Двадцать пятый год

© Вадим Юрьевич Шарыгин, 2026

ISBN 978-5-0068-9304-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Цена моих стихотворений

Ох, долог, дорог путь стихов моих…

Чтобы, вот так, в глаза сейчас вам заглянуть строкою,

День у стены расстрельной – тенью стих

И волочат убитых кони седоков по-над рекою…

Заиндевелый ртов щербатых вдрызг разбился говорок

Об полотно с портретом с чёрною ухмылкой,

Грузно свисающее с лагерного неба, уволок

С тарелки в рот – огузок судеб – кто-то вилкой,

Зажатой в мёртвой хватке жирных пальцев, вмяты звёздочки в погон,

Дрожащего в дыму от хохота застольного плеча, под лязг конвоя…

Мой стихотворный взгляд роняет сукровицу горл, тоске вдогон, Когда привидятся во тьме: один с любимой на руках, убитой – двое…

Какой тяжёлой ношею на шее виселицей веселится мгла,

Чтобы, вот так вот, запросто, строке пробиться сквозь прослойку тлена

Сердец диванных – к вам, к правдоподобию сиротства пятого угла —

Бессмысленных созвучий сноп:

Мадонна,

махотка,

махорка,

Магдалена…

О, громен, грозен бой стихов моих!

Кандальной радости бокалов звон и боком

Выходит – сквозь и навсегда – прощальный стих,

Стихая в небе, будто в имени глубоком,

В предсмертном старчестве, в котором миллионами еле шевелят рты

Слова суразные в разгаре млечного молчания квартиры,

Там ночь скользит по запылённым склонам книг – отчаянно круты,

И молодость истлевшая, и штурм Берлина тяготит мундиры

Округлым сплавом доблести, и горсть скупая слёз иссохла, нет чудес —

Из н е в е р н у в ш и х с я – стихи мои —

вам возвращают, комом в горле, Мир счастья на крови,

мир, н а в е р н у в ш е й с я на взгляд слезы, давно исчез.

Ступени каменные вниз шаги взбирающихся вниз – истёрли.

Ох, сколько тех, кто жизни отдали за встречу:

Отчаянной строки моей с отчалившей от берега

эскадрой нервного безмолвия страны!

И ностальгией о прекрасном искалечу

С пустыми стульями накрытый стол

и пятна красные на скатерть пролитой с чужбиной старины.

Цена моих стихотворений неподвластна,

И неподъёмна, и падением опасна…

Я свысока взираю на полёт в тар-та-ра-ры

Седого выскочки – поэта мнимого раската колесницы —

По камням вечности, мерцают звёздами миры

Летящих строк моих, и что поделать в этой жизни, коли снится

Исчадье рая реи – мир повешенных рабов,

Распятых чувств и вкопанных гробов,

И очереди в землю, и придурков,

И втоптанных в глаза любви окурков!?

Цена моих стихов – дороже нет на свете —

Этой цены – убиты судьбы, детство, дети

Навечно замерли в объятьях матерей…

Читай, внимай, срывай мечтанья с якорей!

И отправляйся прочь отсюда, вдаль, куда-то

В иное небо, там, где этих нет, двуногих

Жильцов тюремной прелести земной!

Нас всех убьют. Обманут. В землю. Многих.

Обугленный край

Обугленный край с губ сорвавшейся правды дымится.

И на пепелище мундиров, кокард и просветов п о г о н а —

Колышется гарь битых штемпелем писем, как вера в Г а п о н а,

И, обуреваема мглою морозной, застыла столица.

Украдкой коснулась ударом остывшая суть колокольни

Слезами наполненных – глаз, опроставшего души потока

Всеобщей судьбы… И невольно шаги ищут выход окольный

Из всех подворотен – там эхо, свихнувшись, хохочет жестоко.

И движутся тени живые от мёртвых, идущих проспектом —

В ночь взгляда, входящего, вместе с домами и скорбью, и скарбом,

В бинтами обёрнутый облик надежд… Плещет, с крапом и с крабом,

Всемирное море тоски, и кичится сухим интеллектом

Безумный трёхмерный сотрудник из ЦЕРНа, столкнувший частицы

Лоб в лоб, до крови, и в разлёте увидевший капельку бога…

Обугленный край, сапогом вжатый в грязь, не даёт мне проститься

С упавшими жизнями, из века в век, дымный шлейф от итога

Так застит мой взгляд, ставший: гладью брусчатки и Зимним с балкона,

И царственным тембром, нас благословившим на смерть, спустя годы.

Как жерло гудка, поглотив эшелоны с войной и Балканы,

И ужас ипатьевский, вторгнуло спящих в объятья Ягоды!

Безумствуют тени на стенах расстрельных, на сводах Растрелли.

И о ш е л о м л я е т меня идентичность теней на Дворцовой!

С экрана твердит, что, мол, всё хорошо, раз весна, и раз трели

Всю ночь напролёт – соловьёв, Соловьёв, и дымит образцово

Обугленный голод – на Слово, ну где ты, с которым не страшно

На вдохе последнем, – ждёт каждого, каждого, каждого, – где ты?!

Лишь строчки в мундирчиках насмерть стоят, как стояли кадеты —

Навстречу толпе, напоследок короткой на штык рукопашной…

В огне брода нет

И потерявшим головы,

и плачущим по волосам, посвящается…

1.

Поищите нас в звонкой степи под копытами конницы,

В остром дребезге, полночь поранивших, стёкол, в навылет груди;

Там, где конь, пегий в яблоках, с тоненьким ржанием клонится —

(1) К неподвижному в комья лицом седоку

и к рассвету навзрыд впереди.

(2) К недвижимому, в ком я лицом, седоку

и к рассвету навзрыд впереди.

Поищите в шагах к горизонту, оставшихся в злаковых,

В марширующей песне, в просоленной потом пылище столбом.

А ёще в зимних днях Турбиных из-под кисти Булгакова,

Там, где белой акации гроздья и пенится брют

в хрустале голубом.

Поищите нас всех – в строй домов не вернувшихся – брошены

В заполошную участь стальных перестуков под плачь и гармонь.

И кружит чёрный ворон, иль волоком тень крыльев коршуны —

Тащат к краю мечты, и над другом застыл —

(1) не рассёдланный, в яблоках конь.

(2) ввысь пригрезившись в яблонях, конь.

2.

Мне нужен ритм – слегка застиранный, с платочком

И оседающий в бессилии в траву.

Строка нужна, вдруг, укрупняющая точку

На горизонте – до схороненной во рву,

Легко выкрикиваемой – всем санитарки,

Во все глаза стоящей, вдоль и поперёк

Гудка – как вкопанный, протяжный! Нужен маркий

Цвет киноплёнки, чтобы душу я изрёк:

Её – распахнутую настежь – суть родная! —

Прозрачна, так знакома сердцу, так проста…

Ввысь наша с ней душа сквозит: Одна, одна, одна, одна я…

И каждый день снимают мёртвого с креста.

Мне нужен слог двужильный, братцы, чтобы смог я

Дожить, добраться, досказать стихи о ней.

Ну и, пожалуйста, средь лета – снега хлопья

Для покрывала рвов, в которых… смерть видней;

Для Тани Тёткиной – для тысяч миллионов —

Расхохоталась дико прорва на крови!

Переплетенье рук и ног… От небосклона

Картонку с солнцем мне на память оторви…

3.

Я хочу оглянуться – так сильно, так крепко и надолго,

Чтобы дрогнули лица – веков и всех тех, кто остался вдали!

Взявшись за руки, выйдем к Нему: «Вот, возьми, твоя каторга —

Наша жизнь – наша смерть на руках, свою жажду творить утоли!».

Я хочу преградить путь – собою – хотя б на минуту вам,

Хорошо поживающим в этой, привычной до боли и слёз,

Груде счастья казённого – тени исчадия лютого

Посетят ваши лица, как капли дождя – белый облик берёз…

Помолчим вместе мы – лишь минуту – потом, на круги своя :

Поживать, пожирать – нас глазами, успевших махнуть вам рукой.

И теплушка, простреленным марлевым запахом кислая :

Красный крест на дощатом боку – символ веры, багровой такой…

Ну а я, санитарка, глаза с верой в счастье народное,

Остаюсь к вам распластанной – руки распахнуты наперерез!

Пыльный марш. Мерный топот на фронт – оглянулся на ротного

Босоногий, с улыбкой в припрыжку… И страх, вместе с болью, исчез…

Что-то происходит

Не плохи плахи. Сжато жаждут желоба —

(1) Прогоркшей крови – простаков и престарелых.

(2) В разлив кровей – простолюдинов престарелых.

И хорошо скулит и вьётся жа′лоба′!

И крановщицы разворачивают стрелы —

Над стойкой стройкой и над стайкой ребятни

Перемещаются по воздуху панели.

Что ж, зачерпни из речки облако, сглотни

Обиды судеб, нас состарить дни сумели!

Мы распродали, разбазарили порыв!

И слова «мы» давно не слышно в утлых весях.

И пашней с комьями любимую укрыв,

Осознаёшь, как в нас Есенина повесят —

Всё те же в кожанках и с чугуниной глаз;

Всё те же будни с пустомелями со стажем!

И одиночества спит вопиющий глас

В пустыне нищих слов, которые расскажем:

Кто жестом от локтя, в три буквы уместив,

Кто, дождь рыдающий дослушивая ярко,

Вмолчит губами скорбный радостью мотив,

Как бы уверовавший в тусклый свет огарка, —

В казённой веры кубатуру, в три стены,

Ну, а четвёртая стена, вдруг, стенкой стала —

Расстрельной – где ты, Боже, с кем ты, истинны′й?!

…Что натворил ты с натворившими… Устала

Душа – убогими убитая в снегу.

Алеют кровью все подряд – прильнём к убитым!

Я немощь старости своей швырнуть смогу —

Из окон настежь, досмотри секунд кульбиты:

Когда махну в створ высоты паденья вниз,

Когда в объятья Мандельштама рухну сходу,

Когда, подошвою исследуя карниз,

(1) Я вторгнусь взглядом в зенки пешему народу!

(2) Я поскользнусь в глаза опешившему сброду!

И ничего не изменить мне. Никого!

Как никого вокруг да около – пустыня.

Всегда один – поэт. Всё – о д и н а к о в о′.

И между датами лишь прочерк лет, пусть имя :

Всех окон настежь, всех крюков, всех лезвий вен —

Навечно станет – частью талых чувств, названий

Весенних лепетов и с дрожью перемен,

Раз отделяют сантиметрами нас с вами —

Высокой пропастью исканий – вечно врозь :

Чернь образованная и тот шёпот в голос,

Которым что-то происходит вкривь и вкось,

И ни один, и даже с куклы на пол волос —

Не упадает – весь талант мой – это крик

Всех чаек над последней сходней вдаль из Крыма;

Не состоявшийся под выстрелом старик

И дым Отечества с гудком, углём искрима

С задвижкой топка парохода – навсегда —

Талантом в землю даль зарыта – чтоб попроще

Народу – клювик в клювик скормлены года —

Стоят крестами покосившимися в роще :

Полёты, в дымке пробуждающихся крон

Произрастающих из вёсен разговоров;

И тишина любви плывёт со всех сторон,

И дальний гром весны, выказывая норов,

Грохочет тихо, с перекатами, с листа

Упасть готова суть присутствия и кванта

Мерцает выдуманный след, вослед проста

Непознаваемость Иммануила Канта…

И только мы с тобой… Вот-вот начнётся путь

Дождя из глаз, даль простодушна и просторна.

Как на песке следы волной, во всю забудь…

(1) Пусть тянет томно тёмный отзвук сна валторна.

(2) Пусть недоказанность исполнит вдаль валторна.

Восемнадцать плюс. Песня

Эх, раскрутился циферблат часов моих —

Мои наручные куранты, гимн играя,

В набат собрали звонарей, вобрали стих,

Чтоб я узнал, что значит жить по кроме края!

А вокруг меня хохо-очет – слепая горсточка шуто-оов!

Что ж ты хочешь знать, сыно-очек! – Я знать: зачем мы все – готов!

Эх, туфли-лодочки и чёрно-белый слог —

Шестидесятые – застал я лишь младенцем.

Звякнув медалями, лицом к Рейхстагу слёг

Такой как я, куда ж солдату было деться!

Нас рожают в мир мама-аши, – чтоб по гроб жизни счастья нам!

Прут по полям победы на-аши – пруд, со слезами пополам…

Эх, знатно пялится научный мир во мглу:

Хлыстом пасут кругами вскачь – мезоны, кварки!

Лишь ночь забытой куклой съёжилась в углу

И взгляд доживших до восьмидесяти – маркий.

Бег по кругу, постаре-ели – мечты и лица молодых!

В сплетенье солнечном в апре-еле жизнь, вдруг, ударилась под дых.

Эх. поднялась во мне со дна исканий муть :

Благих сомнений – благим матом крыл я крыши

Всех сказок детства – с шагом в небо мне б вернуть

Из досок крылья, танцевал под бубны Кришны!

Но, как видно, не дано-о мне – постичь с протянутой рукой

Старика», стоял в Коло-омне, слегка живой, с тоской такой.

Эх, прокрутить бы стрелки вспять, да скинуть лет

И чтоб не видеть и не знать всё то, что знаю!

«У меня выходов – Владимир пишет – нет»,

А я бинтами грудь убитым обнимаю —

Тем, чьё сердце бьётся ре-едко – одни удар на сто веков!

Глотки» закусывает ре-едькой толпа зевак и дураков…

В обнимку с эпохой

песня на мотив песни Владимира Высоцкого «Протопи ты мне баньку по-белому»

Встану с краю в обнимку с эпохою,

Протянув в небо руки, молчу.

Где ж вы все?! Что-то вижу вас плохо я,

Обращусь за глазами к врачу.

Пусть добавит – людей в кадр зрения,

К чёрным точкам на белом готов.

Затянусь я в процессе смотрения

Дымом канувших в землю годов.

Там внутри у меня – взгляд блуждающий:

Вижу схожесть обтянутых скул

Бледной кожей – с потерей товарищей,

И февраль, уходящий в загул.

Я с опаской, но жадно до колики

Заглянул в ржавой прорвы нутро:

Под Тамбовом пинали соколики,

Как с простреленным днищем ведро,

Чьё-то тело в рубахе, с подтёками,

Волочился рассвет по полям.

И антоновки сок тёк потоками;

Голод – поровну смерть – пополам

Поделил – всех на мёртвых и около!

Я скитался глазами в лесу.

Лишь нагайка хлестала и цокала…

Лишь руками я жизнь отнесу —

В пустошь ночи квартир – расхлебенена

Дверь – под утро печать с сургучом.

Пыльный ветер на площади Ленина

И навечно никто ни при чём!

Ох, ослепший от слёз, взгляд мой катится

По стране, липнут комья к кайлу.

Вижу вмёрзшую оторопь платьица

На заплёванном, в доску, полу!

То война, то сума, то над трюмами

До отказа забитыми – стон

Пароходный, руками угрюмыми,

Беспробудный в бесправности сон, —

Доведётся в слепую окучивать,

Гладить сгнивших крестов номерки,

И с куплетами гимна могучего

В репродукторах, будто с руки,

Темень судеб кормить тонким пламенем

Догорающей свечки моей.

Растелилась заря красным знаменем

И волной ледовитых морей…

Проглядел все глаза – в даль глубокую,

Потонувшую вместе с судьбой —

С беломорским дымком эхом окаю

И в атаку вздымаюсь гурьбой,

Спотыкаясь об пули и падая,

Чтоб хватило житухи потом

Вновь рождённым, привычка заядлая,

Пересохшим хватать ветер ртом…

Нету удержу – сну с котлованами

Уже вырытых судеб навек!

Тьма в повалку, да Марьи с Иванами…

Гордо Горьким звучит человек —

В каждом дне и в «На дне», там за сценою,

Вслед актёрам – в ладоши хлопки.

И над жизнью, такою бесценную, —

Тонут звёзды в струеньях Оки..

Вышедший к дому. Песня

Подвиг свершается тихо – я, вышедший к дому,

Выпростал руки навстречу полёту – как плети

Крылья мои, волочу, не могу по-другому :

Кровью Монтекки забрызгана кровь Капулетти!

Ввысь отдаю каждый миг своей жизни за Слово —

Им возлюбила душа – небо, пропастью выше —

Всех колоколен с набатом, под скрежет засова,

Всех, у кого дерзновений —

короткая тень.

Полночь свершается тихо – последних относим, —

Тех, кто в лицо знал и помнил мечту – дальше бога

Выйти из дома и кануть без четверти восемь,

Так, чтоб кому-то когда-то осталась дорога!

Правда свершается ложью – вся жизнь наша тщетна! —

Эй, добросовестных лет каторжане, смотрите :

Как кратким выстрелом в сердце – прикинулась Этна.

Эй, режиссёр, в нараспашку —

массовку одень.

Подвиг свершаю в глаза – современников спящих,

В кровь тарабанят ладони в дома с тишиною!

Стул, табурет – из под ног там в сенях – или ящик

Вдруг, залюбуетесь тенью, оплаканной мною?

Полночь свершается звёздами – снам потакали!

Сыплется эхо камнями, костра искры кратки.

Ждёт Джомолунгма – кому в полный рост вертикали,

С шапкой лавин,

съехавшей набекрень.

Лежбище

Лежбище сплошного досуга, несметного словесного и духовного примитива, пустомели со стажем, миллионы стишков, аплодисментов другу другу и тотальное незнание, непонимание сути и сущности поэзии и поэтов, – вот реальность моей жизни в искусстве. Многие из состава лежбища разбираются в нотах и картинах, рифмах и правилах языка, но совсем и пожизненно не разбираются в Искусстве и в жизни в искусстве.

Не литературные сайты, не площадки для творческого роста и преобразования писателей в читатели, не форумы для слышания поэзии и поэтов, но лежбища для пустомелей со стажем, для отдыха от поэзии и совести искусства, для замены крови на вино, лежбища для людей со стишками и с восприятием размером со стишок – вот всё, что мы имеем на сегодня. Официально зарегистрированный миллион с хреном рифмующих в столбик желание быть поэтом и около 57 миллионов стишков! Атмосфера тотального незнания и неуважения к поэзии и поэтам – норма для всех нынешних лежбищ досуга, на которых слепые, как кроты, редакторы со стишками ведут в никуда добросовестных и добропорядочных в невменяемости своей людей со стишками. Беспросветность. Фальшь. Отбываловка. Массовое помешательство. Поэзия и граждане поэзии находятся на полуподпольном положении.

На деревянном дремлет лежбище профанов – вдрызг уныла —

Расположилась дичь густой опустошённости тоски!

С коротких шей и престарелых душ с душком обмылком, мило

Стирают грязь белья… Здесь люди не становятся близки —

На восхождениях, которых нет – лишь трёп и лепет грубый :

Придурков с проседью – строй – истеричек липких, как стишок.

Лоснятся клоунов досуга размалёванные губы

И самогонку творчества толпа, разлив на посошок,

По стопкам и пиалам раковин ушных – задорно хлещет!

Старухи, выжившие из… И тёток, умных позарез,

Деянья – бездари страны с лобзаньями смыкают клещи

Вокруг поэзии, и статус Неба до костей облез!

А за окном моим – ночь концертирует звездами, грея

Жизнь напролёт – всех зачитавшихся, всех, заглянувших в путь

Высвобожденья, наспех вами убиенных, Лорелея —

Глубоким шёпотом воды – покой пытается вернуть

Глазам и снам, из сил последних продолжающихся дальше —

Досуга злачного добра и простоты на цирлах вслед…

Пудовым топотом вбит в тлен, в угоду беспросветной фальши, —

Свет звёзд – хлебайте, сволочи, баланду лежбищ – свой обед!

Объята Небом боль моих сиротских строк – я крою матом

Весь сброд, не знающий, что брода для Искусства нет в огне!

На пиджаке чту пепел папиросы Мандельштама мятом.

Вдыхаю дым, оставленный на миг распахнутым, в окне.

Провозглашаю ввысь, как заведённый, те слова отныне,

Которых званным – ни понять, ни обнимать, ни обойти :

На беспробудном лежбище созвездий – холод, как в пустыне

Извечной ночи одиночеств беспросветного пути!

На загляденье вам роняет кровь душа поэта, гляньте,

Как умирают хорошо стихи мои, как далеко

Относит всклик; как вещь в себе, с напоминанием о Канте,

Непознаваема поэзия – не кровь, а молоко —

Напропалую смутного во всём тумана с отголоском,

С гудков прощанием, с походкой силуэтов городских,

Звучит строка моя объёмным стоном в мире вашем плоском!

На низком лежбище чтут волоком мой высоченный стих.

Ау, люди!

Среди каменных лиц и бетонных кварталов —

Волочу вашу пустошь, как крылья стиха!

Достоверность весны ртами воздух глотала,

Баснословно грядущей проснулась ольха,

Раскачав прутья – вширь – теребила округу,

Волновался, вздымал дрёму – взор – на ветру.

Я строку возложил, обращённую к другу,

На букеты цветов… Напишу и сотру —

Белым мелом в руке – во всю грудь чёрных досок :

«Так нельзя жить, как мы… Фирс… Вишнёвый… Сад… Сник..».

В кровь покинул висок, грохотнул отголосок —

Расстреляла душа свою жизнь и старик —

Повалился на снег, молодым и в шинели,

В элегантном пальто, со штыком за плечом.

И смеялись в слезах, и сказать не сумели

Мои строки о том, что никто ни при чём!

Среди канувших ниц, посреди ржавой рожи :

– Обыватель, привет, не устал пустовать?

Миллионы вас! Вдрызг друг на друга похожи!

Век ночует диван, сон пружинит кровать.

А бессонница льнёт: к окровавленным, с песней,

Уходящим шагам, полегли, полегли…

Жизнь становится проще – всё шире, чудесней

Лиц зиянья – в альбомах свершают угли.

– Где вы, люди, ау, отзовитесь руками —

Поперёк плоских дней! – я кричу в пустоту.

Тишина. Взведены даты смерти курками.

Чёрной речки рассвет. Со штыком на посту —

Сторожит каждый век – окровавленных деток,

Так похожих на всех, только страшно других.

Дочитает в упор, равнодушен и меток,

В двух шагах от гортани, озвучившей стих,

Соглядатай моих, расшатавшихся с гулом,

Обезумивших с горя, в набат, как в галоп,

Окунувшихся в бег, в безрассудном и в голом

Обрамлении сна, догоняй, остолоп,

Моих сложенных крыльев взмыванья об землю,

Выйди в поле чудес на краю дураков;

Обойму, обниму, звёздным небом объемлю

Абрис, адрес души на конверте веков!

Необозримые слова, седые

Необозримое пространство – поглотило

Тринадцатитысячегранник чувства с хной :

Огненно-ржавый смерч на Рим навлёк Атилла,

Встрял в небо в страхе – руки детские Ханой!

Взметнусь навстречу ниспадающему вою —

Слова бредут во сне по кромке злых эпох.

Здесь одинокий путь – полоской заревою,

Здесь со стола ладонью в рот пять хлебных крох.

Летят слова – в лицо – предсмертного покроя,

Ввысь окровавлена поэзия строки!

Будьте вы прокляты! – расстреляны по трое —

слова, перечащие, вскормлены с руки…

Слова с протянутой рукою – Всё возьмите!

Бегущий голос: «Маменька!» во весь экран

Немого зала – развалился в креслах зритель.

Под гнётом сгорблен орденов, ждёт ветеран

Приход рассвета… В рост в атаку, кровь роняя,

Слова восходят по ступеням, день за днём,

В утробу будней, эх, прости-прощай, родная:

– Вперёд, славяне, богу сходу подмигнём!

Слова влекут, в обнимку с молодостью, в выси;

Слова стекают с плах. Слезятся красотой.

Словами – оторопь садов крадётся рысью

И тень убитых полдень ставит на постой.

Слова бессильны вдоль состава, пред объятьем.

Крик: «По вагонам!» и глаза в глаза, родней

Мгновенья нет, и беспощадней, синим платьем

Дрожит вдогонку эшелону счастье дней…

Слова становятся поэзией – расстрела,

Когда в глухой застенок, метр на метр, упасть;

Под смерть в затылок память века постарела,

Но не сдалась! Когда не сможешь больше всласть

Начать обычный день, вертайся взглядом к этим

Седым, как люди, залпам вечных лагерей, —

И мы расстрелянной поэзией приветим

Сердцебиение огней, всмотрись скорей —

В горсть слов, развеянных по ветру вдоль дороги,

Давно калужской, воладимирской, ночной.

Там брызжут звёзды, шелест ветра и убоги

Молитвы рук и тени, вставшие стеной.

Необозримое пространство Слова – в створе

Свершённой жизни, что приснилась мне, вполне

Правдоподобно… Там искрится солнцем горе,

Белеет море неба чайкой на волне.

Необозримые слова – лихая бездна!

Твоя экскурсия оплачена, иди,

Читатель крови разливанной, разлюбезный,

Ждёт увлекательная гибель впереди

Тебя, обычнейший, – седые строки бьются

В кровь об застенки глаз, среди слюней свиней.

Всем взлётом крыльев рухнули в седые блюдца

Озёр – вернулись журавли, всмотрись сильней!

Родина. Родинка.

Роща родная

Романс на мелодию русского романса «В лунном сиянии» Юрьева Евгения Дмитриевича

Стихли минуты. Умолкли закаты.

Жизнь почему-то исчезла куда-то.

Не найти той страны,

Все пути без огней.

Только искры слышны,

Только память больней.

Бродят по свету взрослые дети.

Взгляды к рассвету в слёзы оденьте!

Никого. Век – пустой,

Сирота, сын полка.

Ты побудь, ты постой,

Жизнь, помедли слегка!

В небе глубоком рыданий навалом.

«Скифами» Блока нас жизнь узнавала.

Мы под небом вдвоём.

Тихо падает ночь.

Грусть на сердце моём!

Ни пожить, ни помочь.

Слышен ночь напролёт,

Стук с цепочкой дверной.

Кто-то водки нальёт,

Кто-то ждёт за спиной.

Кто-то водки нальёт,

Кто-то ждёт за спиной.

Родина. Родинка. Роща родная.

Раненный. Родненький! Роту роняя —

В талый снег, пулемёт

Всё молотит огнём.

Может, кто-то поймёт

Как смертельно живём.

Мы одни в каждый час!

Мы все вместе – одни!

Только тени от нас.

Полустанков огни…

Только тени от нас,

Полустанков огни…

Аль-дэнтэ

1.

Здесь слова» – кегельбана раскатистый грохот круглый —

Не нуждающиеся в разуме – только в слухе,

Издают, то ли плач раскаченной на ручках куклы,

То ли грезятся, прикорнувшей в кресле старухе, —

Какофонией кинохроники с Unter den Linden.

Наливные яблочки – по заветным, кажется,

Блюдцам – бродят по кругу – остов капитана Флинта

Хранит тайну… Здесь солнца румяная кожица

Поглощается силой, надвигающейся, кроткой :

Громогласное погружение в шкурки шкварок,

Смачно ждущих едоков чугунной сковородкой.

От окольной речи – морока! Смысл её – марок!

Ураганный натиск – слово за слово – долговечно

Только вольное шараханье бумажной яхты

В створе моря. Только чайкой, взмывшей в Нине Заречной

И ещё, слетевшим с губ, восхищением: «Ах, ты!» —

Жизнь способна донести – исхлёстанность глаз и плети

По глазам – окровавленные лыбятся страсти!

А вы песенки мусолите, заржавев в куплете?

А вы встречному поэту под ноги: «Здрасте!»?

2.

Обустраивая, обусловливая, обволакивая

Какого-нибудь Ефремова, Енукидзе, Енакиева;

Обматерив, обожествив, облив, облагородив

Какого-то Молотова, Маленкова, Мавроди,

Языку, без костей,

до костей обглодать надобно —

С л а д о з в у ч и е – как проект атомный

С расщеплением ядер плутония…

Голословных чудес анатомия!

Шебуршание Норильлага :

Миски, тачки, продление сроков…

Венских сказок вальсирует влага.

Грудь пробита берёзовых соков —

Истекает в ладони по желобу…

Тон молитвы, похожий на жалобу,

Наполняет гортани шёпотом…

Назвалась немцам Таней, шла потом…

А пока…

преподнёс всем на ладони

краюху слова Хлебников…

И до сих пор далеки от сути,

Назову в лоб, не обессудьте, —

Придурки со стишками!

Стылые груди Поэзии —

груды нахлебников.

3.

Я слыву симфоническим поэтом в этом

Символическом блуждании по злым закоулкам мании

Величавости Слова в сравнении с летом

Господним и осенью жизни – вагоновожатый в мантии —

С лунным дребезгом шпарит, громыхает трамвай,

Лихо следует мимо московского приюта Цветаевой;

Мимо Дома Рождения моего, бывай,

В благоденствии, если знаешь обитания места его!

Я живу ожидающим своей очереди колокола.

И стихи – единственный мой приют отныне!

Ты, родная моя, поднимаешь меня волоком около

Кромки, всмятку вызволяющей из уныний!

И опять наступает солнечное утро, для глаз свежее,

Расстилающее даль под ноги идущим.

Улыбаюсь и утираю капли дождя с лица реже я,

Притворяясь: едящим, следу (ю) щим, «еду'щим»!

4.

Подрумянена личина, озабоченного суетою фасада пузатого!

Дыры глаз – славно зияют. Похоронные марши лестниц слышно.

Граммофоны и графоманы не знают пульса крови из вен лезвием изъятого.

Я застопорил ломом циферблат времён в два пополудни с лишним!

С легкомысленным таинством

чайки стихают крылами над каменным руслом, и далее

Разлеглась тишина, та, что стон предваряет над мёртвым и любящим.

Перелётная мысль замерла: над мундиром Эльзаса и над ботфортом Италии,

И над Красною площадью вместе с Василием, вставшим в рубище..

.

Век тетрадок растрёпанных, расстрелянных

и глубоких в слезах читателей – на круги своя —

Воротись ко мне, изы'ди современность глупцов толстобрюхая!

Пусть опять стынет крупная соль красных плах

и младенцев пупки варит, запахом кислая —

Дна ночлежка с трухой, – но пусть, жизнь оживёт!

свойски совой ухая,

Размахнёт свой полёт – всласть развяжет Язык —

моё Слово – полегшее и пологое!

Пусть восстанут мечтатели – заворожённым дорогу яркую!

Одолжи, Провидение, убиенных читателей, на час, взамен отдам многое!

Но дождит тишина, каплями обрамлена – под старой аркою…

5.

Приуготовлена поэтическая речь для вас – альдэнтэ.

Обернувшись флагом – застрелился президент Чили Альенде.

Облетела мир и мою душу – песня АBBA: Andante.

Сожгли тело Фанни Каплан – руками Кремля коменданта.

Рассказ о сущности поэзии —

начинается с «Разговора о Данте».

Дело поэзии продолжается – мною.

Российская Империя – принадлежала к тройственности, или к Антанте.

Тело Поэзии – похоронено в зное

Одна тысяча девятьсот какого-то года… под вечер,

Может быть, под злой вечер Тридцать восьмого?

Все, кто остались – догорающие против ветра свечи.

Я узнал вас, прожигатели дыр, снова :

По тысячевёрстной тишине, иль по погостам вдоль судеб,

По обнаглевшим в ярости гонениям.

И молотобойцами развенчана в прах, вечно в нас будет

Смертоубийственная тяга к гениям.

Голос вопиющего

1.

Тебе не угнаться за речью Замоскворечья в выдуманном апреле,

По обветшалым судьбам расселённых по ГУЛАГу коммуналок коего

Мы в рифму лязгали, как по брусчатке Праги гусеницы танков Конева;

Тебе не прожить – как на ру′ку экскурсовода в Бухенвальде смотрели —

На распространяющий ужас жест, приглашающей к осмотру ладони!

Мне не передать тебе – как стареет при этом мальчишка, слезы выпростав

На кромку ресниц девчачьих, дослушивая, как рельсом подвешенным долдонит

Лагерь построение… Мне б умерить реквием по умершим… Да вы′, просто,

Окунитесь в мускульную суть слова! В небо на плечах – устали атланты!

Мегалитический взгляд сквозь ресницы дремлет, отрекшегося от чувств Будды.

Из детства очередь с авоськой к выходу, крадучись в расход, быть будет…

На киноэкране: высадка войск в Архангельске – интервенты Антанты…

Тебе не восполнить пробел между шагами на костылях и боями,

В коих ты шинелью кровищу свою впитывал, угодив в заграждения.

Разве что: бессонница в спящей Ницце, бинт Каховки, потомки в Майями —

Взнают цену в сны: Провидение – су′дьбы, штабелями – на алтарь гения!

2.

Язык, заблудившись в «трёх сёстрах», с Ламарком под руку,

Блуждая, с «плетеньем словес», по угодьям Лескова,

Кнутом подзадоривал речь, был вальяжен, раскован,

Тапёром отстукивал в кадре влюблённость в подругу

Какого-то франта – весь в чёрном на белом, весть с фронта

Застала её в самом центре аккорда, дымила,

Над клавишами тень в рубашке, и плёнка, как фронда

Внутри королевства, вдруг, рвётся… Сквозь темень: Данила! —

Под гомон и свист, чья-то хлёсткая ругань, как залпы

Бутылок с шампанским… Вновь ожил экран, стихли в зале.

Отвергла его! Вот так взял бы, в глаза ей сказал бы…

Немые навзрыд речи в души смотрящих вонзали

Актёры – любовь каждой жизни, что вышла из дому

Когда-то и всё, не вернулась, исчезла навеки…

Свет в зале. Погасшие, медлят вставать человеки

Чего-то.. Фильм выронил пепел… Историй истому…

Язык развязать чёрной прорве померкшего взгляда —

Тапёра заслуга? Он выдымит семь папиросин

Над волнообразным потоком мелодий и клята

Немой речью – ночь в сердце, та, что из зала уносим…

3.

Зачем существует бульвар с Гоголем Опекушина? —

Чтоб Мандельштам сказал Ахматовой,

Так, мимоходом и глядя под ноги: «Я к смерти готов».

Зачем смертельная давка, за пряниками, в Тушино,

В честь коронации;

и шланги в трюмы заключённых ртов?

Какой путь! – от мучений «Дяди Вани» к лаю псин у траппов порта Ванино —

Прошла душа страны за тридцать с хвостиком лет.

И с оплывшей рожей у магазина – на ладонь рубли с мелочью: На! Вино,

Где-то на Бакунинской летом, и ветра нет

Утром, около одиннадцати, к откупориванию

портвейна – настежь вход с забулдыгами.

За что ты насмерть слёг у подножья Рейхсканцелярии?

Зачем полицейские потянулись в Техасе за «бульдогами»?

Много вопросов. Смолкни… Жизни смерть… У неё глаза карие…

Какой путь: от мальчика с конницей на полу до в мечтах измождённого!

Когда это случилось со страной – в ночь на Двадцать пятое?

Помню, поручиком высоко стою под топотом сабель Будённого.

И ещё село с колокольнею, во весь рост нами, на «ура» взятое…

А вот, когда народились эти… люди.. на людей похожие внешне?

Не могу сказать… Не знаю… Просто, вдохни ветер вешний!

Зачем мы живём в никуда?

Сколько стоит слезинка девочки Ивана Карамазова?

Там за горами – новая гряда,

Карабкайся, по лицу кровь размазывай,

Иди ввысь, к чёртовой матери, куда попало,

Только – витай в облаках, дурака валяй в лица,

только в дымчатые обводы окунай взгляд, в нутро

невообразимо непознаваемого вглубь,

опалённого небытиём

опала…

4.

Какая-либо точка, затерянная в бескрайних предложениях романа,

Травинка на окраине, захолонувшей круглый век, захолустной печали;

Какой-то Николай, взрезавший «Цусиму» форштевнями броненосцев, Романов —

Всё родное, далёкое, с журавлями – уходящее – в небе прокричали…

Как будто на руках невесту, относит ветер торжественно свежесть над поймой.

С широко расположенным сердцем молчит тишина покинутых лет из брёвен.

Как солнечные птицы, весела грусть души, колыбельную утра напой мне,

Голос слов, вопиющий в пустыне людей, остающийся равен снам и ровен!

Какою бы ни стала насыщенной хвоей память о беглом солнце средь веток,

Навечно остаются дороги мне: прощальные объятия с молодою

Душою, успевающей погибнуть под Вязьмой, узреть шинельки малолеток

С тусклым округлым блеском орденов и медалей, потонувшей вешней водою —

Вместе с весенней тенью плакучих ив, вдоль острой кромки забвения былого;

Вместе с шумом упавших дождей

и последним, царствующим средь нив, Николаем…

Какою-то немыслимой жаждою величать дым костров – мой путь избалован!

И злобу дней незнающим юродивым жизнь бредёт.

И вместе с Колымой колымаем :

Куда-то прочь от всех, не плачущих над героями Чехова, над влажным, беглым

В глубины неба взглядом… И ничего не свято уже ни в церкви, ни в кабаке этом,

Который, по инерции, жизнью зовётся – обрушились в кегельбане кегли —

Какие-то точки, затеянные в бескрайней беспросветности звёзд, поэтом…

Если раньше поэзия в стол

Любить по-русски

Обновлённый, сокращённый и дополненный, заново отредактированный мною цикл стихотворений получил путёвку в жизнь, надеюсь, в жизнь долгую, как и то состояние, о котором можно сказать: «любить по-русски».

1.

Прощай, Анастасия!*

Токмаков (его история любви и смерти)

Анастасия, Анаcтасия,

Мне приглянулась насмерть Россия!

Вынес её на руках из вагона:

– Кто вы? Откуда?

– Ссыльные… С Дона.

Анастасия, Анастасия,

Льнёт, чуть живая, к сердцу Россия!

Я загляделся..плачу, ликую…

– Тиф..Умирает..

– Мне бы такую…

Анастасия, Анастасия,

Радует грустью песен Россия!

Батюшка в церкви: «Дети, отныне..»

– Счастлива? – Очень!

– Ты? – И в помине!

Анастасия, Анастасия,

С песней в обнимку гибнет Россия!

С воем прижалась, словно бы зная..

– Гибну, Петруша!

– Что ты, родная?!

Анастасия, Анастасия,

С неба на землю льётся Россия!

Сыплет дождями: слёзы да плачи…

– Все мы погибнем?

– Как же иначе…

*Отрывок их поэмы «Антонов огонь» о Тамбовском восстании 1920 года

2.

О, сколько дней с котомками вдоль нищих поколений в нас сгорело :

Пропали пропадом и врассыпную сгинули в душистой прорве сна!

И тени памяти на выцветшие лица из альбомов, и красна

Весна застольем белизны нетронутых тарелок.

О, как надёжна и черна,

червлёным золотом сусальных капель куполов обрамлена,

перекрестивши троеперстием знамёна, времена;

От проливных дождей и слёз раскисшая, и в колеях,

уездных душ с рассветом под гармонь… – святая грязь.

Как навсегда в душе моей, как будто

вид заскорузлой под ногтями глины с кровью —

Печаль, под неслыханный звон,

неслыханно сквозь сердце запеклась!

Я материнский на руках плач возношу, стенаю горлом

В ночь пересохших горловин и перерубленных с рожденья пуповин —

взвываю волком в небо матерную связь :

Винтовок Мосина в расстрел поднаторелых

и крытый хлебом стопки, полной до краёв судьбой!

Дымок с натруженной цигарки – голубой…

Молчит набат души моей,

как плёс в закат, как штиль морей,

Опустошённо догадавшийся о чём-то —

продолговатым взглядом, вдруг, узревшим

Седого сердца – брезги, брызги, бреши

и белизну пустот нетронутых тарелок.

3.

Хрущёвка

Покорная стояла. Отселённая.

Покинутая всеми навсегда.

На срубленных деревьях тень зелёная.

Нависала серой тучею беда —

Над плоской крышей. Выпорхнули голуби

Из настежь позабытого окна,

И, взвившись в серый облик неба проруби,

Исчезли в прорве пасмурного дна.

Последние мгновенья

до крушения…

– Держись, пятиэтажка, я с тобой!

Таился ужас в стёклах, птиц кружение.

На слом!

На снос!

На гибель!

На убой! —

Век новый вёл её, на бойню времени.

Она не понимала что к чему!

Удар!

Ещё..

Раскол: виска и темени…

Тяжёлый грохот глохнет. Дом в дыму.

Остановились, замерли прохожие,

Заплакала старушка. Ветер сник.

Смешались в кучу: «детские», «прихожие»

И «Полюшко..», и полочки для книг.

Нахмурив тучи, небо раскручинилось

Тонюсеньким убористым дождём.

Вдруг, взмыла, на обломках судеб, вымелась

Армада пыли! Сгинул даже дом —

Соседний – сносят нас теперь кварталами, —

Оставив три аршина на покой.

Страна моя, с глазищами усталыми,

Стареет в беспросветности такой,

Что страшно молвить – каждый год – Семнадцатый,

Меняют только вывески на нём!

Мне с влажным взглядом вдаль пора признаться-то :

Снесли давно нас всех, эх, подмигнём

В разлуку с жизнью молодости, с золотом

Небесных сфер, с любовью не удел…

Грохочущим обрушивали молотом

Стенанья стен, ишь, бригадир вспотел!

Стояли люди. Взглядами любовными

Прощались – с прежним… Прежде, одолей,

Жизнь, души наши! Выкатились бревнами —

Останки памяти остатков тополей.

4.

Любить по-русски, значит, в ноябре, второго —

Вдоль кромки Крыма ствол к виску, коню вдогонку,

Который – в волны, в кровь любить, не будет крова

Мне на чужбине! Тень от сна взошла в сторонку

По белоснежной безумолчной вертикали —

По сопряжениям исчадий и повадок:

На флангах с грохотом ручьи с небес стекали

И был денёк на счастье молодости падок…

Любить по-русски, знать, в шинели не по росту,

Приладив штык, под Вязьмой, к трёхлинейке старой,

Поднять над бруствером судьбу свою и просто

Бежать, бежать… И облака бредут отарой

Над головою, воют юнкерсы, знать, взрывы,

Вот-вот уже, как раскулаченные пятна

Большой семьи, но добровольцами смогли вы

Пойти, мальчишки! Как позёмка неприятна,

Стегает щёки, вдруг, затвор заклинил плотно;

Любить по-русски, знать, до смерти жить придётся!

Слёг, весь в крови, ещё живой мальчишка потный.

И очень жалобно скрипит журавль колодца…

Любить по-русски, значит, старость одинока,

Полвека ссылок, лагерей и строчки писем

Размыты ливнями, слезами, и в бинокль

Не разглядеть тот день и час, когда зависим

От уходящих навсегда шагов, и Анна

Уже предчувствует и знает, что к расстрелу

Её – уводят – адмирала… и с дивана —

Шёлк, шелест строчек, жизнь спустя, под стрёкот стрелок

На циферблате… С русским сердцем нет приюта

В стране родной осталось нам – любить по-русски —

В альбомах жизнь… Сухой остаток Брута, брюта

Заполонил собой хрусталь овальный, узкий…

Любить по-русски – Три сестры стоят в обнимку

На распоследней на обочине и видно

Как стихший вечер, будто шапку невидимку

Надев, вдоль Нерехты, а может, где в Видном,

Сгустил свечение романса в сердце каждом.

И грусть по-русски, вдруг, привиделась струною;

И, в благоденствии заснув, старик, однажды,

В кровь ощутил – как жизнь проходит стороною:

И то как птицы вознеслись, и то как шторы

На заколоченных окошках лет повисли…

Любить по-русски жизнь в последний день, в который

Обнять тебя – порыв души, чуть скомкав мысли…

5.

Был такой капитан Иванов

В Добровольческой* Армии нашей.

Не солдат вёл в атаку – «сынков»!

Расползалась заря жёлтой кашей

По бескрайней усталой степи —

Опалённого русского Юга.

Я, бывало, ему:

– Петь, поспи!

– Не, я к роте, свирепствует вьюга!

Всех солдат обойдёт, обнесёт

Своих деточек – «шуткой в улыбке»,

А «детишки» – шахтёрский народ,

Кто силком к нам, а кто «по ошибке».

В первый раз его встретили зло,

Мол, пришёл гнать на смерть «офицерка»!

А с боями…

– Эх, нам-то свезло!

– Он всей роте часовня иль церковь!

За душой – ни казны, ни земель,

Из вещей – гимнастёрка да крестик.

Роту выходил в зной и в метель

Их скуластый «расхристанный крестник»!

Разносили дождями «Ура»

Этой странной семейственной роты —

Боевые родные ветра,

Сапожищи трёхцветной пехоты.

Взрывы! Очереди! Нет пути!

Хватанули грязищу губами.

– Чёрта лысого, дайте пройти,

Эй, ребята, вы здесь или с нами!

И Четвёртая, все как один,

Расцветали, как свечки каштана!

…Солнца луч, сам себе господин,

Лёг, однажды, на лик капитана…

Подхватили, прижавши к груди,

Не стесняясь, рыдали, как дети.

Много всякого ждёт впереди,

Много горя случится на свете,

А запаянный гроб, день за днём,

Отступал вместе с Армией нашей.

Померанцевым ветхим огнём —

Расползалась заря на нём – кашей.

Так и шёл капитан Иванов —

На руках, хоронить не давали!

Над колонной бредущих сынков

Ветром бредили звёздные дали.

*Добровольческая Армия под командованием генерал-лейтенанта Антона Ивановича Деникина Вооружённых сил Юга России.

6.

У нас с руки прикормлены: тоска и смертный бой,

У нас для встреч с разлукой – пристань, простынь, сходня!

Нас миллионами рассредоточил чёрт рябой —

По Колыме судеб! Мы умерли сегодня

На всём пространстве жизни, вплоть до северных морей!

Как высока любовь паденьем в пропасть истин!

Остановись, вглядись в глаза России, поскорей,

Частим шажками по рассвету, щёткой чистим —

Мундир державы строгой – пусть они блеснут в ночи:

Пожары, свечи, сплав медали «За отвагу!»,

Глаза от голода… Давай, спокойно различи —

Свой силуэт в разгаре «Доктора Живаго»,

Чтобы познать как любят те, которых больше нет;

Чтобы с протяжным эшелоном породниться…

Остывший чай. Сорок второй. Вагона тусклый свет.

И с лязгом дверь на фронт рванула проводница.

Глаза в глаза с судьбою. Жизнь навзрыд. Всё позади.

Все переселены – кто в книги, а кто в плиты…

Побудь ещё, не угасай, весенний, погоди,

День, мы здесь все, с любовью, насмерть позабыты!

Мы на руках несём своих любимых – мёртвым, им

Уже не больно… Так что, крепче прижимая

Холодной плоти сгусток, лишь губами говорим…

И вслед кивает веточкой страна немая.

7.

Ещё одна Анастасия

Как призраки в порту Сиди-Абдаля

Останки – русских судеб – кораблей.

Их вместе с первым солнцем увидали

Эскадры поднебесных журавлей.

Застывшая в безмолвии армада:

«Кагул», «Алмаз», «Свобода»…плеск морей.

Скуластый строй последнего парада

И цепи потонувших якорей.

В тот день в Бизерте было слишком жарко.

Горела кровь, кружилась голова..

Дочь командира миноносца «Жаркий»

Расслышивала тяжкие слова:

– На флаг и гюйс!

Застыли – слёзы, люди.

– Флаг, гюйс – спустить!

Заплыли пеленой

Тумана синего глаза..

Нас всех – не будет,

Не будет больше!

Всхлипы за спиной..

Прошёлся русский гимн

Прощальным маршем

Над тихой бухтой солнечной страны.

– Мы с мамой..

Плачем, плачем,

Машем, машем —

На все четыре русских стороны.

Куда не глянь – лишь марево пустыни:

Колеблются пески под плеск воды.

Ужели сердце Родины остынет

И смоют волны русские следы?

Но нет, не властна над душой чужбина,

Горела гарь гарцующей зари —

Над миром: от Парижа до Харбина

Быть русским – счастье, что ни говори!

Она ждала – Андреевские стяги

Когда-нибудь взметнутся в синеву.

Нёс царский паспорт штамп – клеймо бродяги:

«Всю жизнь я с прежним паспортом живу».

Она ждала, ждала и хоронила:

Матросов, адмиралов, мать, отца.

Касались волны взора, так уныло

Качались чайки, с криком, вдоль лица.

И голос дрогнул, вдруг:

посол России,

вручая паспорт, речь произносил…

На кромках глаз родной Анастасии*

Держалась горстка слёз… что было сил.

*Анастасия Ширинская-Манштейн (1912 – 2009) – дочь командира миноносца «Жаркий». Миноносец пришёл из Крыма в Бизерту осенью 1920 года. Весь жизненный путь – в лишениях, в благородной нищете. Отказавшись от французского гражданства, оставшись на всю жизнь поданной Российской Империи, получила российский паспорт (Специальным Указом Президента РФ) в 1997 году.

Поэзия имени Мандельштама

Вся моя поэзия – это беззаветное служение Языку, это создание речи, на которой говорит Небо, с которой невозможно жить человеческую жизнь без глубоких перемен в восприятии, в совести, в сознании. Именно этот мой поэтический перевод с Небесного на русский – имени Осипа Мандельштама – великого первопроходца русского кругосветного чувства и всемирного Слова – выводит «временную» современность на вечный уровень – «будущего из прошлого».

Такую высоченную Поэзию нельзя обозревать на дне досуга и обывательства, неприемлемо просто обводить глазами, пробегать мельком, принимая к сведению мимоходом, втискивая её между стишками, в разгаре потребления досуга. Это особый строй или настрой речи, требующий чутья на превосходное, обязывающий к многократному провозглашению, вживанию в текст, возвращению в себя и буквального породнения с каждой строкою в контексте её представительства всех остальных строк и во взаимосвязи их творческого единства.

Именно поэтому – моя поэзия в настоящее время – есть терра инкогнито для абсолютного большинства современников и скорее устремлена к ним из будущего, прошлым коего они по отношению к ней являются. Быть «имени Мандельштама», значит, быть не просто БЕЗ читателей, но ВНЕ их, выше их сегодняшних возможностей, значит, пригодиться всем им, в лучшем случае, в последний день или час жизни, поэтому так исключительно одинока поэзия как таковая.

Жизнь имени Мандельштама – это жизнь большого поэта каждого времени, посреди каждых временных людей, которых день за днём, свет за тенью, по капле своей крови, поэт превращает в граждан вечности, которые не поспевают за «будущим прошлого в настоящем» и являются, в лучшем случае, добросовестными соглядатаями сотворяемого чуда магического преображения сознания посредством величания Языка до уровня мантры, молитвы, только выше, с учётом создания необходимой для обновления сознания неопределённости, или выхода из под диктата «прямоходячего содержания» на простор условного значения и предназначения каждого слова, оборота речи. Необыкновенность, неординарность исконная – от мышления до оформления в словесные конструкции с, при этом, обозримым в витиеватости, с обузданным чувством меры воображением, – вот и весь секрет звукосмыслов настоящей или вышестоящей поэзии, поэзии имени Мандельштама…

1.

Как льётся невидаль на глубине полотнищ сна на тыльной

Сторонке взгляда! – и такого волшебства во мне в достатке —

Давно с лихвой уже, практически с рождения нательной

Заворожённости очей, в которой славно тонет сладкий,

Континентальный аромат высоких мачт на вешнем рейде :

Воображения волна, входящая в разбег цунами —

Вширь поглотила чувства мелкие! – Ну, что ж вы, флаги, рейте

Над сонмом странствий, на ветрах вселенских, знайте, между нами,

Я сотворяю мир! И сотворённым насыщаюсь столько,

Сколько могу вместить, и ластится, вдруг, древняя Эллада

К тысячелетним всплескам Мраморного моря – льётся с толком

Речь безрассудная – беспамятного рая Илиада.

Я не имею отношения к живущим в смерть буквально,

Вот и приходится жить неприкаянным, во снах мотаться,

Спасаясь от: идущих к цели содержанок и нотаций,

Воззрев: Суматру, Саласпилс, Сайгон иль кабинет Овальный,

И гимн единству громоздить – взаимосвязи крыльев всплеска

Лучистой бабочки и рукотворного объятья пары

Влюблённых глаз – где-то в окрестностях судьбы спадает резко

С монументальной статуи души покров, стоит поджарый

Всемирный день и светится наилегчайшею улыбкой,

С подобной в детстве солнце мчится между сосен в шум пригожий.

Ручная стрелка на запястье отмеряет сшибки шибко —

Секунд стареющих и чувств, бредущих вкривь по дряблой коже.

2.

У поэзии моей,

имени Мандельштама, —

штаммы Осипа и штампы оспы с пятнами

Кровоподтёков на лице, воздвигнувших дом в сердце, прихожан —

Храма Сло'ва… Что ж, птицы, крыльями вспомните поэта,

не пошедшего на попятную,

Обескураженного ввысь в духе русских на паперти

парижан!

У прицельных строк моих,

имени Мандельштама, – боль, прямо в яблочко глазное —

быль жгучая!

На четвереньках, угол зрения потеряв, губами страшат

Моей плоти мечты – изуродованы, исковерканы,

дожидаются светлого случая,

Пока с размаху в лицо – от народа на память —

грязи ушат!

У поэзии морей,

имени Мандельштама, – жадные взмахи чаек, широта в глубь прошлого,

И ещё шлейф гудка, шелест протяжённого в память полотна…

Я не знаю как хлебать дни с помоями, я, по-моему,

поэт бедолаг бедлама пошлого,

И погибель имени – Мандельштаму,

как снег в апреле, видна!

У просодии моей,

имени Мандельштама – звонко кровь хлещет

и не выйдет никто – видите!

Чёрный куб имени Малевича поглощает души гуртом.

И стоим мы с тобой, родная душа, перед фактом разъятых мачт,

горлом видим покой: «Выйдете!».

Вешний ветер хлобыщет – ставней на соплях —

в благодушье густом.

3.

Я догадался сполна о бесчинствах религий, регалий.

Лишь только кровь очутилась в горсти – зачерпнул омут веры.

Сытые речью простецкой, рты так оглашенно рыгали.

Русский исход дополняли, стоймя под водой, офицеры.

Лучшие фронт устилают, в тылу – скользкой нечисти столько!

Я догадался навек, что нигде правды нет и не ждите.

Как научиться молчать в высоту, слово выпростав с толком?

Только поэт – поводырь в никуда, стойким мыслям вредитель!

Вместо того, чтобы в столбик пожить – оглашаю утробы :

Пользы зубастую пасть – строки под ноги барскою шубой

Славно швырнуть! – ну-ка на-ка, читатель, отведай, попробуй

Эхом тоски слиться в вальсе с бессмыслицей грубой!

Я достучался до Неба – там пусто, там нет продолжений

Для миллионов из тех, кто уверен в обратном, там – всплески

Умерших душ – там раскосая смерть, мачт косые сажени;

На сквозняке в никуда, в гробовой тишине – ропот веский…

Мир разделён: на изрядно пропащих и канувших прочих.

Я доигрался с огнём – стал поэтом всемирного срока!

От большинства на земле – между датами – почерка прочерк.

Даль моих глаз, в опахале ресниц, в высоту одинока.

4.

Это ведь сон,

просто, долгий, контуженный сон на двоих,

нескончаем, как бег!

Нас убивают, поэтов, поштучно и в сроки,

В те, что дымятся, когда в жирных пальцах прикурен «Казбек»,

и воронью чёрно-белые вести подносят сороки.

К чёрту ваш пир!

Мои строки вразнос, – на свободу, в полёт

Выброшен смысл из окна, под «Прощанье славянки».

Мой Мандельштам собирает в ладони дожди

и слезинки, и пьёт.

Тащится век за спиной, как в Блокаду

о д е р е в е н е в ш и е телом по Невскому санки.

Это ведь ты,

житель будней, всегда ни при чём!

Это тебя – не касаются строки в крови

и студёные руки.

Что ж, досмотри – как высоты вершин подпирают плечом,

Карандашом на коленке чтит почерк разлуки —

Снежная мгла!

Коли мы Калымы колуны

Ватного воздуха пережуём на лету ртом щербатым.

Значит, язык заплетя, запретят колдуны

Нам возвращаться в разъятые арки Арбата!

Это лишь сон,

просто, сон несуразный, здесь выдуман дня

Несуществующий час, когда все наши вместе.

Он языком прикасается к сахару, радости для,

Скомкав в ладони построчно грядущие вести…

Это ведь та,

та же самая карта с названьем простым :

Имени в ночь убиенных княжон – в рай дорога!

Хмель ошарашенных судеб – их кровью простим —

Взвывшего в стельку, над штофом рыгнувшего бога…

Это судьба —

Моя – быть ему равным в рассоле с пупками с дымком.

Быть Мандельштамом на час, за мгновенье до стенки!

Я с передёрнутым, будто затворы, исчадьем знаком,

И с ветерком обживаю лихими стихами застенки!

Это всё блеф :

Здесь у них на земле – никогда никого.

Здесь с небожителей небо сдирают, как кожу!

Может быть, сон успокоит меня и его.

И для просмотра финала людей

нас с ним высадят в ложу?

Был месяц май

1.

Трофейный аромат – цветущих, придорожных,

Бегущих вдоль ревущих студебеккеров в колоннах,

Вальяжных веточек ранета – осторожно

Оспаривал весну у вывешенных на балконах —

Белёсых простыней… Полотнище заката,

Вмещало теплокровный вскрик глубокой боли раны,

С ней старший лейтенант в бинтах, рукав закатан,

Надсадно пообвыкся в кузове, мелькали рьяно,

Откуда ни возьмись, птиц молодые всплески,

Не зная языка, чуть громыхая, грохотала

По крышам, по брусчатке, по истлевшей занавеске —

Глухая тишина войны, из груд металла

Струился, возвышаясь, самокруток дым, с ним тлела

Готического шрифта иноземная текстовка.

Обочина скрывала, как могла, останки тела;

Флажки регулировщицы путь раздавали ловко.

Всплывал немецкий – месяц май – навзрыд желанный :

Из криков «По вагонам!», из овчарок вдоль Хатыни,

Из-под полуторки с детьми, такой же лунной,

Как тонущий свет фар посреди ладожской пустыни, —

Как соткан этот вечер май и звук мотора,

Как скрипка, теребит оглохший воздух, вровень с этим

Трофейным ароматом цвета, над которым

Мы на двоих с тобой одной цигаркой светим…

2.

О сколько раз был месяц май – навылет, напролом, навстречу!

Ты, приходи, ты, воздымай, дым, дом! Динь-дон… я жду, перечу —