Душой я с вами. Этюды. Размышления. Моменты

Сны 45-го года

Греемся на печке. Вовка кусочком угля рисует танковое сражение, а Шурка шлет ему «подкрепление», малюя на низком потолке истребители со звездами. Пока пацаны «воюют», я лежу на краю печки и жадно вслушиваюсь в женское разноголосье. У тети Наташи собрались ее подруги. Они сидят на длинных лавках, и все взгляды устремлены на тетю Наташу, которая умеет разгадывать сны. Её никто этому не учил. Никаких сонников у неё не было. Она не была ни пророчицей, ни гадалкой. Никаких игральных карт (Боже упаси!) в доме тоже не было, а люди к ней шли и шли, чтобы поделиться с ней своими ночными тревогами и услышать слова надежды.

Она умела слушать. Ее сердце было открыто для людских бед и печалей, которых в те военные годы хватало с лихвой. Похоронки приходили все чаще и тяжким камнем ложились на сердца солдаток.

Тетя Наташа каким-то невероятным сверхчувством угадывала надвигающуюся беду и, выслушав тревожный сон, никогда не говорила о смерти, только успокаивала: «А ты не думай о плохом, куда ночь – туда и сон».

Да и сны, свои и чужие, хранила втайне, никому о них не рассказывала.

И вот начинаются «сонные вести». Не спеша, как прошву вышивает, рассказывает свой сон тетя Катя:

– «Иду я, значит, по полю, конца и краю не видно. Только шаг сделаю – сразу проваливаюсь, как в яму. Встаю, опять иду и снова проваливаюсь. И тут вижу: откуда-то мой старый дидусь идет мне навстречу и улыбается. Я знаю, что его уже давно нет на свете, а все же спрашиваю: „Долго ли мне, дидусь, еще идти?“ – А он рукой указывает: „Иди прямо, не сворачивай!“ – и ичезает куда-то. И я проснулась. К чему бы это?»

Наташа смеется: «Долго жить будешь, Катя!» И все женщины сразу повеселели.

Вот доходит очередь до красавицы Одарки Рябушиной, матери троих детей. Ее муж с первых дней на фронте. Она, слегка волнуясь, рассказывает свой недавний сон:

«Передо мной гора, высокая-высокая, и мне надо подняться на ту гору, там мой Микола, ждет меня. Цепляюсь за камни, срываюсь, ноги стали чугунными, исцарапала руки, огнем горят от боли. Вдруг слышу его голос:

«Где ты, Одарко, милая, я же жду тебя!» Поднялась, наконец, на самую вершину, а его не вижу, только голос слышу… и все. Проснулась – вся подушка мокрая от слез. Неужели?!»

Наташа молчит. Долго молчит… Потом берет Одарку за руку и тихо ей говорит: «А ты в церковь сходи, свечку за здравие поставь, помолись за него. Может, он ранен, в госпитале лежит.» Глаза Одарки наполняются слезами, и едва заметная улыбка пробегает по ее прекрасному лицу.

И тут моя мама рассказывает сестричке свой сон, будто её побил какой-то незнакомый парень. – «Надя, значит, прибьется скоро твой Федя, жди!»

А ждать оставалось совсем немного. Весна принесла радость Победы. Помню, как мчался по Богуславу верховой на коне, размахивая бумажкой. Он был глухонемой, но по выражению его лица люди сразу догадались, какую радостную весть он нёс женщинам, работавшим в поле. Молнией разнеслось по селу: «Война кончилась! Победа! Перемога!»

С поля уже возвращались женщины со слезами радости и горя. Помню, как голосила на всё село Одарка Рябушина, получившая похоронку буквально в конце апреля, за несколько дней до конца войны. Вот почему тогда тетя Наташа так долго молчала, боясь открыть свое страшное предчувствие.

Сбылся и мамин сон. В конце июня мы дождались своего отца. Это был самый счастливый день моего детства! Помню, как папа, сбросив вещмешок, взял меня на руки, поднял вверх и воскликнул: «Какая же ты большая стала, Маруся!»

Вот и сбылся мамин сон!

В сентябре 1945 года вернулся и Петро Криворучко, муж тети Наташи, отец Вовы и Шуры. На его гимнастерке красовался орден Красной звезды и несколько медалей.

Вырастили они с Петром двух сыновей, дождалась тетя Наташа внуков и правнуков. Умерла Наталья Васильевна Криворучко 8 марта 2005 года на 92 году жизни. Хоронил ее весь Богуслав, поминая только добрым словом. Светлая ей Память.

«Калинка моя…»

(Рассказ на конкурс «С песней по жизни». Журнал «Самарские судьбы». 20.05.2017 г.)

Мне не было тогда ещё и шести лет… Знойным летом 1943 года шли жестокие бои на родной курской земле. После освобождения от фашистов в нашем селе Солонец-Поляна остановилось на короткую передышку небольшое воинское подразделение, и в нашем доме разместился медсанбат.

Раненых было много. Они лежали всюду: на лавках, на лежанке, на полу, в сенях и даже во дворе, под яблоней. Мама помогала медсестрам Гале и Наташе (имена их я запомнила!), носила воду из колодца, стирала солдатское бельё, ухаживала за ранеными. В медсанбате был патефон и несколько пластинок. Помню этот маленький тёмно- синий ящичек, стоявший на столе в красном углу, там, где в ярких, вышитых крестиком, полотняных рушниках висела старинная икона Божьей Матери « Утоли моя печали». Веселый красноармеец открыл этот ящичек, покрутил в нём ручку и положил на середину чёрную тарелку, а на неё осторожно опустил блестящую головку, похожую на шляпку, поразившую моё детское воображение.

И тут началось такое… Это невозможно передать словами… Откуда-то снизу полились чарующие звуки, пленившие меня так, что я, раскрыв рот, не могла двинуться с места и стояла у краешка стола, пытаясь заглянуть внутрь этого волшебного ящичка и увидеть этих поющих человечков…

Такого многоголосия и такой гармонии звуков я еще не слышала. Моё сердечко переполняли неизъяснимый восторг и удивление: «Где же эти люди, что так хорошо поют?!»

Запомнила одну фразу: « Спать положите вы меняяя…», а дальше будто волной накатывало: «…линка… линка моя…» Это повторялось много раз, и на душе становилось легко и весело. Раненые тоже слушали, улыбались, кто-то тихонько подпевал… Солдат взял меня на руки, посадил рядышком на лавку, перевернул тарелку на обратную сторону, подкручивая ручку. А мне так хотелось, чтобы снова зазвучало «Под сосною, под зеленою…»

Так в мою жизнь вошла народная песня. Помню, как бабушка Анюта, стоя за ткацким станком и ловко перебрасывая между нитями полотняной основы быстро снующий челнок, напевала своим грудным голосом: Ой, ты мой родименьк-ааай, да на чужой сторонушк-е-ее», именно так: «родименьк-ааай», с каким-то особым завыванием, будто голосила. Только спустя много лет я узнала, что эта особая манера пения, с «закличкой», характерна для певуний Белгородской и Курской областей.

Помню, когда отец вернулся с войны, то первым делом обзавёлся тульской гармонью. «Папа, а ты «Калинку» сыграешь? – робко спросила я. – А ты спляшешь? – и его чуткие пальцы быстро подобрали знакомую мелодию, а мои ноги уже сами пошли в пляс! «Калинка, калинка моя! В саду ягода малинка моя!»

Прошло много лет, и как же сердце встрепенулось птицей, когда под мою любимую «Калинку» лихо отплясывала на льду выдающаяся фигуристка Ирина Роднина в паре с Александром Зайцевым на чемпионате мира по фигурному катанию (1973 год, Братислава)!..

Это было захватывающее зрелище! И мы даже не заметили, когда произошёл сбой со звуком и музыка прекратилась, но танец продолжался в том же быстром темпе и был с блеском исполнен до конца, под ритмичные аплодисменты благодарных зрителей. «Калинку», так же, как и «Катюшу», знает и любит весь мир! Её невозможно заглушить, остановить, прервать… Она бессмертна!

О том, как её исполнял легендарный ансамбль Александрова, можно рассказывать бесконечно… Сейчас я не могу без волнения и тяжелой грусти вспоминать об этом, зная о недавней страшной трагедии, унесшей жизни таких талантливых сынов нашей Родины… Слезы ручьями текут по щекам, я их не замечаю, только слышу эти стройные голоса… О, этот незабываемый тенор Евгения Беляева, его медленный запев: « Под сосною, под зеленою…», когда высокий трепетный голос взмывает ввысь, летит в поднебесье и льется так легко и свободно, что душа радуется от неизбывного восторга, и – вдруг начинает ускоряться темп, достигая такого невероятного prestissimo, что дух захватывает… В ней и тоска по большой любви, и широта души, и русская удаль… Нет, это какое-то чудо, волшебство! Вроде и слова-то простые, и ничего-то замысловатого в них нет – а так за душу берёт! Такая она, моя «Калинка», наша «Калинка»!

Курский Соловей

(быль)

Продолжить чтение