Холодная война

Размер шрифта: 13

Дизайнер обложки Rimmcha

ISBN 978-5-0069-0628-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Холодная война

У нас с тобой Холодная война,
Мы вспоминаем распри и пороки:
Мы на своей земле так одиноки
И между нами пролегла стена.
И речи ни идёт о диалоге —
Нам ваш Мальтийский саммит ни к чему!
Наши системы будто древни боги —
Прими же обречённость как Камю.
Прими распад, прими и мирный атом,
Буржуев, красную чуму:
Мы все исчезнем в ядерном дыму
Из-за ошибки в чьих-то координатах!
Я в RAF вступлю и ты пошлёшь солдатов,
Потом и я, но на чехословаков…
Ты знаешь, я тебя люблю, практически как маты,
Что в разговоре с Никсоном скажу.
И ты ответишь мне, подружишься с Моссадом,
А я с тобой, да по московским садам,
Под марш тревожный мило бы гулял,
Пока шпион из Штази нас бы охранял.
И мы махали бы ему, как та принцесса,
Которую добил скандал.
Ты мне трещала бы про мрачный капитал,
А я тебе про тонкости прогресса.
И нас бы мировая пресса,
Да растащила бы на славный материал.
Я знаю, что не всё тебе сказал,
Но я сейчас под санкцией конгресса.
Мы встретимся, когда затихнет зал ООН.
И ты посмотришь будто сквозь меня.
Подумаешь: «О чём мечтает он?
Мы были б вместе если б не война!»
На две системы – лишь одна страна,
На нас двоих не хватит и Земли
И между нами лишь Холодная война,
Чьи так горячи кризисные дни!

Агнец (1945)

Давно улетучился газ ядовитый —
Громогласных орудий улёгся огонь.
Агнец нетленный, лаврами витый,
По полю скакал, где раньше был бой.

Агнец скакал, с божественной свитой:
Валькирии, все облаченные в мех!
Агнец прощение нёс, недобитым,
Но на поле сим уж не было тех.

И я там лежал, с лёгким пробитым,
Кровавым дыханием окрасив доспех.
И агнец играл незатейливый ритм,
А я вспоминал про вас всех.

Железные люди – гранитные плиты,
Им всем повезло быть в глубинах земли.
Ведь кто-то для воронов пища. И грифов
Кормить им всем вечно своими костьми.

Я был искалечен, ребёнок войны,
Мне серая бабочка села на грудь
И агнец шептал святы песни свои,
И по щекам вместо слёз, текла ртуть.

Камикадзе (1946)

Сквозь хладные бури и арктический ветер,
Под калёною сталью, плывут корабли.
Их пропажи, в порту, никто не заметит,
Их путь так далёк от заветной земли.

Не видят они, скал очертанья,
Морских бесов не чуют укор.
Их пути за пределы людского сознанья,
Словно данный себе приговор!

И с небес, словно чайка ныряет,
Камикадзе на беглый линкор.
Он мечтает о собственном рае,
Он в аду сеет террор.

Жаль, что случай бывает фатален,
Краткосрочен врагов разговор.
Сей пожар был монументален,
Палача опустился топор.

Погребенью не быть ритуальным.
Только сердца унылый мотор,
Под остовом мемориальным,
Свой последний отслужит дозор.

Изначально расклад был фатальным,
Жаль, что все перешли Рубикон.
Был ли стих этот столь уж печальным?
Или он о победе над злом?

Сатир (1947)

Сижу, любуясь как рушится мир,
Он в агонии бьётся, в симфонии лир,
И лишь чёрное солнце восходит над ним,
Моё племя уродцев устроит свой пир!

Не пойму, за столом, я остался один?
Вот уж несколько лет не пустеет графин,
Я сижу, как дурак, одичавший сатир,
Да всё жду тех из нас, кто дожил до седин.

Я всё жду и надеюсь – ракеты летят.
Если не славянин, тогда кто же, ребят?
Мне, в ответ, засвистит раскаляющий град,
Мир горит от удара, я в битве зачат.

Нет, рождён я был раньше, из слёз матерей,
Да в улыбках отцов и их сыновей.
Я за ними, зефиром, теперь суховей,
Врал поэт, пустота лишь за полем-полей.

И никто не прикроет зелёных очей.
Подвели мир крещёный, под саван ночей.
И погибли за нас, Пересвет, Челубей,
Словно старые боги, прошедши купель.

Не трубят уже в роги, не пьют уже эль,
И в макабре один, совращающий змей.
Ну и я, в тишине, давно высохший труп,
Всё сижу за столом – гости всё не идут.

Пир одиноких (1948)

Наступала холодная весна
И все мы на её просторах одиноки.
Ты знаешь, не пади ведь та стена,
Всё было бы другим, глубоким.
Вот скоро же закончится война
И новую начнут, всё те же боги.
Пока трубят в военны роги,
Что нам, досугу воронья,
Тут остаётся в ожиданьи?
Наверное, божие создания,
Другие, что совсем не мы,
Настроили свои умы на вековые ликования.
А нас? Всё старые терзания
Об одиночестве в толпе,
О капитала хомуте,
О всём, что людям непонятно,
Терзают, будто оспы пятна.
Ты знаешь, не вернуть обратно
Процесс рождения
И всё же, нам возрождение поможет
С угрюмой рожей?
Ну пусть не наше, может,
Кого-то, кто до нас пронёс
Сей крест уродства, аморали,
Венчания холодной стали
Свободы нашего мышления
С общественным презрением.
Ты знаешь, ведь никто не любит,
Таких как мы, ведь мы не люди
И чем-то «сверх» уже не будем.
Ты не ищи спасения в чуде,
Таких как мы и не полюбят
Скажи, что ищешь в этих людях,
Кроме букета злых прелюдий,
Что приведут однажды к ссуде
И ты оставишь мозг на блюде?
Его съедят и всё ж рассудят:
Ты был прекрасный человек,
Тебе и жить бы ещё век.
Да только поздно. Тебя нет.

Атлантика (1949)

Смоковница прикроет наготу
И чернозём сокроет все дела:
Так в нашу разделённую страну
Опять сбегут, да не пройдёт и дня.

Опять, да не пройдёт и века,
Как танки, разнося столицы грязь,
Оставят на земле лишь вязь
Из крови волкодава-века.

И стороны устроят адский вальс,
Под взглядами напуганного света:
То порычав, то искреннее смеясь,
Заложат атом за седое веко.

И к полночи отчаянно стремясь,
Стрела опять оставит лишь минуты.
Ах, почему чужие смуты,
Сминают устремления масс?

На пире полуночном, рас,
Без разницы уже на атрибуты,
Коли и солнца свет погас
На фоне ядерных салютов.

И выполнив приказ,
Мы сложим бомбы парашюты
В конгресса сложные маршруты
Или в советский госзаказ.

Тогда они, в предсмертный час,
Нам скажут:
«Ваш порочный класс
Всех нас привёл к крушенью света!»

А мы то что? А мы – поэты,
Художники, писатели, атлеты,
Не обнажали слов стилета,
Не строили большой ракеты,
Не слышали и звон монеты…
Да что там! Даже ведь дискета,
На кою наши песни петы,
Не даст вам чёткого ответа:
Что делать? И кто виноват?
Она о грусти пистолета,
На ней записан русский мат.

И коли то причина бед,
Что человечества уж нету:
Вы не вините снежный след
В делах ноги которой сделан.

Дрезден (1950)

Человек человек человеку,
Я заверю железобетонно,
И пусть дух мой стенается волком,
В биомасс, я вхожу, мегатонны.

Ничего мы не значим толком,
Становясь просто тенью от взрыва.
Можно ль всех запихнуть в катакомбы?
Можно не бомбить Хиросиму?

Как февраль задавался, так трубы,
Заиграли совсем неестественно,
Показались обломаны зубы,
Старика разбомблённого – Дрездена.

Ну а мы, на обломках Белграда,
Пили чай из посуды фарфора,
Оседал на нас пепел из ада —
Отложения белого фосфора.

Мы по джунглям, бегом, от Сайгона,
Нам на головы Эйджент Орандж.
Вертолетов летят легионы,
Вот такой вот Вьетнам, антураж!

Что ж я сделал такого, ребята,
Чтоб на голову сыпались бомбы?
Не держал я в руках автомата,
Да и не был в составе Вьетконга.

Я обычный ливийский гражданский,
Что кричит: " Не стрелять по Багдаду!»
Может батюшка, хоть, ватиканский,
Скажет пулям не ранить солдат?

Да вот только не пули решают,
Кто умрет, а кто будет оправдан…
И мой дух снова волком стенаем,
От людской окровавленной правды.

Ода гадости (1951)

Апокалипсисы всуе —
Адский пёс, взывавший к нам,
С ним слились в прискорбном вое,
И вошли в рогатый храм.

Нас сближают без усилья,
Мы питаемы борьбой,
Там, где ад расскинул крылья,
Люди – звери, люди – рой.

Вы восстаньте, легионы!
Скоро ждёт вас смертный бой!
Там, над сумрачной страной, —
Бог, да лисом воплощённый.

И кто пал во мрачной вьюге,
Но восславил божество —
Лисий облик в твоём друге,
В нём твоё же торжество!

Кто узрел в земной юдоли
Крепость коченевших уз,
С тем, в слезах, в колодце боли,
Пусть воспрянет наш союз!

Мать-природа, неживая,
В соке молодости ждёт.
Мы к ней, в похоти, откроем,
Извращённый, красный рот.

Нам даёт изгибы-ветки,
В наготе, как её лик.
Жалкой твари сладострастье —
Ипостасью диких нимф.

А упали вы, в смиренье?
Мир! Ты видишь естество?
Похоть, слабость, кумовство?
Таково моё творение!

Радость двигает колёса,
Смерть вращает жернова.
Коли сам не видишь носа,
Не раскрой свои уста.

С мировым круговоротом,
На развалинах Биврёста,
Я машу в след звездолётам —
Распадается земля.

И миры, без колебаний
Свой заканчивают путь.
Братья, в череде страданий,
Ваша радость, словно ртуть.

С ней пророк, во мраке серы,
Где собачьи племена,
Создаёт заветы веры,
Завершения божества.

С ним парят зверей знамёна
И на каждом – человек,
Сгорбленный и прокажённый,
Завершающий свой век.

Выше сумрачных созвездий,
Верю, есть блаженный мир.
И он спуститься намедни,
На Фенрира славный пир!

И чужды богам рыданья!
Им равны мы будем в том:
В серой чаще линчевание,
Да над лисьим божеством.

Славьтесь распри и угрозы!
Славься наш родной Содом!
Похотливейшие грёзы,
Человеческий бульон.

В пламя, книга мировая!
Есть ли этот путь из тьмы?
Села птица моровая,
На могилы у избы.

Слёзы льются по бокалам.
Забавляет кровь козы.
Суть рождения каннибалом,
В к человечеству любви.

Братья, чувствуйте погоду,
Адский шторм, сейчас средь звёзд!
Смех в уста слепому богу,
Всем приниженным – их рост!

И несчастье претворилось,
С хором ангелов и звёзд.
На убогий наш погост,
Мира ось вдруг взгромоздилась!

Жизни в муке нестерпимой
Нет. Небесный стон,
В силе клятвы нерушимой —
Не воздвигнет нам закон!

Гордость в бытие тирана
И то жизни стоит нам…
Смерть властителям обмана,
Лисам смерть и смерть всем нам!

Сбегая от рассвета (1952)

Я бегу от рассвета, быстрей и быстрей,
Подо мной мирно дремлют заводы.
Я сбегаю от самых первых лучей,
Целиком уходя в неба воды.

Я взлетаю всё выше – погоня всё злей,
Уж красным окрасились своды
Небес, с трудом проводя солнца роды
Из шубы сибирских степей.

И ночи короче, и дни всё длинней:
Вот так мои тратятся годы,
В которых, в ожиданьи погоды,
Я вряд ли тут стался мудрей.

Я мог бы остаться, тут, с ней!
С которой? Я сам уж не знаю.
Я всё тот же лис, опоссум иль змей —
Я сплю в ожидании мая.

Я сплю и надеюсь, ракеты летят,
Куда-то, да в сторону рая.
А мне всё туда же, в милый мой ад,
Где ждёт моя демонов стая.

Я снова прощаю, я снова силён,
Возможно сильнее, чем прежде.
Я домой возвращаюсь, в родной Вавилон,
С новой раной и в новой одежде.

Я знаю, теперь, куда же мой стон,
Потянется будто дорога:
Туда же где должен был быть испокон,
К истокам начального слова.

И ради него, я бегу от судьбы
И первых лучей рассвета.
Я вновь повинуюсь ветру
И опять вижу яркие сны…

Великие (1953)

На плечах великих уходит эпоха,
Пока мы, как суслики, смотрим со страхом,
И мир ожидает последнего вздоха,
Их имена придает альманахам.

Боги взирают с престолов своих,
Они архитекторы нашего краха!
Ты мертвых простишь
Иль преступникам – плаха?

Здесь только тишь,
Нам напомнит о том,
Как сладко мы ждали их знака,
Чтоб двинуть крылом.

Как двинем, так сразу порвутся полотна,
И камни дворцов рассыпаются в пыль.
И мертвые страны, лавина животна,
Растащит на гниль.

И след углеродный,
Стопою гигантов,
Оставит народный,
Ну, то есть, наш строй!

И в смерти героя,
Гибнет не личность,
А чувственность роя —
Его идентичность!

Слезами омоя,
Мы больше не вспомним,
Сколь час пред рассветом
Выдался тёмным!

Товар (1954)

Я лежу, как товар, на полке,
И смотрю на тебя с прилавка,
Я как бренд на твоей футболке
Лишь дурная торговая марка.

Оцени же меня внешне,
Точно взвесь все мои слова,
Чтоб никто тебя не обвешал,
Чтобы дома ты съел меня.

Забери же меня скорее
И купи, ну купи-купи!
За юани или рубли
Ты повесишь меня на шею.

Хотя я всё отдал бы даром,
Ведь я рынком себя не мерю.
Просто кто-то сказал зверю,
Что он должен быть товаром.

Я лежу, залежалый, старый,
Что возьмут меня я не верю,
И мне цену опустят, сверив,
Что какой-то я слишком вялый.

Мы не люди давно: товары,
Что себе же рисуют цены
И встают на витрины, как сцены,
Чтоб паясничать под дурманом.

Надоело давно, и хватит,
Быть кому-то немного ценным.
За меня всё равно не заплатят.
Только есть ли в этом проблема?

Вьетнам (1955)

На каске карта с тузом пик,
Привет, Вьетнам, я в тебя вшит.
Привет, я будто бы кушит,
От прошлого последний пшик.

От прошлого и до сегодня,
Мне не знаком влечения миг,
За то знаком военный лик
И джунглей мрачна преисподня.

Давай, снимай своё исподне!
В традициях «Тоннельных крыс»,
Очистим узенькие штольни.
Иди за мной, ведь я твой лис!

Иди за мной, мети следы.
Мы у «Драконовой реки»
Впитаем огненные соки
Напалма цвета их звезды.

И у последней той строки,
Где наши выписаны сроки,
Мы вымрем, будто древний боги,
Мы вымрем, как формат CD.

Америке (1956)

Америка, я дал тебе доллар
И тот ты вложила в рекламу.
Америка, можешь убить Далай-ламу,
Введя эвтаназию будто бы доктор
Эрнест Че Гевара?
Что на каждой футболке,
С прискорбьем товара,
Красуется красными ликами. Мара
Детей твоих смело ворует за кассы,
Где трудятся те для богатого класса.

Америка, боже, оставь свои бомбы:
И так мы все строем идём в катакомбы,
Всё ниже спускаясь. «Эффект биомассы»:
Ты просто строчка и циферка. Расы
Давно уж смешались в блаженном видении:
Под гематомами нету смущения.

Под твоим весом нам мало так воздуха
И ЦРУ безграничного бдения.
Знаешь, мы пасынки вечного космоса,
Только по воле красного гения.

Америка, боже, храни свой Сиэтл,
Аляску, Вайоминг, Айову, Канзас,
От хищников что и внутри и снаружи,
Ты знаешь о ком я, не надо прекрас.

Маккарти твои всё же вымрут, однако,
Пока они живы, мы красим Техас,
Под один из цветов полосатого флага.
Америка, красный тебе вот как раз!

Не бойся врагов, что за океаном,
Америка, боже, ну какая стена?
Почему выбор тут из анархо-веганов
И смешных чуваков прямо из ККК?

Америка, хватит, признайся уж честно,
Империи каждой приходит пора
Растворяться в ночи, уходить прямо в бездну
И даже твои не вечны века!

Талидомид (1957)

Я бы мог и аляпистей сделать сей стих,
Но вы – Рим, а я – варвар и гот.
И пока оскаплённый и радостный скот
Лютует, я ангельски тих.

Я жду что в течении реки проплывёт
Весь ваш человеческий миф.
И пусть я опальный, но вольный как скиф.
И ваши кумиры, что крот.

Слепы и нелепы, моральные вето,
И всё же заразны как тиф.
Я б вам рассказал о смерти планеты,
Но слушать приятнее нимф.

Что на ваших глазах, совсем не одеты,

Продолжить чтение