Приказом Первичным.
Несанкционированное проникновение. Уровень угрозы: минимальный (биологические организмы, примитивное вооружение, признаки истощения). Рекомендуемое действие: Наблюдение. При пересечении Рубикона (границы в 500 метров от внешнего шлюза) – нейтрализация.
Терон повернул голову к другим нишам. Индикаторы на двух из них сменились с зеленого на янтарный. Его «братья» также получили оповещение. Медленно, с шипением стравливаемого давления и скрежетом давно не двигавшихся суставов, они начали отключаться от ниш. Гидравлические скобы расстегнулись, трубопроводы отсоединились с глухим чпок. Терон сделал шаг вперед. Его манипулятор сжался в кулак, поршни тихо зашипели. Встроенный в предплечье ствол компактной пневматической винтовки выдвинулся на сантиметр, готовый к выстрелу дротиком с парализующим нервно-мышечным токсином.
Он посмотрел в темноту ангара, на мигающий желтым светом экран, где пять крошечных, хрупких тепловых точек медленно двигались к его миру. К его долгу. К его тюрьме.
Боль он помнил. Но сейчас, сквозь вековую апатию, пробилось иное чувство. Не ожидание. Не надежда. Холодное, безличное любопытство машины, которая наконец-то получила возможность выполнить свою функцию.
Протокол активирован.
Страж двинулся в сторону шлюза. Его шаги, тяжелые и мерные, отдавались в металлическом полу, разнося эхо по гробовой тишине ангара. За ним, как тени, последовали двое других. Их глаза-визоры светились в темноте тусклым, бездушным янтарем.
Охотники вышли на тропу.
ГЛАВА 1: ПЫЛЬ И ОТЛУЧЕНИЕ
Пустошь не убивала сразу. Она соблазняла. Она предлагала миражи прохладных озер там, где лежали лишь потрескавшиеся солончаки, отражающие беспощадное солнце. Она шептала на ухо обещания тени под одинокими, кривыми скалами, которые на поверку оказывались лишь грудами ржавого металлолома. А потом, когда надежда истончалась до состояния паутинки, она наносила удар: ядовитым укусом скорпоподобного паука, пробирающей в кости песчаной бурей или тихим, коварным предательством собственного тела, требующего воды, которой не было.
Пятеро изгоев шли через этот адов ландшафт уже одиннадцатый день. Они не были товарищами. Они были пятью хищниками, случайно сбившимися в стаю, потому что по отдельности шансов выжить было еще меньше. Между ними висела незримая паутина взаимной ненависти, подозрений и невысказанных угроз, натянутая туже, чем тетива арбалета.
Впереди, как живой щит и компас, брел Костлявый. Его имя было говорящим: высокий, до болезненности худой, с впалыми щеками и глазами-щелочками, которые постоянно бегали по горизонту, выискивая опасность или добычу. Его одежда – лоскутный квилт из выцветшей кожи и брезента – болталась на нем, как на вешалке. За спиной – самодельный арбалет сложной конструкции с блоком и шестернями для натяжения, на поясе – десяток болтов с нарезными наконечниками из обломков пилы. Костлявый был вором, следопытом и выживальщиком. Он нюхал воду за версту и мог разобрать и собрать любой механизм, который не был приварен к полу. Его единственной слабостью, точкой приложения редкой и уродливой человечности, был Бочка.
Бочка шел сзади, завершая процессию. Если Костлявый был жердью, то Бочка был дубовой колодой. Ростом под два метра, с плечами, которые, казалось, не проходили в стандартные двери, и животом, который когда-то был монолитом мышц, а теперь оброс жировой прослойкой – стратегическим запасом на черный день. Его лицо, обветренное и обезображенное шрамом от раскаленного металла через левый глаз (глаз уцелел, но смотрел мутно), выражало обычно одно: сосредоточенное усилие. Он нес основную часть поклажи: свернутые парусиновые тенты, мешки с самым ценным – болтами, гайками, медной проволокой, – и свой «аргумент»: огромную кувалду с обмотанной изолентой рукоятью, на бойке которой были выдавлены зазубрины для дробления. Бочка не был умным. Он был предан. Как сторожевой пес, он признал в Костлявом хозяина много лет назад в каторжном руднике, и с тех пор его логика была простой: то, что хорошо для Костлявого, хорошо для него. То, что угрожало Костлявому, должно быть размазано.
Между ними, в зыбком пространстве, где заканчивалась физическая сила и начиналось коварство, двигались трое других.
Судья Игнатий. Он не был судьей по назначению какого-либо существующего органа. Он был судьей по призванию. Высокий, прямой как клинок, с седыми, подстриженными ёжиком волосами и лицом, изрезанным морщинами-штрихами, будто ножом. Его глаза, цвета стальной стружки, смотрели на мир без тени сомнения. Он носил поношенный, но аккуратно подштопанный черный кафтан, некогда бывший частью мундира службы правопорядка какого-то забытого анклава. На поясе у него висел не пистолет, а тяжелая, окованная латунью книга – его Кодекс. А на бедре – «Вестник», длинноствольный пистонный револьвер однозарядного типа. Чтобы выстрелить, нужно было вручную повернуть барабан, подвести капсюль под курок, взвести его, а потом нажать на спуск. Медленно. Непрактично. Но для Игнатия это был ритуал. Каждый выстрел был взвешенным приговором. Он говорил мало, отрывисто, и каждое его слово падало, как гирька на весы.
Рядом с ним, словно тень от другой, более темной свечи, скользил Молчальник. Никто не знал его имени. Он не представлялся. Он редко издавал звуки вообще. Среднего роста, среднего сложения, неприметный. Его лицо обычно скрывал высокий воротник кожаной куртки и шарф, намотанный до носа. Но те, кто видел его в деле, больше не интересовались его лицом. Его оружие было частью него. В разрезы на предплечьях, прижимаясь к кости, были вживлены направляющие из закаленной стали. К ним крепились тонкие, как лезвие бритвы, клинки длиной в ладонь. По почти невидимой команде (нервный импульс, рычажок, натяжение тросика зубами – никто не был уверен) клинок выстреливал вперед на стальном тросике толщиной с гитарную струну. Дальность – метров десять. Возвратный механизм был пружинным, с ручной перезарядкой. Это было оружие одного, беззвучного, убийственного удара. Молчальник был чистым инструментом. Его наняли за долю в потенциальной добыче. Он не участвовал в разговорах, не спорил, не жаловался. Он просто был. И это пугало больше всего.
И последний, шедший чуть в стороне, словно не совсем часть группы, – Лоренцо. Бывший священник Культа Единого Двигателя. На нем были остатки рясы, перешитой и упрочненной кожаными вставками. На груди, вместо креста, висел символ Культа – шестерня, вписанная в треугольник. Но глаза его не горели фанатизмом. Они были усталыми, проницательными и невероятно циничными. За спиной у него был потертый кожаный ранец, набитый не священными текстами, а техническими манускриптами: «Базовая гидравлика Древних», «Принципы паровой тяги», «Каталог совместимых компонентов, том IV». Лоренцо разочаровался не в Боге, а в людях, которые использовали Его имя для власти. Теперь его вера была в законы физики, в чистую причинно-следственную связь. Он был механиком душ и тел, диагностом поломок в человеческой природе. На поясе у него болталась необычная дубинка – «Умиротворитель»: полая трубка с поршнем внутри, которая при ударе сжимала воздух и издавала оглушительный хлопок, способный вышибить сознание.
«Карта кончилась», – хрипло произнес Костлявый, останавливаясь на вершине каменистого гребня.
Все замерли. Перед ними расстилалась бескрайняя, плоская равнина, покрытая чахлой, бурой травой и усеянная остовами древней техники. Ржавые скелеты машин, похожие на доисторических зверей, торчали из земли под неестественными углами. Воздух над равниной дрожал от зноя. Ни реки, ни деревьев, ни признаков жилья.
«Кончилась или бесполезна?» – спросил Лоренцо, подходя ближе. Его голос был ровным, без обвинений.
Костлявый вытащил из-за пазухи клочок пергамента, пропитанный потом и покрытый условными значками. «Тут должна быть развилка. Старый караванный путь. Его нет. Смыло или занесло». Он ткнул грязным пальцем в пустое место на карте, затем махнул рукой на равнину. «Идет сплошняком до сих пор невесть чего».
Судья Игнатий медленно поднял свой «Вестник», не целясь, просто глядя вдоль ствола. «Дезориентация. Первый признак обреченности. Мы сбились с пути, поддавшись иллюзии кратчайшего маршрута».
«Альтернатива была – идти через земли Паровых Гончих», – напомнил Лоренцо. «Твой Кодекс, полагаю, одобряет выбор меньшего из двух зол?»
«Мой Кодекс одобряет ясность намерений и ответственность за выбор», – отрезал Игнатий, опуская револьвер. «Этого здесь не наблюдается».
Бочка тяжело опустил свою ношу на землю, подняв облако пыли. «Я хочу пить», – прохрипел он глухим, низким голосом, похожим на скрип несмазанных петель.
Все хотели пить. Запасы воды, растянутые до предела, подходили к концу. Две полупустые фляги на шестерых – вот и все богатство.
Молчальник не сказал ничего. Он присел на корточки, снял с глаза кусок затемненного стекла на проволочной оправе – самодельный защитный окуляр – и начал методично протирать его краем шарфа. Его движения были экономными, лишенными суеты.
«На западе», – Костлявый щурился, прикрываясь ладонью. «Видите выступ? Темная линия. Скалы или… строения».
Лоренцо достал из ранца зрительную трубку – две медных трубы с линзами. Раздвинул ее, навел. «Скалы. Но с правильными углами. Осколки чего-то большого. Возможно, укрытие. Возможно, ничего».
«Расстояние?» – спросил Игнатий.
«День хода. Если не свалится нам на голову вот эта красота». Лоренцо кивнул на север. Оттуда, медленно, но неумолимо, наползала стена. Не темная, как от дождя, а рыжевато-коричневая, мутная. Песчаная буря. Хабар – так называли это явление в Пустоши. Он мог длиться часами, а мог и днями, стирая с лица земли все признаки троп, забивая легкие абразивной пылью и ослепляя.
Проклятья, тихие и гортанные, прошипели у Костлявого. Даже у Бочки лицо исказилось в подобии страха. Буря была хуже бандитов. Бандитов можно было убить. От бури можно было только спрятаться.
«Скалы», – жестко констатировал Игнатий. «Это единственная возможность. Идти немедленно. Все лишнее – бросить».
Началась неизбежная, гнусная процедура «облегчения». Каждый вытряхивал свой мешок, отчаянно цепляясь за каждую, даже самую бесполезную, на первый взгляд, вещь. Костлявый с яростью швырнул пустую консервную банку. Бочка, с тупой покорностью, расстался с запасным комлом веревки и парой ржавых гвоздей. Лоренцо перебирал свои бумаги, с болью откладывая в сторону сильно поврежденный лист с чертежом насоса. Игнатий лишь потуже стянул ремни на своем ранце, где лежали только Кодекс, патроны и минимум провианта.
Молчальник не бросал ничего. У него и так был самый маленький ранец. Он просто встал и начал идти в сторону темной линии на горизонте, не оглядываясь. Его молчание было приговором обсуждению.
Группа двинулась за ним, растянувшись в цепь. Солнце, огромное и медное, начинало клониться к западу, отбрасывая длинные, уродливые тени от ржавых остовов. Ветер усиливался, становясь злым, порывистым. Он завывал в щелях машин, поднимая вихри пыли и песка, которые хлестали по лицам, забивались под одежду, скрипели на зубах.
Шли молча, сохраняя дыхание. Единственным звуком был скрип кожаной упряжи, глухой топот сапог по твердой земле и нарастающий, зловещий гул приближающегося Хабара.
Через два часа стало ясно, что до скал они не успевают. Стена бурь накрывала их с пугающей скоростью. Видимость упала до сотни метров. Воздух стал густым, терпким, пахнущим озоном и разложением.
«Вот!» – внезапно крикнул Костлявый, его голос был почти снесен ветром.
Он указывал на огромный, опрокинутый на бок корпус чего-то, похожего на транспортную платформу Древних. Корпус был проржавевшим насквозь, с гигантскими дырами, но одна его часть, уткнувшаяся в небольшой холм, образовывала подобие навеса.
Без лишних слов они ринулись туда. Под рваный козырок металла было тесно, пахло плесенью, ржавчиной и сухим песком, но здесь был хоть какой-то барьер от ветра. Бочка и Костлявый мгновенно начали укреплять укрытие, натягивая тент и прижимая его края обломками. Лоренцо и Игнатий сбросили поклажу. Молчальник встал у входа, спиной к буре, наблюдая за приближающимся хаосом.
Через несколько минут мир исчез. Его поглотила рыжая, ревущая стена. Свет померк, превратившись в грязно-оранжевое марево. Песок хлестал по металлическому укрытию с таким звуком, будто по нему стреляли из мелкокалиберного ружья. Ветер выл, как раненый зверь, завывая в щелях и трещинах корпуса. Температура резко упала.
Зажгли жалкую, коптящую жировую лампочку – фитиль в банке с тугоплавким жиром. Свет отбрасывал пляшущие, гигантские тени на ребра каркаса.
И вот, в этом аду, началось главное действо – словесная дуэль на истощение.
«Ваш маршрут, Костлявый, оказался ловушкой», – начал Игнатий, не глядя на того, методично протирая влажным (последним влажным!) лоскутом ствол своего «Вестника».
«А твоя святая книжка указала бы на родник в двух шагах?» – огрызнулся Костлявый, разворачивая свой арбалет и проверяя тетиву. «Карты врут. Пустошь меняется. Это закон».
«Закон – это постоянство. То, что меняется, не может быть законом. Это хаос», – парировал Игнатий.
«О, прекрасная диалектика в мире, где вода стоит дороже философии», – вставил Лоренцо, доставая из ранца маленькую шкатулку с инструментами. Он начал разбирать и чистить свой «Умиротворитель», его тонкие, ловкие пальцы двигались с автоматической точностью. «Вы оба правы. Карты врут, потому что мир – хаос. Но мы ищем в нем закономерности, чтобы выжить. Судья ищет моральные, ты, Костлявый, – физические. И оба подводите».
«А ты?» – Игнатий устремил на него стальной взгляд. «Ты ищешь что, бывший пастырь? Технические мануалы для починки разбитых душ?»
Лоренцо усмехнулся, не поднимая глаз. Его усмешка была беззвучной, лишь уголок рта дрогнул. «Я ищу принципы. Механика не лжет. Шестерня либо входит в зацепление, либо нет. Поршень либо создает давление, либо нет. Люди… люди всегда лгут. Себе в первую очередь. Они вертятся, как плохо закрепленные шкивы, и удивляются, когда их срывает с вала».
«Значит, ты ставишь машины выше людей?» – в голосе Игнатия прозвучало холодное презрение.
«Я ставлю функциональность выше нефункциональности. Больной орган отрезают. Сломанный механизм чинят или разбирают на запчасти. Это не жестоко. Это рационально». Лоренцо щелкнул поршнем своего дубинки, раздался сухой, щелкающий звук.
Бочка мрачно наблюдал за перепалкой, его пальцы сжимали и разжимали рукоять кувалды. Он плохо понимал слова, но чувствовал напряжение, как животное перед дракой.
Костлявый закончил с арбалетом и уставился на Молчальника. «А ты что по этому поводу думаешь, призрак? Ищешь тихое место, чтобы воткнуть свой кинжальчик кому-нибудь в спину?»
Молчальник медленно повернул к нему голову. Из-под шарфа и очков был виден лишь узкий участок кожи. Он ничего не сказал. Просто смотрел. Его молчание было плотным, осязаемым, как стена бури снаружи.
«Оставь его», – сказал Лоренцо. «Он платит своим умением, а не болтовней. И в данной ситуации его умение может оказаться самым ценным активом».
«До тех пор, пока оно не направится на нас», – проворчал Костлявый, но отступил.
Буря бушевала часами. Временами казалось, что укрытие не выдержит, что рваный металл сорвет и унесет в кроваво-рыжую тьму. Они сидели, прижавшись спинами к холодной стали, экономя воздух и силы. Делили глоток воды – по одному, под пристальным взглядом всех. Процесс напоминал священный, но предельно циничный ритуал.
Игнатий в который раз перелистывал свой Кодекс, бормоча что-то себе под нос. Лоренцо делал заметки на обороте одной из своих схем, записывая наблюдения о поведении группы. Костлявый и Бочка дремали, но сон их был чутким, прерывистым. Молчальник не спал. Он был как пружина, которой не нужна разрядка.
Под утро буря начала стихать. Рев сменился воем, затем – свистом, и наконец – непривычной, оглушающей тишиной. Свет, пробивавшийся через щели, был чистым, белым, слепящим.
Они выползли из укрытия, как черви из разлагающегося тела. Мир преобразился. Ландшафт был сглажен, занесен свежим слоем мелкого песка. Очертания машин стали мягче, призрачнее. Воздух был холодным и хрустально-прозрачным. И в этой пронзительной ясности они увидели то, чего не было видно накануне.
Примерно в полукилометре, в ложбине, куда, видимо, стекала вода во время редких ливней, стояла ферма.
Не руины. Не лачуга. А настоящая, ухоженная ферма с постройками из темного, выдержанного дерева и сырцового кирпича. Виднелся забор, сбитый из ровных жердей. За ним – участки зелени. Настоящей, сочной зелени: кусты с какими-то ягодами, грядки. И домик под шиферной крышей, из трубы которого вился тонкий, ровный столбик дыма. Возле сарая паслось несколько овец, настоящих, живых овец.
Это было настолько невероятно, так выбивалось из логики Пустоши, что все замерли, не веря своим глазам.
«Мираж», – хрипло сказал Бочка.
«Слишком детальный», – возразил Лоренцо, снова наводя зрительную трубку. «Вижу движение. Человек у колодца. Женщина… кажется, ведра несет».
«Это ловушка», – мгновенно вынес вердикт Игнатий. Его рука легла на рукоять «Вестника». «Ничто в этой пустоши не бывает просто так. Процветание здесь всегда имеет цену».
«Цену, которую, возможно, мы сможем заплатить», – сказал Костлявый, и в его голосе зазвучала алчная нотка. «Еда. Вода. Может, даже кров на несколько дней. Мы как раз выглядим достаточно жалко, чтобы вызвать жалость».
«Или достаточно угрожающе, чтобы вызвать страх и выстрел из обреза», – парировал Лоренцо.
«Риск есть. Без риска здесь мы просто сдохнем через три дня от жажды, даже если доберемся до этих скал», – Костлявый уже оценивал ферму как объект: подступы, укрытия, возможные пути отхода. «Подходим мирно. Просим воды. Смотрим в глаза. Если что – мы сильнее. Их, судя по всему, немного».
Игнатий колебался. Его принципы восставали против такого легковерия. Но физическая реальность в лице сухих губ и пустых фляг была неумолима. Он кивнул, резко, один раз. «Осторожно. Я беру на себя переговоры. Вы – молчите. И будьте готовы».
Молчальник кивнул, почти незаметно. Его пальцы скользнули под манжеты, коснувшись холодного металла направляющих.
Они двинулись к ферме, стараясь идти не строем, а рассредоточенно, но без явной угрозы. По мере приближения детали проступали четче. Ферма была не просто ухоженной – она была идиллической, словно вырезанной из детской книжки о мире, которого никогда не было. Забор был покрашен, краска! невообразимая роскошь! На грядках росли помидоры, огурцы, даже кукуруза. Возле дома цвели простые, но яркие цветы. От всего веяло таким противоестественным для Пустоши миром и достатком, что по спине пробегал холодок.
У колодца действительно стояла женщина. Лет сорока, с лицом, опаленным солнцем, но не искаженным голодом. Волосы, собранные в аккуратную косу. Простая, но чистая одежда из домотканого полотна. Она увидела их, замерла на секунду, затем, не проявляя ни паники, ни особой радости, помахала рукой.
Из дома вышел мужчина. Крупный, плечистый, с окладистой бородой и добродушным, широким лицом. В руках он нес не оружие, а деревянную миску с какими-то кореньями.
«Путники!» – крикнул он голосом, в котором звучала непритворная сердечность. «Редкие гости в наших краях! Вы к буре попали?»
Его тон был таким нормальным, таким… человеческим, что это сбивало с толку больше, чем откровенная враждебность.
«Да», – отозвался Игнатий, взяв на себя роль глашатая. Его голос прозвучал неестественно жестко на фоне этой пасторали. «Буря застала нас врасплох. Мы ищем воды. Можем заплатить».
«Какой может быть разговор об оплате!» – мужчина жестом показал на колодец. «Пейте, сколько душе угодно. Зовите меня Гарт. Это моя жена, Лира. А это…» – из-за его спины выглянули двое детей, мальчик и девочка, лет восьми-десяти. Чистые, румяные, с любопытными глазами. Они робко помахали.
Бочка не выдержал. Он, не дожидаясь приглашения, шагнул к колодцу, схватил бадью и зачерпнул воды. Звук его жадного глотка был громким, животным. Костлявый бросил ему сердитый взгляд, но и сам не мог оторвать глаз от ведра с чистой, прохладной влагой.
Лоренцо наблюдал. Его глаза, лишенные былого цинизма, стали просто аналитическими. Он смотрел на безупречно отремонтированную крышу, на идеально подогнанные доски забора, на отсутствие даже намека на сорняки в огороде. Все было слишком правильно. Слишком… отлажено.
«Вы одни тут живете?» – спросил Лоренцо, подходя.
«Да, вот уже пятнадцать лет», – улыбнулся Гарт. «Нашли это местечко после того, как наш караван разграбили мародеры. Колодец здесь хороший, глубокий. Земля, если за ней ухаживать, родит. Живем тихо, никого не трогаем».
«Вам не страшно?» – вступил Игнатий. «Одинокое хозяйство… привлекает внимание».
Гарт вздохнул, и на его лице на мгновение мелькнула тень. «Кого тут бояться? Зверей? У нас есть ружье. Бродяг? Мы помогаем, чем можем. Зло, судьба, оно обычно от людей приходит, которые сами себя накрутили. У нас тут все просто».
Лира, между тем, уже поставила на стол у дома кувшин с водой и тарелку с лепешками. «Вы, наверное, голодны. Прошу, не стесняйтесь».
Запах свежего хлеба ударил в ноздри, пересиливая все доводы рассудка. Даже Игнатий дрогнул. Голод и жажда были более убедительными дипломатами, чем любая осторожность.
Они сели за стол. Дети с любопытством разглядывали странных гостей, их оружие, их грязную, потрепанную одежду. Гарт разлил по кружкам какой-то травяной отвар. Лира раздала лепешки. Еда была простой, но невероятно вкусной. После недель сухарей и вяленого мяса это казалось пиром богов.
Разговор тек плавно, неспешно. Гарт расспрашивал о новостях извне, качал головой, услышав о бандах и мутантах. Он рассказывал о своем хозяйстве, о том, как вывел особый сорт картофеля, устойчивый к засолению почвы. Все было мило, спокойно, по-домашнему.
И только Молчальник, сидевший чуть в стороне и не притронувшийся к еде, не спускал глаз с Гарта. И с его рук. Особенно с правой руки, где на указательном пальце был странный, не фермерский шрам – ровный, как от пореза острым лезвием, и старый.
А Лоренцо, отломив кусок лепешки, вдруг почувствовал под пальцами не просто шероховатость муки. Что-то маленькое, твердое, запеченное внутрь. Он незаметно размял крошку. Это был не камешек. Это был обломок. Крошечный, изогнутый обломок. Он поднес его к глазам, развернув к свету. Это был осколок зубной эмали. Человеческой.
В тот же миг его взгляд упал на «окорок», висевший под навесом сарая, который он раньше принял за ветчину. Теперь, приглядевшись, он увидел не естественную форму мышцы, а странные, слишком уж правильные изгибы, и… полоску более темной, татуированной кожи, которую не до конца соскоблили.
Все части мозаики, разбросанные его аналитическим умом, сошлись в одну, чудовищную картину.
Он медленно поднял глаза и встретился взглядом с Гартом. И в этих добродушных, голубых глазах он прочитал не тепло, а холодный, спокойный, почти профессиональный интерес. Интерес мясника, оценивающего скот.
Лоренцо едва заметно кивнул Молчальнику. Тот, не меняя позы, уже отпустил предохранительный штифт на левом предплечье.
Игнатий, ничего не заметивший, допивал свой отвар.
А Костлявый, с полным ртом лепешки, потянулся за куском «ветчины», похвалив: «А у вас, я смотрю, и мясцо в запасе есть!»
ГЛАВА 2: УЖИН С СЕМЬЕЙ
Тишина, наступившая после кивка Лоренцо, длилась, возможно, полсекунды. Но в ней уместилась вечность. Это была тишина перед щелчком взведенного курка, перед разрядом молнии, перед падением ножа. Добродушие с лица Гарта не ушло – оно застыло, превратилось в гипсовую маску, за которой просвечивало нечто холодное и оценивающее.
Костлявый, с его воровской чуткостью, уловил перемену в воздухе раньше, чем осознал причину. Его рука, тянувшаяся к «окороку», замерла в сантиметре от него. Он не отвел взгляда от Гарта, но все его тело напряглось, как у кошки перед прыжком.
Игнатий, допивавший отвар, почувствовал не взгляд, а его отсутствие. Взгляд Лиры, секунду назад теплый и материнский, теперь скользил по ним, как скальпель по трупу. Он медленно поставил кружку на стол. Звук глины о дерево прозвучал невероятно громко.
«Что-то не так, гости дорогие?» – спросил Гарт. Его голос был все так же ровен, но в нем исчезла сердечность. Осталась лишь вежливость, плоская и безжизненная, как поверхность стола.
Лоренцо разжал пальцы, и крошечный осколок зуба упал на глиняную тарелку с тихим, зловещим звуком. Он не отвечал. Его мозг работал на пределе, анализируя углы атаки, расстояния, возможное оружие. Сарай, где «окорок». Колодец, где могут быть спрятаны инструменты. Дверь в дом, откуда может появиться что угодно. Дети. Он бросил на них быстрый взгляд. Они не улыбались. Они просто смотрели. В их глазах не было детского любопытства. Было терпеливое ожидание, какое бывает у хищников в засаде.
«Хлеб у вас, Лира, интересный на ощупь», – наконец произнес Лоренцо, его голос был сухим, как пыль. «С хрустящими… вкраплениями».
Лира улыбнулась. Улыбка была оскалом. «Старый рецепт. С добавлением костяной муки. Для крепости».
Бочка, туго соображавший, но инстинктивно чувствовавший угрозу, глухо зарычал. Его рука потянулась к рукояти кувалды, лежавшей у его ног.
«Костяной муки», – повторил Игнатий. Он поднял голову, и его глаза, цвета оружейной стали, впились в Гарта. В них не было ни страха, ни отвращения – лишь леденящее спокойствие судьи, установившего факт преступления. «Человеческой костяной муки».
Гарт вздохнул, как уставший человек, которому надоело притворяться. Его плечи опустились, но не от усталости, а от сброшенного напряжения. Добродушный фермер растворился, и перед ними стоял другой: спокойный, эффективный, смертельно опасный мясник.
«Жаль», – просто сказал он. – «Обычно гости к этому моменту уже теряют сознание. Отвар, знаете ли, с добавлением успокоительных кореньев. Но вы… вы крепкие. И недоверчивые».
Он щелкнул пальцами.
Это был сигнал.
Дверь дома распахнулась, и оттуда выскочили не дети, а два подростка лет пятнадцати-шестнадцати. Но это были не те румяные отпрыски, которых они видели минуту назад. Лица их были искажены холодной, недетской яростью. В руках у одного – длинный, заточенный с одной стороны нож-мачете, сделанный из автомобильной рессоры. У второго – самодельный арбалет, уже взведенный, с толстой, тупой болванкой на конце болта (для оглушения, понял Лоренцо, чтобы не портить мясо). «Дети», которых они видели, исчезли – вероятно, просто ушли в дом по невидимому сигналу. Эти двое были старше, сильнее. Охранники. Или помощники по разделке.
Лира отступила к стене дома, и из складок ее юбки она вытащила короткое, широкое лезвие – тесак, идеально подходящий для отрубания суставов.
Все произошло за мгновение ока. Но для этой группы мгновения было достаточно.
Молчальник среагировал первым. Он не стал вставать. Резкий, отрывистый спазм прошел по его левому предплечью. Раздался сухой, хлопающий звук, как от лопнувшей пневматической петарды. Его левый клинок, блеснув в холодном свете, выстрелил вперед. Не в Гарта, который был дальше и прикрыт столом. А в подростка с арбалетом.
Тросик, тонкий и почти невидимый, прошил воздух. Клинок вонзился парню не в грудь или голову, а точно в правое предплечье, где мышцы управляли спусковым крючком арбалета. Легкий чпок пробиваемой плоти, хруст кости. Подросток вскрикнул, больше от неожиданности, чем от боли, и арбалет выпалил в воздух, болтанка с глухим стуком вонзилась в бревно сарая. Молчальник рванул тросик на себя, клинок вырвался из раны, оставив рваное, кровоточащее отверстие, и вернулся в направляющую с мягким шелестящим звуком. Вся атака заняла меньше двух секунд.
Бочка, ревя от ярости и внезапно обрушившегося на него понимания, что его чуть не накормили человеком, вскочил, опрокидывая скамью. Его кувалда, «Дробовик» (как они ее называли), описала в воздухе короткую, сокрушительную дугу. Он целился не в людей, а в стол – массивную деревянную плиту, стоявшую между ними и Гартом. Удар был чудовищной силы. Древесина треснула с грохотом, разлетелись щепки, тарелки, кружки. Стол рухнул, создавая хаотичный барьер и лишая Гарта укрытия.
Костлявый использовал этот хаос. Он не полез в драку. Он рванул не к «окороку», а к сараю, где висело мясо. Его воровской ум уже оценил: там могут быть инструменты. Или оружие. Или просто укрытие. Он двигался низко, зигзагами, как крыса, делая себя трудной мишенью для возможного выстрела из дома.
Игнатий действовал методично, как предписывал его внутренний Кодекс. Он не закричал, не бросился в атаку. Он отступил на шаг назад, за спину Бочки, используя его как живую башню. Его «Вестник» уже был в руке. Медленно, слишком медленно для обычной перестрелки, но с гипнотической, ритуальной точностью, он большим пальцем взвел курок. Щелчок. Затем он повернул барабан, подводя под курок единственный патрон, который у него был в каморе. Звук вращающегося механизма – скр-скр-скр. Его глаза нашли цель: Гарта, который, отпрыгнув от разваливающегося стола, тянулся за пояс, где висел тяжелый, похожий на мясницкий, топор.
Лоренцо остался на месте. Он поднял свой «Умиротворитель». Он не целился в людей. Он целился в землю перед ногами Лиры и в клубы дыма, поднимавшиеся из трубы дома. Он нажал на скрытую кнопку на рукояти. Внутри дубинки сработал ударный механизм, поршень ударил по воздушной камере.
Раздался не выстрел, а оглушительный, разрывающий барабанные перепонки ХЛОПОК. Звуковая волна ударила по всем без разбора. Лира вздрогнула и зажмурилась инстинктивно. Из трубы дома вырвалось облако искр и пепла – звуковая волна нарушила тягу в печи.
Это был сигнал хаоса, дезориентации. Идеальное начало для бойни.
Гарт, оглушенный хлопком, на миг потерял фокус. Этого мига хватило Игнатию.
«Гарт. За убийство, каннибализм и предательство законов человечности», – произнес Судья холодным, звонким голосом, который перекрыл звон в ушах. – «Приговор – смерть».
Палец нажал на спуск.
Пистонный револьвер выстрелил с густым, бархатистым ба-бахом, совсем не похожим на резкий хлопок порохового оружия. Из короткого ствола вырвалось облако белого дыма и яркая вспышка. Пуля – кусок свинца, грубо отлитый в пустой гильзе – полетела не быстро, но с неумолимой прямотой.
Гарт, инстинктивно дернувшись, все же не успел. Пуля ударила ему в левое плечо, не в сердце, как, вероятно, целился Игнатий. Раздался мокрый, хлюпающий звук, кость хрустнула. Гарт ахнул, больше от удивления, чем от боли, и топор выпал из его ослабевшей руки. Он отлетел к стене дома, хватая рану правой рукой, из-под пальцев которой тут же сочилась темная кровь.
Но фермеры не были новичками. Это была их земля, их охота. Подросток с мачете, видя раненого отца, с диким воплем бросился на Бочку. Бочка, только что вытащивший кувалду из обломков стола, был неповоротлив. Мачете блеснуло, целясь в его бок. Но удар пришелся не по плоти, а по металлу – по болтам и гайкам, нашитым Костлявым на кожаную безрукавку Бочки в районе ребер в качестве импровизированной кирасы. Лезвие скользнуло, высекая искры, и лишь распороло кожу.
Бочка ответил не кувалдой, а свободной левой рукой. Он схватил подростка за волосы и со всей силы рванул его вниз, прямо на поднятое колено. Раздался ужасный хруст носа. Подросток обмяк, заскулив.
Лира, оправившись от хлопка, бросилась не на Лоренцо, а на Игнатия, понимая, что тот с его громоздким оружием сейчас наиболее уязвим для ближнего боя. Ее тесак сверкнул, целясь в его руку с револьвером.
Но она не учла Молчальника.
Он был уже на ногах. Беззвучный, как дым. Пока она делала бросок, он сделал шаг вперед и в сторону. Его правая рука мелькнула. Не было хлопка выстрела клинка. Он просто нанес удар рукой, но не кулаком. Ребром ладони, усиленным скрытой внутри направляющей из стали, по запястью Лиры. Кость не сломалась, но онемела. Тесак выпал. Прежде чем она успела вскрикнуть, левая рука Молчальника, уже с выдвинутым на полную длину клинком (он выстрелил его вручную, рычажком), совершила короткое, точное движение – снизу вверх, под реберную дугу. Лезвие вошло глубоко, почти до рукояти. Лира издала странный, захлебывающийся звук, больше похожий на отрыжку, чем на крик. Ее глаза, широко раскрытые, уставились в никуда. Молчальник выдернул клинок, и она рухнула на землю, дергаясь в луже собственной крови.
Тем временем из дома с визгом выбежала «девочка» – теперь видно было, что это худющая, злая бабка лет шестидесяти, с лицом, как сморщенное яблоко, и с заточкой в руке. Она метнулась к раненому подростку.
А второй подросток, с пробитым предплечьем, схватил арбалет левой рукой и, стиснув зубы от боли, попытался вставить в него новый болт.
Лоренцо видел это. Его «Умиротворитель» был бесполезен в ближнем бою. Он огляделся. Его взгляд упал на котел с отваром, все еще стоявший на развалинах очага. Рядом лежала груда дров. И идея, холодная и циничная, оформилась мгновенно.
«Бочка! Котел!» – крикнул он.
Бочка, отшвырнув окровавленного подростка, повернул тупую башку. Увидел указательный жест Лоренцо. Не думая, он рванул к очагу, схватил котел за одну из ручек (другая отлетела) – железная посудина была еще наполовину полна кипятка и горячих кореньев – и с ревом, как метатель молота, раскрутился.
Котел полетел тяжелой, шипящей массой. Он не попал в бабку. Он врезался прямо в стену дома рядом с дверью, где стоял подросток с арбалетом.
Глиняный котел разбился с оглушительным грохотом. Но главное – его содержимое, литры обжигающей жидкости, брызнуло во все стороны, как шрапнель. Подросток взвыл, когда кипяток ошпарил ему лицо и грудь. Бабка вскрикнула, отпрыгивая, но капли достались и ей. В воздухе повис запах вареного мяса и… паленой кожи.
Дезорганизация была полной.
Игнатий, воспользовавшись паузой, снова занялся своим револьвером. Он вытряхнул стреляную гильзу (та упала в грязь с тихим плюхом), достал из поясного подсумка новую – готовый патрон в медной гильзе с капсюлем – и начал неторопливо, с маниакальной точностью человека, выполняющего священный ритуал, заряжать «Вестник». Он игнорировал все вокруг.
Костлявый, тем временем, вернулся из сарая. В руках у него был не топор и не нож. В руках у него был инструмент. Длинный, около метра, лом с заостренным и загнутым концом – «фомка» Древних, невероятно прочная сталь, почти не тронутая ржавчиной. И еще – несколько крючьев на цепях, видимо, для подвешивания туш.
«Сарай – их мастерская», – бросил он хрипло, его глаза блестели холодной яростью. «Там… разделочный стол. Пилы. Бочки с солью».
Эта информация, произнесенная вслух, на миг приковала всех. Даже Игнатий поднял взгляд от револьвера. Это уже было не просто убийство. Это был конвейер.
Гарт, истекая кровью у стены, слабо захохотал. Хриплый, пузырящийся кровью смех. «А вы… вы думали, в Пустоши выживают… на помидорах?» – он выплюнул сгусток. «Здесь все… все едят друг друга. Просто… одни честнее в этом».
«Молчание», – сказал Игнатий. Он закончил заряжать револьвер. Щелчок замка. Он поднял ствол, целясь теперь уже прямо в голову Гарта.
«Подожди», – жестко остановил его Лоренцо. Он подошел к Гарту, пригнувшись. Его глаза были лишены гнева. В них был лишь научный интерес. «Вы свозили сюда «особых» пленников. Тех, у кого были железки. Механические штучки. Почему?»
Гарт смотрел на него сквозь пелену боли. «Не… не мы. Хозяева».
«Какие хозяева?» – настаивал Лоренцо.
«Из… Из Сияющего Града. Черная Игла… Они давали… воду. Чистую. Металл… За… за поставку».
«Поставку чего? Людей с механизмами?»
Гарт кивнул, с трудом. «Да… Живых. Или… или хотя бы железки с них… Они говорили… для Образа. Для… совершенствования».
«Где этот Град?»
Гарт выдохнул кровавый пузырь. «На западе… За Треснувшими Холмами… К осколку… Черной Иглы… Там стучит… великое сердце…» Его голос ослабевал. «Они… они все равно всех… всех переработают… Вы… вы просто… мясо посвежее…»
Он закрыл глаза, сил больше не было.
Игнатий взвел курок.
«Нет», – снова сказал Лоренцо. «Он уже приговорен. Пусть умрет медленно, созерцая последствия своего выбора. Это более… соразмерно».
Игнатий посмотрел на него. Взгляды их встретились. В глазах Судьи – неумолимость закона. В глазах бывшего священника – холодный расчет. Но расчет оказался весомее. Игнатий медленно опустил «Вестник». Его приговор был приведен в исполнение – не пулей, а неизбежностью. Он отвернулся.
Костлявый и Бочка тем временем «зачищали» территорию. Подросток с разбитым лицом уже не двигался. Бабка, обожженная, сидела на земле и тихо плакала, сжимая в руках свою заточку. Подросток с ошпаренным лицом и пробитой рукой лежал, стонал.
«Что с ними?» – хрипло спросил Бочка, сжимая окровавленную кувалду.
Костлявый посмотрел на Лоренцо и Игнатия. В его глазах читался немой вопрос.
Молчальник уже вытер свои клинки о штаны и снова стоял, завернувшись в молчание, наблюдая.
Лоренцо вздохнул. Он подошел к котлу, вернее, к его осколкам. Поднял один, побольше, с острым краем. Подошел к бабке. Та смотрела на него пустыми, выцветшими глазами.
«Сколько?» – тихо спросил Лоренцо. «Сколько людей вы здесь переработали?»
Она что-то прошептала. Слов нельзя было разобрать. Может, число. Может, молитву.
Лоренцо посмотрел на ее морщинистые руки, испачканные землей и кровью. Руки, которые, наверное, колдовали над тестом… и разделывали туши.
Он бросил осколок к ее ногам. Острым краем вверх.
«Выбор за тобой», – сказал он и отошел.
Он не стал смотреть, что она выберет. Это было уже неважно.
Они собрали то, что можно было использовать: инструменты из сарая, настоящие сокровища – стальные пилы, ножи, тот самый лом, запасы соли, мешок настоящей муки, Лоренцо проверил ее на предмет включений, несколько чистых фляг с водой из колодца. Нашли и спрятанное оружие: еще один арбалет, несколько обрезков. И главное – нашли карту. Не на пергаменте, а выцарапанную на листе жести. На ней был обозначен их район, ферма, и на западе – условный знак, похожий на сломанную башню, с надписью «Гефест?» и стрелкой. Рядом каракуля: «Сердце стучит. Стражи не спят».
Пока они собирали трофеи, сзади раздался приглушенный хрип, а затем тихий стон. Бабка сделала свой выбор. Обоих подростков Костлявый прикончил быстро и без жестокости – ударом лома в основание черепа. Это был не акт милосердия, а практичность: нельзя оставлять сзади мстителей. Гарт истек кровью еще раньше.
Когда они выходили за забор, неся добычу и новую карту, ферма уже не казалась идиллией. Она была бойней, скотобойней, местом промышленного людоедства. Дым из трубы почти погас. Ветер шелестел листьями на слишком уж яркой зелени, удобренной костями.
Игнатий шел молча, его лицо было каменным. Он выполнил свою функцию.
Костлявый и Бочка обсуждали трофеи, но в их голосах не было радости, лишь усталое, циничное удовлетворение.
Молчальник, как всегда, безмолвствовал.
А Лоренцо смотрел на жестяную карту в своих руках. На знак «Гефест». На слова «Стражи не спят».
«Великое сердце», – пробормотал он. – «Завод. И «Образ». Совершенствование». Его ум, механический и аналитический, уже складывал новую гипотезу. Гипотезу, которая была куда страшнее, чем семейство каннибалов.
Они шли на запад. К Треснувшим Холмам. К осколку Черной Иглы.
К стуку, который обещал не спасение, а нечто совершенно иное.
ГЛАВА 3: ИСПОВЕДЬ НА КРОВИ
Тишина после бойни была густой и липкой, пропитанной запахами крови, кишок и пылающей в очаге древесины. Это не была тишина покоя. Это была тишина конвейера, внезапно остановленного. Забор, покрашенный в веселые цвета, теперь казался насмешкой, картонными декорациями к спектаклю ужаса. Зелень огорода, такая яркая на фоне бурой пустоши, выглядела теперь зловеще: что поливало эти корнеплоды? Дождь или кровь, сливаемая в специальные стоки?
Группа не торопилась уходить. Теперь, когда адреналин схлынул, наступила фаза холодного, методичного грабежа. Но это был не просто грабеж. Это была аутопсия целого мира, вскрытие маленькой, самодовольной вселенной зла.
Бочка и Костлявый занялись «хозяйственной» частью. Они методично, с каменными лицами, обшаривали дом и сарай. Бочка, с его грубой силой, выламывал запертые сундуки и ломал половицы в поисках тайников. Он действовал молча, лишь изредка хрипло комментируя находки: «Мука. Три мешка», «Консервы. Старые, с символами Древних», «Одежда. Крепкая».
Костлявый же был хирургом. Его длинные, цепкие пальцы ощупывали каждую щель, каждый ложный дно. Он нашел спрятанное под полом сарая оружие: не просто обрезы, а две настоящие пистонные однозарядки, ухоженные, смазанные. Нашел ящик с боеприпасами – самодельные пули, отлитые в кустарных формах, и капсюли, сделанные, судя по всему, из состава на основе ртути и серы – опасная, но эффективная химия. Но главной его находкой стал дневник. Не книга, а набор пергаментных листов, переплетенных грубой нитью. Это был не дневник чувств, а учетная книга. Колонки: «Дата», «Тип товара» (с пометками: «мясцо», «железо», «целый»), «Масса», «Обменян на». В последней графе часто фигурировало: «Вода (бочка)», «Фильтры (2 шт.)», «Медная проволока», «Болты М-12».
«Смотри», – позвал Костлявый Лоренцо, протягивая лист. ««Товар: целый, мужчина, молодой, с механической рукой (правой, кисть-захват). Обменян на: 3 бочки воды, набор инструментов, сведения о караване к Южным горам». Это… это как скотный двор».
Лоренцо взял лист. Его глаза быстро пробежали по столбцам. Холодная ярость, которую он так тщательно подавлял, шевельнулась где-то глубоко, но была мгновенно задавлена аналитическим интересом. «Они не просто ели. Они были звеньями в цепи. Поставщиками. Своего рода… заготовительным цехом».
Молчальник тем временем занимался своими делами. Он не искал ценностей. Он искал угрозы. Проверял периметр, осматривал тела, особенно Гарта, вытаскивая из его карманов всякую мелочь: складной нож, кресало, небольшой ключ на кольце из странного, белого металла. Ключ он забрал. Потом он подошел к «подвалу» – на самом деле, это была не яма, а вход в неглубокий ледник, вырытый в склоне холма за домом и укрепленный бетонными кольцами Древних. Он снял тяжелую деревянную крышку. Оттуда повеяло холодом и сладковатым, знакомым запахом – запахом морга. Молчальник спустился по скобкам, вживленным в стену. Через минуту он вернулся. Его лицо, обычно невыразительное, было слегка бледнее обычного. Он молча показал пальцами: три. Три тела, уже обработанных, подвешенных на крюках. И на полках – аккуратно упакованные в пергамент и просоленные… отрубы.
Игнатий стоял посередине двора, у разбитого стола. Он не участвовал в обыске. Он совершал свой собственный ритуал. Его Кодекс лежал на обломке доски. Он вытащил из специального кармана на внутренней стороне обложки маленькую склянку с черными чернилами и перо с стальным пером. Открыл книгу на чистой странице. И начал писать. Его почерк был ровным, безошибочным, как клинопись.
«Дата: (он вписал условное исчисление по солнцам). Место: Ферма-ловушка, сектор неизвестен.
Приговоренные:
1. Гарт (главарь). Преступления: многократное убийство с особой жестокостью, каннибализм, работорговля, соучастие в неизвестных экспериментах над людьми. Приговор приведен в исполнение стихийно (кровопотеря).
2. Лира (соучастница). Преступления: те же. Приговор приведен в исполнение посредством холодного оружия.
3. Иные (двое подростков, одна старуха). Преступления: соучастие, пособничество. Приговор приведен в исполнение ввиду невозможности изоляции и высокой степени угрозы.
Особое мнение: Данное место является не просто притоном, но элементом системы. Источник системы, обозначенный как «Сияющий Град» или «Гефест», подлежит расследованию и, в случае подтверждения злонамеренности, – тотальному уничтожению. Принцип: зло, поставленное на конвейер, перестает быть грехом отдельной души и становится преступлением против порядка мироздания. Такое зло должно быть ликвидировано как механическая поломка».
Он аккуратно закрыл книгу, спрятал перо и чернила. Приговор был не только вынесен, но и зафиксирован. Закон, даже если он был лишь в его голове, восторжествовал.
Лоренцо, тем временем, сосредоточился на главном: на информации. Он вернулся к умирающему Гарту. Тот еще дышал, но дыхание было поверхностным, пузырящимся. Его глаза, мутные от шока и потери крови, с трудом сфокусировались на фигуре бывшего священника.
«Гарт», – сказал Лоренцо, не приседая, говоря сверху вниз. Его голос был ровным, как у врача, констатирующего факт. «Ты говорил про Хозяев. Про Образ. Расскажи подробнее. Это может облегчить твой уход».
Гарт слабо усмехнулся, и кровь выступила у него в уголке рта. «Облегчить? Ты… ты не из тех, кто верит в облегчение».
«Я из тех, кто верит в закономерности. Расскажи, и твоя смерть станет точкой данных. Иначе – просто биологический сброс».
В глазах Гарта мелькнуло что-то – может, страх перед бессмысленностью. Он застонал.
«Они… приходят раз в несколько лун. Не люди… Почти не люди. Из металла и… плоти. Один говорит. Голос… как скрип ржавых шестерен. Привозят воду, вещи… Забирают «образцы». Тех, кто с железом… в теле. Или сами железки… если носитель мертв».
«Зачем им это?»
«Не знаю… Говорили… «Для совершенствования Протокола». Для… «Образа будущего». Они… они смотрят на нас, как на… на сырье».
«Как они выглядят? Эти… не-люди?»
«Разные… Одни – как солдаты… с оружием вместо рук. Другие… как рабочие, с клешнями и сверлами. Лица… пол-лица есть, пол-машина. Дышат через трубки… Глаза горят…»
«Гиборги», – тихо произнес Лоренцо про себя. Термин из старых манускриптов. Человекомашины. Стражи руин. Он всегда считал это метафорой, аллегорией на порабощение технологией. Оказывается, аллегория была буквальной.
«Их много?»
«Не знаю… Видел всегда одних и тех же… трех-четырех. Но говорят… в Игле… их легион. И есть… главный. У него… лицо почти человеческое… но сзади… щупальца из проводов».
«Как найти Черную Иглу?»
Гарт с трудом поднял нераненую руку, указав на запад. «Треснувшие холмы… два дня… Там будет щель… ущелье. В конце – Игла. Черная… не ржавеет. От нее… исходит гул. Как сердцебиение… земли. Не… не ходите туда. Они всех… всех на переработку…»
Его рука упала. Дыхание стало прерывистым.
«Переработку?» – настаивал Лоренцо. «Что это значит?»
«В… в них. Они делают из людей… себе подобных. Или… или топливо для своего сердца. Я… я не знаю. Но там… нет смерти. Там… есть только конвейер». Гарт выдохнул последнее слово, и его взгляд застыл, уставившись в белесое небо. В нем не было умиротворения. Был животный, непонимающий ужас.
Лоренцо закрыл ему глаза обломком пергамента. Не из уважения. Чтобы не смотреть на эту пустоту. Он встал и подошел к другим. Они собрались у колодца, где Костлявый разложил основные трофеи.
«Он умер», – констатировал Лоренцо. «Подтвердил все. Хозяева – гиборги. Цивилизация машин, использующих людей как запчасти и сырье. Черная Игла – их база. Туда и ведут все следы».
«Значит, эта «древняя технология» – просто цех по переработке людей?» – хрипло спросил Костлявый. «И мы туда лезем?»
«Не обязательно», – сказал Игнатий. «Грех может быть локализован здесь. Мы его уничтожили. Дальнейшее – не наша забота. Наша цель – выживание и, возможно, поиск пригодных для жизни земель».
«Но они обещали воду! Чистую воду! И технологии!» – Бочка ткнул пальцем в карту на жести. «Там может быть не только плохое!»
«Там есть система», – возразил Лоренцо. «И эта система, судя по всему, работает. Обеспечивает своих агентов ресурсами. Ферма была ее частью. Значит, есть и другие части. И центральный узел. Тот, кто раздает воду и инструменты за «образцы». Уничтожив центральный узел, мы можем парализовать всю сеть. Или… завладеть ею».
В его голосе прозвучала опасная нота. Не жадность, а холодный, стратегический интерес.
«Завладеть?» – Игнатий посмотрел на него с презрением. «Стать такими же, как они? Пользоваться этой… мясорубкой?»
«Нет. Понять принцип работы. Контролировать источник воды. Возможно, сам «Гефест» – это просто машина, завод. А гиборги – его автоматы, исполняющие заложенную програм